Читать онлайн Табельный выстрел бесплатно

БОЙЦЫ МУРа
Новые детективы по реальным делам
Рясной Илья Владимирович
Табельный выстрел


Из-за угрозы международного резонанса Никита Хрущев в 1964 году приказал засекретить это дело. Жесточайшее по меркам СССР преступление было раскрыто благодаря сотрудникам МУРа Владимиру Иванову и Свердловского уголовного розыска Николаю Калимулину, которые явились прототипами героев книги.

Глава 1

По осенней тайге, плюща мох и траву тяжелыми сапогами, шел среднего роста человек. Его лицо было обветренным и изъеденным мошкарой, борода свалявшейся. На его плече висело охотничье ружье. Телогрейка топорщилась от привязанных на поясе мешочков с разными нужными вещами, на спине пристроился объемистый мешок. Вид для тайги типичный. Это мог быть кто угодно — охотник, старатель, варнак, беглый зэк. Вековые деревья много кого видели на своем веку, и этот человек мало чем отличался от других.

Он имел уголовную кличку Грек. И сейчас спасал свою жизнь.

Ушел Грек вовремя. Он всегда успевал распрощаться вовремя. Те, с кем сводила его судьба и кто не успевали уходить вовремя, давно уже мертвы. Может быть, и его недавних попутчиков по жизни Глиста, Пономаря и Ржавого уже нет в живых? Греку об этом неведомо, да и не волновали его больше их проблемы. Он ушел от них навсегда.

Семь месяцев назад Грек и несколько классических сибирских бичей, живущих чем бог пошлет и ни в грош не ценящих чужие жизни, нашли в тайге золотую жилу. Нет, они не отыскали золото и не мыли его, собирая по крупицам. Не будет никогда работать тот, кто может забрать все, что ему нужно, силой.

Народ в этих краях тертый, охотничье ружье более привычный предмет обихода, чем вилка и ложка. И старатели, моющие золотишко, выживающие в тайге в любую непогоду, готовые сойтись в схватке с любым хищным зверем, пусть даже этот зверь — человек, стреляют, не слишком долго думая. Поэтому за три месяца шайка потеряла двоих. Одного сразил наповал шустрый старатель. Другой бич повредил в тайге ногу, да так, что заработал открытый перелом. Ни тащить его на себе, ни лечить возможности и желания ни у кого не было, пришлось добить.

Дела делались. Золото копилось. Но однажды Грек понял — время пришло. Они слишком долго дергали удачу за хвост. И он ушел, прихватив свое. Чужое не брал никогда — крысятничество, то есть кражу у своих, считал несмываемым грехом. Один из немногих грехов, которые он признавал…

Он не знал, как все обернулось на оставленной им заимке. А обернулось все так. Их шайку свободный и удалой местный народ считал бешеными псами и приговорил лиходеев. Собрались старатели, как бывало всегда, всем миром да устроили настоящую охоту. Прошли по следам, просчитали все маршруты, нашли и положили всех без лишних разговоров и жалости. Даже хоронить не стали, бросили зверью на съедение — очень уж сильно злы на них были.

И знать об этой дикой охоте властям вовсе не обязательно. Народ тут десятилетиями на свой страх и риск мыл золотишко, потом сдавал его государству в золотоприемную кассу. После запрета на вольно-приносительство в 1951 году сбагривал ушлым скуп-щикам-ингушам, которые начали скупать приисковое золото задолго до Советской власти. Так что государственный закон здесь особо никогда не чтили. И вопросы с залетными лиходеями старатель всегда решал сам, без сопливых рассуждений о ценности человеческой жизни. Что при царе батюшке, что в СССР — тайга большая, она все спишет. «Закон — тайга, медведь — прокурор» — это ведь не сегодня сказано и не завтра потеряет смысл…

Грек уходил длинным таежным маршрутом. Знал, что милиция и чекисты не спят и очень внимательно следят за тем, кто приезжает и покидает эти дремучие края, обыскивая людей и транспорт, вытряхивая багаж в поисках золотого песка. Оно и понятно. По их мнению, каждая золотинка должна идти в сокровищницу страны. Но золотишко, оно ведь как вода — через любые преграды и крохотные щели путь свой найдет и утечет тонким ручейком. Мимо них, комиссаров, пройдет, как они ни пыжатся.

— Совдепия, — прошипел Грек, пробираясь по кочкам через бесконечную трясину и проклиная все на свете.

Он ненавидел страну, где родился. Ненавидел людей, рядом с которыми жил. Ему хотелось чего-то большего, чем бескрайние снежные просторы, горбатящийся за станками и на полях бестолковый народ. Ему всю жизнь хотелось воли, а его всю жизнь запирали в камеру.

— Суки краснопузые, — прохрипел он любимое выражение своего отца, относящееся к воцарившейся в России власти.

И надо же, именно после этого восклицания он и провалился в трясину. Чертыхнулся. Дернулся, пытаясь вырваться и сперва еще не веря, что это всерьез. Но жижа не хотела отпускать его. Он еще раз рванулся и замер. С каждым движением трясина затягивала его глубже.

Когда мерзкая жижа подобралась к груди, он вдруг совершенно ясно осознал — а ведь это конец. Ему не выбраться. Это не трясина, а сама смерть сжимает его в своих объятиях. И на этот раз она не отойдет в сторону, не отвернется, как это делала очень часто. На этот раз она заберет его с собой.

Он развел руки, рванулся, но в результате конвульсивных движений погрузился еще глубже. И уже вне себя от сдавившего его ужаса, закричал:

— Помогите!

Но смешны были его призывы о помощи. Способны лишь забавлять дикое зверье, да еще, наверное, нечистую силу, которая наверняка водится в этих проклятых бескрайних болотах. Кричи не кричи, а тут на десятки, если не на сотни километров ни одной живой души.

Грек застонал, грязно выругался, попытался извернуться. С тем же успехом — только погрузился еще глубже.

Его порывы, планы на жизнь, счета, по которым надо заплатить, — все в эти минуты перечеркивалось жирным крестом. Все, нет ни прошлого, ни будущего. Остались только он и трясина.

— Нет! — заорал он.

Разум оставил его, уступив место древним инстинктам. Продолжая кричать что-то нечленораздельное, он отчаянно забился. Извернулся ужом, пытаясь скинуть с себя тяжесть овладевшей им трясины. Он погибал и должен был использовать свой последний шанс.

— Н-е-ет!

Грек рванулся, зная, что это его последняя попытка…

Лежа на твердой земле, исходя кашлем, он пытался понять, как ему удалось освободиться из плена трясины… Хотя так и должно было быть. Он всегда выбирался. Из всех трясин. Вот и сейчас — в последний момент уцепился за какую-то скрытую мхом корягу и вытянул свое отяжелевшее тело на берег. Повезло. Схватил фарт. Он вообще фартовый по жизни.

— Рано хороните, суки, — глядя в небеса, обращаясь непонятно к кому, изрек он.

Окончательно придя в себя и вернув способность к ясному мышлению, Грек навел ревизию своих вещей. И она его не порадовала. Ценнейшую часть груза — две трети мешочков с золотым песком, а вместе с ними и ружье взяла трясина как плату за проход. Плату за жизнь.

— Вот тебе бабушка и Юрьев день, — прохрипел Грек.

Золота было жалко до боли. И дело не в том, каких рисков и крови стоило его добыть. Просто Грек любил золото. Любил даже не само по себе, а какую-то его сущность, мерило ценностей, которое оно овеществляло.

Впрочем, горевать долго не приходилось. Надо действовать. Он без ружья в тайге. И ему еще предстоит выбраться на Большую землю и не попасться на глаза органам. А это было нелегко. Главное, дойти до людей. А дальше они обогреют и помогут. Только дойти. Справиться с этой тайгой, давним его врагом.

И он справился. Исхудавший, похожий на болотного черта, вышел к людям, сумел перекрутиться, добраться до Хабаровска. Там у него были кореша, имевшие большие возможности. Его по воровскому закону обогрели, накормили и помогли, чем смогли. Он сбросил часть оставшегося золота, обменяв на рубли и новые документы. И снова вперед.

Он опять остался один на один с бескрайней ненавистной страной. Дикий волк, обезжиренный, голодный, жаждущий добычи. Весь этот мир с его тюрьмами и этапами, уголовкой и участковыми, паспортами и пропиской был против него. В этой гигантской машине, со слов ее водителей, катящейся к вершинам коммунистического рая, не было места лишней шестеренке, которую звали Грек. Но это его не удручало. Он знал, что возьмет от этого мира свое, и людям, населявшим Совдепию, это обойдется дорого.

Куда двигать? В Сибири ему теперь воли нет. Да она ему и надоела. В Москву — рановато, надо немножко в себя прийти, пообвыкнуться. Сейчас ехать в столицу — это голову самому в петлю сунуть. Там слишком силен совдеповский контроль. На запад, понятно дело, надо, но куда именно?

И решил Грек навострить лыжи на Урал. Он не знал, будут ли ему там рады. Но точно знал, что его примут. В его голове, из которой ничего не пропадало, как из надежного банка, хранилось множество адресов и имен по всему Советскому Союзу. Адресов людей, к которым он мог податься…

Нижний Тагил, Магнитогорск, Пермь — этот путь занял не один месяц, накопилось немало дел в тех местах. Но как-то не заладилось у него там.

Однажды апрельским вечером 1964 года он возник на окраине Свердловска на пороге покосившегося деревянного дома, по виду давно не знавшего доброй хозяйской руки, и произнес, глядя на мрачного оторопевшего человека, открывшего ему дверь:

— Здрав будь, хозяин.

— И тебе здоровьица, Грек, — совершенно нерадостно произнес хозяин дома. — Ты ко мне?

— Ну, если примешь гостя.

— Приму. Я же не скурвился, как многие. Я…

— Бедновата хата, — оборвал хозяйские излияния Грек, проходя в комнату. — Но это не страшно. Поправим…

Он поставил фибровый чемодан на пол, без спроса присел за стол и криво улыбнулся:

— Ох, и дел мы с тобой, Куркуль, натворим…

Глава 2

— Василий Васильевич, принято процессуальное решение о вашем освобождении из-под стражи, — произнес Виктор Поливанов сухим официальным тоном. — Следователь сегодня официально объявит.

— Что? — Зубенко непонимающе посмотрел на сидящего напротив него высокого подполковника милиции с жилистыми руками. Костюм на страже закона сидел мешковато, узел галстука был распущен.

Тускло светила лампочка под потолком комнаты для допросов Бутырского следственного изолятора, массивная мебель была прочно прикручена к полу. Зубенко показалось, что и помещение, и мебель как бы качнулись, очертания потеряли какую-то ясность. Будто его выдернули из привычного мира и поместили в какой-то другой. Потому что в его мире подполковник не мог произнести таких слов. В его мире ему, трижды судимому рецидивисту по кличке Зуб, суждено было сгинуть в лагерях или быть расстрелянным по приговору суда.

— Следствием доказана ваша невиновность. — Поливанов снял очки и протер их бархоткой — глаза у него были красные, как у давно не высыпающегося человека.

— Это как? — Зубенко не мог поверить своим ушам.

— Вы что, не рады?

— Это что же получается? — Зубенко встряхнул головой.

— Такие вот у нас кренделя получаются, гражданин Зубенко.

Арестованный ошарашенно глядел на подполковника. Он глубоко вздохнул, пытаясь нащупать связь с реальностью. Нащупал. Уронил лицо в ладони. Плечи его затряслись.

— Вот ведь, — прошептал он. — Как же… Извините.

Когда арестованный немного успокоился, Поливанов продолжил:

— Официальные извинения за арест вам принесет следователь. Ну а я неформально тоже прошу — извините. Мы оказались к вам несправедливы.

— Какие извинения? Спасибо. Если б… Тогда… А кто убил?

— Да местная Кастанаевская шпана, — Поливанов немного расслабился, самая неприятная часть разговора миновала. — Поспорили на улице с Хилым по пьяному делу. Тот их на принцип решил взять — я, мол, вор авторитетный, все зоны оттоптал, а вы кто такие. И за финку схватился. А они ему сзади нож в спину. И весь разговор.

— Суки, суки… Порвал бы.

— А вот этого не надо, — строго произнес Поливанов. — Ими займется теперь суд…

История эта началась два месяца назад. В районе частных домов рядом с только что отстроенной многоэтажной Кастанаевской улицей был обнаружен труп с множественными колото-резаными ранами. Убитым оказался неоднократно судимый Андрей Бутько по кличке Хилый. Приехал в Москву он после освобождения повидать друзей по зоне и погулять от души.

Убийства в Москве не так часты. И подполковник Поливанов, как начальник отдела по раскрытию особо тяжких преступлений Московского уголовного розыска, старался выезжать на каждое. За нераскрытые убийства драли страшно, каждый такой «висяк» — это гарантированная проработка по служебной, да и по партийной линии. Поэтому он старался держать на контроле все. Во всяком случае, насколько позволяли сутки с их двадцатью четырьмя часами.

Дело было ясное. Бутько по освобождении приехал к своему лучшему дружку по последней отсидке Зубенко. Последний освободился два года назад, устроился работать слесарем в трамвайном депо имени Петра Апакова на улице Шаболовка, прописался у жены, с которой у него была шестилетняя дочь. Они получили полгода назад квартиру в новом доме. Но старых привычек Зуб не оставлял. Активно общался с различным уголовным элементом, пользуясь там определенным авторитетом. Была информация, что одно время он даже приторговывал огнестрельным оружием, но взять на этом его не удалось.

Так совпало, что жена — проводница поездов дальнего следования — укатила в рейс далеко и надолго, дочка жила у бабушки, а у Зуба накопилась куча отгулов, поэтому он был полностью в распоряжении Хилого. Пили они так, что дым коромыслом стоял. Потом появились какие-то потасканные дамы легкого поведения. Водка рекой, доступные женщины — ну как тут без скандала обойтись? Хилый своему тюремному приятелю что-то сказал нелестное, к чему-то там приревновал. Зуб огрызнулся. Померили друг друга матюгами от души. Хилый, человек вздорный и вспыльчивый, пообещал пришить кореша, даже махнул для острастки перед его носом финкой. А потом собрался и с обиженным видом удалился во тьму. Зуб, со слов собутыльниц, отправился следом. Вернулся через некоторое время, промычал что-то невнятное и забылся в пьяном сне.

Когда Зубенко взяли, тот сперва отнекивался. Мол, он честный вор, а не презренный мокрушник. Потом под давлением улик признался в содеянном и просил одно — побыстрее направить дело в суд с учетом чистосердечного раскаянья и отъехать в свой дом — тюрьму.

— Стыдно перед женой, — вздохнул он, когда беседовал с Поливановым, подписав признательные показания. — Я же обещал. А она поверила… И дочка…

А Поливанова с самого начала беспокоили противоречия в деле. Да, у Зубенко была кровь на одежде, притом группа, как у потерпевшего. Но гулящие девки утверждали, что у Хилого пошла носом кровь еще во время пьянки — он сам говорил, что нос слабый, после хорошей выпивки постоянно кровотечение открывается. Локализация пятен на одежде Зубенко какая-то нехарактерная для фонтанирования крови, которое было, когда резали Хилого. Да и обвиняемый путался в показаниях, под конец заявив, что спьяну ничего не помнит, но готов подтвердить все что угодно, лишь бы ему скидка вышла и к стенке не поставили. А такой вариант тоже был. Учитывая количество нанесенных ран, следствие могло расценить преступление как совершенное с особой жестокостью, а это уже расстрельная «мокрая» сто вторая статья, которую уголовники боятся как черт ладана. Орудие преступления тоже не найдено. Зубенко утверждал, что выходил из дома без ножа. Наверное, в ходе конфликта на улице отобрал у Хилого финку, с которой тот с детства не расставался. Где сейчас эта финка? Зуб только пожимал плечами — наверное, выбросил куда-то.

Следователь прокуратуры, старый, опытный, начинавший службу еще в довоенные времена, тоже прекрасно понимал, что в деле не все так просто, и не спешил с направлением в суд.

— Не нравится мне обвинение, — говорил он Поливанову, приняв его в своем крошечном кабинете. — Столько прорех.

— Согласен, — кивал Поливанов. — Не клеится оно.

— Понимаешь, никогда греха на душу не брал. Недаром ведь говорят — все сомнения в пользу обвиняемого. Мы же за совесть работаем. А совесть не простит невиновного осудить, Семеныч.

— Вы правы.

— Снаряди своих сыщиков, пускай еще по окрестностям пройдутся, с людьми переговорят. Должны же быть свидетели какие-то. Иначе у меня душа неспокойна.

— Да согласен я, Сергей Игнатьевич. Все сделаем.

Поливанов снял всех свободных сотрудников отдела и отправил на новую отработку жилого сектора. Удача улыбнулась старшему оперуполномоченному Владимиру Маслову, въедливому, обладающему потрясающей способностью в любой ситуации разговорить незнакомых людей любой социальной прослойки, образования и служебного положения. Он прошелся мелким чёсом по частному сектору, где ждали сноса перед лицом наступающих пятиэтажек старые деревянные дома, и узнал, что в этих трущобах давным-давно вольготно себя чувствует обнаглевшая шантрапа.

— Вон, посмотришь на них — и когда они только работают, — тараторила говорливая бабуся в оренбургском платке. — Бельма зальют и полночи по улице шатаются, к кому задраться ищут. И в ту ночь, что ты, сынок, спрашиваешь, тоже ходили, брандахлысты, скандалили… Тьфу, хоть бы вы их посадили, что ли.

— Обязательно посадим, — заверил капитан Маслов. — Когда найдем за что.

Появилась новая вполне реальная версия. А проверка ее — это дело техники. Маслов пообщался с местными оперативниками уголовного розыска. Узнал, как у них обстоит с агентурой на территории. С этим дело обстояло вполне нормально. Поэтому удалось быстро подвести источник информации прямо к Гусю — заводиле этой гоп-компании.

Агент с Гусем выпил, закусил и, будучи человеком опытным, надавил на гордость: мол, скоро вас городские в вашем районе тряпками гонять будут.

— Да мы тут весь район гнем! — возмутился Гусь. — Вон, заявился один. Я вор, кричит. И перо в пузо получил. И где он теперь?

— И ты ментов совсем не боишься? — с уважением спросил агент.

— Я? Их? Ха… Да им бы план, дурачкам малахольным, сделать. Вон, взяли какого-то собутыльника. И довольны… Я здесь главный. Вот этим ножичком козла и запорол. Поэтому со мной не балуй. А наливай-ка еще.

С бодуна после попойки с той самой финкой Гуся и взяли. Оперативники обнаружили следы застиранной крови на одежде в его шкафу. И еще одну финку нашли, хорошую, с наборной рукояткой, которую Гусь у Хилого отобрал и выбросить пожадничал.

Раскололся главный туземный хулиган сразу. Единственное его условие было — чтобы дали опохмелиться. Ну за этим у оперов никогда дело не ржавело. Опохмелиться, чаек, курево — чего только не дашь человеку, который изъявил желание дать признательные показания.

— Зачем вы вину на себя взяли? — спросил Поливанов у Зубенко, который нервно водил ногтем по крышке стола в комнате для допросов.

— Да мне так гладко все доказательства предъявили, — Зубенко оставил стол в покое. — С одной стороны, я отлично помнил, что никого не убивал. А с другой — прикинул, что мог спьяну и запамятовать. Или просто что-то другое себе надумал. Так что решил раскаяться и срок скостить.

— Обвинение-то с вас сняли, гражданин Зубенко. Да только что это меняет? И что, жизнь так и пройдет — пьянки, отсидки, кражи?

— Да хотел завязывать. Жизнь-то вроде наладилась. Семья, квартира. И жене обещал. Она у меня хорошая, все понимает. Но что-то меня опять притягивает ко всему этому. Как железную стружку магнитом, ей-богу. Ну, таким меня природа создала, гражданин начальник.

— Ты человек? — перешел на «ты» Поливанов.

— Ну, человек.

— А человек тем и отличается от обезьяны, что меняет и себя, и природу. Пора тебе окончательно завязывать, Василий. Это ведь последний звоночек. Утянут тебя эти дружки и девки легкого поведения вниз, в черный омут.

— Понимаю, но…

— Сегодня ты никого не убил. А завтра?

— Этого не будет. Я вор, а не мокрушник. И пером махать — это дело глупое, нехитрое и позорное.

— Ну, тогда тебя пришьют…

— Эти могут, — вздохнул Зубенко. — А знаете, после войны меня, беспризорного, блатные пригрели, не дали с голодухи опухнуть. Это как бы моя семья. А семью не выбирают.

— Какая-то не та семья у тебя. Ущербная… Пойми, конец вашим воровским законам настает. Нет у вас будущего. Поэтому надо перестраиваться. Вливаться в общее дело. Страну вместе со всеми советскими людьми обустраивать. Посмотри, как жизнь к лучшему меняется. А ты…

Зубенко вздохнул:

— Судьба такая.

— Что ты заладил… Припомнишь наш разговор, когда однажды для тебя встанет вопрос выбора. Окончательного выбора.

— Я понимаю. И спасибо…

— Следователя благодари. Он тебе поверил. А мы люди служивые. Нам сказали бежать — побежали и нашли.

— Все равно спасибо.

Эта история оставила у Поливанова двойственное ощущение. С одной стороны, справедливость восторжествовала. Грех не порадоваться, что так удачно все вышло. Все по закону, все в порядке. С другой стороны, не оставляло неприятное чувство. В разговоре с Зубенко чувствовалось, что человек тот не конченый, что совесть у него еще осталась. И все равно цеплялся он за своих корешей, за малины эти поганые, за девок вульгарных, за муть эту всю мерзкую, жить без всего этого не мог. Цеплялся за уходящее навсегда прошлое и готов был остаться в этом прошлом, когда вся страна стремится в будущее. И что с ним делать? Как мозги вправить? Нет на это ответа…

Глава 3

На своем участке, располагавшемся недалеко от центра Свердловска, лейтенант Иванов служил уже больше десяти лет. Работа, конечно, суетная. Наверное, ни у одной службы нет больше пунктов отчетности, чем у участкового. Отвечаешь за все, даже за вывоз мусора. С одной стороны, это утомляет, с другой, наверное, так и надо. Потому что на своем участке ты советская власть. Именно советская, то есть от народа, для народа и близкая к народу — в этом лейтенант был свято уверен и вел себя всегда соответствующе. Именно к тебе идут за помощью. Именно ты можешь окоротить словом, приструнить, а можешь и наказать по всей тяжести закона. Алкоголики, воришки, семейные дебоширы — все на твоей территории, и за всеми ты присматриваешь.

Если к службе относиться добросовестно, то знаешь практически всех на участке. Постепенно у тебя появляются доверенные лица, для старушек на скамейках и для дворников ты становишься своим. И завсегдатаи вытрезвителей, когда ты появляешься на их горизонте, прячутся по щелям. Пацаны дядей Вовой именуют.

Да, ему нравилась беспокойная работа участкового, которую он не готов променять ни на какую другую. Нравилась сопричастность к жизни многих людей. Он был горд, что может помочь им в трудную минуту. И не было в нем никогда упоения властью, как, к сожалению, бывает у некоторых коллег. Жители относились к своему участковому в целом хорошо, с пониманием и уважением. Конечно, всяко бывало, но все конфликты старался решать по справедливости и как-то по-семейному.

Лейтенант Иванов поздоровался с дворником, который поздно вечером вышел мести асфальт. Судя по всему, тот утром хорошо принял на грудь и весь день отсыпался. Ладно, с кем не бывает, главное, о работе не забывает. Хотя внушение завтра надо будет сделать…

Во дворе пятого дома обычно собираются пацаны в возрасте от десяти до шестнадцати годков. Бывает, папиросы покуривают. Однажды даже за выпивкой их застал, где-то портвейн «Агдам» достали, стервецы, — этого уж спускать нельзя! Но сейчас во дворе никого не было.

В седьмом доме хулиганы проживают — местные знаменитости. Лет под тридцать лбам неразумным, а все как соберутся, напьются, так давай местных жителей или прохожих задирать. Одного из этой компании он уже успел направить на перевоспитание в места не столь отдаленные, сколь малонаселенные. Других пришлось поучить по-свойски, тумаками — иногда затрещина лучше действует, чем тюрьма. Так что пару месяцев в седьмом доме тишина и спокойствие.

— Саныч, а ну иди сюда, — крикнул Иванов, увидев отирающегося у подъезда седьмого дома местного пожилого пьянчужку.

Тот подошел, виновато тупя взор.

— Что с женой не поделил? — строго спросил лейтенант. — Вон, соседи на вас жалуются. Шумите, спать не даете.

— Так бабы же дуры. Я ей — ты чего, мол… А она… Ну а я… Ну она и в крик. В общем…

— В общем, на пятнадцать суток в следующий раз уедешь. Ты меня понял?

— Да понял, товарищ участковый. Извините… Как выпью, чего-то у меня с головой. Может, врачу показаться?

— Покажись. Только не буянь больше…

Иванов пошел дальше. Взглянул на новенькие часы «Ракета» — их начали выпускать в честь полета первых советских космонавтов в космос. Полдесятого уже. Припозднился на службе, но это дело обычное.

Сейчас в отделение, надо сдать, как положено, в оружейную комнату пистолет, который привычно оттягивал пояс. Сколько лет Иванов таскал эту тяжесть, и ни разу не довелось применить. Силушки всегда хватало в руках, чтобы разнимать дебоширов и задерживать воришек. Да и стрелять по народу, пусть даже подвыпившему, агрессивному или преступному, не каждый сможет. Тоже же ведь люди.

Иванов вышел к проезжей дороге. У автобусной остановки проверил документы у двоих парней — очень их блатные кепочки и вид развязный ему не понравились. По паспортам выходило, что они из области — из городка, где отживающие блатные традиции еще сильны. Выходцы оттуда обычно доставляют немало проблем.

— Чего к нам пожаловали? — спросил он.

— Так из района мы. Там прикупить всякое разное, — затараторил один, у другого глаза бегали воровато. Но при себе вещей никаких нет, так что вряд ли идут с кражи.

Иванов задумался — доставить ли их в отделение для проверки или не стоит? Решил, что оснований для этого особых нет, потому записал их данные в записную книжку, которую извлек из командирской сумки. Завтра в уголовный розыск доложит, может, у оперативников какие вопросы к этим парням и появятся.

— Можете идти, — откозырял Иванов. — И смотрите, не шалить тут.

— Да и в мыслях не было, товарищ лейтенант.

Ну, хоть не гражданин начальник — уже хорошо…

Иванов прошел через узкую лесополосу, вдыхая полной грудью весенний воздух. Веяло свежим запахом цветов. Иногда так бывает — накатит такая волна весеннего запаха, и радуешься, что живешь на земле.

Справа прогудела электричка, простучавшая по полотну железной дороги. Иванов подошел к мосту через «железку». Место здесь глухое, малолюдное, народ обычно переходит в полукилометре отсюда, там всегда толпятся люди и безопасно. Осмотрелся — вроде никто не шалит, пусто. Поднялся по лестнице наверх. И там увидел мужчину в фуфайке, стоявшего, опершись о перила. Он как-то жалобно постанывал.

Иванов присмотрелся — мужчина вроде на пьяного не похож. Направился к нему и произнес требовательно:

— Гражданин.

Человек, продолжая постанывать, присел на колено и произнес едва слышно:

— Плохо мне… «Скорую».

— Сейчас, — участковый подошел к мужчине, чтобы помочь ему подняться. Надо попытаться свести его вниз, к дороге, и доставить попуткой в больницу. — Идти сможете?

— Все могу, — прохрипел мужчина.

И взметнулся резко, очень не характерно для больного.

Иванов ощутил, как в живот тупо ударило. И в шею.

— Я все могу, мусор, — Грек выпрямился во весь рост, крепко сжимая орошенную кровью финку и оглядываясь, — никого вокруг не было. Только Куркуль, затаившийся на шухере, свистнул, подавая знак — все в порядке.

Пальцы Грека расстегнули милицейскую кобуру на поясе лежащего лейтенанта…

Глава 4

Рабочий день у Поливанова начинался с чтения газет. Их он покупал на Петровке, рядом с троллейбусной остановкой, в киоске — такой новомодной стеклянной коробочке со светящейся по вечерам неоновой надписью: «Газеты. Союзпечать». Обычно там обитают седые, приятные в общении киоскерши.

Киоскерша на Петровке Поливанова знала давно. Здоровалась с ним, называя по имени-отчеству. И выдала ему обязательную «Правду» за три копейки, а еще «Труд» за две копейки и «Литературную газету» аж за четыре.

Пройдя мимо постового на проходной, Поливанов зашел в левое крыло здания. Поднялся по многолюдной лестнице. Отпер дверь. Шагнул в свой отдельный кабинет с табличкой: «Начальник отдела по раскрытию особо тяжких преступлений».

Кабинет выглядел старомодно — массивный стол, неизменная настольная лампа с зеленым абажуром. Стулья с высокими спинками. Стены в деревянных панелях. Лепнина под потолком. Не приживалась в МУРе модная легковесная современная мебель с ажурными креслами и хлипкими столами. Зато органично вписывался стиль, идущий еще с Российской империи — тяжеловесный, основательный.

Усевшись за стол, Поливанов пролистнул газеты. Вполне стандартный набор — вести с заводов, полей, зарубежное обозрение. Все как обычно. Стабильное и мощное течение реки жизни огромной страны без каких-либо водопадов, штормов, цунами.

Газетные строчки как-то успокаивали Поливанова. Его вполне устраивала эта привычная и обыденная скука современных газет и новостей эфира. Он ведь отлично помнил, какими могут быть другие новости, когда каждый день приносил новые страшные потрясения. Помнил, как ловил из громкоговорителей и детекторных приемников сообщения Совинформбюро, озвученные мощным голосом Левитана, из которых с отчаяньем узнавал, что Красная армия оставляла города, отступала под давлением превосходящих сила вермахта. Когда день ото дня возникал один вопрос — ну когда погоним супостата? Вот тогда были новости — аж мурашки по коже. И поэтому подполковника милиции вполне устраивал сегодняшний неторопливый ход жизни. Все равно идем неуклонно вперед, несмотря на то, что есть много поводов и для иронии, и для недовольства.

«Механизированное звено Константина Столяра из колхоза «Утес» в Барановичском районе Белорусской ССР в текущем 1964 году будет выращивать кукурузу на пятидесяти гектарах. Получить с каждого из них не менее 350 центнеров зеленой массы — такое обязательство взяли на себя члены звена».

— Царица полей, — произнес еле слышно Поливанов броское название, данное бойкими журналистами кукурузе, насильно внедряемой даже в северных, совершенно непригодных для нее районах, и перевернул страницу газеты «Правда».

«Лондон. 14 мая. Северная Родезия провозгласит независимость в октябре сего года. Соглашение об этом достигнуто на проходящей в Лондоне конференции представителей английского правительства и Северной Родезии».

«Нью-Йорк. Американцы ежедневно умирают на войне во Вьетнаме, которой не видно конца».

«Первую партию трудящихся — более 1200 человек — приняли санатории и дома отдыха Таджикистана»…

А вот очень позитивный фоторепортаж о космонавтах — Гагарин, Быковский, Терешкова. Космос — это всегда радует, на душе становится как-то лучше, когда видишь светлые лица его покорителей. Наверное, для любого советского человека космонавтика — это дуновение из того самого светлого будущего, за которое гибли на фронтах Гражданской, Великой Отечественной, рвали жилы на стройках и заводах.

Газета «Труд». На первой полосе:

«Продолжается визит руководителя советского государства Никиты Сергеевича Хрущева в Объединенную арабскую республику Египет. 14 мая Н.С. Хрущев и президент ОАР Насер посетили завод антибиотиков близ Каира. Их встречали десятки тысяч ликующих местных жителей, которые скандировали: «Марха-ба — Мархаба — Хрущев — Хрущев», «Милости просим, Хрущев».

Встреча руководителя Советского государства с рабочими и специалистами завода вылилась в яркую демонстрацию арабо-советской дружбы».

Поливанов взглянул на часы. Без четверти десять. Через пятнадцать минут ежедневное совещание у Лопатина — курирующего заместителя начальника Управления. Рабочий день начинался в десять утра по старой чекистской традиции, когда розыск еще не принадлежал к невнятному ведомству, именуемому Министерством охраны общественного порядка, а входил в Министерство госбезопасности. Одно время вообще работали в лучших традициях НКВД — обыски, задержания только по ночам. Но сегодня такой подход считается пережитком старых времен.

Поливанов встал, подошел к окну, из которого открывался вид на улицу Петровка и заросший деревьями сад Эрмитаж, заложенный еще в 1894 году купцом Щукиным. Когда служба позволяет, там можно вполне сносно отдохнуть — народ благородно прогуливается, играет в шахматы, в летнем концертном зале выступают артисты эстрады. Поливанов помнил времена, когда там пела Клавдия Шульженко, играл джаз Утесова. А недавно выступал талантливый артист легкого жанра Аркадий Райкин. Все это под боком, вот только времени на культпоходы все как-то не хватает.

На столе зазвонил массивный незатейливый черный телефон БАГТА-50 из эбонита на стальной основе, его тяжелой трубкой можно было запросто убить. Советская промышленность, в том числе рижский завод ВЭФ, уже освоила выпуск легеньких разноцветных пластмассовых телефонов, но они тоже не для этого ведомства. Ведомство, постоянно сотрясаемое реформами, тянулось к хотя бы внешним атрибутам стабильности, каковыми являлись старые вещи.

— Поливанов у телефона, — произнес начальник отдела.

— Гражданин начальник, — послышался сбивчивый голос. — Это Зуб.

— Да, — иронично произнес Поливанов. — И какой? Коренной?

— То есть Вася Зубенко.

— Вот теперь нормально, Василий Васильевич, — удовлетворенно произнес Поливанов. — И чем обязан?

— Ну это… Я тут пошукал, как дело было… Ну, в общем, это вы в меня поверили. И вы все раскопали.

— Да это не так важно, кто чего сделал. Мы что, артисты, славой мериться? Все работали.

— Именно вы… Так что за мной должок. Знайте это… Барабанить я на вас не буду, сразу говорю. Но долг свой помню.

— Ну, вот и хорошо, — удовлетворенно произнес Поливанов, не имевший привычки пренебрегать подобными обещаниями, — они могли очень сильно помочь.

— До свиданья, гражданин начальник.

— И вам всего хорошего…

Кладя трубку на рычаг, Поливанов еще не знал, что Зубу вскоре предстоит вернуть свой долг сторицей.

Глава 5

Грек умело разобрал и собрал пистолет, передернул затвор, прицелился в старшего из братьев Калюжных — Толяна, и зловеще прошипел:

— Ну что, трясись, Куркуль.

— Да ладно тебе, — Калюжный заерзал на стуле, пытаясь отодвинуться от стола.

— Приговор выношу как врагу трудового народа, — с этими словами Грек нажал на спусковой крючок.

Куркуль дернулся, выпучив глаза, и чуть не свалился со стула.

— Не бойся, деревня, — хмыкнул Грек, вставляя магазин в рукоятку. — Материальную часть оружия, состоящего на вооружении у ментов и прочих служивых сук, надо знать. Патронов-то в нем не было.

— Ну ты шутить горазд, — Куркуль нервно икнул.

— А ты привыкай, что цена нашей жизни копейка.

— Моей не копейка, — заерепенился Куркуль. — Минимум червонец. Я ей дорожу, жизнью своей.

— Ну и зря. Быстрее сдохнешь, — Грек со стуком положил пистолет.

— Накличешь же, Грек!

— Чем больше над чем-то трясешься, тем быстрее потеряешь. Смерть, она пугливых ищет, — Грек аппетитно хрустнул огромным соленым огурцом исключительно удачной бочковой засолки и с удовольствием крякнул, а потом продолжил любимую тему: — Легко надо идти по жизни, Куркуль. Весело.

Пистолет, которым преступники завладели, убив участкового, теперь лежал на столе среди бутылок водки, стеклянных банок с черной икрой, солений, вареной картошки и другой снеди. Грек уже неделю поил и кормил вдоволь братьев Калюжных, зная, что все расходы окупятся. Братья ели, пили и благоговейно внимали. И почти во всем с ним соглашались.

Но вся суть была в том, чтобы они согласились на главное. На то, для чего он их приближал.

— Итак, босяки, поговорим о делах наших грешных, — Грек аккуратно положил на тарелку перед собой надкусанный огурец и внимательно посмотрел на братьев.

— Может, сначала причастимся? — Куркуль кивнул на бутылку водки «Столичная» — дорогая, зараза, аж за три рубля двенадцать копеек.

— Успеется, — отрезал Грек. — Сначала дело, а потом карнавал с медведями и цыганами.

— Ну, давай потолкуем за дело, — нехотя согласился Куркуль.

— Итак, волына у нас есть. Вопрос, куда применить, чтобы нюх в табачке был.

— Так не старые времена. Стремно как-то, — сказал Куркуль и опустил глаза, встретившись с тяжелым взглядом пахана. — Можно сберкассу подломить. Там хрустов мешки, и уже упакованные.

— Или ювелирный магазин, — мечтательно произнес младший Калюжный по имени Веня и кличке Таксист.

— Эка вас занесло, болезных, — Грек аж цокнул языком. — А чего попроще? Чтобы шуму меньше было.

— Ну, на хавиру к кому — у кого деньги есть, — неуверенно произнес Куркуль.

— Где хавиры с доброй деньгой возьмешь? — скептически сказал Грек.

Тут встрял Таксист:

— Да чего, никто не ворует, что ли? Вон, на автобазе, вор на воре сидит и вором погоняет.

— И у кого можно взять столько, чтобы всем хватило? — прищурился Грек.

— Да ни у кого, — вынужден был согласиться Таксист. — Там народ простой. Украли, пропили.

— Что, вообще в городе нет никого, кто б больше тысячи рублей в руках держал? — напирал Грек. — Не верю… Куркуль — твоя же мысль. Вот и развивай ее — с кого начать?

Куркуль сдвинул брови, наморщил лоб, стал думу думать. На помощь ему пришел младшой.

— Во, я на Шарташском рынке работал, пока меня за ерунду не выперли, — просветлел лицом Таксист. — Там лавка утильсырья была. И до сих пор есть. Ее еврей такой скользкий держит. Фельдман. Он лет пять назад директором этого рынка был, потом его подвинули, и он на теплое местечко уселся. Мы ему шкаф такой здоровый, помню, домой привозили. Чуть жилы не надорвали. А он по рублю заплатил, кулак недобитый… Такой несчастный с виду, вечно прибедняется. А мужики говорили, он миллионер подпольный… Читали «Золотой теленок»? Это книга такая по разводилово всякое, — Таксист, бывало, на досуге почитывал журналы и книги, и въедались они в его память намертво. — Корейко там такой был. Миллионер. Тоже прибеднялся. А у самого чемодан заныкан был, полный валюты.

— Что, на утильсырье твой еврей миллион заработал? — насмешливо спросил Грек.

— Да не только. Года два назад дело большое было. Лютовал ОБХСС. Расхитителей по всему городу собирали — во вторчермете, в горторге. И Фельцмана тогда тоже заарестовали. Но он как-то соскочил. Может, сдал кого-то. Может, с ментами договорился. Или настолько хитрый, что выскользнул. Но в делах он этих по уши завязан был. Буржуй.

— Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, — без особого энтузиазма процитировал Грек стих Маяковского — он тоже любил почитывать книги из тюремной библиотеки. В местах лишения свободы администрация никогда не мешала приобщаться зэкам к прекрасному, надеясь, что это излечит очерствелые души. С Греком этот трюк не сработал — только появилось желание ввернуть иногда поэтическую цитату. Вообще-то он наслышался много сказок про богатых евреев и не слишком им верил.

— Во-во, — кивнул Таксист, заметив, что собеседник не слишком бодро воспринял идею. — Но это еще не все. Его тесть Лева Иткин — главный еврей во всем Свердловске был. И со всех евреев деньги собирал, да еще копил всю жизнь — хотел синагогу построить.

— Построил? — спросил Грек.

— Разрешение не получил. А недавно помер. А деньги на синагогу зятю достались.

— Это уже теплее, — оживился Грек. — Сколько возьмем?

— Ну, тысяч десять тугриков это только для разогрева. А так и тридцать мог поднять. И больше.

— Новыми? — недоверчиво произнес Куркуль.

Реформа шестьдесят первого года убрала один нолик на купюрах, но даже по старым деньгам, в общем, тридцать тысяч была цифра неплохая.

— Конечно, новыми, — взорвался Таксист. — Новыми рублями. Не копейками — рублями. Десять тысяч.

— Где и с кем еврей живет? — спросил Грек.

— На улице Крылова. Жена еще с ним — но она не опасна. Даже взвизгнуть не сможет, еле дышит — астматик и сердечник. И дочка десяти лет. Волыну увидят, сразу обгадятся и все накопленное нечестным трудом выложат.

— Это ты с евреями мало дела имел, — усмехнулся Грек. — Некоторые умрут, а свое добро не отдадут.

— Отдадут, если хорошо попросим, — нахмурился Куркуль, в глазах на миг вспыхнул алчный недобрый огонек.

— Мысль дельная, Таксист, — подумав с минуту, вынужден был признать Грек. — А что за хавира у него?

— Домина такой в районе частной застройки. Небольшой дворик, сараюшка с дровами. Один этаж. Дверь входная на улицу выходит.

— И как ты к нему заходить собираешься, чтобы при этом всю округу не переполошить? — спросил Грек.

— Ну, там вокруг домов мало, — пожал плечами Таксист. — Место тихое.

— Штурмом брать? — удивился Грек. — Как крепость?

— Представимся кем-нибудь, — подал голос старший Калюжный. — Из собеса или горгаза. Мало ли.

— С твоей фотокарточкой, Куркуль, только собесом представляться, — хмыкнул Грек. — Мол, новый отдел по уничтожению старушек.

— Морда как морда, — обиделся Куркуль. — Не хуже других.

— Нет, не пойдет. Надо думать.

— Есть у меня полезный знакомец, — задумчиво произнес Куркуль. — Погоняло Заводчанин. Из фраеров, правда. Но деньги любит. Больше, чем родную маму. На все за них готов.

— И как он войдет в дом? — не понял Грек.

— Он войдет, — заверил Куркуль. — Найдет кси-ву нужную. Пройдоха, каких еще поискать.

— Ну-ка, расскажи подробнее.

Выслушав и обдумав предложение, Грек подытожил:

— Ладно, Куркуль, прокатись к своему пройдохе. Только сначала осторожненько его пощупай. Если увидишь, что он готов, тогда излагай предложение. Только когда согласится и ты увидишь, что он наш, веди сюда. Будем все вместе думать, как дельце обтяпать.

— Ну а сейчас можно выпить? — спросил Таксист, жадно глядя на бутылку.

— Гуляй, босота, — Грек встал, вытащил из своего объемистого рыжего портфеля бутылку шампанского. С шиком откупорил, так что пробка окончательно расколотила уже давно треснувший плафон старой люстры, и налил себе полный стакан шипящего напитка.

Остальные присосались к водке. И были намерены безжалостно ее уничтожить.

Вечер задался на славу…

Глава 6

Ночь была бессонная. Позавчера Поливанов через своего агента получил информацию на шайку-лейку, занимающуюся кражами текстиля и продуктов питания с железнодорожных складов. У воров был в распоряжении грузовик «ГАЗ-51» грузоподъемностью две с половиной тонны, на нем они свободно вывозили большие объемы наворованного добра, разбрасывая его по своим московским и подмосковным домишкам.

Одного жулика взяли по месту прописки в бараке около Астрадамского поселка у Тимирязевского леса на самой окраине столицы. Еще двоих в Подольске. Троих искали по всей Москве, но в итоге тоже задержали. Раскололись все быстро. И пришлось еще ночь потратить на обыски, описание и транспортировку вещественных доказательств, то есть похищенного, которого набралось на три машины. Поливанов вполне мог скинуть все заботы на подчиненных, но принципиально никогда себе такого не позволял.

Сейчас все воры в камере предварительного задержания. Сотрудники отдела по раскрытию особо тяжких преступлений и отдела по борьбе с кражами социалистической собственности выдавливают из них по капле другие эпизоды преступной деятельности. На сегодняшний момент этих эпизодов набралось двадцать четыре. Достойная цифра. С одной стороны, задержание такой активной группы — хороший результат работы оперативного подразделения. С другой — возникает резонный вопрос: как дали этой шайке действовать свободно три года? Куда смотрели компетентные органы?

Поливанов отоспался до двенадцати дня. Плюнул на то, что ему дали день отгула, и отправился на Петровку, 38. Там его привычно закрутила текучка. Созвонился со следователем прокуратуры. Провел совещание, на котором узнал у сотрудников результаты проведенных мероприятий по делам и наметил следующие. По убийству на Никитской — там надо резко активизироваться, такое простое с первого взгляда дело грозило зависнуть. Тяжкие телесные на шоссе Энтузиастов — уже раскрыто, но слабовато с доказательственной базой. Тоже надо подработать.

На совещании звучали адреса — Остоженка, Фили, Арбат. Для потомственного москвича это были как слова песни. Улицы огромного родного города, живущего своей насыщенной, правильной жизнью. И Поливанова всегда корежило от мысли, что ее портят какие-то поганцы. Они как кляксы на страницах доброй красивой книги. Давно он уже утратил былой юношеский максимализм и понимал, что не сможет уничтожить ни ту чернильницу, ни то чернильное перо, которое ставит эти кляксы, — преступность полностью ликвидировать если и удастся, то не в обозримом будущем. Но выводить эти кляксы и поддерживать чистоту страниц у него получается очень даже неплохо.

После совещания Поливанов пробежался глазами по сводкам происшествий. Ничего для себя интересного не обнаружил. За сутки ни убийств, ни тяжких телесных повреждений, ни изнасилований.

Пообедал в столовой в здании Управления, которую недавно, на радость сотрудникам, шерстил районный отдел БХСС, после чего готовка и ассортимент заметно улучшились.

После обеда его вызвали в бюро пропусков в правом крыле здания. Начальника отдела МУРа хотел видеть вор, которого два года назад пришлось отправить в места лишения свободы. Тот только освободился условно-досрочно за хорошее поведение. Был полон стремлениями забыть о преступном прошлом навсегда. Но не тут-то было — натолкнулся на преграду.

— Помогите устроиться, Виктор Семенович, — попросил раскаявшийся вор, опасливо озираясь на многочисленных людей в милицейской форме. — Брать не хотят на работу слесарем в таксопарк — говорят, ранее судимый, ненадежный, своих несунов хватает.

— Посмотрим, чем помочь вашей беде, — пообещал Поливанов.

Пришлось звонить в Третий таксомоторный парк на улице Вавилова. Напрямую директору, которого он знал по случаю.

— У него пятый разряд слесаря и руки золотые, — говорил в трубку Поливанов. — И желание жить по-человечески.

— А воровать начнет? — вздохнул директор.

— Тогда опять посадим. Но нельзя отбирать у человека надежду на лучшее.

— Хорошо, — со скрипом согласился директор. — Завтра пусть приходит в отдел кадров.

Уже под вечер у Поливанова освободилось время для работы с бумагами. Как всегда их накопилась пухлая папка. Запрос в исправительно-трудовую колонию строгого режима в Мордовии на установление связей фигуранта, разрабатываемого по разбойному нападению. Поставить подпись под ответом на запрос из Министерства охраны общественного порядка Армянской ССР. Два года назад было уничтожено союзное министерство и остались отдельные, не подчиняющиеся друг другу республиканские структуры. Отсутствие единого контролирующего органа вызывает определенную напряженность в переписке, общении и координации. Растет бюрократия, бумаги. Этот реформаторский шаг иначе как непродуманным, а то и более грубо, назвать было нельзя. Да и название какое-то нелепое — ООП. С самого начала оно заняло достойное место в байках и анекдотах. Типа — железнодорожный отдел охраны общественного порядка теперь называется ЖОООП. Да и помимо этого, такое в деле борьбы с уголовной преступностью накрутили — похлеще кукурузы вышло. Чего стоят хотя бы заявления высокопоставленных лиц, что в скором будущем милиция вообще не будет нужна, народ сам станет бороться с бандитами под победным знаменем добровольных народных дружин. Результат от всего этого шапкозакидательства и непродуманного реформаторства определенный был — Поливанов ощущал, что криминальное напряжение растет, преступность местами снова начинает поднимать голову. Пока ей по этой голове еще есть кому бить. Ну а завтра что будет, когда исчерпается запас прочности, заложенной еще старой правоохранительной системой?

Закончив с запросами, ответами, Поливанов ознакомился с агентурными записками. На одной написал: «Проверить срочно и доложить». На второй: «Проверить информацию, в случае подтверждения принять меры к возбуждению уголовного дела и задержанию».

После этого спрятал папку в массивный старорежимный сейф — завтра с утра раздаст бумаги исполнителям. Уселся в кресло, вытянув под столом ноги. Настенные часы показывали девятнадцать тридцать. Зевнул сладко. И понял, что делать больше нечего.

И в воздухе будто образовалась пустота.

Включил радио «Маяк», которое было создано в этом году и звучало теперь на втором канале абонентских радиоточек. Оно отличалось большей информативностью, оперативностью и меньшей зафор-мализованностью. Каждые полчаса там шли новости. Зазвучал торжественный голос диктора:

«Сегодня состоялся пуск первой очереди Асуанской плотины. На празднование этого события в Египет прибыл председатель Совета министров СССР Никита Хрущёв. На торжественном митинге Хрущёв зачитал указ о присвоении президенту Египта Насеру звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда». Ранее Никите Сергеевичу Хрущёву была вручена высшая награда ОАЭ. Это значительный этап в укреплении арабо-советской дружбы».

— Вот же твою ж мать, — вслух выругался обычно сдержанный Поливанов.

Расслабленность слетела с него. Известие покоробило. Особых подвигов во славу Советского Союза у идеологически гибкого порой до неприличия и слывущего мастером политической эквилибристики лидера Египта не имелось. А цену орденам, особенно Золотой Звезде, Поливанов знал по войне отлично. И, по его мнению, цена эта куда больше сиюминутных политических выгод. Впрочем, в последнее время его мало что удивляло. Дорогой Никита Сергеевич Хрущёв много чего учудил малопонятного, а то и неприемлемого в стране. Да что говорить, много в последнее время такого, что откровенно по-дурацки делается. Вслух, конечно, Поливанов, как дисциплинированный член партии, не скажет ничего. Но осадочек-то никуда не денется. Порой ему казалось, что рулевой, держащий в руках штурвал корабля Советского государства, не всегда ясно представляет, куда и как рулить…

От неприятных мыслей его отвлек заработавший динамик внутреннего оповещения. Время от времени он звучал как глас божий — то призывал опергруппу на выезд, то, что гораздо реже, объявлял тревоги в рамках каких-то учений, то кого-то звал к начальству.

— Товарищам Лопатину, Ганичеву, Маслову и Поливанову срочно прибыть к начальнику МУРа. Повторяю…

Глава 7

Главное умение пожарного — это спать. Во всяком случае, в народе об этом ходит немало анекдотов.

Вот один из них. Пожарная вышка, спят двое пожарных, молодой и пожилой. Молодой, проснувшись, спрашивает:

— А правда, есть такая работа, где ничего делать не надо?

— Ох, не лень тебе еще и разговаривать?

Вот так в народе и думают. Мол, все равно им заняться нечем. Вон, спи да листай журнал «Пожарное дело», которого в дежурной части целые пачки за все года. Завалялась даже пара дореволюционных номеров.

В общем-то, старший лейтенант Савельев был совсем не против, если бы все так и обстояло. Когда огнеборец, как их иногда пафосно называют в том же «Пожарном деле», спит, значит, не горят квартиры и фабричные корпуса. Не задыхаются в дыму люди, не в силах выбраться из пылающих помещений и погибающие страшно, как на костре инквизиции. Не сгорает имущество на миллионы рублей, которое так нужно строящейся, растущей стране. Так что сон пожарного — это индикатор спокойствия города.

Вот только, к сожалению, бывает он не так часто, как хотелось бы. Выезды, выезды, выезды. Каждое дежурство обязательно что-нибудь случается. Окурок у заснувшего пьяницы — в результате сгоревшая квартира. Поджог урны малолетними шалопаями — и огонь запросто может перекинуться на деревянные постройки. Короткое замыкание — и угроза того, что дотла выгорит склад древесно-стружечных материалов.

У пожарных много уровней тревоги. Самое страшное — пожары категории сложности «Вызов пять». Это что-то типа пожара на нефтебазе, как в позапрошлом году, когда положение сложилось чрезвычайное, погиб начальник службы пожаротушения. Такое тоже бывает. Огонь — это стихия, которая не щадит никого.

Так что, с учетом изложенного, Савельев больше всего любил спать на работе.

С другой стороны, звук тревоги — это адреналин в крови, риск и азарт. Он боролся с огнем не на жизнь, а на смерть, как его отец с фашистами под Ржевом. Разбушевавшийся огонь был врагом. И Савельев ощущал себя в такие моменты нужным и востребованным. Знал он, что не зря появился на свет, когда в позапрошлом году вытаскивал из пожара, уворачиваясь от обваливающихся балок, двоих маленьких девочек. И когда в последний момент предотвратил взрыв бытового газа, готового снести многоэтажный дом. И всегда было в итоге пьянящее чувство победы. Но бывали и поражения, каждое из которых тяжелой гирькой падает в хранилища памяти.

Тем, кто не обладает бойцовскими качествами и обостренным чувством долга, в их работе делать нечего. Бывает, люди трусят, уходят. Например, Семен Пешкин — образцовый офицер, весь с иголочки, выутюженный, хоть сейчас на парад. Только вот беда — он под любым предлогом уклонялся от выездов и дежурств. А как-то пришел к командиру и покаялся — не могу, боюсь. Сейчас он пожарный инспектор, обслуживает промышленные предприятия, вполне на своем месте, все у него в порядке, по строгости, вот только бывает иногда ему стыдно за свою слабость. А зря. У каждого свое место в жизни.

Отгорел закат, посинел и почернел вечер, превратившись в ночь. Савельев клевал носом, сидя за своим командирским столом. Потом пытался вчитываться в стихи лежащей перед ним брошюрки «Антология современной поэзии». Честно попробовал освоить известного московского поэта Вознесенского. Вон, стих называется «Рублевское шоссе».

Мимо санатория Реют мотороллеры.

За рулем влюбленные — Как ангелы рублевские.

Голову сломаешь. Где это такое Рублевское шоссе? Что за название — от рубля, что ли? И что там за ангелы живут? Нет, это не по нему. Надо еще что-нибудь, более бодрящее, чтоб в сон не тянуло…

Не так чтобы Савельев слишком любил поэзию. Но не разбираться в ней, особенно в современных поэтах, ныне считалось позором. Во всяком случае, Катя, студентка четвертого курса пединститута и, как он считал, его законная невеста, неоднократно талдычила, что это питекантропам поэзия не нужна была, они в основном жевали, челюсти развивали. А цивилизованный человек без поэзии не человек. И таскала его на студенческие поэтические сборища, ставшие теперь столь модными, где читали стихи и спорили до хрипоты на какие-то отвлеченные темы. Пусть Савельев атлет и спортсмен, двухпудовыми гирями играет, будто они пластмассовые, подковы гнет, но сейчас времена не те — девушки все больше любят не здоровенных и румяных, а умных и говорливых, в чем он неоднократно убеждался. Вот и пытался постигать поэзию. И, надо сказать, иногда это занятие ему нравилось.

Перелистнув без всякой жалости Вознесенского, он наткнулся на Ярослава Смелякова:

Если я заболею,
К врачам обращаться не стану,
Обращаюсь к друзьям
(Не сочтите, что это в бреду):
Постелите мне степь,
Занавесьте мне окна туманом,
В изголовье поставьте
Ночную звезду…

Ну что, нормально так человек написал. Пробирает насквозь. Надо запомнить и Катю завтра поразить — чтобы она не считала его питекантропом и относилась к нему чуть посерьезнее.

Ну что, дежурство, кажется, удалось. Ночью тревоги бывают редко. А утром смена. И домой. Завтра свидание. А там он блеснет этим Смеляковым.

От морей и от гор
Так и веет веками,
Как посмотришь, почувствуешь:
Вечно живем.
Не облатками белыми
Путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором,
А Млечным Путем…

Да, вот это стихи. Вся жизнь и смерть, как в капле воды, в них сведена…

Звук тревоги всегда бьет по нервам, сердце замирает, а потом начинает барабанить. По телу пробегает нервная волна. Наверное, те, кто выдумывал этот сигнал, и рассчитывали на такую реакцию.

— Расчет на выезд, — послышался усиленный динамиком голос диспетчера. — Возгорание по адресу улица Крылова, восемнадцать.

В действиях команды все отлажено до автоматизма. Недаром командир военизированной части пожарной охраны подполковник Горелов гоняет подчиненных безжалостно и не дает спуску. Каждое движение точное, каждый боец знает свой маневр. Огнеборцы выскакивают, прилаживая на ходу широкие брезентовые пояса, кислородные приборы, защитные каски — все сидит как влитое. Экипажи распределяются по машинам.

Каждое движение в ритме с движениями других. Все действуют в едином порыве. И ощущение единства, плеча друга — это результат не только тренировок, но и многочисленных боевых выездов. Савельев кожей ощущал каждого подчиненного, знал, что они тоже чувствует его, ловят на лету приказания. Потому что ценой этой слаженности является порой жизнь — твоя или того, кого ты должен спасти.

И вот уже мчатся красные мощные «ЗИЛы» по улицам Свердловска, подвывая сиреной и пропарывая насквозь ночь. И Савельев видел в этом их движении что-то стремительное и романтическое. Так космические корабли летят в бездну, в неизвестность.

«Стоп, — прервал поток эмоций Савельев, сидевший в кабине машины. — Что-то совсем расчувствовался. Впереди работа. Просто работа. А о романтике пускай пишут журналисты и поэты».

Район был хорошо известен. Двухэтажные деревянные бараки и одноэтажная частная застройка. Двинутые ватманскими листами градостроительных планов, идут вперед экскаваторы и бульдозеры, старые дощатые домишки вытесняются новостройками. Но деревянный город не желает сдавать свои позиции. Хотя и понятно, что шансов в борьбе с современной застройкой нет. Когда-нибудь здесь вознесутся пяти- и девятиэтажки. Которые, кстати, горят гораздо меньше и не с такими страшными последствиями. Но это будет в скором будущем… А сейчас пока еще коптит здесь печное отопление. Искрит старая проводка. Вспыхивают примусы и всякие прочие керогазы. Здесь сплошные источники повышенной опасности. И еще — если такая хибара задымит, то огонь запросто может перекинуться на соседние дома. В прошлом году в таком районе сгорело несколько участков, пожар был виден со всего города.

— Опять частники балуют, — сказал старший сержант Витя Торопов, втиснувшийся третьим в просторную кабину пожарной машины.

— Наше дело тушить, — отмахнулся Савельев. — А вот и наш дом!

Пожар выдался прямо на загляденье. Как-то слишком хорошо горел этот солидный деревянный дом с высоким забором.

Водитель врезал по тормозам. Красный «ЗИЛ» застыл, тяжело качнувшись своей массой. Сзади остановилась вторая пожарная машина. Забегали бойцы расчета, разворачивая шланги и занимая самые выгодные позиции.

— Очень бодро горит! — крикнул Савельев. — Как бы там легковоспламеняющихся веществ не было пли газа!

— Разберемся, — кивнул Торопов. — Наше дело маленькое — знай лей раствор.

Из брандспойтов вырвались упругие струи, сбивая огонь. Тот отступал, огрызался, атаковал вновь.

Опять заработала сирена — это появилась «Скорая помощь». А затем и милицейский, какой-то игрушечный по сравнению с пожарными мастодонтами, «Москвич-407» с громкоговорителем на крыше.

Отличная выучка команды сработала и на этот раз. Дом был погашен быстро. Перекрытия не успели обрушиться. Хотя изнутри коробка выгорела полностью.

Все, закончено. Сложность уровня «Вызов один» — для ликвидации пожара хватило имеющихся сил на двух пожарных машинах. Враг выбит с занятых позиций. Огоньки погасли. Место пожара освещалось перекрестными лучами прожекторов «ЗИЛов».

Ночной пожар — зрелище фантастическое. Даже потушенный. В лучах прожекторов клубится дым и пар. Кажется, что перед тобой другая планета из так любимой Савельевым фантастики. Вон, как в фильме «Планета бурь» про экспедицию на Венеру.

Савельев перевел дух. Оставалось самое неприятное и пугающее — установить судьбу людей, которые находились в здании. Обычно погорельцы толкутся рядом с домом, причитая и давая указания, так что их приходится отводить за периметр. Только сейчас такого шума не было, если не считать пары любопытных соседей. Это могло означать, что дом был пустой и никто не пострадал. Но велика вероятность и того, что жильцы мертвы. При мысли о последнем варианте по коже пробежал холодок. Сколько он работает, а не может привыкнуть к гибели людей. Не наработал еще достаточного запаса профессионального цинизма.

Дым начал развеиваться. Сержант Торопов, осматривавший пепелище, подбежал и доложил:

— Жильцов нет!..

Савельев испытал облегчение. Сегодня ему не быть свидетелем еще одной трагедии. И вдруг он обратил внимание, что в одном месте в доме дым продолжал клубиться.

— Вон, посмотри, — сказал он Торопову. — Что там? Не подпол?

— А кто ж знает. Очень может быть.

— Пошли, проверим.

Там действительно оказался подпол. В свете фонарей боец зацепил багром и откинул тяжелый люк, после чего дым повалил еще больше.

Савельев достал из сумки гофрированный шланг с загубником, натянул на лицо маску, попробовал ногой на прочность лестницу, начал спускаться вниз, в подвал. Луч мощного фонаря выдергивал из тьмы фрагменты действительности.

Савельев застыл как соляной столп. Голова закружилась, сердце кольнуло. Все эта проклятая нехватка профессионального цинизма.

Подвал был завален телами. Шесть тел! Без всяких признаков жизни.

Савельев поднялся по лестнице, яростно сорвал маску:

— Там целое кладбище. Шесть человек!

— Мертвы? — мрачно осведомился Торопов. — Может, кто жив?

— Связаны веревкой. Убиты.

Глава 8

Не любил Поливанов такие неожиданные вызовы к большому начальству. Тут два варианта. Или выволочка за какие-то нарушения, без которых ни одному оперативному сотруднику жить до сей поры не удавалось. Или в городе произошло что-то настолько серьезное, что начальник МУРа решил проинструктировать лично.

Подполковник нехотя поднялся. Поправил перед зеркалом галстук, пригладил сильно поредевшие после сорока годков волосы. Нацепил очки на нос, став после этого похожим на какого-нибудь доктора наук. И вышел из кабинета.

Он прошел по опустевшим просторным коридорам Управления. За лифтом спустился по лестнице на третий этаж. И очутился в приемной перед знаменитым кабинетом, в котором в разное время обитали люди, по большей части ставшие легендами уголовного розыска. Любой начальник МУРа — это история службы. Это славные дела. Это приобретения и потери. Это жизнь целых поколений оперативных работников.

В приемной уже собрались все, кого вызывали, — заместитель начальника МУРа Лопатин, старший оперуполномоченный из разбойного отдела Ганичев и капитан Маслов из поливановского отдела.

— Проходите, пожалуйста, — улыбнулась вечно доброжелательная и приветливая секретарша начальника МУРа. — Анатолий Иванович ждет вас.

Кабинет начальника МУРа по обличию не сильно отличался от того же кабинета Поливанова. Такой же тяжелый имперский стиль. Только все побольше, подороже, посолиднее. Тяжелые шторы были закрыты — хозяин кабинета любил полумрак. Зеленая лампа бросала призрачный отсвет на резную антикварную мебель и дубовые панели. Длинный Т-образный полированный стол. Глушащий шаги толстый ковер. Огромный сейф с львиными головами. Книжный шкаф, плотно заставленный книгами — в основном юридическими. Бюст Дзержинского на деревянной тумбе. Портрет Никиты Хрущева на стене.

Поливанов присел с краешка стола, положив перед собой толстый блокнот и остро отточенный карандаш.

Подтянутый, в сером, ладно сидящем костюме, начальник МУРа Анатолий Волков поздоровался с каждым за руку и пригласил присаживаться.

Волков был относительно молод и ощущал на себе груз ответственности — он должен соответствовать своим предшественникам. Тому же несгибаемому Рудину, каленым железом выжегшему бандитизм в Москве во время войны. Уникальному сыщику Парфентьеву, возглавлявшему почти десять лет московский розыск — на его плечи легла и амнистия пятьдесят третьего года, и нелегкий период реформирования ведомства. Подчиненные считали, что Волкову удавалось держаться на уровне — сыщик он хороший, к тому же обладающий тактическим и стратегическим мышлением, и еще абсолютно бесстрашный. Так что его уважали. Он был трудоголик — казалось, дома вообще не бывает, и в любой момент его можно застать в кабинете или на выезде. Прошел все ступени работы, ловил и карманников, и убийц. Слово его стоило дорогого.

— В Свердловской области совершено преступление, относящееся к категории из ряда вон выходящих, — устало произнес Волков. — К сожалению, нашим товарищам не удалось его раскрыть. Принято решение направить в Свердловск под управлением ответственного сотрудника Управления милиции министерства четверых наших наиболее опытных работников. К которым относятся все присутствующие.

Начальник МУРа изложил подробности преступления. От его сжатого рассказа у Поливанова, привыкшего ко всякому, неприятный холодок пополз по позвоночнику.

— Мне звонили из Центрального комитета партии, — Волков поднял палец, будто указывая на небеса, что, впрочем, так и было — звонок начальнику МУРа из ЦК КПСС, где вершатся судьбы страны, да и всего человечества, — это событие действительно значительное. — Настоятельно просили приложить все силы, чтобы покарать виновных. Я хочу, чтобы все поняли — это дело еще и идеологического характера. В стране победившего социализма не может быть подобных преступлений. Не имеют права такие выродки ходить по нашей земле. Жить в нашей стране.

Он упор делал на слово «нашей», притом без пафоса, искренне. Поливанов был согласен с начальником МУРа полностью — в его стране не может быть таких дел. И если случилось такое, то хоть что делай, а нужно восстанавливать справедливость.

— Бригаду возглавит мой заместитель полковник Лопатин. Его правая рука — подполковник Поливанов… Понимаю, товарищи, трудно будет. Чужой город, незнакомый контингент. Но опыт и традиции нашей организации — это не пустой звук… Агитировать долго не собираюсь, — заключил начальник МУРа. — Командировочные получите в бухгалтерии, там вас ждут. Забронированы билеты на скорый поезд на одиннадцать тридцать вечера — есть время добраться до дома и собрать вещи. Если нужна служебная машина, обращайтесь. Жду с результатом, коллеги. Не подведите.

— Не подведем, — сказал Поливанов, не любивший давать голословные обещания, но сейчас уверенный — действительно, они не подведут.

То же самое он сказал, когда под Прохоровкой танк под его командованием пошел на прорыв. И прорвался. И сейчас прорвемся…

Глава 9

До Свердловска добираться чуть больше суток. Замначальника МУРа Лопатин и представитель Управления милиции МООП РСФСР полковник Сидоров с комфортом обустроились в мягком вагоне, где бархатные диваны, кисточки на шторах и чай разносят настырно и безостановочно. Остальным был положен обычный купейный вагон, что, впрочем, тоже неплохо. Поливанов был этому только рад — заместитель начальника МУРа характером обладал педантичным и строгим, любил всех строить по струнке, чем, естественно, не вызывал особых симпатий у подчиненных. Порфирия Ивановича Сидорова, второго по должности человека в системе уголовного розыска РСФСР, Поливанов до этого момента видел пару раз. Тот был уже в летах, по слухам — отличный организатор и в быту абсолютно бесконфликтный человек. К подчиненным относился ровно и добро, но требовал выкладываться на двести процентов, что, впрочем, никого не пугало. МУР всегда и работал на пределе сил и за пределом. Так что с представителем Управления милиции МООП РСФСР, скорее всего, все сложится нормально.

— Провожающих просим покинуть вагон. — Через пять минут после этого объявления поезд так мягко тронулся с места, что казалось, это перрон пришел в движение. Праздничные башенки Казанского вокзала поплыли назад.

Проводница прошла по вагону, собрав билеты. После чего пассажиры принялись обустраиваться в купе, где им предстояло ехать больше суток.

Владимир Маслов забронировал себе верхнюю полку. Поливанова, с учетом возраста и начальственного статуса, уговорил на нижнюю.

— Вам, как аксакалу, тоже исключительно нижняя полка положена, — принялся Маслов за Ганичева.

Ганичев на самом деле был старше всех в группе. В прошлом году ему стукнуло пятьдесят, хотя по нему и не скажешь — слишком уж энергичен и эмоционален. Был он широкоплеч, невысок, лыс, с кустистыми сросшимися бровями и чем-то смахивал на Соловья-разбойника из фильма «Илья Муромец». Начинал он службу в милиции еще до войны — постовым, потом участковым. В войну нашел себя в СМЕРШе, и от многих тогдашних привычек не мог отвыкнуть до сих пор. В МУРе начинал в легендарном отделе по борьбе с бандитизмом, сейчас гонял разбойников. Был он личностью широко известной в узких кругах, где-то даже эпической. Как Василь Иваныч Чапаев, он больше предпочитал не аналитическую работу, а кавалеристские наскоки и грубый нажим. Надо отдать должное — задержанных он щелкал как орехи.

Маслов принялся, пыхтя, запихивать в пространство под потолком здоровенный уродливый чемодан из модного синего кожзаменителя с непонятно зачем прилепленными металлическими уголками, да еще подозрительно распухший.

— Вован, — хохотнул Ганичев, глядя на его мучения. — Зачем тебе такой большой чемодан?

— Да это разве большой чемодан? — делано удивился Маслов, у которого были одесские корни. — Вы таки не видели больших чемоданов.

— Он в нем задержанных возит, — хмыкнул Поливанов.

— Ну разве много задержанных можно поместить в такой чемодан? Так… Нет, товарищи подполковники, в нем всего лишь партикулярная форма одежды. Неизвестно, на сколько едем. И немножко книжек, поскольку после того, как я научился читать, не могу избавиться от этой дурной привычки. И таки там немножко еды.

— На всю командировку, — кивнул Ганичев.

— Да только на завтра.

— А вагона-ресторана не хватит? — не отставал Ганичев.

— Нам рестораны не по зарплате.

— А куда ты деньжищи деваешь?

— Купить нейлоновую рубашку и болоньевый плащ — вот и плакали все денежки. Сыщик должен выглядеть как денди лондонский.

— Уважаю, — кивнул Ганичев.

— И вообще, не вижу повода не отметить наш отъезд, — Маслов выразительно кивнул на свой чудовищный чемодан, который пока так и не запихал наверх.

— Нам сухой закон Лопатин прописал, — объявил Поливанов.

— А сам сейчас с Сидоровым пьет коньяк, — кивнул Маслов. — Чтоб мы так жили, как они прибедняются. Сатрапы. За это ли боролись?

— Кончай трепаться, — махнул рукой Поливанов. — Спать пора.

— Вот я вижу в этом несправедливость бытия, — завел очередную песню Маслов, открывший свой чемодан и выудивший оттуда тряпичную сумку с припасами, которую водрузил на столик. — Наши конструкторы создали самый первый в мире и самый надежный реактивный пассажирский самолет «Ту-104». И почему мы должны сутки трястись в этом устаревшем виде транспорта?

— Вот будешь генералом — будешь летать как птица. А пока на каждого сыщика самолетов не напасешься, — емко описал ситуацию Поливанов.

— Тем более насчет надежности ты преувеличиваешь, — отметил Ганичев. — Вон, в позапрошлом году под Хабаровском «Ту-104» рухнул, восемьдесят человек погибли. А в прошлом году ПОД Иркутском — тридцать жертв. Раз в год обязательно свалится. А поезд — хоть неторопливо, но дотрюхает. Колеса стучат, курочка вареная, огурчики соленые, яйца вкрутую. Красота…

— Все, спать, друзья мои. Спать, — вставил начальственное слово Поливанов. — Нам еще сутки ехать, наговоримся.

— Против власти не попрешь, — Маслов все-таки титаническим усилием запихал чемодан наверх, а за ним забросил на жалобно скрипнувшую полку свое стокилограммовое тело.

— Ты только полку не обрушь, — предостерег Ганичев, опасаясь быть придавленным. — И сам не упади.

— Моряку из Одессы качка не страшна, — объявил Маслов и уже через минуту сладко посапывал, в очередной раз демонстрируя поразительную устойчивость своей нервной системы.

Весь следующий день за окном тянулись бесконечные леса, полустанки, поля, перелески. Грузовики, легковушки ждали у шлагбаумов, около насыпи толкались местные жители, провожая глазами поезд — пришельца из другой жизни. Поливанов думал, что их провожают взглядом такие же люди, как и он, у которых своя, самая важная для них жизнь. Как у метеоритов: сошлись их траектории в бескрайнем космосе и разошлись навеки. Человечество — это бесконечное вращение таких вот метеоритов, мчащихся по своей траектории.

С утра сотрудников розыска навестили начальники. Маслов был прав — от них на самом деле исходил запах хорошего коньяка. Убедившись, что все в порядке, руководство чинно удалилось в свой вагон.

— Так, может, опрокинем? — не отставал Маслов.

— Да ладно тебе, — отмахивался Поливанов, знавший, что сухой закон он такой — только нарушишь, а потом уже не остановишься.

В командировочных запасах нашлась куча всякой провизии. Каждая жена собирала своего мужа добросовестно, в расчете на всю мужскую компанию. Глядя на продовольственное изобилие, Поливанов уже подумывал, не дать ли послабление коллективу по питейному вопросу. И тут все решилось само собой.

Их вагон был забронирован военной комендатурой, поэтому в коридоре толкались в основном военнослужащие всех видов род, званий и должностей. На станции Агрыз на пороге купе появился полноватый лысоватый подполковник с объемистым чемоданом и спросил:

— К вам можно?

— Заходите, товарищ подполковник, — радушно произнес Маслов. — Дорогим гостем будете.

— Ну, вот и хорошо, — открыто улыбнулся подполковник.

Петлицы на его форме были черные, а эмблемы с танчиками. Вскоре выяснилось, что он начальник штаба полка и возвращается из отпуска — был у матери. Планки на кителе показывали орден Славы и две Красной Звезды. Получалось, что попутчик был вполне себе геройский. И еще танкист, прямо как Поливанов.

— Извините, а где воевали? — кинул пробный шар начальник отдела. — И на какой технике?

И понеслось. Через некоторое время все тормоза, мешающие в начале общения, были сняты. На столике в купе появилась бутылка роскошного грузинского марочного коньяка «Варцихе», до того уютно ждавшая своего часа в объемистом, добротной кожи чемодане подполковника. За ней пошла другая бутылка.

Маслов пытался поучаствовать в трапезе жалкой бутылкой водки «Московская», но был властно остановлен танкистом — гусары такого не пьют. Похоже, затоварился армянским коньяком танкист основательно и ничего для попутчиков не жалел — благо зарплата, которая у армии раза в два больше милицейской, позволяла. Зато закуску всю вытряхнули из запасов москвичи. Странно, но хватило впритык. А за колбасой даже пришлось заглянуть в вагон-ресторан.

Душистый, отличный коньяк. Душевный разговор. И воспоминания, воспоминания, воспоминания. Про горящие танки, про штурмы городов, про трещащие под гусеницами немецкие пушки, про боевых друзей, которым повезло остаться живыми, и тех, кто сложили свои головы в боях за Родину. Ганичев, служивший в СМЕРШе, тоже вставлял время от времени свои истории — только несколько специфического характера.

Узнав, какое ведомство представляют попутчики, армеец обрадовался:

— А я на Дальнем Востоке с вашим братом сталкивался. Там начальником колонии назначили бывшего танкиста-майора. И как на беду, зэки взбунтовались. Он и пришел помощи просить. Наш комбат от щедрот ему три танка дал. Майор на радостях гусеницами по баракам проехался, да так, что бунтари только успевали выскакивать, остановился в центре зоны, высунулся по пояс из люка и заорал: «Вот так всех отныне давить буду!» Зэки до того обалдели, что от своих мерзких помыслов отказались, бараки восстановили и ходили шелковыми, пока он там руководил.

— Вот это дело. Это по-нашему, — удовлетворенно кивнул Ганичев.

— А вообще, я не понимаю. Что мешает к стенке всех поставить, кто не дает жить трудовому народу? — заявил танкист. — Что, голод сейчас, куска хлеба нет? Зачем воруют? Зачем грабят? Потому что гады они и иуды, и к стенке их всех. И не жалко.

— Нет, — покачал головой Поливанов. — Всех нельзя. Там тоже люди.

— Ну не знаю. Как скажешь. Я тебе доверяю, — кивнул танкист, и стаканы в железнодорожных подстаканниках снова звякнули.

В общем, нагрузились вполне прилично, но ведь и повод был — товарищи по оружию встретились. Благо начальство больше не донимало.

Танкист выходил на станции Красноуфимск.

— Михалыч, в Москве будешь, обижусь, если не зайдешь. Можешь у меня остановиться, места хватит, — напутствовал Поливанов, колотя по плечу соратника по роду войск.

— Ну, и ты как-то, — кивал танкист. — Не забывай.

— Адрес не забудь.

— Да никогда!

Когда танкист ушел, еще долго в купе витало грустное ностальгическое настроение. Поливанову казалось, что прочной грани между прошлым и настоящим нет. Будто прикрой глаза, а как откроешь, ты снова в своем Т-34 командуешь зычно — заводи. И Палыч, уже пожилой механик с обогревшим лицом, аккуратно трогает мощную бронемашину.

В Свердловск поезд прибыл в полседьмого утра. Вагон неторопливо подкатил к перрону и застыл.

— Конечная станция «Свердловск-пассажирский», — зычно объявила проводница. — Готовимся к выходу. Не забываем вещи.

Билет для отчета по командировке она принесла еще полчаса назад, так что оставалось только извлечь огромный чемодан Маслова и не быть им раздавленными.

Все-таки на современных поездах ездить одно удовольствие. Еще недавно вокзалы — это угольная пыль, пар, свистки, в общем, каменноугольный период развития техники. А сейчас — тепловозы, электрички, чистота и порядок. Поливанов поймал себя на мысли, как быстро меняется жизнь, как приходят автомобили на место лошадей, а на место телетайпа — междугородный телефон и фототелеграф.

На перроне их уже ждали. Начальника уголовного розыска полковника Серегина Поливанов знал — тот, еще будучи оперативным сотрудником, приезжал в Москву, вместе ловили беглого разбойника и настигли в Марьиной Роще. Так что они тепло поздоровались, как старые знакомые.

Среди встречавших резко выделялся на фоне остальных своим двухметровым ростом — настоящий дядя Степа — заместитель начальника УООП

Свердловской области по милиции Никита Рославлев. Также на перроне суетились оперативники.

— Ну что, товарищи, по машинам, — сказал Рославлев.

Один из оперативников, рыжеволосый, коренастый, лет тридцати на вид, с лучшими побуждениями попытался завладеть чемоданом Маслова, но тот театрально воскликнул:

— Мое, не отдам. Там сокровища всей моей фамилии!

Оперативник в долгу не остался:

— Бриллианты тещи.

Они поняли, что общий язык найдут.

«Нашли друг друга массовики-затейники», — усмехнулся про себя Поливанов.

Руководство расположилось в шикарном просторном черном шестиместном «ЗИМе». Поливанов с коллегами устроился в синей «Победе» с красной надписью: «Милиция». Их сопровождал тот самый рыжий, представившийся капитаном Сергеем Абдуловым, оперуполномоченным областного убойного отдела.

— Что ж вы преступный элемент не давите, свердловчане? — барски осведомился Маслов. — Вот приходится вас в свободное от подвигов время навещать.

— А, ну если вы у себя весь криминальный элемент передавили, так добро пожаловать, — отвечал Абдулов. — Гостям всегда рады.

— Да на раз-два сделаем. Как танком всех закатаем, — добавил Маслов, вспомнив красочные рассказы танкиста.

— А мы, дикие и убогие, поучимся…

Машины остановились на стоянке перед гостиницей «Большой Урал» на улице Красноармейской, в самом центре города, рядом с оперным театром и Уралоблсовнархозом. Шестиэтажное длинное здание с балкончиками и портиками под крышей, построенное в стиле советского конструктивизма в 1931 году, было недавно отремонтировано. Потолки высокие, все достаточно помпезно. Эдакое лицо города.

Заместитель начальника областного Управления провел по номерам лично, переписал гостиничные телефоны. Сидорову достался огромный люкс, даже с телевизором и холодильником! Лопатин поселился рядом с ним в одноместном номере. Поливанов и компания разместились в трехместном. Там было просторно, имелся балкон, радио, стол с настольной лампой, два кресла, широкие мягкие кровати — чистенько, уютненько, все по делу, без особых излишеств. Горячая вода круглосуточно. Понравилось. А что втроем — так оно веселее.

— Отлично, — отметил Поливанов на вопросительный взгляд заместителя начальника областного Управления.

— Ну, вот и хорошо. Отдыхайте после дороги. А там заедем — на обед отвезем. Потом совещание.

— Нет, так не пойдет, — возразил полковник Сидоров. — Вещи бросили. Считай, устроились. Едем на совещание.

— Как скажете, — кивнул Рославлев. В его голосе, с одной стороны, тревога от такого напора, а с другой — некоторое удовлетворение.

Не секрет, что обычно таких приезжих варягов встречают с определенным опасением. Во-первых, присутствует элемент ревности — мол, наверху решили, что сами не справимся, и послали на нашу голову. Во-вторых — дел невпроворот, а тут экскурсантов еще води, показывай им, рассказывай, но толку все равно ноль будет, поскольку земля не их. Да еще по приезде в столицу в неподходящем свете все отразят. Но после слов представителя Управления милиции министерства у местных появилась надежда, что приехали не экскурсанты, а работяги. И может быть, на самом деле помогут. Конечно, будет обидно, что сразу сами не справились. Но сейчас главное найти выродков. А вся дипломатия — это уже потом, это не главное.

На совещании в просторном кабинете с новомодной мебелью, с портретом руководителей государства, заместитель начальника областного Управления кратко изложил диспозицию:

— После поступившего на ноль один звонка о возгорании на место выехала пожарная команда в составе двух спецмашин. После ликвидации очага возгорания в подполе сгоревшего частного дома обнаружены трупы шести человек.

— Что известно по погибшим? — спросил Сидоров.

— Погибли хозяин дома Фельцман Давид Георгиевич, приемщик утильсырья на колхозном рынке. Его жена Елена Львовна. Десятилетняя дочь Валентина. Зять Василий Оленин, его жена Роза Давидовна.

И Рокотова Даяна Игнатовна, врач-педиатр местной поликлиники.

— Как они там собрались все вместе? — спросил Поливанов.

— Судя по восстановленным нами событиям, бандиты под каким-то предлогом проникли в дом к обычно очень осторожному Фельдману, который очень не любил незваных гостей. Потом, наверное, вымогали спрятанные деньги. Зять с женой собирались к ним прийти вечером. Скорее всего, бандиты были уже дома и вынуждены были напасть и на них. Что касается врача, то в регистратуре имеется вызов на дом в связи с резями в желудке девочки. Поскольку вызовов было много, врач на улицу Крылова добралась только вечером. И тоже попала в разряд нежелательных свидетелей… Смерть Елены Львовны наступила от сердечного приступа. Остальные были удушены, зарублены или зарезаны.

— То есть с самого начала они шли не убивать? — спросил Лопатин. — А потом решили прикончить всех, кто мог указать на них?

— Это вопрос. Некоторые данные указывают на то, что бандиты шли именно убивать. И жечь.

— Надо на месте осмотреться, — сказал Сидоров.

— Пожалуйста, — кивнул Рославлев. — Место происшествия после осмотра не трогали, оно охраняется. Вас ждали.

— Спасибо за это, — кивнул Сидоров. — Поехали?

Рославлев снял трубку:

— Двадцать четвертую и мою машину на выезд…

Глава 10

Грек опустошил бокал шампанского. Пил он его, как водку, в два глотка. Прикрыв глаза и уносясь душой куда-то вдаль.

Жило в нем воспоминание далекого, теперь уже будто чужого детства. Мальчонка он был грамотный, подворовывал в числе прочего и дешевые дореволюционные сытинские брошюрки беллетристики из книжного магазина на углу рядом с домом. В них и читал взахлеб про буржуев — а там все ананасы в шампанском, пузырьки шампанского, брызги шампанского, ванны из шампанского. Этот напиток манил его несказанно. И не важно, каков он на вкус. Грек пробовал и чифирь, и гуталин, и ерш, и химию — лишь бы забыться в длинные полярные ночи в колонии. Пил на воле и хорошие грузинские вина, и армянские коньяки. Но в этом хрустальном бокале, наполненном шампанским с отрывающимися и рвущимися вверх пузырьками, главным был не вкус и градус, а сказка иной жизни, которая не поблекла для него до сих пор. Дорогие костюмы, изысканное общество, деньги, деньги, деньги. Все то, что отняла проклятая Совдепия. Без господ большевиков вся эта сладкая жизнь могла бы быть его жизнью.

Его предки владели крупными мануфактурами в Самарской губернии. Были у них и балы, и приемы, и рестораны с серебром и хрусталем — все было. Грек вырос на сытинских книжках и воспоминаниях отца о прошлых временах. И они прошли с ним через все невзгоды.

Мать его сгорела от чахотки в двадцать пятом, когда ему стукнуло пять лет, и он ее не помнил, о чем никогда не жалел. Зато хорошо помнил вздорного, горячего на расправу отца, который пил с каждым годом все больше. И спьяну долдонил что-то об этом их потерянном семейном рае. Попутно прививая сыну ненависть к «товарищам» и «Совдепии» с помощью тумаков — грубо, прочно.

В отце сохранилась семейная купеческая жилка. И в НЭП он жил очень неплохо, заведя свое дело по торговле мукой и бакалеей, прикармливая с рук и товарищей в местных властях, и расплодившихся бандитов, и даже чекистов. Он был хитрым и ушлым. После НЭПа устроился тоже нормально, заведовал советской вещевой базой. Жрали тогда они от пуза. И отец не уставал внушать сыну, что красть у советского государства — это честь, а не грех. Сынуля творчески развил эту мысль, придя к выводу, что красть вообще не грех — у кого угодно. И связался с компанией, которая ему эту идею помогала реализовать на практике.

А там пошло-поехало. Еще пацаном стоял на стреме, когда блатные чистили склад местной текстильной фабрики. Хватанул свой первый стакан водки, который ему поднесли на малине за правильность и стойкость.

Вся эта идиллия закончилась в 1935 году с визитом в контору отца сотрудников НКВД и с последующим арестом и конфискацией имущества. Вменили отцу и чуждое купеческое происхождение, и антисоветскую деятельность — благо по пьяни он часто ругал власть, порой не задумываясь, перед кем раскрывает душу. Но подоплека была в том, что он проворовался по-крупному, и, чтобы не возиться с длинным и труднодоказуемым хозяйственным делом, его пустили по антисоветчине. Тогда многих расхитителей и взяточников пускали именно по статье за антигосударственную деятельность — так было проще.

После папашиного задержания Грек сбежал из своего города от греха подальше. Братва охотно приняла его в свои объятия.

— Вор ворует, а фраер пашет, — сказал на малине пахан Прокоп. — Ты теперь наш. Нет у тебя отныне ни дома, ни семьи, ни барахла. Только мы у тебя есть.

Погоняло ему тогда первое дали с учетом происхождения — Саша Мануфактура. Уже много позже он стал Греком.

Потом были отсидки, тяжелые испытания и веселые загулы. Все было. И никогда Грек не жалел о том, какой путь выбрал. Никогда бы он не смог жить в Совдепии своим. Только вот что тот рай с ваннами из шампанского по-прежнему недостижим, как и в детстве, — вот это жалко. Как бы он хотел провалиться в тот мир…

— Пей, — кивнул Грек на второй бокал.

Люба прикрыла глаза и в несколько мелких глотков осушила бокал шампанского, серебряной ложечкой зацепила немножко стерляжьей икры.

— И увидела я, что это хорошо, — переиначила она откуда-то выплывшую в сознании библейскую фразу.

На ее щеках играл румянец. Личико у нее было привлекательное, кругленькое. Волосы по последней моде окрашены в радикально черный цвет. Тело еще не утратило былой стройности. Хотя и стукнуло ей уже тридцать пять, выглядела она куда лучше, чем девчата с ткацкой фабрики в свои двадцать. А все потому, что берегла себя, заботилась о себе, живя по принципу «воровка никогда не будет прачкой».

Ее путь к блатным был гораздо менее извилист, чем у сидящего напротив нее Грека. Не было обид на советскую власть, предков-купцов, бродяжничества и лишений. Зато с детства у нее был задан четкий курс. Еще со школы общалась только с дерзкими мальчиками. Была сама дерзка и неуправляема. И прислонялась только к дурным компаниям. С другими ей было просто невероятно, до физической боли скучно… Результат не заставил себя долго ждать. В восемнадцать лет первая судимость…

Сошлась Норка с Греком десять лет назад, в Киеве, куда занесло ее после первой отсидки. Схлопнулись они, как два полушария урана, преодолев критическую массу и выплеснув ядерную реакцию животной страсти. И были у них прошедшие в каком-то тумане три месяца.

Грек там был в авторитете, верховодил какой-то шайкой. Любаня в его дела не лезла — своих хватало. А потом они разбежались. Очень вовремя, потому что шайку повязали.

Шел год за годом. Однажды она поняла, что слоняться по тюрьмам ей надоело. Да и преступный мир утратил былую сплоченность и веселую бесшабашность, которые так влекли ее в молодости. Теперь воры все больше по углам прячутся, как тараканы, а не бросают в ресторанах деньги в оркестр. Да и сама она уже стала уставать от всего этого, опытным взглядом куда более скептически оценивая блатные кураж и романтику. И на самих босяков начинала глядеть более критически, понимая, что раньше за лихость принимала тупую агрессию, зашкаливающую самовлюбленность и жестокость. Поднадоели ей блатные дружки, хотя и отвязаться от них полностью была не в силах — просто не представляла, как это сделать.

Все же решила она от старого ремесла потихоньку отходить и пристраиваться к обычной скучной жизни, которой живут тупые обыватели и мещане. Вернулась в родной город, прописалась у тетки, которая вскоре удачно отъехала на кладбище, оставив непутевой племяннице деревянный дом со старыми платяными шкафами, рассохшимися стульями и непрочно стоящим на дощатом полу одноногим круглым столом, а также швейной машинкой «Зингер» с ножным приводом. Эта машинка пришлась очень кстати.

Люба с детства отлично шила и обладала недурным вкусом. Поэтому смогла утрясти все формальности и стать портнихой-надомницей, что позволяло зарабатывать какие-никакие деньги собственным трудом. Ну а еще время от времени делать дела с ворами, приторговывать краденым. Приходили к ней многие, чтобы по старой памяти помогла, чем могла, укрыла. Большинству она давала от ворот поворот. Но среди старых дружков были такие, которым не откажешь — легче сразу в петлю.

Грек был как раз из тех, кому отказать невозможно. И он это знал. Поэтому, заявившись недавно вечерочком к ней, просто поставил перед фактом:

— Перекантуюсь у тебя подальше от чужих глаз. Внакладе не останешься, — и кинул замызганный фибровый чемодан на покрытую только что любовно отстиранным и выглаженным покрывалом кровать.

Вот так он и хоронится у нее. Что хочет, зачем, что у него на уме — одному черту известно. Но чего у него не отнять, копейку попусту не бережет, на столе не переводятся дорогие выпивка и еда. Ну, а значит, пусть живет. Жутковато с ним, конечно, как с диким зверем в одной клетке. Но ведь и приятно бывает. Ох, как приятно…

Она поставила хрустальный бокал на стол, почувствовала, что уже прилично набралась — много ей и не надо, здоровье уже не то. Но это не важно. А важно, что душа рвется из груди.

— Спою, — она сорвала ленту с волос, распустив крашеные черные волосы, махнула головой и заунывно протянула:

Течет речка да по песочку,
Золотишко моет.
А молодой жулик, жулик, молодой жулик
Начальничка молит.
Ой, начальничек, ключик-чайничек,
Отпусти до дому.
А дома ссучилась, дома скурвилась
Молода зазноба.

Потом налила себе еще шампанского и с залихватским «эх» выпила.

— Так поешь — прям черти душу скребут, до того тоскливо, — хмыкнул Грек.

— А потому что тоска на душе, — пьяно растянула Люба слова. — Эх, погубили вы, блатные, девочку-припевочку.

— Это тебя, что ли?..

— Меня.

— Посмотри на пальчики свои нежные, Норка. Что бы с ними было, вкалывай ты на ткацкой фабрике. Сопливые дети, путевка в дом отдыха, да и ту выбить надо. От зарплаты до зарплаты жизнь. И это, — Грек показал на икру и шампанское, — видела бы только в сладких снах. И в кино про хорошую жизнь.

— А какая жизнь хорошая? Может, с сопливыми детьми и с путевкой от парткома она и есть хорошая?

— Ты сама как думаешь?

— А чего мне думать-то? Воровка никогда не будет прачкой, — она захохотала. — Я воровка. Ты вор. Воры должны воровать…

— Нет, Любаша. Я уже и не вор.

— А кто?

— Душегуб я, ясноглазая моя. Душегуб. — Щека Грека нервно дернулась, глаза затуманились. — Кровью чужой живу.

Услышав это, Люба мгновенно протрезвела. И пристально уставилась на него.

— Ты слышал, недавно семью на Крылова порешили? — спросила она.

Грек внимательно посмотрел на нее и сказал тяжело так, как топором отсек:

— Это не я.

— А то менты носом землю роют, житья от них нет. На Трамвайной и в переулке Федорова хавиры накрыли. И малину на Барбюса. Хорошо, что я давно людей не принимаю. А то бы как свеча сгорела.

— Рыщут, значит.

— Как псы голодные. Такого давно не было.

— Вот потому и написано в скрижалях — вор не должен убивать. Не потому, что овец жалко. А потому, что за овец приходят мстить сторожевые псы.

— Ладно, главное, Грек, ты ни при чем. А то мне терки с мусарней по такой теме никак не уперлись…

— Не бойся никого, Любаня… Меня бойся. Сдашь — с того света приду и спрошу с тебя за все.

— Кого я сдавала, Грек? Как у тебя язык такое метет, родненький? Ты что?

— Верю. Просто хочу, чтобы бесы тебя не крутили и с пути не сбивали. Вот и предупреждаю.

— Ну, спасибо.

Он аккуратно постучал ногтем по хрустальному бокалу, издавшему легкий звон. И неожиданно резко рванулся к Любе. Она прянула навстречу… Все должно было закончиться волчьим безумным спариванием, как в последние дни…

— Эй, хозяйка! Дома? — заколотили по воротам.

— Аксютич, — простонала Люба.

— Что за зверь? — насторожился Грек.

— Да Сеня, участковый наш придурочный.

— Пошли его на лысую гору чертям хвосты крутить.

— Не отвяжется. Я ранее судимая. А они всех тягают. Все равно войдет. Дом проверять будет.

У Грека зачесался бок, куда упиралась рукоятка финки. Что ж, придется опять окропить жадное лезвие кровушкой?.. Не вовремя это все.

— Уходить мне надо, — сказал он.

— Поздно. Он тебя заметит…

Глава 11

Синяя «Победа» с красной милицейской полосой неторопливо отчалила от здания Управления и двинулась по проспекту Ленина. «ЗИМ» с начальством оторвался и унесся лихо вперед.

— Тяжко идет машина, лошадиных сил не хватает, — посетовал сидящий на переднем сиденье Маслов. — И ста километров не выжмет… У нас уже все давно на «Волги» перешли.

— Хорошая машина, — возразил рыжий Абдулов. — Крепкая.

— Этого не отнимешь. Сразу после войны сделана, по подобию танков и из танковой брони, — согласился Маслов. — Не удивлюсь, если она и в двухтысячном году будет ездить… Знаешь, как ее хотели назвать?

— Как? — Абдулов был не искушен в исторических вопросах.

— «Родина». Сталину доложили это предложение, а он спросил так невинно: «И почем Родину будем продавать?»

— Да, отец народов отличался специфическим остроумием, — отметил Ганичев.

За окнами машины проносился Свердловск. В 1723 году Петр Первый своим указом повелел построить на берегу реки Исети крупнейший железоделательный завод, ставший вскоре крепостью, а потом и столицей горнозаводского края. Так с тех пор и остается этот красивый героический город-трудяга одной из главных несокрушимых опор индустриальной мощи СССР.

Машина ехала по проспекту Ленина. Позади осталось величественное здание горсовета, украшенное колоннами, огромным гербом СССР, курантами, высоким шпилем со звездой, очень похожее на кремлевскую Спасскую башню. Промелькнул праздничный, пряничный дом купца Севастьянова, ныне областного комитета профсоюзов, с огромной надписью на крыше: «Слава рабочему классу», пылающей ночью неоном. Новомодный стеклянный фасад Свердловского академического театра музыкальной комедии тоже растаял за кормой.

Свернув с проспекта, «Победа» закружилась по улочкам и переулкам.

— Сверни-ка туда, — попросил водителя Абдулов и указал на невзрачный двухэтажный дом на углу Вознесенского проспекта и Вознесенского переулка. — Ипатьевский дом. Тут расстреляли последнего царя на Руси.

— Значит, здесь Николая Кровавого рассчитали, — Ганичев с интересом посмотрел на дом.

— Историческое место, — изрек Маслов. — Аж мороз по коже…

За разговорами обо всем и ни о чем добрались до места происшествия.

— Приехали, — Абдулов показал на длинную улицу, состоящую из деревянных домиков. Только что шли новые районы с многоэтажными домами, и тут же проваливаешься в какую-то деревенскую неторопливую жизнь с водопроводными колонками, покосившимися заборами, брешущими при виде незнакомцев собаками.

«Победа» остановилась около пожарища.

— Ну что, пошли, — кивнул Абдулов.

— Где наша не пропадала. — Маслов вылез из машины и потянулся: — Картина скорбная.

Черный «ЗИМ» был уже здесь. Тут же застыла черная «Волга», на которой приехал заместитель прокурора области со своим помощником. Народу набиралось на небольшой митинг.

Окрестности сгоревшего дома были оцеплены милицией. Поливанов предъявил свое удостоверение постовому сержанту, который непонимающе посмотрел на невиданный документ. В МУРе традиционно были не стандартные красные книжечки, а похожие на наградные удостоверения документы, где сотрудники могли фотографироваться даже не в форме. Так исторически повелось, и теперь в этом был какой-то кураж.

— Это со мной, Паша, — сказал свердловчанин знакомому сержанту. — Товарищи с Москвы. У них все по-другому.

Постовой четко козырнул, вытянувшись как на параде, — хоть и удостоверение непонятное, но Москва все же, столица Родины, значит, это важные птицы.

Пепелища всегда выглядят страшно. В мир приходит разрушительная сила, которая вмиг сметает то, что с такой любовью создавали люди, — дома, мебель, картины, а то и пожирает человеческие жизни.

— Сейчас влет все улики срисуем, — пообещал Маслов. — Как завещал нам товарищ Шерлок Холмс, который все раскрытия вытаскивал с первоначального осмотра места преступления, имеющий глаза да увидит.

— Могу даже микроскоп дать, — поддакнул Абдулов. — Только разгляди, Шерлок Холмс, что мы не разглядели.

— С микроскопом любой дурак может, — Маслов провел ладонью по обгоревшей балке. — Знатно горело…

— Шесть погубленных жизней, — покачал головой Поливанов. — Да, человек человеку куда свирепее и зверя, и огня.

Дом стоял — обгорелый, просторный, с выбитыми стеклами, похожий на надгробие. Собственно, таковым он и являлся. Поливанов всегда ощущал какое-то потустороннее холодное напряжение пространства на местах гибели людей, будь то фронт или места происшествий.

Шесть душ унес тот страшный вечер. Может быть, они, бесплотные, вопреки заверениям научного коммунизма, витают где-то рядом — неупокоенные, жаждущие справедливости. От этой мысли муровец поежился.

Милицейское начальство, как положено по статусу, важно прохаживалось меж головешек. С ними пинал обгорелые стены заместитель прокурора области.

— Сбагрить бы всех и осмотреться в тишине и покое, — посетовал Маслов.

— Так не бывает, — возразил Поливанов. — У руководства непреодолимая тяга к местам происшествия. Как правило, бесплодная.

— Ладно, экскурсовод, веди, показывай все, — потребовал Маслов у Абдулова.

Поливанов любил осмотры. Имея аналитический склад ума, он умел подмечать детали и делать из них выводы. Маслов старался от него не отставать. Ганичеву эти премудрости казались заумными. Все его мысли сейчас были заняты исключительно тем, как напрячь местную блатную шушеру, чтобы та сама принесла голову убийцы на блюде.

Под ногами Поливанова потрескивали осколки посуды, почерневшие остатки стульев. Обугленные балки крыши опасно нависли над головой — не дай бог рухнет и еще кого-нибудь завалит.

Он думал — хорошо, что пожарные прибыли быстро и отработали четко, иначе вообще бы ничего не осталось. Ни вещей, ни следов. Может, и подвал бы с трупами выгорел. А так есть что осматривать. Вон, стоит огромный дубовый, с резными дверцами шкаф, который едва обгорел по краям. А обеденный стол вообще огонь пощадил. И нетронутая игрушка валяется в маленькой комнате — большой матерчатый клоун в колпаке. Такие в «Детском мире» в Москве стоят два рубля сорок копеек. Наверное, девочка радовалась, когда ей принесли этого милого персонажа из сказочной страны. Было счастье в детских глазах. Было… Кулаки у Поливанова непроизвольно сжались.

Так, оборвал он себя. Прочь эмоции. Только работа.

— Убили их в подвале — там простору много, места хватило и для жертв, и для убийц, — пояснял Абдулов. — Там мы недоеденный апельсин нашли. Убийца его жевал, пока на его глазах людей убивали, а потом бросил в кровь.

— Это холодную голову и опыт надо иметь, чтобы так крови не бояться, — со знанием дела отметил Ганичев.

— Факт… Дом сразу вспыхнул с четырех сторон, — продолжал лекцию Абдулов. — Эксперты так утверждают. Притом загорание было почти одномоментное.

— Без керосинчика не обошлось, — заявил Маслов. — Ничто так хорошо не греет душу, как бидон керосина.

— В корень зришь, Шерлок Холмс, — кивнул Абдулов. — Мы бидон такой хитрый из-под керосина нашли, на пять литров. Ручка гнутая. Соседи и сестра погибшего настаивают — такого в хозяйстве Фельц-манов не было. Керосин хозяин хранил в сарае. В бутылках. Кстати, эти бутылки и поныне там — огонь туда не добрался.

— Получается, преступники шли через весь город с пятилитровым бидоном, — с сомнением произнес Поливанов. — Глупо. Это мозолить всем глаза.

— Да будь они все умные, у нас бы тюрьмы опустели, — отпустил Ганичев ремарку.

— Надо упор при опросе местных жителей делать на то, кто видел людей с бидоном или тяжелой ношей, — сказал Поливанов.

— Сделано уже, — отмахнулся Абдулов, мол, чего прописные истины талдычить. — Эксперты говорят, что кроме керосина еще бензинчиком для огонька побрызгали. Взяли его, скорее всего, из мотоцикла. Он тоже в сарае стоит.

— Пойдем посмотрим, — с энтузиазмом произнес Маслов, любивший мотоциклы, хорошо разбиравшийся в них и мечтавший о красной чешской «Яве». Или о гораздо менее надежном, однако тоже желанном «Иж-Планете». Только удовольствие дорогое, рублей в семьсот встанет. На худой конец, затрапезный «Минск» подошел бы, но и за него надо выложить почти пятьсот новых рублей. Так что по причине хронического милицейского безденежья все эти мечты относились к самому распространенному разряду — бесплодных.

В сарае стоял новенький мощный мотоцикл «Урал Мб 2» с коляской, двадцать восемь лошадиных сил, вездеход, мечта сельского жителя. Только цена кусается еще больше — за тысячу двести рублей зашкаливает. В начале этого года его впервые пустили в свободную продажу, где он тут же стал дефицитом. Раньше это был чисто военный и милицейский мотоцикл. Да и сейчас, если его покупаешь, обязан поставить на учет в военкомат.

Маслов завистливо прищелкнул языком:

— Богато хозяин жил.

— Да, судя по всему, на бедность не жаловался, — кивнул Абдулов. — На рынке лавкой утильсырья заведовать, это сам знаешь — приход-расход-усушка-утруска.

— И с рук сходило? — спросил Поливанов.

— ОБХСС пытался с ним разбираться. Большое дело было по «Вторчермету». Но он выкрутился.

— Это уже интересно. Как выкрутился? Сдал кого-то в железные руки советского правосудия? — поинтересовался Ганичев.

— Может быть. Мы еще не вникали, — сказал Абдулов.

— Надо посмотреть, кто сел из его бывших друзей, — произнес Поливанов. — Где отбывают наказание. Кто из тех мест лишения свободы освободился в последнее время и отирается в Свердловске. Может, из зоны с оказией такой привет прислали.

— Месть — это вполне возможно, — Абдулов открыл объемный блокнот, который не выпускал из рук, и сделал карандашом отметку. Такие блокноты оперу выдают еще раньше, чем пистолет. Потому что работа сотрудника угрозыска — это сбор информации, а стрельба и задержания уже в десятую очередь.

Маслов присел на колено рядом с мотоциклом, воркуя ласково:

— Вот же живодеры, подранили машину. Больно сделали.

Общался он с железным конем, как с живым существом. Постучав пальцами по баку, поднялся, отряхнул колено. И сообщил:

— Они перерезали бензопровод, открыли краник бака.

— Ну, это мы, положим, знаем, — объявил Абдулов.

— Всю жизнь мечтал увидеть знающего все человека, — улыбнулся Маслов. — Серег, а ты знаешь, что среднестатистический вандал и мерзавец просто пробил бы вон той отверткой бак и нацедил из пробоины бензина сколько надо? И не возился бы с малопонятными краниками.

— Ну и что?

— Дедукция, брат, учись. Стал бы возиться с этим бензопроводом только человек, знающий толк в технике и мотоциклах и не желающий им зла.

— Думаешь?

— Ты мне будешь рассказывать за мотоциклы, Сережа? Мотоциклы — мое прошлое, настоящее и будущее, а ты мне делаешь больно своим недоверием.

— Так, — Абдулов снова черканул в блокноте. — Пишу: Владимир сказал проверить мотоциклистов, механиков.

— У тебя там уже сколько десятков тысяч человек на проверку накопилось? — Маслов кивнул на блокнот.

— Да хватает. Но куда денешься? Будем проверять.

У Абдулова на самом деле голова уже давно шла кругом от этих проверок. Ранее судимые. Уголовники. Связи погибших. С каждым переговорить. Проверить алиби. Поквартирные обходы. Лет на двадцать работы, и не факт, что сразу зацепишь нужного человека. По практике причастность некоторых злодеев к преступлениям удавалось установить, когда их перепроверяли по четвертому или пятому разу.

— Что взяли в доме? — спросил Поливанов. — Драгоценности были? Деньги?

— Ну, золотишко кое-какое было, — пояснил Абдулов. — Так сестра Фельцмана говорит. Но описать может очень приблизительно. Только пара колец, которыми хвасталась убитая хозяйка, в память запала.

— А облигации? — спросил Ганичев.

Облигации Госзайма после войны были почти что обязаловкой для всех работающих. Это отложенный спрос. Считалось, и не без оснований, что СССР при таких темпах восстановления и развития рассчитается со всеми долгами перед населением за несколько лет. Правда, с погашением их вечно возникали какие-то вопросы, но постепенно они погашались. Облигации имелись практически во всех семьях.

— Насколько я знаю, ни Фельцман, ни его жена не покупали облигаций, — сказал Абдулов.

— А дочка? — не отставал Ганичев.

— Что дочка? — не понял Абдулов.

— Сколько ей лет было?

— Тридцать один. Работала в магазине «Одежда» на Володарского.

— А что, скорее всего, папе с его нетрудовыми доходами и сомнительными делишками мозолить глаза не с руки было. Вот дочура и прикупила акции потонувших кораблей, — встрял Маслов.

Абдулов помрачнел. Видно было, свердловскому оперативнику досадно, что он и его коллеги упустили такие очевидные обстоятельства. А гости сразу вцепились зубами. Но ничего особенного в этом не было. Нужно иметь не голову, а Дом Советов, чтобы незамедлительно вычленить все важные факты и интерпретировать их. Бывает так, что до очевидных вещей додумываешься, когда уже все зубы пообломал, пытаясь разгрызть орешек знания. А ведь всего-то надо было взглянуть на дело немножко под другим углом зрения. Для этого и существуют обсуждения, мозговой штурм. Один человек никогда не охватит все полностью. Раскрытие таких вот преступлений — это чаще результат коллективного труда, бессонных ночей, коробок выкуренных сигарет и стройных рядов чашек выпитого кофе.

— Все проверим, — заверил Абдулов, никогда не державший в себе долго дурных чувств и мыслей и моментально настраивавшийся на новые задачи.

— Все будут схвачены и расхреначены, — выдал Маслов старую присказку.

— Есть еще один сюрприз, — сказал Абдулов. — Который вообще все с ног на голову ставит.

— Что ты утаил от нас? — спросил Маслов.

— Сейчас вернемся в Управление — сами увидите. Наглядно…

Глава 12

Грек вытащил финку и воткнул ее прямо в стол, пробив скатерть:

— Встретим гостя.

Любаня махнула рукой:

— Да не бойся, родненький, у меня все продумано.

Она откинула замаскированный люк под ковром в углу комнаты.

— Давай, лезь. Для таких случаев держу. Там даже лежак и жратва с самогоном. Хоть неделю отлеживайся.

Грек выдернул финку и послушно полез вниз.

Участковый, поорав еще для порядку, устал ждать и перепрыгнул через забор, едва не порвав форменные брюки.

Люба к тому времени успела поставить бокалы, бутылку и еду в шкафчик. Пустую бутылку кинула под кровать. Придав лицу простоватое выражение, она отодвинула засов на входной двери.

— Семен Семеныч, ну чего ты так настырно ломишься к одинокой женщине? — всплеснула она холеными руками. — Я ведь чего и лишнее могу подумать.

— Ты глазки-то не строй, Норкина, — строго произнес статный румяный бугай Степа. — Ты у меня на почетном месте на проверку, как опасная рецидивистка.

— Так уж сразу и опасная, — ласково улыбнулась она.

— Опасная. На тебя справка о судимостях на три листа.

Тут он был прав. Люба пришла на зону в девятнадцать как уже достаточно опытная воровка на доверии, там ей и погоняло по фамилии дали — Норка. Ну а дальше судьба так и покатилась. Приторговывала краденым. Держала малину. Была проституткой, заманивала клиентов под грабеж. Отмотала по первому разу три года. Потом срок за укрывательство преступлений. Потом неплохо пофармазонила — то есть продавала фальшивое золото за настоящее, за что получила четыре года. Трудовая биография достойная.

— Рассказывай, с кем живешь, кто бывает, — потребовал участковый, кидая на стол офицерскую сумку и вытирая вспотевший лоб.

— Одинокая я барышня. Никому не нужна. Никто не пожалеет, не обогреет.

— У тебя мужчину два дня назад видели.

— Это кто ж на бедную женщину напраслину возводит? — нахмурилась Люба.

Правда, кто же напел? Район здесь был сплошь уголовный, без «пропуска» и пароля вечером не пройдешь, ботиночки быстро снимут. Чужих сюда не особо пускали и с милицией не общались — считалось западло, за такое и дом могли подпалить.

— Не твоя забота, — в голосе участкового зазвенели угрожающие нотки. — Отвечай, когда власть спрашивает,

— Это Ванька Туганов с автобазы. Захаживает ко мне иногда. За глупостями всякими, — Люба томно выгнулась, от чего ее пышная грудь призывно колыхнулась.

— Ты это, не слишком резвись, — отступил назад участковый. — Я при исполнении.

— Ну не все же время ты при исполнении, Семен Семенович.

— Именно все время… Давай твой дом осмотрим.

— Смотри, коль совести нет, — процедила она.

Участковый осматривал все тщательно. Добрался и до бутылок в шкафу и под кроватью, и до икры с деликатесами.

— Гляжу, недурно живешь.

— Ты бы так недурно пожил, — кинула она. — Вон, все пальцы иголками исколоты. Не разгибаюсь, чтобы лишнюю десятку заработать.

— Мелкая буржуазия, — кивнул участковый. — Мало вас душат…

Грек все это отлично слышал, сидя в темноте и молясь воровской молитвой неизвестно какому богу, чтобы пронесло его.

«Господи, благослови, Отче! Свяжи уста, языки и гортани у князей и бояр, и управителей, и вельмож, и у всяких властителей, и у приказных служителей, подьячих и моих супостатов, которые со мной, рабом божиим Александром, судиться станут, свет от нощи всегда, ныне и присно, и во веки веков».

Молитву ему нашептал старый вор Бриллиант на пересылке. Говорил, что ее уже триста лет воры начитывают, когда их судьба припрет, и многих она спасла… И, как ни странно, Грека эта молитва всегда выручала, даже тогда, когда никакого просвета не было.

— Так, а это что? — услышал Грек приглушенный голос участкового.

— Как что? — затараторила Люба. — Погреб. Огурчики, помидорчики, самогончик.

— Открывай.

— Чего, самогончика захотелось? Так я соображу, миленький. Быстро.

— Сама шампанское от горла, а мне, значит, самогончик, — усмехнулся участковый.

— Так приходи завтра — и шампанское соображу, и подушки на постельке взобью.

— Ладно тебе шутковать, Любаня. Не так давно надзор с тебя сняли, так думаешь, долго новый поставить? Открывай, я сказал!

Послышался скрип.

Грек вытащил финку и приготовился к броску. Лучше пера в умелых руках оружия нет. И посмотрим сейчас, чья возьмет. Еще одна собачья жизнь на его совести — ну и ладно. Как говорят в народе: хороший мент — это клад, который лучше хранить поглубже в земле. Да, меньше легавых — чище воздух… Если только этот участковый не окажется быстрее и сноровистее. Но это жизнь — чья возьмет, поглядим.

Хлопнула открытая крышка подвала. Участковый закашлялся:

— Тьфу, ну и пылища. Даже с фонарем ничего не видно. Запустила ты хозяйство, Любаша. Мужика тебе надо.

— Да где такого, как ты, взять?

Снова хлопнула крышка — на этот раз подвал закрыли.

Грек прислонился к стене, ощущая, как по лбу струится пот. Любаша не дура. Тайник и тот подвал, что на виду и просится для проверки, — разные вещи.

Ладно, все хорошо. Одним легавым больше — не страшно. Всех их не перебьешь, новых дураков по-нанимают, еще более правильных, с огнем в глазах. Зато проблемой меньше — это уже важно…

Через десять минут донесся стук. Сверху возник квадрат света с маячащим силуэтом:

— Гроза прошла мимо, Грек. А шампанское еще есть. Вылезай, милый… Вылезай…

Глава 13

«ТАК БУДЕТ СО ВСЕМИ ЖИДАМИ И ТЕМИ, КТО ПРОТИВ НАС», — было накорябано большими печатными буквами на желтой бумаге.

— Это послание прилепили на забор, — сказал капитан Абдулов.

После осмотра бригада возвратилась в Управление. Поливанову, двум его помощникам, а заодно и Абдулову выделили отдельный просторный кабинет с неказистой мебелью — тремя столами, двумя сейфами и множеством стульев. Начальство обустроили с большим комфортом поближе к владениям руководства Управления.

Поливанов любил толкучку и суету в таких вот оперских кабинетах и не хотел бы променять все это на самые роскошные апартаменты, пусть даже с телефоном кремлевской связи. В них царит какой-то дух бесшабашности и творческого поиска. Когда здесь не звучат анекдоты и хохмочки, тогда обсуждаются дела, строятся версии, планируются операции. Кто-то вытаскивает из сейфа пистолет, готовясь выехать на вызов или задержание. Кто-то пришел со встречи с агентом и теперь, воодушевленный интересной информацией, пытается наметить план мероприятий. Опера — это даже не производственный коллектив. Это братство, спаянное общим делом, риском и чувством долга.

Так что неудивительно, что эта деловая и вместе с тем какая-то домашняя безалаберная атмосфера воцарилась и в кабинете на четвертом этаже Свердловского областного Управления охраны общественного порядка.

— Выродки к воротам записку прилепили, — сказал Абдулов, продемонстрировав стандартный лист бумаги с угрожающей надписью. — Мол, бойтесь нас, люди. Смерть иноверцам.

С подачи москвичей еще не установленных фигурантов по делу начали именовать выродками, каковыми они наверняка являлись.

— Какой-то детский ход, — заметил Поливанов. — Помню, сразу после войны мальчишки в Москве баловалась. В 1946 году директор Мосторга стал получать угрозы на тетрадных листах, подписанные «Черная кошка». Меня тогда привлекали — мы засаду организовали и словили семиклассников. Они объявили, что из обостренного чувства социальной справедливости боролись с ворюгой, который в тылу отсиживался, когда их отцы воевали. Примерно тогда же МУР поймал шайку, которая на краже на улице Усачева оставила идиотскую надпись: «Взяла черная кошка». Потом еще одна шайка совершила разбой на улице Карягина с такой же записочкой. Хотя всех их взяли в течение нескольких суток, по Москве поползли слухи один глупее другого про каких-то замаскированных королей преступного мира, прикрывающихся этим псевдонимом. И пошло-поехало. Что ни кража, обязательно черную кошку рисовали. Такая мода пошла. Чаще безнадзорные подростки и мелкая уголовная шушера так развлекались. Но на мокрухах куда более серьезные люди работают.

— А может, подростки и оторвались, — предположил Ганичев. — Они бывают куда жестче взрослых. Вон в молодежных колониях какие нравы изуверские царят.

— Ой, не надо, я с вас смеюсь, — отмахнулся Маслов. — Чтобы пацан стоял и жрал апельсин, когда шестерых человек режут и душат? Конечно, может такое присниться. Но с очень большим трудом. У шпаны ведь на первом месте задор, нервы, показуха. А тут мы видим хладнокровное, хорошо продуманное душегубство.

— И на черта тогда это эпистолярное послание было оставлять? — недоуменно произнес Ганичев.

— Может, решили со следа так сбить, — выдал версию Абдулов.

— С какого? — недоумевающе спросил Поливанов. — Чтобы подумали, что черносотенцы опять в России завелись? У нас за национальность уже давно не убивают. Ну, скажут сгоряча — еврей жадный или татарин хитрый. На кухне под рюмочку про засилье чье-нибудь поговорят… Но убивать… Звучит как абсурд…

— Темна душа простого урки, — покачал головой Маслов.

— Чекисты сейчас эту версию, как бульдозером, роют, — сказал Абдулов. — Говорят, за прошлый год в СССР около ста пятидесяти преступлений на национальной почве…

— Бывает, — кивнул Ганичев. — Месяц назад в Дагестане в Хасавюрте чечены изнасиловали лакскую девушку. Так битвы были у лакцев и чеченов по семьсот человек с каждой стороны.

— По бумаге что? По отпечаткам? Что графологи говорят? — начал сыпать вопросами Поливанов.

— Бумага стандартная, во всех магазинах города продается тоннами, — отвечал Абдулов. — Ручка обычная, чернильная. Лист был сложен вчетверо, значит, принесли его с собой. Графологи говорят, что, судя по всему, писали левой рукой, дабы затруднить идентификацию.

— А они идентифицируют? — спросил Ганичев.

— Говорят, что это возможно.

— Ну, тогда нужно все объяснения собственноручные, явки с повинной, заявления у контингента проверять, — заявил Поливанов.

— Делаем. Знаете же, насколько сложные эти экспертизы. Сколько времени требуют.

— Сколько графологов есть? — поинтересовался Поливанов.

— На область человек пять. Все дела отложили, в основном хозяйственные. ОБХСС вон изнылся.

— Мало, — досадливо отметил Поливанов. — Перед Сидоровым поставлю вопрос об откомандировании графологов из других областей.

— Если сможете, спасибо скажем, — кивнул Абдулов.

— А вы понимаете, Сергей, что это путь, который наверняка приведет к преступникам, — сказал Поливанов. — Через день, месяц, год. Но графолог скажет — это письмо исполнено рукой такого-то.

— Это если мы за год ничего не сделаем.

— А всякое бывает. Если оперская удача не улыбнулась, можно и год кругами ходить. А сверкнет улыбкой — и вот ты уже в наручники злодея заковываешь.

— Ни убавить, ни прибавить… Но мы их раньше найдем… Эх, представляю, как мы их будем, гадов, брать, — сжал кулак Абдулов.

— Брать или не брать — любимый штамп наших детективов, — хмыкнул Поливанов.

— Да, сказки у нас снимать умеют. Гражданин, пройдемте, на «вы» и с политесом, — кивнул Ганичев.

— Ну а мое первое задержание так и было. С политесом и расшаркиваньем, — хмыкнул Поливанов.

— Ну-ка. Эту животрепещущую историю вы еще не рассказывали, босс, — Маслов в прошлом году всеми правдами и неправдами через потерпевшего по одному делу ответственного сотрудника Госкино достал абонемент на третий Московский международный кинофестиваль, тот самый, где Большой приз взял фильм итальянского кинорежиссера Федерико Феллини «Восемь с половиной». И теперь старший оперуполномоченный считал себя большим специалистом в мировом кино. Заодно нахватался всяких заморских словечек. Так, Поливанова на американский манер называл не иначе как боссом, не прислушиваясь к возражениям, что это социально чуждо.

— Да чего там рассказывать, — махнул рукой Поливанов. — Был 1945 год, меня как раз демобилизовали и в милицию на службу направили. И сразу в Останкино оперативником. Там до сих пор глухая частная застройка, поселок Первомайский, а тогда вообще дремучий край, Дикий Запад. Примерно то же самое, что и Марьина Роща.

— Это где народ простой, пять минут постой, и карман пустой, — кивнул Маслов.

— Именно. В общем, на участке блатной на блатном, какие-то малины, там краденое делят, в карты играют. И я один-одинешенек на это царство разврата и порока.

— О, как я научил ладно излагать, — гордо заявил Маслов. — Моя школа.

— Да ладно тебе. Учитель… Была кража. Со склада рядом с ВДНХ несколько мешков муки стащили. Ну и шепнули мне местные, что в сторону Хованской улицы воришки эти шли. Дальше как в сказке. Шел и нашел по следу просыпавшейся муки теремок. Молодой, горячий, захожу в него. И сразу вижу мешки. И верзилу за бутылкой самогона. Я ему — гражданин, вы задержаны за совершение кражи. Он встает, головой потолок чешет, и на меня — а не пошел бы ты, легавая сволочь. И кулак поднимает. А я такой мелкий, худой. Да и оружия пока еще не выдали.

— И как выкрутились? — заинтересовался свердловчанин.

— Нюанс такой был. Я боксом с восьми лет занимался. И перед этим первое место на первенстве Москвы занял. Тренер всегда хук с левой отмечал как мою сильную сторону. В общем, очнулся этот битюг минуты через три с вопросом — какой кувалдой его пригладили. А поздно бить боржоми — руки связаны. И понятые с бригадой на подходе.

— У меня все куда драматичнее было, — подал голос Маслов.

— Ну конечно. У тебя все всегда драматичнее, — усмехнулся Поливанов.

— Я вообще злодея своего первого задержал еще до службы в милиции. С завода в троллейбусе ехал, с ночной смены. Носом клюю, спать охота. И чую, чья-то рука, как у опытной гейши из книги одного японского писателя, так ласково шуршит в моем кармане, где у меня как раз пятьдесят рублей от зарплаты осталось. Ну, я эти пальчики ласковые и схватил нежненько — так, как в кузнечном цехе учили. И говорю: мне так стыдно ходить с вами по одной Москве. А тут группа поддержки этого воришки сухотелого налетела. Начали орать — мол, помогите, люди добрые, ни за что тиранят. Хорошо, что шилом мне не проткнули печень, как у карманников принято. Но я тогда неопытный карась был, этих премудростей знать не знал. Вытащил сморчка этого из троллейбуса на улицу. За ним следом двое шкетов. Ну, чую, сейчас начнется. Хотя мне помахаться хотя бы и с троими больше в удовольствие было, чем во вред здоровью. Тут мимо моторизированный патруль проезжал на мотоцикле. Шкетов ветром сдуло. А главного я крепко держал. У него за плечами восемь ходок было, вор в законе еще с довоенным стажем. Это он смену готовил. На мне, значит, показывал, как надо работать с населением.

— Ты герой, Владимир, я это знал, — улыбнулся Поливанов.

— Ну да, этого не отнимешь… Уже потом понял, что задержание виртуозное — это, конечно, важно, как успешный финал. Но перед тем, как к нему подойти, — столько набегаешься, столько подошв ботинок постираешь и пиджаков в давках трамвайных протрешь. Спасибо милиции родной, гражданскую одежду стали оплачивать…

День выдался сумасшедший. Москвичи ощущали себя уставшими и голодными.

— Поехали в гостиницу, — предложил Абдулов. — Там рядом хорошая пельменная есть. А потом передохнете. Выспитесь.

— Ну, поехали, — согласился Поливанов.

— Машину вам прикрепили, ту самую «Победу», круглосуточно.

— Как министрам, — хмыкнул Маслов. — Буду в Москве всем рассказывать, как мне свердловчане не давали подошвы сандалий общественным транспортом осквернять.

— Ты помоги дело поднять, Володя, я тебя, как принцессу, на руках носить буду, — хмыкнул Абдулов.

— Я для тебя слишком толстый. У тебя позвоночник треснет, а мне потом отвечай.

— Грузчиков приглашу.

— Я подумаю.

— Ну что, в пельменную? — похлопал по столу ладонью Абдулов. — Там можно и по стопочке после тяжелого дня.

— По одной, — вынес решение Поливанов.

Пельмени оказались изумительные, настоящие уральские с обязательной начинкой из трех видов мяса. Водка качественная. Цены доступные. И персонал милицию в лице Абдулова любил и уважал.

Одной стопочкой не обошлось. Но и не перебрали дозу. Ведь завтра новый день. Предстояло пропалывать миллионный промышленный город, в котором завелись сорняки.

Глава 14

Наступал самый волнительный момент любой экспроприации — дележка. Правда, сейчас праздник был со слезами на глазах — тощая пачка купюр, которые лежали на столе, никак не могла удовлетворить завидный аппетит концессионеров.

Грек аккуратно, поглаживая пальцами каждую бумажку, раскладывал купюры на четыре кучки — ему, братьям и тому подельнику, который по не зависящим от него обстоятельствам не смог присутствовать при священнодействии в доме Калюжных, но всей душой был здесь и искренне надеялся, что его не обманут.

Грек обманывать никого не собирался. Ему палкой вбили с первых шагов в блатном мире, что обманывать своих, крысятничать — это огромный грех. Понятие «грех» в блатном мире несколько трансформировано. В принципе многие блатные законы вполне соответствует библейским заповедям — не убий, не укради. Только все это касается своих, блатных. Мир за пределами блатной сферы — это саванна, место вольной охоты. Хотя и в большом мире существуют свои ограничения, например на мокрые дела, то есть убийства. Но это связано больше с вопросами выживания воровского сообщества, потому что каждое убийство вызывает ответный драконовский накат со стороны милиции и яростное неприятие общества. Мокрушников блатные не слишком уважали, но терпели. Грека не короновали именно по этой причине — мокрые дела. Но он все равно оставался в большом авторитете в тюремной иерархии.

Итак, делить Грек собирался все по-честному. Сразу пообещал язык отрезать тому из братьев Калюжных, кто заикнется, как уменьшить долю подельника по кличке Заводчанин. А такой заход со стороны Куркуля уже был — мол, отсутствующий же не знает точно, сколько денег у еврея взяли, можно и приспустить долю.

— А ты знаешь, что с крысами делают? — спросил Грек.

— Ну так, — Куркуль поморщился. Он это хорошо знал.

Даже авторитетного вора, уличенного в крысятничестве, воровской сход вполне мог поставить на ножи. А Куркуль к авторитетам никак не относился.

— Закон воровской строг и справедлив, — сказал Грек назидательно.

— Да ладно, Грек, — махнул рукой Куркуль. — Тле он сейчас, твой закон? От него, считай, почти ничего не осталось. Даже зоны сейчас перекрашиваются сплошь в красный цвет.

— Не понимаешь ты простых вещей, Куркуль. Закон всегда будет. Пусть людей меньше, кто его соблюдает. Но он остается, пока мы живы. И когда-нибудь воспрянет, когда вся эта совдеповская сволочь подвинется.

Итак, подвели итоги. По результатам одного из самых кровавых преступлений последних десятилетий банда завладела аж шестьюстами пятьюдесятью рублями в новых деньгах. Как раз чуть больше ста пятидесяти рублей на рыло.

— Рыжевье пускай пока у меня полежит, — Грек сгреб серьги и кольца, которые налетчики обнаружили в банке из-под муки на кухне в разоренном ими доме. Одно из колец было с бриллиантом. Имелись серьги с приличными рубинами и изумрудами. — Пока кипиш ползет по городу, скинуть их без риска все равно не удастся. Сейчас любой тебя может ментам вложить. А как утихнет все — я втихаря по барыгам знакомым раскидаю. Кто против?

— Банкуй, — кивнул Куркуль.

— Ну и хорошо, — Грек свернул драгоценности в тряпку и сунул себе в нагрудный карман. И как-то сразу потеплело на душе. Близость золота всегда заряжала его энергией. Было в этом что-то мистическое.

Потом он разделил на пять кучек облигации — их было в общей сложности на три тысячи рублей.

— С этими бумажками пока никуда не лезть, — велел он. — По ним нас вычислят. Потом подумаю, куда их сбагрить. Въехали, бродяги?

— Да чего тут сложного? — буркнул Таксист.

На несколько мгновений повисла тишина, нарушаемая шелестом купюр.

— Не густо, — горько вздохнул Куркуль, в третий раз пересчитывая свою долю.

— Кто ж знал, что они дома все бабки не держат, — затараторил Таксист. — Я предлагал с евреем в сберкассу сходить, пока жена с дочерью под ножами у нас. А вы — не надо, засыплемся. А на книжке у них нормально лежало. Тогда мы бы вообще…

— Не мельтеши, — оборвал испуганно слезливый словесный поток Грек. — Напомни, кажется, ты куда больше обещал? Или мне память изменяет?

— Ну, так получилось, Грек.

— Десять тысяч рубликов, это как минимум, да? А так вплоть до пятидесяти тонн?

— Ну, я так навскидку прикинул. Ну, так получалось. Меньше не должно было у еврея быть. Иначе какой он еврей?

— А ты знаешь, что по нашему святому воровскому закону ты теперь недостающее должен.

— Что?

— Около семи тысяч рублей — это обещанное за вычетом твоей доли. Арифметику учил?

— Но я, — Таксист отдернул ладонь от денег, как от ядовитой жабы. — Где я возьму?!

— Ну и ладно. Тогда на вилы, — Грек жизнерадостно хохотнул, и его улыбка сверкнула железными фиксами.

— Грек, я…

— Да не егози ты, Таксист. Все не так страшно.

— Да?

— Все еще страшнее… Шучу… Отработаешь в другой раз.

— Грек, правда отработаю… У меня железная наводка есть. Знаю, когда на третью автобазу зарплату везут. И кто. Там можно поднять столько, сколько унести бы…

— Это радует, что у тебя голова в нужном направлении заработала… Все хорошо, босяки, — Грек расслабился на скрипящем стуле. — Все получилось очень хорошо.

— Что хорошего? — мрачно посмотрел на деньги Куркуль.

— А то, что мы теперь повязаны такой кровью — сильнее цепей чугунных скованы. И пути назад нет.

— И что? — внимательно посмотрел на него Куркуль.

— А то, что будем теперь делать большие дела. И никто, кроме расстрельной команды, нас не разлучит.

— Я жить хочу, вообще-то! — подал голос Куркуль. — Мне бабки нужны, чтобы жизнь красивая! А на вышку мы не подписывались.

— А тут как повезет. Если бог нас не оставит, погуляем хорошо, нарубим вдоволь капусты и в рыже-вье и камушки ее переведем. А потом и свалим из Совдепии.

— Свалим? — изумился Куркуль, кругозор которого простирался в двух направлениях — родная улица в Свердловске и НТК № 11 в Пермской области, откуда он под добрые напутствия начальника отряда о честной жизни на свободе так удачно откинулся два года назад. — Куда?!

— В Финляндию, например. У меня дружки помочь могут. Они контрабанду на границе держат, все тропы знают… Не мы первые. Не мы последние.

— Как в книге этой, — подал голос Таксист. — «Золотой теленок».

— Именно, — кивнул Грек, читавший эту любимую книгу Таксиста.

— Там жучилу одного Остапа Бендера еще погранцы офоршмачили.

— А у нас все будет нормально, — прищурился Грек, усмехаясь про себя.

У него не было планов брать братьев в свое безоблачное будущее.

У него были на них другие планы. И они бы им не понравились…

Глава 15

С утра на совещании Сидоров доложил следующее — в передаче вражеской радиостанции «Голос Америки», вещающей на СССР, объявили, что в Советском Союзе начались новые гонения на евреев, и в Свердловске совершено их массовое убийство.

— Никите Сергеевичу Хрущеву доложили о происшествии сразу же, — вскрыл Сидоров некоторые нюансы большой политики, о которых не ведали присутствующие. — Он лично приказал направить в Свердловск московскую бригаду и засекретить все материалы. Но не помогло. Информация как-то просочилась на Запад.

— Когда же мы длинные уши их разведок пообрубаем, — возмутился бывший смершевец Ганичев, покосившись в сторону присутствовавшего на всех совещаниях представителя областного КГБ. — Как они лихо все вынюхивают.

— Сейчас этот факт будет всячески использоваться нашими противниками, — продолжил Сидоров. — Поэтому дело приобретает совершенно иное звучание. Вы хоть представляете, что это такое, когда первое лицо государства следит за раскрытием? За нашей с вами работой!

По мрачным лицам присутствовавших на совещании было видно, что каждый из них представлял это просто прекрасно.

Любое убийство на территории — это ЧП.

В стране победившего социализма нашелся какой-то отщепенец, который отнял человеческую жизнь? Как такое может быть? Почему упустили, не уберегли людей? Не пресекли вовремя злодейство? Вам что, партийный билет мешает? Примерно по такому сценарию проходили накачки в райкомах, обкомах, горкомах начальников милиций. Советский человек не может убивать советского человека. Если такие находятся, они должны быть оперативно изобличены и преданы суду, а дальше как будет — расстрел или пятнадцать лет, суд решит.

Такая бескомпромиссная позиция оказывала свое благотворное действие. Органы правопорядка в лепешку разбивались, чтобы найти и покарать. Убийство на территории — это значит, что поднимаются по тревоге все сотрудники. Отменяются наступающие отпуска у оперативников. При необходимости из отпусков отзываются те, кто имеют наглость загорать, а не работать, когда преступный элемент бесчинствует. Создается круглосуточный штаб. И ежедневно на всех совещаниях, от партийных органов до милицейских и прокурорских, один вопрос — когда преступники будут сидеть в камере?

Но все эти авралы и напряженность просто мелочь по сравнению с тем, что приходится переживать закоренелым уголовникам и мелкоуголовной шушере. На них идет наступление по всем фронтам. Патрули на улицах отлавливают всех татуированных или просто подозрительных. Участковые накрывают притоны. Не останавливается ни на миг милицейский конвейер, в отделения толпами завозят подучетный контингент — ранее судимых, хулиганов, просто алкоголиков, склонных к нарушению порядка. Оперативники начинают прессовать всех подозреваемых по старым нераскрытым делам, и часто с результатом. И если раньше за всяческие не слишком сильные прегрешения прокурор мог дать обвиняемому подписку о невыезде, то теперь по малейшему поводу заключают под стражу — может, в камере кто поплывет и чего интересное скажет. Агентура стоит на ушах, пинаемая операми, внедряется куда может и не может.

При этом, не секрет, часть особенно обнаглевшего контингента попадает «под молотки» — в отделениях милиции им по родственному пересчитывают ребра, всячески попирая социалистическую законность. Бывает, под увесистые тумаки попадают и преступные авторитеты, которые в кабинете оперативника оказываются вовсе и не авторитетами. Но прокуроры в это тяжелое время на все смотрят сквозь пальцы. Ведь на территории убийство! Оно должно быть раскрыто любой ценой!

Вот почему так не любят профессиональные уголовники, когда рядом происходят мокрухи. Потому не любят и мокрушников, ласково предлагая им съехать куда-нибудь в другое место.

Так и идет работа по убийству. Круглосуточно. Без выходных. Вплоть до победного раскрытия. Или пока дело не зависнет, что, впрочем, бывает достаточно редко и, как правило, касается профессиональных, тщательно подготовленных преступлений.

Если такой милицейский террор начинается из-за одного-двух трупов, можно представить, как стояла на ушах вся область, где убили шесть человек. Да еще когда за раскрытием следит сам Генеральный секретарь ЦК КПСС! Нужно ли говорить, что в таком случае под милицейский каток попадут все.

После наглых выступлений вражеских радиоголосов последние тормоза слетели, было дано указание — делайте что хотите, но дайте результат. И вот все камеры забиты задержанными, арестованными. И с этими людьми кому-то надо работать. Изымать образцы почерка, проверять алиби. Оперативники не спали сутками. Возникали бесчисленные версии и тут же отпадали.

Милиция лютовала. Но только вот пока без толку. А конвейер продолжал работать. Задержание, камера, неудобные вопросы — очередной фигурант отработан. Следующий.

Больше всего сотрудников угнетало то, что никто не знал, приведет ли эта огромная работа к результату. Казалось, что этот процесс бесконечен. Это когда преступление уже раскрыто, хорошо с улыбкой вспоминать, как нелегко приходилось, но все же напряглись, проявили чудеса оперативной смекалки и справились. И совсем другое, когда ты лопатишь пустую породу тоннами, без конца и края, и не знаешь, блеснет ли в ней когда-нибудь драгоценный камень.

Но все эти эмоции побоку. Есть задача. Есть план. Есть методика. Надо работать. До упора.

Очередной рабочий день. В кабинете отделения милиции в Центральном районе Абдулов и Ганичев допрашивали вора в законе по кличке Деверь, который, как ходили слухи, отвечал в Свердловске за об-щак — эдакую воровскую кассу взаимопомощи, главная задача которой греть зону, то есть обеспечивать ее всем необходимым — водкой, деньгами, чаем, а то и наркотиками.

По Деверю местные оперативники вытащили на свет божий старое дело по кражам из сельских магазинов, по которому в свое время не нашлось достаточных оснований для ареста. Но теперь все изменилось, прочь слюнявый либерализм. Хочешь жить спокойно, вор, — давай говорить по душам и смотреть, чем можешь помочь в борьбе с душегубами.

Деверь сначала попытался встать в гордую позу — мол, вору по законам и понятиям с мусорами по душам говорить не пристало, так что пусть делают с ним что хотят. Но тут Ганичев за него принялся со всей пролетарской ненавистью.

— Ты у меня заговоришь, урка драная.

— Не будет разговора.

— Будет. Или ты, тварь, сдохнешь тут же, — Ганичев встал, зашел за спину вору и перехватил дыхание фирменным энкавэдэшным хватом — обучали в его конторе ох как хорошо. — И прокуроры меня простят.

Отпустил он вора, когда у того уже глаза закатились.

Абдулов, не привыкший к таким крайностям, изумленно взирал на происходящее.

— Не будет разговора, мусор, — выдавил Деверь.

— Тогда продолжим, — Ганичев взял вора за шиворот.

— А не круто забираешь, начальник? — процедил Деверь, сплевывая кровь из прокушенной губы. — Не боишься на перо случаем нарваться?

— Боюсь? — Ганичев засмеялся. — Да ты представить не можешь, где и когда я страх потерял навсегда. И больше я его не видел, Деверь.

Правда, что этот уголовник знает о страхе? Где был у Ганичева этот страх, когда он останавливал с одним «ТТ» наперевес в сорок первом бегущих с позиций бойцов и пинками возвращал их в строй, чтобы вместе с ними принять на себя атаку отборных немецких крыс? И когда голыми руками брал диверсантов, которых забрасывали в тыл советских войск немцы тысячами, и потрошил их на месте, выбивая показания? Или, может, страх был, когда расстреливал собственноручно паникеров, ощущая, что и ему может прилететь в спину пуля? Или когда вешал пособников бандеровцев, творивших такое, что даже фашистским палачам становилось плохо? Когда умирал в снегу под Сталинградом? Или когда внедрялся в банды в Ленинграде и его там ставили на ножи? Нет его, этого страха, у опера давным-давно. И жалости тоже давно нет. Ганичев разучился в первые дни войны жалеть и себя, и других, разделив весь мир на своих и врагов. И горе тому, кого он считал врагом.

— Слушай мою биографию, Деверь. Я с сорок первого в СМЕРШе. Потом в отделе по борьбе с бандитизмом. Ты не представляешь, сколько врагов передавил. Тебя раздавлю, как вшу платяную, и не поморщусь. Ну что, вкусил прелесть нашего разговора?

И Деверь своим подлым воровским чутьем все понял. И сдулся:

— Ладно, не бесись, начальник. Разговор будет с глазу на глаз. И все, разошлись как в море корабли.

— Договорились, — кивнул Ганичев, усаживаясь на свое место. — Деверь, ты же общак держишь. Тебя в сорок седьмом законником короновали.

— Слышь, начальник, какой общак, — досадливо махнул рукой вор. — Это все уже из прошлого понятия.

— Что, не держишь?

— Это не общак, а одни слезы. Вот раньше общаки были — это да. Приятно вспомнить.

— Иссыхает ваша воровская масть, ничего не попишешь, Деверь. Но все равно: как и раньше — какой босяк из других мест прибыл, он тебе представиться должен, разрешения на работу попросить. Не так?

— Вот несовременный ты человек, начальник. Того порядка уж давно нет.

— Так уж и нет?

— Никто его не отменял. Но редко кто соблюдает. Поэтому, кто и зачем из блатных в город приезжает, теперь уж не знаю.

— Не дави на жалость, Деверь. Говори, кто из босоты Свердловск в эти дни посетил.

— Крот из Горького заезжал. Но по делам своим. Не работал. Иначе бы в общак занес — он правильный. Вася Малыш из Москвы — тоже не на работу, а на свои терки какие-то. Вот и все.

— Все?

— Все.

— А кто шесть человек замочил. Деверь?

— Не знаю, что за ирод на такое изуверство подписаться мог, — развел руками вор в законе.

— В Америке сейчас паника — летающие тарелки в небе высматривают. Говорят, инопланетяне… Может, они?

— Может, и они. Но из наших на такое бы никто не пошел.

— Божишься?

— А чего я за других божиться буду?

Ганичев выудил у вора еще немного информации общего характера, но ничего особенно значимого. И укоризненно произнес:

— Убили шестерых. Десятилетнюю девочку. В твоем городе. Деверь. Это неправильно.

— Начальник, понял я все. Мы сами сдадим мокрушников, если узнаем.

— Вот когда сдадите, так и разговор будет. А пока вон ответь за преступления. Скажи, кто в Троицком сельмаг подломил.

— Что? — уставился на опера вор, переход к былым мелким делам был неожиданный.

— Кому ворованное скинули? — усмехнулся Ганичев.

— Да дело старое.

— Вот и посидишь за него пока. А своей братве в зоне и на воле отсемафоришь: мол, менты клятые в заложники взяли и не отпустят, пока та мокруха висеть будет, и если чего про убийц узнаете — сразу докладывайте. Понятно?

— Ну ты фрукт, начальник.

— Не нравится? Можешь ничего не делать. Прокурор дал указание дело в отношении тебя в суд направить. Ты особо опасным рецидивистом будешь признан. И в «Белый лебедь». Слышал, как там законников раскороновывают?

Деверь побледнел. «Белый лебедь» — колония в Соликамске, перепрофилированная специально для воров в законе и преступных авторитетов. Там отработана четкая система их опускания — заставляют работать, потому что больше некому, а вору работать нельзя. Ломают иерархии. За редким исключением все, кто туда попадал, подписывали обязательство об отказе от воровской деятельности, что для вора равнозначно самоубийству — больше его никто за человека считать не будет в блатной среде. Боялись воры этой колонии как огня, и угрозу Деверь воспринял как нешуточную.

— Начальник, не по-божески это.

— Не по-божески детей убивать. Все, разговор закончен.

Когда вора увели, Абдулов покачал головой:

— Эка вы с ним? Сурово так, непримиримо.

— А чего сопли жевать? Пойми, это враги. В свое время их недодавили, сейчас додавим. Только гуманности многовато развелось. В войну я их за мародерство без суда и следствия к стене ставил. А здесь…

— Жестко… Ну что, поехали на базу.

Они вернулись в Управление, застав в кабинете Маслова и Поливанова, с головой погрузившихся в изучение бумаг.

— Как успехи? — спросил Ганичев.

— Никак пока. А у вас?

— Застращали вора одного. Скинул данные на пару заезжих урок, которых проверить надо. А так больше ничего.

На столе зазвонил новенький белый пластмассовый телефон производства завода РАФ, и Абдулов взял трубку.

— Абдулов у аппарата… Ну что, молодец… Переписывай номера и быстро разбрасывай их письмом, чтобы мимо нас не проскользнули. Давай…

— Что там? — спросил Поливанов.

— По поводу облигаций. Мы установили, что дочь Фельцмана покупала их на работе. Говорила, что для отца и на его деньги. На сумму около двух тысяч рублей.

— Солидно, — оценил Маслов.

Народ любил облигации за то, что их номера постоянно разыгрывались, и выигравшим причитались значительные суммы, на которые можно было и «Москвич-407» купить, и дом построить.

— Но самое интересное в другом. Она постоянно ходила в сберкассу и проверяла, не выигрышные ли они, — продолжил Абдулов. — Но не станешь же все время таскать облигации с собой.

— То есть она переписала номера, — кивнул Поливанов. — И список где-то должен быть.

— Нашли его только что. При повторном осмотре ее квартиры. Первый раз не обратили внимания. А сейчас нашли.

— Ты додумался? — посмотрел на него Маслов. — Серджио, ты настоящий Пинкертон, и я преклоняю перед тобой голову. О тебе сложат саги.

Со вчерашнего дня Маслов именовал своего нового приятеля на итальянский манер — имя Серджио он тоже подсмотрел на кинофестивале.

— У нас на Руси былины, — отмахнулся Абдулов. — Сейчас все сберкассы оповестим, разошлем циркуляр по Союзу. Посмотрим, придет ли кто обналичивать.

— Вряд ли, — с сомнением произнес Поливанов. — Подождут, пока все утихнет.

— Ну, часто мы недооцениваем жадность уголовного элемента, — сказал Маслов.

— Тут ты прав, — согласился Ганичев. — И дурость…

Глава 16

Грека задержали.

Просто и незатейливо — подошел к нему у вокзала милиционер с двумя дружинниками — красавцами и спортсменами, кровь с молоком. Грек посмотрел на них и четко понял, что не уйдет. Здоровье и годы уже не те, а перо дома оставил — с ним на улицу не показывался, знал, что менты на каждом углу и копытом землю роют. Предпочитал обычный перочинный ножик — порешить им человека можно так же спокойно, как и финкой, а трений с законом никаких. Но ножик сейчас не поможет.

— Ваши документы, гражданин, — произнес рядовой милиционер, молодой, ушастый и весь светящийся энтузиазмом.

«Пузо бы тебе пропороть», — с чувством подумал Грек, но в ответ выдал лишь самую свою лучезарную улыбку: казаться добрым и безобидным — очень полезное искусство.

— А что случилось, товарищ милиционер? — спросил он.

— Вопросы я задаю. Вы отвечаете.

— Конечно, конечно, — Грек протянул паспорт.

Милиционер пролистал его раза три, пытаясь что-то выискать, но ничего крамольного не увидел. Все равно отпускать ему этого человека определенно не хотелось.

«Ну и нюх у него, — с уважением подумал Грек. — Далеко, легавый, пойдет. Если пером не остановят».

— Пройдемте в отделение, — козырнул рядовой.

— Зачем? Я же опаздываю, товарищ милиционер.

— Все опаздывают. Положено.

— Ну, положено так положено, — покладисто согласился Грек.

Его, как под конвоем, повели в отделение. При этом милиционер был угрюмо сосредоточен, а дружинники веселились и засматривались на девчонок, но все же и о конвоируемом не забывали, присматривали за ним строго.

Сдали его как подозрительного. Посадили в камеру доставленных, полную цыганами. Также там были двое бродяг, путь которых лежал на год в зону или в спецприемник, где их побреют, пропылесосят и выдадут путевку на работу и жительство в колхозах.

— Давно от хозяина? — придвинувшись на лавочке, заговорщически осведомился нечесаный скиталец.

— Какого хозяина? — удивился Грек. — Я сам себе хозяин.

— А по повадкам вроде на блатного похож, — разочарованно протянул бродяга.

— Да ладно тебе, друг. Работяга я. Ну побаловался по молодости немножко. Но война все списала.

— Обознался. У меня самого десять ходок, — с гордостью объявил бродяга. — Сперва за кражи. Потом все за бродяжничество.

— Так осесть тебе надо давно, — нравоучительно изрек Грек. — Хозяйство завести. Семью.

— Знаю. Но душа не дает. На простор рвется.

— Так бывает.

— В Свердловск этот я по дури поперся. Думал, город как город. А у них тут какое-то убийство лютое было. Так что теперь всех подряд хватают. Вот и взяли. Сейчас год дадут. Зимовать как раз в зоне придется. Но это нормально. Хотя бы в тепле.

— Ну, желаю тебе удачной отсидки.

— Спасибо, добрый человек. И тебе того же, — с хитрым прищуром изрек бродяга.

— Типун тебе на язык…

Вот так и поговорили.

Через полчаса Грека проводили в комнату, на которой было написано: «Оперуполномоченные уголовного розыска». Это не радовало. Все складывалось хуже некуда. Если его станут крепко прижимать, надо будет думать, как рвать отсюда когти.

В кабинете его ждали двое. Молодой, комсомольского призыва, оперативник, горячий и запальчивый. Второй чуть постарше, с рыжими волосами, лицо простоватое, но по манере держаться сразу видно опытного легавого. Взгляд рассеянный, но будто пронзает насквозь. С этим нужно ухо востро держать.

— Капитан Абдулов, — представился рыжий. — Вопросов к вам, гражданин, несколько.

— Отвечу на все! — с энтузиазмом воскликнул Грек.

С утра Абдулов прокатился по отделениям, чтобы в очередной раз посмотреть на доставленных — нет ли представляющих оперативный интерес. Бродяги и цыгане его не слишком заинтересовали, но тут постовой доложил, что на вокзале наткнулся на подозрительного субъекта. И старший оперуполномоченный решил лично посмотреть на него.

— Рукава рубашки закатайте до плеча, — потребовал Абдулов.

Грек послушно закатал рукава и представил на обозрение филигранно выполненную татуировку — карты, ствол, русалка.

— Рубашку расстегните, — продолжил Абдулов.

— Ну, прям медосмотр, — улыбнулся Грек, расстегивая рубашку.

Сейчас он благодарил бога, что никогда не злоупотреблял татуировками. Конечно, татуировка для блатного — это и его автобиография, и подтверждение статуса. За каждую татуировку, которая что-то означает, перед братвой отвечать надо, порой и кровью. Но ведь и легавые умеют эти биографии читать.

— Где сидели? — продолжал напирать Абдулов.

— Да по молодости. В Воркутинском крае.

— По какой статье?

— За кражи личного имущества. В колонии и наколол сдуру пару наколок. Вон, одну свел на запястье. А эту пока не смог.

— Сами откуда?

— Из Воронежа.

— Давно прибыли?

— Да вчера на поезде. В двенадцать сорок.

— Работаете?

— Уволился с завода железобетонных изделий в Воронеже. Приехал в ваш город счастья попытать.

— В наш город? — Абдулов уселся на стул и насмешливо посмотрел на стоявшего в центре комнаты Грека. — А рядом с Воронежем ничего не нашлось? Не ближний свет.

— Ну…

— Да вы не молчите. Я внимательно слушаю…

Нужно было что-то срочно говорить. Самое худшее, что менты все могут проверить. Грек извлек последний козырь из рукава.

— К зазнобе своей. Остепеняться надо. Жена-то моя померла. Вот и вспомнил о подруге.

— Что за подруга? Где живет?

— Любаша. На улице Каляева живет.

— И она знает, что ваша подруга?

— Конечно.

— Как ее найти? — Абдулов сыпал вопросами без остановки. — Где работает?

— На дому работает. Портниха она.

— Предлагаете на дом к ней прокатиться? — усмехнулся Абдулов.

— Заодно и костюм пошьем, — встрял молоденький оперативник.

— У ее соседей телефон есть. Позвоните.

— Номер?

Грек назвал номер.

Молодой оперативник стал накручивать диск. Когда на том конце провода ответили, вежливо заговорил в трубку:

— Здравствуйте. Из милиции звонят. Соседка ваша нужна, Любовь, как по батюшке, не знаю… Уж позовите, сделайте одолжение.

Минут через пять Любовь Норкина подошла к телефону.

Оперативник принялся задавать вопросы. Отвечала она без запинок, как и было оговорено заранее на всякий случай — да, вчера приехал сердечный друг, переночевал в сенях, но она женщина приличная, терпеть такого долго не будет и спровадит его на четыре стороны. Коль хочет работать, пусть на комбинат ЖБИ идет, там рабочие требуются и общежитие дают. А она не хочет, чтобы на нее косо люди смотрели.

Грек удовлетворенно прислушивался к разговору. Молодец, Любаша. Запудрила этому щенку из служебного питомника мозги так, что тот поплыл и поверил во все.

— Подтверждает, — разочарованно сказал оперативник, кладя трубку.

Абдулов еще задал порядочно вопросов — по биографии, по географии мест, на которые Грек ссылался. Где оставил военный билет. Как звали хозяина в колонии. В каком отряде был, кто смотрел за зоной.

Грек благодарил сейчас про себя опытных чернушкиных (так называют поддельщиков документов), которые за добрую часть приискового золота постарались на славу и вместе с паспортом сделали и биографию. Которую он заучил очень хорошо.

— Ладно, — Абдулов потерял к доставленному интерес и приказал молодому оперативнику: — Пробей его по Воронежу. Сфотографируй. Если ничего нет — отпускай. Если малейшее сомнение — звони.

— Есть, товарищ капитан.

Всю ночь Грек провел в камере. Честно попытался заснуть, но от бомжей исходил неприятный запах, цыгане что-то ворковали по-своему, срываясь на крикливые возгласы. И нервы были уже ни к черту.

Все зависело от того, как глубоко будет копать молодой волчонок. Поверхностную проверку его документы выдержат — действительно, есть такой человек, проживает по такому адресу, шатается обычно неизвестно где. Но если начнут копать глубоко — тогда фотографии по фототелеграфу достаточно, чтобы все рухнуло.

Он надеялся только на то, что оснований его держать долго милиция не имеет — все-таки не тридцать седьмой год. А для глубокой проверки необходимо время. И таких задержанных, как он, сотни. И он молится воровской молитвой, чтобы пронесло. Шептал еле слышно:

— Одейся светом, яко ризою, простирая небо, яко кожу, покрывай облаки препояса поясом Пресвятые Богородицы. Свяжи уста, языки и гортани у князей и бояр, и управителей, и вельмож, и у всяких властителей, и у приказных служителей, подьячих и моих супостатов…

Утром дежурный распахнул решетчатую дверь камеры доставленных и кивнул:

— На выход.

В тесной комнате перед дежурной частью он высыпал на стол все изъятое у Грека — деньги, паспорт, ремень, шнурки, перочинный нож.

— Посмотрите, все ли на месте? Все? Распишитесь… Вот здесь, да… Если будете проживать в городе больше семи дней, обязательно встаньте на учет в паспортный стол.

— Конечно, — заискивающе закивал Грек. — Закон исполнять надо.

Он вышел из отделения, ощущая, что ноги едва его слушаются.

В лицо светило ласковое весеннее солнце. Казалось, за эту ночь мир обновился, стал гораздо уютнее, доброжелательнее. Это ощущение знакомо только тому, кто вырывался из тюрьмы. Для других это обыденность, и они много теряют. Когда оставляешь за спиной мрачные камеры с запахом хлорки и страданий, будто происходит какое-то обновление мира и себя.

Но долго радоваться жизни не получилось. Мрачные мысли навалились. В городе становится горячо. По большому счету, надо съезжать отсюда после того, как засветился. И от Любаши точно валить надо… Но это на первый взгляд. А если здраво рассудить — в каком-то отделении его задержали в числе тысяч таких же неудачников. Ну и что? Кто о нем вспомнит?.. А съезжать — так его дела здесь держат крепко. Братья Калюжные добыли обрез охотничьего ружья. И собирают сведения о перевозке зарплаты инкассаторами. Там деньги большие должны быть. Вот выгорит дельце, после этого и настанет пора уходить отсюда — уже навсегда. Можно даже этих дураков братьев с собой прихватить — все-таки сколотить банду, да еще из проверенных душегубов, дорогого стоит. Они на него еще поработают…

Так что придется ему пока остаться в Свердловске. И возвращаться к Любане. К Норке. К ее безумным ласкам и шампанскому с икоркой. К ней…

Глава 17

В кабинете звучало радио, доносившее актуальные новости:

«Москва. Продолжаются успешные испытания нового советского межконтинентального пассажирского авиалайнера «Ил-62», который специалисты считают новой важной вехой в мировом гражданском авиастроении…

Дели. Заявление представителей Китайской Народной Республики о том, что СССР не является азиатской страной и не может участвовать во Второй конференции стран Азии и Африки, является абсурдным, — сказал председатель всеиндийской ассоциации солидарности стран Азии и Африки Тара Чанг».

Поливанов, просматривая бумаги, одновременно прижимал плечом трубку, выслушивая длинные гудки. В Москве, похоже, его заместителя нет на рабочем месте.

— Босс, вы титан, — уважительно произнес Маслов. — Вы читаете документы, накручиваете телефонный диск и одновременно слушаете радио. Такое мог только Гай Юлий Цезарь.

— Он тоже слушал радио? — поинтересовался Поливанов, кладя трубку на телефонный аппарат.

— Он тоже делал массу дел одновременно.

— Тебе заняться нечем?

— Чтобы мне — и нечем заняться? Быть такого не может. Через полчасика с Абдуловым поедем в Октябрьский район. Там двух интересных кренделей задержали. Примерять будем.

— Примерь, примерь, — кивнул Поливанов.

— Как костюмчик в универмаге — если размер подойдет — упакуем и доставим.

— Вот почему ты такой говорливый?

— А я при чем, босс? Язык — он ведь сам болтается. Он такой своенравный.

Поливанов снова пододвинул к себе объемистую папку литерного дела с грифом: «Совершенно секретно». Глаза уже еле видели от бесконечного мельтешения букв и строк. Ощущалась усталость. Не физическая — все же не мешки с песком ворочаем, а нервная. Хуже нет работы, которой не видно конца и в которой пока не просматривается смысл.

А работа идет. Перелопачиваются по которому разу оперативные альбомы, списки судимых за аналогичные преступления. Участковые обходят территорию, дома, предприятия, беседуют с людьми. Паспортистки, стирая пальцы и сажая зрение, перебирают тысячи карточек, отслеживая передвижения людей, в отношении которых есть хоть тень сомнения в добропорядочности. Каждое происшествие, драка, пьяный скандал в тот страшный день — все попадает в поле зрения. Кто уехал из города после случившегося. У кого деньги появились. Кто запил не по средствам. Административно задержанные, арестованные, доставлявшиеся в милицию — все подвергаются тщательной проверке.

Есть правило — если забрасываешь мелкую сеть, даже если и не выловишь сразу акулу, так мелкой рыбешки набьется по самое не хочу. Так что, как всегда это бывает при проведении таких широкомасштабных мероприятий, за считаные дни милиции удалось поднять десятки старых зависших дел — больше двадцати краж, хулиганство с применением холодного оружия, один разбой и даже трехлетней давности убийство. Среди этих «глухарей» было похищение с последующим жестоким расчленением и поеданием двух колхозных хряков четыре года назад — воры просто обалдели, когда их арестовали, хотя они уже и вкус той свинины забыли.

Особое внимание в работе уделялось связям погибшего главы семьи, как по работе, так и личным. Оперативники подняли материалы по тому хозяйственному делу «Вторчермет», где он сначала проходил подозреваемым, а потом неожиданно стал свидетелем. Направлялись запросы в колонии, где сидят осужденные по тому делу, чтобы тамошние оперативники поработали там с ними, посмотрели, не зарядили ли расхитители соцсобственности кого-нибудь из освобождающихся зэков на разборку с Фельдманом — такое тоже бывает. Мол, навести нашего товарища, который нас сдал, и спрос с него учини за всех нас. А что найдешь в доме — все твое… Но ничего там не удалось выявить. Проверялись все работники Шарташского рынка, в том числе ранее уволенные, судимые. Кстати, судимых там оказалось полно, тянут как магнит к себе рынки эту публику… Агентура истоптала все ноги и пропила печень, разводя корешей на разговоры за жизнь и за душегубов. В прилегающих областях тоже сильно напрягали контингент.

КГБ, оправдывая свое народное прозвище «Комитет глубокого бурения», копал вглубь, шурша в своих секретных кабинетах секретными бумагами и ища злобных черносотенцев и антисемитов. Ну и заодно выискивая, кто в городе активнее других слушает «Голос Америки» и распространяет слухи о еврейских погромах.

Информации шла масса. Какой-то потоп всемирный. И ничего не удавалось вычленить внятного. Поливанова это начинало бесить.

Опереная удача — фетиш уголовного розыска, за которую обязательно поднимают стакан на застольях. Где же ты?

Он пролистнул еще один лист литерного дела, не узнав там ничего нового или интересного. А на следующем листе как обжегся.

Месяц назад. Убийство участкового в районе вокзала, вечером на мосту через железную дорогу. Тринадцать ножевых ран. Преступник завладел пистолетом «ТТ» и 15 патронами. Преступление не раскрыто.

— Вот оно, — хлопнул ладонью Поливанов.

Маслов ознакомился с документом и пожал плечами:

— Я в курсе, что участкового убили. До сих пор штаб работает. Только сейчас все на наше дело переключились.

— И чего молчал?

— Не придал значения, — произнес как-то виновато Маслов. — Давно было. Раны резаные. А у нас рубленые и удушение. Обычно преступники используют один способ — или стреляют, или душат, или рубят. И там глухарь тоже… Правда считаете, что эти дела связаны?

— Связаны, — уверенно произнес Поливанов. — Обязательно связаны.

Он подумал, что виноват избыток информации. Когда она сыпется как из рога изобилия, трудно вычленить что-то действительно важное. Так и прошел этот случай мимо глаз, хотя факт вопиющий. Убийство милиционера при исполнении — очень серьезное чрезвычайное происшествие. Но тут подоспело это чертово дело, и все остальное на фоне поблекло. А зря.

— Почему вы так решили? — озадаченно спросил Маслов, привыкший доверять мнению начальника на сто процентов, но не всегда успевавший за полетом его мыслей.

— Выродки сколачивали банду. Им нужно было оружие. А оно в лавке не продается, его даже на черном рынке не достанешь. Надо заметить, мы поработали отлично по разоружению населения после войны.

— Да, золотые были раньше денечки, — вздохнул Маслов. — У каждого пацана «парабеллум» был заныкан.

— Теперь уже нет. Где взять бандиту оружие? Да вон в той кобуре. Только одна незадача — она на сотруднике милиции, и тот с ней расставаться не спешит. Ну, тут все просто решается — ударом ножа в живот.

— Да, первый удар в живот был, — кивнул Маслов. — А потом еще двенадцать.

— Поднимай материалы по этому делу.

— Люблю работать архивариусом, — сложил пальцы и хрустнул ими Маслов.

— Может, это и есть твое призвание?

— Да, босс. Мне пыль книжная милее, чем грязь мостовых.

— О, как заговорил. И не поспоришь. Архив зачастую бывает полезней и личного сыска, и следов на месте преступления. Там можно при желании и упорстве все найти…

В кабинет быстрой походкой зашел чем-то озадаченный Абдулов.

— Серджио, тут интересный набросок с натуры наблюдается… — начал было Маслов.

Но Абдулов оборвал его:

— В сберкассе засветилась облигация, которую у Фельцмана взяли.

— Вот это дело! — воскликнул Маслов, которому уже расхотелось в архив. — Пошла работа!

Глава 18

С Куркулем Грек встретился у механического завода, в укромном местечке. После ночи в отделении он убедился, что милиция действительно шерстит всех основательно, так что заявляться лишний раз в гости к подельникам не стоило. Лучше подождать Куркуля около работы, на которую тот наконец вышел после многочисленных больничных.

Куркуль, настороженно озираясь, вышел из проходной и тут же поймал на себе взгляд Грека. Тот ему кивнул, мол, давай за мной.

Они прошли вдоль забора, пробрались через заросли кустов к затерянной скамеечке, скрытой от посторонних глаз.

— Как план перевыполняешь, работяга? — хмыкнул Грек, и глаза его злобненько блеснули: — Куешь благосостояние советской страны?

— Да в нос и в зад твою работу! — возмутился Куркуль. — От нее лошади дохнут!

Куркуль свою работу ненавидел не за то, что она не по его наклонностям или силам, а за то, что она работа. Не работать нельзя — посадят за тунеядство. А работать в лом. Тем более какие-никакие деньги появились. Вот для этого случая и служит больничный лист, благо болезней он за две отсидки приобрел немало, начиная от хронического бронхита и кончая опущением почек.

— Правильно, что домой к нам не поканал, — сказал Куркуль, успокоившись.

— Чего так? — насторожился Грек.

— Да менты так и шастают. Второй раз уже приходили.

— Что хотели?

— Все вынюхивали — мол, где был в тот день. Что делал? Чем докажешь, что дома пьяный лежал? Легавые, суки, так бы и резал их, пока ни одного не осталось бы!

— Их тоже бог зачем-то создал, Куркуль. Мы бежим, они догоняют — так положено, — хмыкнул Грек.

— На мученье наше их бог создал.

— Тоже убедительно.

— Вчера опять участковый приходил. Вежливый такой, без матюгов. И спрашивал, кто у меня бывает. Мол, видели, кто-то захаживает.

— И что ты сказал?

— Что Колька Родионов с работы.

— Он подтвердит?

— Бывает у меня иногда. Тем более обычно так бельма заливает, что к утру уже и не помнит, у кого и с кем пил.

— Тревожно все это, — угрюмо произнес Грек. — Обкладывают.

— Да не волнуйся, Грек. Кореша говорят, менты ко всем так ходят… А на нас в последнюю очередь подумают.

— Почему? — насторожился Грек. Что-то в хвастливых интонациях собеседника ему не понравилось.

— Да они будут трясти Шарташский рынок и бывших подельников еврея по расхищению народного добра, — Куркуль откинулся на скамеечке, прищурившись бьющему ласково через листья летнему солнцу. — Кореша говорили, что менты с рынка не вылезают, всех выворачивают наизнанку.

— Ну и что? — не понял Грек. — Ну, будут их проверять. Это не значит, что в другую сторону рыть не будут.

— Ну, у них людишек тоже не дивизия. А тут я ментам еще мульку подкинул. Ее проверять и проверять.

— Какую мульку? — с нехорошим предчувствием спросил Грек.

— Ну, когда уходили с пожара, я на ворота бумагу прилепил.

— Какую бумагу?!

— С надписью.

— С какой надписью?

— «Так будет со всеми жидами и теми, кто против нас». Мол, жидоненавистники его порешили. Или братва эта торгашеская на сходняке приговорила и кончила… А чего такого. Барыги ныне силу набирают? Скоро воров теснить начнут…

Грек аж закипел внутри. Встал. Нагнулся над озадаченным Куркулем. И влепил ему увесистую оплеуху, так что тот чуть под лавку не улетел.

— Ты чего граблями машешь-то? — Куркуль вскочил — по комплекции и силе он далеко обгонял Грека.

— А ну утухни, сявка, — прохрипел Грек, и рука дернулась за пазуху. — Попишу, как Пушкин Муму.

Как финкой Грек работает — это Куркуль видел, когда резали участкового. И поэтому послушно уселся на место, тяжело дыша от сдерживаемой ярости.

— Ну ты чего, в натуре? — старший Калюжный сжал и разжал кулаки. — Я же не дурной, знаю о науках. Я левой рукой писал. Печатными буквами. Никакой ученый не скажет, что это я.

— Да?

— И вон, на заводе говорят — «Голос Америки» долдонит, что в Свердловске теперь евреев толпами кладут. Так что нас искать не будут.

— Твоими бы устами, шнырь, да мед пить, — Грек опять уселся на скамейку.

— Да все гладко будет. Мне фартит.

— Только из-за твоей клубной самодеятельности на нас не только мусора, но и чекисты гон объявили… Ладно, тему проехали. Что с инкассаторами?

— Братишка пока присматривается. Через недельку можно будет брать… И обрез, что достали, пригодится. Так что по чести инкассаторов встретим.

— Пока лезть к черту в пасть не будем. Надо получше присмотреться и бить наверняка, — сказал Грек. — Подождем, пока менты чуть подустанут.

— Заметано…

Куркуль немножко помолчал, потом выдал:

— Грек, тут я подумал.

— Да? — делано удивился Грек, будто его шокировала сама мысль о том, что его собеседник способен на мыслительную деятельность.

— Что-то мне наш Заводчанин не нравится.

— А до этого нравился?

— Да слабоватый он какой-то. Гнилой интеллигент.

— Так уж и гнилой?

Грек вспомнил, что Заводчанин во время дельца вел себя спокойнее всех. Когда братья метались, пучили глаза, именно Заводчанин того боксера, который с женой заявился не вовремя, по голове топором приголубил. А то еще неизвестно, как могло сложиться — Куркуля гость вырубил с одного удара и останавливаться на этом не собирался.

— Интеллигент — это же враг скрытый всегда, — развивал Куркуль идею. — Завтра совесть его возьмет, он и покается.

— Что предлагаешь?

— Надо его того… Ну к тем шестерым…

— Чтобы его убийство раскручивать начали, знакомых его проверять? Тут на тебя с братом и выйдут. Кто-нибудь в мусарне придумает, как концы связать.

— М-да, — озадаченно произнес Куркуль.

— И нам еще инкассаторов брать. И тут с Заводчанина пользы поболе, чем с тебя, будет.

— Так уж и поболе… И это если он пойдет.

— Пойдет. Денежки для него — это все. Он ночами не спит, наверняка ворочается, стонет о той капусте, что недополучил. Пойдет он с нами. А после дельца посмотрим, что с ним делать.

— Ну, тогда хорошо. Тогда я согласен.

— Вот что. Куркуль. Мы теперь в одной лодке. Нам в случае чего всем лоб зеленкой намажут. И ты отныне делаешь только то, что я тебе велю. Как у военных. Неповиновение — расстрел на месте. Ты хорошо это уяснил?

— Да ладно тебе. Я же как лучше. Ну не будем Заводчанина убивать. Пусть коптит небо, сволочь…

Глава 19

«Храните деньги в сберегательной кассе», — призывал на стене пятиэтажного дома огромный плакат, с которого счастливо улыбался и демонстрировал народу сберегательную книжку мужчина в шляпе в окружении дома с лужайкой, богато обставленной квартиры и мотоцикла.

Поливанов захлопнул дверцу «Победы». За ним вышли из машины Маслов и Абдулов. До цели оставалось пройти один квартал.

— Вот что, толпиться там не будем — сказал Поливанов. — Мало ли, может, жулик решил присмотреть за сберкассой — не нагрянут ли менты. Ты, Сережа, местный, заходишь первым. Идешь к заведующей. Она вызывает к себе нужную нам сотрудницу. А потом я появляюсь.

— На белом коне, — хихикнул Маслов.

— Да, — кивнул Поливанов. — А кто-то в обозе хвосты крутить будет.

— Босс, я же не со зла. Просто не смог удержаться, — Маслов снова хмыкнул и наигранно посуровел.

— Детский сад это, товарищи офицеры, — строго произнес Поливанов. — Ты, Владимир Валерьевич, ждешь здесь ценных указаний.

— Ясно, босс. Сторожить шофера с машиной.

— Считай, это почетный караул.

Минут через пять Поливанов зашел в тесную комнату заведующей сберкассой, где с трудом умещались стол, счеты, пыльные тома документов, да еще люди.

Рубенсовских форм, плотно обтянутая шелковым платьем, строгая заведующая оставила свой кабинет на сотрудников милиции и ушла присматривать за своим не имеющим конкурентов в СССР финансовым учреждением.

На стуле сидела смазливенькая, худющая девчонка в длинном синем ситцевом платье в цветочек и шмыгала носом. Глаза ее были красные. Напротив на начальственном кресле гордо возвышался Абдулов.

— Это что у нас тут за слезный потоп? — удивился Поливанов.

— Ну, я же растерялась. Я не знала, что и как. А он…

— Как тебя звать, дочка? — Поливанов уселся в уголке на стул, заскрипевший так, будто на него лет сто никто не садился.

— Ольга. Ольга Семеновна.

— Оленька. Все хорошо. Мы не страшные, а даже очень свои. И никто тебе ничего в упрек не ставит.

— Правда?

— Да, конечно. Чего тут Ниагарский водопад разводить. Рассказала все — и на свободу с чистой совестью, — хмыкнул Абдулов и тут же добавил: — Шутка, если кто не понял.

— Ты от Маслова манер набрался? — покачал головой Поливанов. — А девушка волнуется. Хотя волноваться нечего. И вообще — тащи нам чай, капитан.

Через пару минут переволновавшуюся девушку привели в нормальное состояние.

— Очередь у нас небольшая была, — рассказывала она, поняв, что ее никто ни в чем не обвиняет, и заметно повеселев. — Два человека. Первый снимал двести рублей, говорил, в Крым путевку от профсоюза получил, хочет там себе ни в чем не отказывать. Второй про проценты спросил. Ничего не снимал. И тут этот…

— Он вам протянул облигацию? — прервал молчание девушки Поливанов.

— Да. Говорит, деньги срочно нужны. И улыбается еще, фашист, — в голосе Оли зазвучала злость. Похоже, в сберкассе уже смекнули, что эта вся суета напрямую относится к нашумевшему убийству, очень уж их накручивали на проверку этих номеров, перед каждым контролером список лежал, на машинке отпечатанный.

— А вы?

— А я, — девушка снова шмыгнула носом. — Я испугалась.

— И что?

— Ну, там начала ему говорить, как учили, — облигацию надо проверить, зайти к заведующей.

— Он что сказал?

— Чуть ли не силой вырвал облигацию у меня из рук, на часы поглядел и сказал, что торопится. Зайдет в следующий раз.

— Описать его можете?

— В годах. Низкий. Плотный. Смугловатый. Может, с Востока. Но, скорее, татарин. Говорок такой специфический татарский. У сестры маминой муж так говорит.

— Уже хорошо, — кивнул Поливанов. — И как нам его искать?

— Да он у нас счет держит. Именной. Не первый раз бывает. Я его сама обслуживала.

Поливанов хмыкнул про себя — ларчик, оказывается, не то что просто открывается, а уже фактически открыт.

Через полчаса, когда сотрудницы сберкассы перекопали все необходимые документы, перед оперативниками лежали паспортные данные на несостоявшегося сдатчика облигации.

Ильясов Салех Эльдарович, прописан — город Свердловск, улица Энтузиастов, дом 86, квартира 129.

— Ну, вот и очередной преступник, которого сгубила жадность, — Абдулов с любовью разгладил на столе листок бумаги с данными фигуранта.

Глава 20

— Почему я не миллионщик?! — Куркуль со звоном постучал себе по шее, будто намереваясь выбить золотые пиастры.

Деньги таяли быстро. Можно было бы гоп-стопничать или подломить ларек, а то и магазин, как в былые добрые времена, но сейчас город, считай, на осадном положении, менты вообще не спят. Да и с гоп-стопа много не наберешь. А налет на еврея дал результаты просто жалкие. И зарплата, считай, слезы — больничные все да прогулы.

Вот облигации бы обналичить. А то вроде и денег полно, и нет их одновременно. Да, облигации скинуть — это было бы дело. Но Грек сказал, что опасно. А Заводчанин ведь, сука такая, может внимания не обратить на предупреждение. Он, гнида такая, ведь самый умный. Все-то он знает…

— Пей, — кивнул Таксист на рюмку. — Выветрится.

— И то правда, — Куркуль опрокинул рюмку, закутал капустой, бочку которой они заквасили еще в прошлом году.

Хорошо, что на выпивку пока еще хватает. Братья охотно пользовались случаем — редкий день проходил без застолья.

— Толян, — спросил младший брат, у которого обычно после второй полной рюмки развязывался язык. — А тебе жмуры эти не снятся?

— Покойнички-то? Нет. А чего?

— И мне нет. А вот говорят, что должны сниться.

— Это еще почему?

— Ну, вроде если невинные души загубил, то они потом оттуда приходят.

— Сказки все это поповские, братишка, — махнул рукой Куркуль. — Все для того придумано, чтобы неповадно было кровь чужую лить.

— А попам-то чего чужая кровь?

— А попы считают, что кровь должны лить только те, кому положено. То есть государство наше родное.

— Так не только они так считают.

— Вот именно. И государство. И коммунисты. Мол, мы вас, быдло, будем по ГУЛАГам тягать. И к стенке ставить. И тем, кто при погонах и с наганом, мол, ничего сниться не будет, никаких покойников. А вам не положено. У вас, если чего, будут мальчики кровавые в глазах стоять.

— Значит, это попы так власть коммунистов укрепляют? — все еще недоумевал Таксист.

— Ну да. Ты головой думай. Голова тебе на что дана?

— Чтобы думать?

— Ой, ну ты тормознутый стал. Давай еще по одной.

Хлопнули еще по одной рюмке.

— Так что, если нам с тобой покойники не приходят по ночам и мальчики кровавые в глазах не стоят, значит, мы власть, — все никак не мог съехать с мысли Таксист.

— Точно.

— Это как менты? — хихикнул Таксист.

— Покруче. Мент ведь не может меня вот просто так убить. А я его могу. Значит, моя власть выше.

— Это ты умно загнул, Толян. Ох как умно.

— Ну, так я вообще пацан умный. Своей головой до всего дохожу. И никакие Греки мне не указ.

— А чего Грек? Вроде урка опытный, жизнь видел.

— Да фуфломет он, — зло произнес Куркуль. — Чего-то втирает все. Жить учит. А я не люблю этого, знаешь.

— Знаю.

— Говорю ему, надо с Заводчанином разобраться. А он — не смей. Заводчанин ему теперь лепший кореш.

— С хрена ли?

— Понравились друг другу. Может, они того… Ну ты понял, типа петухи?

— Да не гони.

— А чего, — пожал плечами Куркуль. — Все бывает. Я такое видел… Налей-ка еще.

Хлопнули еще по одной.

— А зачем нам Заводчанина трогать? — спросил Таксист.

— А он гнилой. И нас сдаст.

— Это почему?

— Потому что я знаю. Потому что он интеллигент, — из уст Куркуля это прозвучало как самое грязное ругательство.

— И как с ним?

— Да пришить его, делов-то на копейку.

— Грек же не разрешает. Да и кореш он наш.

— Не знаю, кто такой кореш в этой жизни. Вот кто такой брат, знаю — это ты. Братья есть в жизни. А кореша — сегодня он есть, а завтра на тебя маляву оперу строчит.

— Но Заводчанин…

— Пришить его надо.

— Так ты говорил, что Грек запретил и обещал на ремни пустить, если своевольничать будем. Может, бог с ним, с Заводчанином. Кореш же.

— Так сдаст же нас этот кореш, нутром чую… Знаешь как сделаем? Мы его пригласим. И втихаря так удавим. Прикопаем поглубже. Типа уехал куда-то.

— Куда?

— Мало ли. От семьи, от детей. Надоели они ему.

— А Грек? — Таксист икнул. Очертания предметов расплывались, мысли путались. — Ему же не понравится.

— Скажем, что Заводчанин отказался на дело подпрягаться и свалил…

— Тоже мысль.

— А то. У меня голова, а не капустный кочан.

— Но если Грек узнает…

— А мы и Грека кончим, — беззаботно махнул рукой Куркуль.

— Как?

— Сразу, как кассу возьмем. И ментам его труп выложим, чтобы, значит, они отчитались — убивец пойман. А они, волки, так повернут — ордена получат, а о сообщниках и забудут. У ментов отчетность такая — главное, показать, кто сделал. А дальше неважно. Плевать им, кто кого там прижмурил. У них чтобы звезды сыпались и медальки за наши мучения.

Таксист всхлипнул:

— Жалко.

— Кого?

— Грека. И Заводчанина. Они же наши кореша.

— Тебе те убиенные являются по ночам?

— Нет, — покачал головой Таксист. — Я же тебе говорил.

— И эти являться не будут.

— Так за это надо выпить…

Глава 21

Голова у Поливанова гудела от обилия информации. Он закончил печатать на раздолбанном старинном «Ундервуде» справку на доклад руководству и сказал:

— Перерыв, ребята.

— Кофе по случаю достал, — сообщил Акулов. — Настоящий. Бразильский. В зернах. Могу заварить.

— Ну, если можешь, то завари, — кивнул Поливанов.

Сразу заварить не получилось — Абдулов долго мурыжил ручную цилиндрическую кофемолку, с трудом перемалывая кофейные зерна. Потом возился с медной туркой, которую тоже притащил из дома, чтобы поразить москвичей, и теперь пытался приладить ее на тщательно скрываемую от пожарных инспекторов плитку со спиралью накаливания. Добавил какие-то ингредиенты… Зато когда все было готово, по кабинету поплыл волшебный запах кофе, навевающий грезы о дальних странах, бороздящих море парусниках…

Поливанов, поставив чашку перед собой, обильно подсластил божественный напиток. И взялся за кипу накопленных, да так и не прочитанных газет.

«Горький. В атмосфере воодушевления и праздника прошла встреча комсомольцев со спортсменами, защитившими честь страны на зимней Олимпиаде 1964 года в Инсбруке. Во встрече участвовали олимпийские чемпионы лыжница Клавдия Боярских, конькобежка Лидия Скобликова, фигуристка Людмила Белоусова, хоккеист Виктор Якушев. Спортсмены отметили, что благодаря направляющей силе, неустанной заботе нашей Коммунистической партии стали возможны результаты, которыми гордится весь советский народ».

Да уж, гордиться было чем. Дали так дали стране угля. Результат был фантастический. По золотым медалям обогнали идущую сразу следом за СССР Австрию почти втрое, а по общему количеству медалей вдвое. Что очень важно, стали олимпийскими чемпионами по хоккею, в тяжелейшем финале обыграв канадцев. Ощущения у советских людей после этой Олимпиады были сравнимы разве что с ликованием после полета в космос Юрия Гагарина.

«Вильнюс. Активное строительство частного дома, которое вел техник Капсукской авторемонтной конторы Вацлав Траяускас, привлекло внимание общественности. За короткий срок на окраине Капсукаса вознесся роскошный каменный особняк. Вызвало сомнение, что на трудовые доходы предприимчивый техник смог не только построить дом, но и приобрести автомашину. В ходе проверки комиссии горисполкома установлено, что стройматериалы приобретались по заниженным ценам, фактически даром. На основании Указа Президиума Верховного Совета Литовской СССР от 1962 года «О безвозмездном изъятии домов, дач и других строений, приобретенных на нетрудовые доходы» суд вынес решение, и коттедж площадью 160 квадратных метров стал собственностью города. После ремонта в нем заработает детский сад».

Поливанов допил кофе, отодвинул газеты, перечитал справку и отправился на общее совещание к замначальника УООП Свердловской области.

Там он доложил ситуацию. Фигурант установлен. Основания подозревать его в причастности к преступлению очень серьезные.

Лопатин предложил незамедлительно задержать Ильясова с последующими обысками по всем адресам родственников, на рабочем месте, в квартире. Что-нибудь да найдется.

— Мы пока ничего не знаем о соучастниках, — возразил Поливанов.

— Он расскажет, — заверил Лопатин.

Поливанову вдруг вспомнился старый анекдот про египетскую мумию. Ученые никак не могли установить, чья она, какой эпохи. Решили пригласить эксперта из милиции. Тот зашел в комнату, попросил всех удалиться. Через некоторое время выходит, отряхивая руки: «Рамзес восьмой, жил в 2300–2270 годах до нашей эры». — «Но как вы узнали?» — потрясенно спросили ученые. «Сам сказал».

К сожалению, в жизни не всегда все говорят сами. Бывает, уголовники так упираются, что никакими доводами и доказательствами не сдвинешь их с места. Не помогают иногда применяемые и более жесткие приемы допроса. Кстати, сколько Поливанов сталкивался с татарами, у них национальная черта — они никогда не колются. Так что с фигурантом могут быть проблемы.

— А что, если не расскажет? Или пока мы будем его дожимать, соучастники успеют сокрыть вещественные доказательства и бежать? — спросил Поливанов.

Сидоров кивнул:

— Вполне резонно.

— Надо подработать. В том числе с использованием специальных мероприятий, — заключил Поливанов.

Начальник областного уголовного розыска заверил:

— Все необходимое будет.

Вечером в кабинете собралась вся группа Поливанова. Оценивали добытую за день информацию по фигуранту.

— Ильясов Салех Эльдарович, — Поливанов вслух читал справку. — Сорока девяти годков от роду. Родился и всю жизнь прожил в Свердловске. С 1938 по 1945 год в Советской армии. Старшина запаса. Вся война за плечами. Имеются государственные награды — два ордена Красной Звезды, медаль «За отвагу», множество других.

— Однако, — покачал головой Маслов. — Путь героический. Пехтурой через весь Союз и Европу протопать.

— Ни о чем не говорит, — возразил Ганичев. — Сколько ветеранов яростно били фрицев, а после войны не менее яростно банды сколачивали. Сколько в зону загремело. С них сучьи войны и начались в колониях.

— Тоже верно, — согласился Поливанов, отлично знавший, что биография человека и сам человек — это вещи порой совершенно не совпадающие. И герой вполне может оказаться предателем и гадом.

— А чего после войны делал? — осведомился Маслов.

— После войны все годы работал на Уральском заводе химического машиностроения, — продолжил Поливанов. — Сначала в должности рабочего. Заочно закончил в 1956 году институт, в настоящее время инженер.

— Как характеризуется? — спросил Абдулов.

— Тихий, собранный. На хорошем счету. Пользуется уважением в коллективе. Компрматериалов на него нет.

— Хоть картинку с него пиши для заводской стенгазеты, — Ганичев встал напротив фотографии фигуранта, пришпиленной кнопкой к школьной доске, стоявшей на тумбочке и прислоненной к стене. — Прямо слезы умиления наворачиваются. Только это все вода. Факты где, Семеныч?

— А факты такие, — сказал Поливанов. — У него пятеро детей. В прошлом году жена утратила трудоспособность и теперь получает крохотную пенсию по инвалидности. Зарплата у инженера-конструктора копеечная. И хватает денег впритык. Если хватает вообще.

— А вот это уже ближе, — хищно улыбнулся Ганичев. — Представьте, человек прошел войну. Учился, работал. И тут — нищета. Неспособность досыта кормить пятерых детей. И вот видит перед собой богатого мироеда, который жирует и пирует. За его, фронтовика, счет. Возникают мысли — за что воевали. И воспоминания приходят о рукопашных, когда черепа немцам дробили прикладами и не испытывали ни малейших угрызений совести.

— Вот умеете, товарищ подполковник, излагать емко и убедительно, — с уважением произнес Маслов.

— Я много чего умею, Вова, — заметил Ганичев.

Поливанов взял из папки еще одну справку и объявил:

— А еще товарищ Ильясов был донором, за что получал соответствующие отгулы. И дружинником, активным и принципиальным, за что тоже получает отгулы и бесплатный проезд.

— То есть времени у него свободного завались, — кивнул Абдулов.

— Хватило, чтобы настрогать шесть человек, — усмехнулся Маслов.

— Дружинник, — протянул Поливанов, в сознании будто что-то щелкнуло. — А ведь это хороший способ проникнуть в дом.

— Какой способ? — подался вперед Ганичев.

— Удостоверение дружинника. Якобы проверка проживания. И двери перед тобой открыты.

— Ну да. Сейчас столько прав им дали. Попробуй не пусти в дом. Тут же с милицией придут, да еще потом по общественной линии прокатят, — согласился Абдулов.

— И становится понятно, как к милиционеру на мосту убийца подобрался, — добавил Ганичев. — Дружинник же, почти свой.

— Так и бывает — потри тряпкой своего, а он оказывается чужой… Складывается головоломочкато, — потер руки Маслов. — Чувствую, наш клиент…

С кем только работал, интересно. Один бы такое не потянул.

— А это нам мышка-наружка на хвосте принесет, — сказал Поливанов…

Глава 22

Милицейская разведка — это одна из тех сторон деятельности государства, о которой большинству населения ничего не известно. Как, впрочем, и о других методах работы уголовного розыска, надежно скрывающихся под грифом: «Секретно». Простые советские люди наверняка испытали бы шок, узнав, что рядом действуют какие-то агенты, резидентуры, проводятся разработки и внедрения. О таком обыватель читал только в книгах про разведчиков, а тут оно вон, под боком, и нити сходятся в такое привычное и неброское здание с вывеской: «Отделение милиции».

— То, чем мы занимаемся, для обычного гражданина полная дичь, — всегда говорил Поливанов. — А мы этим живем.

Наружное наблюдение относится к тем же скрытым от взгляда обывателя сторонам жизни. И издревле считалось одним из самых эффективных методов сыска. Появляется возможность стать тенью злоумышленника, узнать, чем и как он живет, с кем связан. И как вершина мастерства — задержание с поличным. Правда, именно задерживать службе наружного наблюдения категорически запрещено. Разведка — искусство невидимости и незаметности.

В царской империи сотрудников этой службы называли филерами. В фильмах про Октябрьскую революцию можно встретить немало эпизодов об их коварных злочинствах, когда они вцеплялись клещами в большевиков, вскрывали места тайных собраний, в общем, доставляли серьезные неприятности. Естественно, революционеры, поднаторевшие в искусстве конспирации, выработали целый комплекс контрмер против филеров разной степени эффективности. А когда пришли к власти и настала пора организовывать свои органы контрразведки и уголовного сыска, перво-наперво воссоздали этот эффективный инструмент.

В контрразведке НКВД СССР до Великой Отечественной войны первый этап служебной лестницы любого оперативного сотрудника был в службе наружного наблюдения. Наблюдателей называли «топтунами». Это была низшая ступень оперативной работы, тем не менее требующая высокой квалификации, пронырливости, знания города, умения притворяться и быть невидимым.

В органах милиции долгое время наружное наблюдение осуществлялось не штатными сотрудниками, а агентурой, в большинстве своем состоящей из матерых уголовников. Вот уж ребята были ушлые, способные на многое, но и доставлявшие массу проблем — сами могли такое устроить, что и бандитов не надо. К шестидесятым годам милицейская разведка обособилась в засекреченное подразделение. Его задача проследить за фигурантом, провести установку на адресе — то есть негласными методами узнать, кто и как там живет.

Редкое крупное дело раскрывается без использования службы наружного наблюдения, которую сотрудники ласково прозвали «мышкой-наружкой», Николаем Николаевичем, норой. Хотя навыками наблюдения, оперативных установок и личного сыска владеет любой сыщик, занимающийся конкретной работой по раскрытию преступлений, но только наруж-ка делает это филигранно. Благо материальная база у них хорошая, включая автотранспорт и современные средства радиосвязи, которых порой так не хватает в других милицейских подразделениях. Ну и школа знатная, уходящая в глубь веков.

С милицейской разведкой из-за режима секретности может работать сотрудник в должности не ниже старшего оперуполномоченного областного управления. Москвичи, естественно, тоже обладали соответствующим допуском. На конспиративной квартире они проинструктировали разведчиков. И теперь за инженером ходил «хвост».

Ходил уже второй день. Притом так аккуратно — объект и представить не мог, что подробные сводки о его времяпровождении и контактах аккуратно кладутся на стол в уголовном розыске.

Пока никаких интересных результатов получено не было. Объект вел на удивление скучную жизнь. Передвигался ограниченными маршрутами. Никаких тебе посиделок в ресторанах, загулов с друзьями. Даже в кино не ходил. Дом — работа — магазин. Заколдованный круг, по которому он крутился изо дня в день.

Был уже девятый час, когда Поливанов дочитал новые поступившие материалы по Свердловской области и получил сообщение от разведчиков — объект в адресе и, похоже, никуда не собирается.

— Пора заканчивать на сегодня с работой, — сказал он коллегам. — Куда сейчас? Какие предложения?

— Как какие? — удивился Ганичев. — А поужинать? Только пельменная поднадоела.

— Вы в номер, а я в магазин. И будет стол, как в лучших домах Лондона, — заверил Маслов. — И не бойтесь так — вы не на Привозе, вас не обманут.

Как в лучших домах Лондона не получилось, тем более поговаривают, что английские аристократы больше приударяют по овсянке и омлетам. Маслов же притащил в номер авоську с незатейливым, но качественным набором продуктов — российский сыр, свежая, аж просящаяся на язык любительская колбаса, пара банок крабов и граммов сто копченой осетрины, килограмм которой стоил аж 12 рублей. Хотя в последние годы после денежной реформы ассортимент продовольственных магазинов сильно просел, но, если не боишься очереди, там пока еще можно было найти немало продуктов, прямо-таки просящихся в рот.

Из-за пояса сзади, как последнюю гранату, Маслов извлек бутылку крымского портвейна и объявил:

— Не пьянки ради, а токма здоровья для.

— Да, — критически произнес Ганичев. — Такая доза для младенцев, и то не слишком.

— А мы поглядим, как пойдет, — щедро пообещал Маслов.

Он мастерски сервировал стол, сделав нарезку, открыв консервы. И вскоре звякнули граненые стаканы, которые Маслов выпросил в столовой областного управления, поскольку в номере такая посуда была не положена.

— Богато тебе упаковочной бумаги дали, — кивнул на колбасу Поливанов.

— Ну так уважают за солидный вид и добрые глаза, — хмыкнул Маслов.

— Кстати, продавцы-расхитители на бумаге целое состояние делают. Из стоимости колбасы вес упаковки не вычитают. Весит она всего грамм, а если тысяча человек пройдет?

— Ну да, — Маслов задумался. — Есть в этом сермяжная правда.

— Ой, господи, столько способов разбогатеть в торговле, — встрял Ганичев, в свое время полгода проработавший в ОБХСС и сбежавший оттуда как ошпаренный — никто не стреляет, рук заламывать не приходится, какие-то счета и фактуры, скукота смертная. — Икру черную чаем разбавляют. Сметану — кефиром. К открытым мешкам сахарного песка ведро воды ставят, вода испаряется и впитывается, сахар тяжелеет. Неучтенную ленту в кассовый аппарат вставляют, чтобы излишки в деньги перевести. А пересортица. А левый товар… Чего только изворотливый ум жулика не придумает.

— Вот я не понимаю, — покачал головой Маслов. — Почему одни строят города, в космос летают, а другие чаем икру разбавляют?

— А потому в каждом из нас живет такой паразит — малодушие, жадность, — для Поливанова эта тема была наболевшая. — Просто его можно подкармливать с детства, тогда он вырастет огромным и сожрет в тебе все доброе. А можно давить нещадно, бескомпромиссно, и тогда он зачахнет, так и не выбравшись наружу.

— Ничего, не страшно, — отмахнулся Маслов. — Со временем изживем эти пережитки прошлого. Человек же не скотина. У него есть стремление стать лучше. А у кого его нет — тех мы поправим со всей пролетарской строгостью.

— Недооценивать все это нельзя. Стяжательство и приобретательство — это огромной взрывной силы фактор, — заметил Поливанов.

— Хотя, если задуматься, что плохого в красивых вещах, просторных квартирах? — произнес Ганичев.

— Ничего, — согласился Поливанов. — И их у наших людей будет с каждым годом все больше. Для этого заводы строят, целину осваивают. Плохо, когда вещи становятся единственным мерилом ценностей. И когда люди готовы за них нарушать закон, предавать, ловчить.

— Или убить шесть человек, — угрюмо кивнул Маслов.

— Таких крыс алчных в обществе не так много, но когда власть ослабевает, они теряют всякий разум и заражают своим бешенством других, — сказал Поливанов. — Я видел, как мародеры тащат все, что к полу не прибито, с ребенка пальтишко сдирают, у голодных последний кусок хлеба отбирают. Вон, в Ленинграде ребята из розыска рассказывали — в блокаду милиция задержала сотрудников детдома, у которых изъяли семьдесят кило ворованного масла, сотню килограммов хлеба. Это в голодном умирающем городе, где сто граммов хлеба было спасением от смерти. У детей еду забирали, обрекая их на гибель, и на брюлики поганые, на золото это чертово меняли.

— К стенке я таких в войну ставил с особым почтением, — мечтательно произнес Ганичев. — И ни разу рука не дрогнула.

— К стенке всех не поставишь, — возразил Поливанов. — Тут как-то с головами надо работать. С сознанием. Мы ведь совсем недавно войну пережили, страшнейшую разруху, бедность, страну из пепла подняли, только начинаем нормально жить. Понятно, что людям хочется и вещей хороших, и сытно поесть. И они в своем праве. Но когда продавцом становится быть престижным, потому что можно мешок с сахаром утяжелить и продать, — это тревожный звоночек. Это большие проблемы для нас в будущем.

— Ничего. Колчака победили, Гитлера, — махнул рукой Ганичев. — А завмага и подавно одолеем.

— Одолеть-то одолеем. Но завмаг, чувствую, слово еще свое скажет. Он же тихонько так нашептывает людям — делай, как я, тогда будешь иметь хороший дом, большой холодильник с дефицитными продуктами, жена твоя будет ходить в польских сапогах… Только пока он еще скромный, пугливый как заяц, деньги в закопанной в огороде стеклянной банке прячет, боится лишний раз свое естество продемонстрировать. Хотя в Закавказских республиках уже и не стесняются. Там, говорят, взяточник и расхититель соцсобственности в почете. А представь, если ему, да тем, кто им восхищается, волю дать. Они же, как сaранча, сожрут всё, что нашим народом через боль, мучения и подвиг создано. Одни развалины останутся.

— Да кто ж им волю даст, Семеныч? — усмехнулся Ганичев, сжав увесистый кулак. — Давили эту контру и впредь давить будем.

С серьезных проблем беседа как-то перетекла на более мирные темы. На ведущийся сейчас спор физиков и лириков. На литературу и кино. Маслов, как человек современный, что-то твердил о том, что Ремарк — это прочувственно и как-то по-нашему. Еще восхищался фильмами Годара, а Ганичев спрашивал — это что за молдаванин такой, и очень удивился, когда узнал, что это французский режиссер.

За хорошей беседой вино как-то быстро подходило к концу. Маслова, собиравшегося бежать за следующей бутылкой, удалось усмирить доводом, что магазин уже не работает — у нас не Дикий Запад, по ночам не наливают. А на престижный, облюбованный мажорами ресторан «Большой Урал», разместившийся в их гостинице, денег нет и не предвидится.

— Вот так всегда, только начнешь, а уже заканчивать надо, — горько произнес Маслов.

— Завтра на работу, если не забыл, — сказал Поливанов. — Важный день.

— Знаю. Граф, нас ждут великие дела, — продекламировал Маслов. — И все равно еще бутылочка не помешала бы.

Тут в дверь постучали. На пороге возник замначальника МУРа Лопатин, неодобрительно посмотревший на накрытый стол, возвышающуюся на видном месте бутылку и царящее веселье.

— Виктор Семенович, можно вас на пару слов? — вкрадчиво произнес он.

— Конечно, — Поливанов поднялся со стула.

Они вышли в пустой коридор гостиницы, уютно освещенный лампами с зелеными плафонами.

— Виктор Семенович, вы член парткома. Как вы можете позволять пьянство? — торжественно отчеканил Лопатин.

— Какое пьянство? — удивился Поливанов. — Так, легкое снятие напряжения. Даже на фронте сто грамм давали.

— Вы фронт не приплетайте. Там смерть рядом была. А тут работа — повседневная и кропотливая. И нужна светлая голова, для которой алкоголь первый враг.

— Люди подустали вдали от дома. Да и бутылка вина на троих — это микродоза для взрослого человека.

— Ну, чтобы без излишеств, — сменил гнев на милость замначальника МУРа. — Занялись бы культурным воспитанием подчиненных. В кино, что ли, сходили бы.

— А это идея.

— Все, отдыхайте.

Поливанов улыбнулся, глядя вслед удаляющемуся руководителю. В принципе, Лопатин человек полезный, хороший организатор, болезненно принципиальный, способный горы своротить, если надо для работы, и теряющийся, если надо что-то для себя. Но при этом невозможный педант и иногда бывает утомителен. Будучи трезвенником, особенно не любит, когда сотрудники употребляют алкоголь, что и понятно. В некоторых подразделениях уголовного розыска это стало проблемой. Рюмка за раскрытие, рюмка за почин. Рюмка с горя, что висяк не подняли. Но Поливанов всегда знал меру. Да и ребята тоже излишествами не страдали…

Утром Поливанов поднял всех пораньше.

— Босс, есть международная конвенция о жестоком обращении с военнопленными, — жалобно простонал Маслов, присаживаясь на кровати и протирая сонные глаза.

— Ты военнопленный, что ли?

— Только военнопленных можно так пинками посреди ночи поднимать.

— Всего на час раньше подняли.

— Вот именно. Часа не хватило, чтобы восстановить силы в растущем организме.

— Все, кончай трепаться. Нам пораньше на работу. Перед совещанием бабки подбить и решить, что с инженером делать.

В кабинете Управления у москвичей ушел как раз час на споры, оценку ситуации. Наконец пришли к общему мнению.

— Я на совещание, — сказал Поливанов, поправляя галстук перед тусклым зеркалом.

Началось ежедневное заседание штаба при замначальника областного Управления. Сегодня главная тема была посвящена основной выкристаллизовавшейся версии — фигуранту Инженеру.

— Мы попытались присмотреться к нему нашими оперативными методами, — пояснил представитель областного управления КГБ, пожилой полковник.

Это означало, что подвели агента. Практически на всех промышленных объектах у чекистов были свои источники информации. А стратегические предприятия они держали под особым контролем.

— И результаты? — заинтересовался Поливанов.

— Инженер или очень скрытный и хитрый враг, — сказал полковник, — или ни при чем. Абсолютно спокоен. Как всегда выдержан. Хлопочет профсоюзную путевку для детей в пионерлагерь.

— Ваши предложения? — спросил представитель министерства Сидоров.

— Надо брать его, — сказал Поливанов. — Таскать его наружкой можно до морковкиного заговенья.

— Еще денечек потаскаем, — принял соломоново решение Сидоров. — А завтра с утра и возьмем тепленького. Согласны?

Поливанов вернулся в кабинет и объявил сотрудникам о принятом решении.

— До утра еще дожить надо, — пробурчал Абдулов.

— Ты о чем, Серджио? — спросил Маслов.

— А вдруг они друг друга убивать начнут. Ниточка и оборвется.

— Не нагнетай истерику. Один день ничего не значит, — сказал Поливанов.

Хотя по опыту жизни с ним многие могли бы сильно поспорить.

Но решение было принято. Завтра по дороге на работу инженеру предстояло познакомиться с оперативниками уголовного розыска куда ближе, чем он был знаком с ними до сей поры.

Глава 23

В большой комнате во всю мощь динамиков работал самый современный телевизор «Рекорд 64» с огромным экраном — аж тридцать пять сантиметров по диагонали. Выглядел он очень стильно и современно с его белой пластмассовой панелью и изящным переключателем программ, не то что эти тяжелые деревянные коробки «Рубины» с кнопками. Люба приобрела его в этом году, отдав двести двенадцать рублей, да еще сверху добавив знакомому продавцу десятку, чтобы дали получше выбрать. Телевизор являлся ее гордостью. Правда, сейчас такой техникой особенно никого не удивишь — телевизоры в каждом втором доме. А ведь еще недавно на всю улицу один был, у семьи Паршевых, так к ним все соседи футбол смотреть ходили.

По телевизору дикторша объявляла программу передач Первого телеканала на сегодня:

— 17.00. Для школьников. От истоков борьбы. Телевизионный фильм.

17.30. Юные таланты. Передача из Риги.

18.00. Куда пойти учиться? Передача для старшеклассников.

18.30. Мир сегодня. Комментаторы за круглым столом.

19.00. Говорят участники Пленума ЦК КПСС.

19.30. В. Курбатов. Три Ивана. Телевизионный спектакль.

20.45. Беседы врача. Лечебная гимнастика.

21.30. Телевизионные новости.

22.00. На соискание Ленинской премии. Концерт заслуженного артиста РСФСР профессора Мстислава Ростроповича.

23.40. Окончание телепередач.

Грек не обращал внимания на звуковой фон. Он смотрел на разложенные на столе драгоценности. Луч валящегося за горизонт закатного солнца падал на желтый металл, и тот будто окрасился кровью. А что, где золото, там кровь. Кровушка человечья — это такая субстанция, которая всегда омывает все большое — большие свершения, большие деньги и особенно золото. Если хочешь что-то иметь серьезное за душой, то должен знать, что это потребует крови — чужой или твоей. Но эта логика для волков, а не для стада баранов, именуемого законопослушным населением СССР. Стадо ведь довольствуется скудной кормушкой и производит шерсть, которую с него состригают те, кто взяли это право силой и кровью — или господа коммунисты, или такие, как он, Грек.

Он зажмурился, ему стало тепло от нахлынувших волной воспоминаний о былых славных денечках. Да, хрусты, бывало, летели направо и налево. И гулял он с братвой, как в последний день. Бараны гибли на фронте, надрывались на работе и доедали последнюю травку на выжженных пастбищах, а у босяков и икорка, и шампанское не переводились. А женщин видел каких — просто сказка. И в карты играл, как черт, — без удержи, и на деньги, и на жизнь. Потому что волк любит риск. А баран любит стойло.

Часто Грек думал над устройством этого мира, этой страны. Он надеялся, что когда-нибудь волки и здесь сбросят овечьи шкуры. И тогда начнется пир. Не может Совдепия вечно держать всех в стойле. Вот только доживет ли он до этого?.. Нет, надо выбираться из этой проклятой страны, где угораздил его бог родиться.

Любаша, увидев гору драгоценностей, тут же схватила сережки с большими рубинами и закрутилась перед зеркалом, примеряя их и воркуя:

— Ну, какая прелесть. А сделаны как! А как камушки сверкают!

Вор недовольно посмотрел на нее.

— Грек, правда, мне идут?

Было понятно, на что она намекает — неплохо, чтобы эти сережки украшали ее уши.

— Как для меня созданы. Ну ведь идут?

— Идут, — кивнул Грек, встал и отобрал серьги. — Но они не про тебя.

Люба надулась, вон глазами сверкает, как молниями жжет. Но Греку плевать. Он слишком хорошо знал, сколько засыпалось воров, когда рыжевье своим марухам раздавать начинали. А тем ведь пофорсить надо, показаться перед всеми, чтобы такие же дуры вокруг от зависти сдохли. А так и дофорситься недолго — глядишь, ниточка тонкая и потянулась. В уголовке легавые свой хлеб не задаром едят. И вот, на Север, срока огромные, как поется в старой песне.

— Ладно, не куксись, — Грек вытащил из кармана засаленную пятидесятирублевку и положил на стол, с досадой осознавая, что деньги тают как снег. И пора срывать куш. — Возьми на хозяйство.

— Спасибо, родненький, — он и оглянуться не успел, а купюра уже растворилась где-то в складках Любкиного платьица.

Ох, как же она деньги любит, — подумал Грек. Хотя на то она и женщина. Женщина есть существо примитивное. Вон, Любаня — деньги, шмотки, косметика и ласки запретные на уме. И больше ничего дуре не надо! А оно и к лучшему!

В целом ему у нее было вполне неплохо. Но вскоре настанет время, когда нужно будет отсюда рвать когти. Вот только разобраться бы с этими инкассаторами.

Иногда у него мысль закрадывалась — а не слишком ли он сильно разогнался. Менты и так, как кабаны носом, весь город перепахали после убийства старого еврея. А тут если еще инкассаторов взять — легавые вообще озвереют. С них погоны полетят, коммунисты это им быстро устроят, а без партбилета они, как бабочка без крыльев, — летать не смогут, будут только ползать. Так что менты взбесятся. И рано или поздно узнают про него. И будут гнать его, как дичь, пока не загонят и не освежуют.

Так-то оно так. Вот только не особенно Грек верил во всесилие государства. Встречал по пересылкам и по зонам он бродяг, которые по десять-пятнадцать лет кормились налетами да мокрухами. Легенды ходили о банде, шалившей на юге России, — начала она сразу после революции, а взяли ее уже в середине тридцатых. В ужасе держали несколько губерний, на ее счету больше тысячи душ крестьянских, которых после ярмарки с вещами и деньгами тепленькими брали. Притом убийцы исключительно топором работали…

Было ведь такое. Тысяча душ и пятнадцать лет. Потом, правда, в банде раздрай начался, частью друг друга поубивали, а часть комиссары выловили и к стене прислонили.

Так что можно это государство водить за нос. Говорят, у уголовки раньше значок был — глаз в треугольнике. Всевидящее око назывался. Так вот око это далеко не всевидящее. Если бы оно видело все, то не было бы ни малин, ни гоп-стопов, ни воровского закона. Много мест в стороне от этих глаз, где можно свои делишки втихаря вершить. Если с умом подойти, то его не двадцать лет, а всю жизнь искать будут. Главное, чтобы кто-то из своих не проговорился. И чтобы стукач вблизи не завелся. Стукач рядом — это смерть. Так же как и дурак.

Ну а если ему суждено попасться, значит, фарт его иссяк. А тогда и дергаться нечего.

Плохо, что коммунисты опять расстрел ввели. Еще недавно куда легче мокрушнику жилось. Встречал Грек в зонах душегубов, которые по десять человек порешили, а им четвертак — мол, власть гуманная, расстрел отменила. А двадцать пять — это, значит, можно в бега податься и на свободе такое закрутить, что чертям тошно станет, все равно больше двадцати пяти не дадут. Красота. Правда, вертухаи таких двадцатипятигодичников сильно не любили. Вологодский конвой не спит. Пуля в спину на этапе за попытку бегства — обычное дело. Но тут уж как повезет.

Да, а сейчас и «вологодские» вертухаи не нужны — приговор областного суда, и в коридоре тюрьмы палач тебе вгонит маслину калибра девять миллиметров, или из чего они сейчас расстреливают.

От мысли, что его равнодушно расхлопает палач, по телу Грека пробежала дрожь. Никогда так не хочется жить, чем когда ходишь по краю. А он сейчас шел именно по краю и физически ощущал это.

Ничего, он фартовый. Все будет нормально. Только подельники беспокоят. Очень они дурные. Глупые. Это и плюс — ими легче управлять. Но и минус — по дури беспросветной могут что-то учудить. Надо их под контролем держать.

Эх, были времена, когда под ним в Киеве шайка ходила человек пятнадцать. Все у него, как в милиции, было — свои сыщики, свои чекисты. Труда не составляло пару человек послать присмотреть за кем надо. Только как-то быстро их накрыли тогда, не успели развернуться по-серьезному, и пришлось Греку делать ноги.

Подумав немного, он вытащил еще два червонца и положил на стол:

— На твои расходы, Любаня. Прикупи чего, чтобы душа пела.

— Спасибо, родненький.

— И вот что, Любаша, ты хавку-то близко от дома не покупай. А то злой глаз остер бывает.

— Не учи ученую.

— А мочи моченую, — хмыкнул Грек. — Ты улицу Кузовлева знаешь?

— Ну, знаю. А что тебе там понадобилось?

— Дом пятьдесят… Там двое чертей живут. Надо бы приглядеться к ним — что у них, не заезжают ли менты, не откаблучили ли чего.

— Кто такие?

— Братья Калюжные. Куркуль и Таксист.

— Не знаю, но слышала о них. По одной или две ходки у них, но не высокого полета. У тебя, значит, к ним интерес.

— Мой интерес — моя забота. Ты сделай, что просят.

— Там Надька живет рядом. За два дома. Подружка моя. В магазине тканей работает. Мне иногда дефицит достает. Буду к ней захаживать.

— Не насторожишь?

— Кого? Мужа ее, колдыря? Ему беленькую поставишь — забудет, кто у него был и как его самого зовут. А с Надькой у меня дела торговые.

— Я на тебя надеюсь. И не делай так, чтобы мне за тебя было больно, Люба, — холодно произнес он.

— Да ладно, прям застращал орлиным взором, — Люба поежилась от этого холодного взгляда. В душе поднялись животный страх и какое-то страстное вожделение. Как же ей нравился вот такой его взгляд — голодного хищника, готового порвать тебя зубами.

Она потянулась к нему, схватила за шею и прижалась жарко губами к его губам…

Глава 24

— Ну что, гражданин инженер, — сухо произнес Поливанов, внимательно разглядывая седого, невысокого, плотно сбитого татарина, глубокие морщины разбегались у него от глаз, придавая лицу какой-то наивный вид. Он смотрел куда-то в пол, плечи понуро опущены. Костюм его был скромный, но чистый, выглаженный, хлопчатобумажная белая рубашка застиранная, но тоже тщательно отглаженная, ботинки блестят — видно, что человек следил за собой, хотя и не имел для этого достаточно средств.

— Сразу гражданин, — произнес Салех Эльдарович Ильясов.

— Да не сразу. Есть, знаете, основания. Рассказывать все будем чистосердечно?

— Это вы о чем?

— Об улице Крылова.

— Я там последний раз пять лет назад был, когда там машина с завода сломалась.

— Ладно. Начнем сначала. Где вы были вечером 14 мая?

— Дома. С женой и детьми.

— А чего так быстро ответили? Число чем-то запомнилось?

— Да у меня весь май так прошел. Любое число. Пятеро детей, жена из дома почти не выходит. Им нужно внимание.

Поливанов за свою жизнь провел тысячи допросов. Научился задавать четкие вопросы, ловить на противоречиях, загонять в ловушку. Но главное — научился чувствовать человека, что у того на душе, где он врет, где юлит. Конечно, не скоро еще создадут ученые прибор, чтобы залезать в чужую душу, которая, как правильно говорят, потемки. Но человек может научиться чувствовать человека. Хотя и доверять своим чувствам тоже на сто процентов не стоит — слишком часто они обманывают. И слишком хорошие актеры в жизни попадаются.

Он задавал вопросы, конкретизировал детали по дню преступления, пытался нащупать противоречия и нестыковки. И при этом присматривался к допрашиваемому, который вел себя совершенно спокойно и с достоинством.

Теперь главное:

— Вы сдавали три дня назад в сберкассу на улице Билибина облигацию?

— Нет, нет, — покачал Ильясов головой. — Не сдавал.

Сердце у Поливанова ухнуло. Вот как. Сейчас начнет выкручиваться. Значит, он это. Ну что же, вот все и становится на свои места.

— Вы хорошо подумали? — спросил подполковник.

— Конечно. Не сдал. Ушел.

— А пытались?

— Да эта сберкасса… Я там постоянно бываю. Рядом моя старая квартира была, вот по привычке и хожу. Оленька, кассирша, девчонка такая хорошая, отзывчивая, но у нее недостаток есть. Как начнет чужие проблемы выслушивать — и тут же очередь образуется. Простоял минут десять. Облигацию ей протягиваю, а она мне щебечет — к заведующей надо, что-то там с серией. У меня как раз перерыв заканчивался. Я и решил, что потом загляну.

— Где сейчас облигация?

— Дома лежит. В шкафу под бельем.

— Где вы ее взяли?

— Тетя моя дала. Накопила немного на черный день. Знает, у меня проблемы — пятеро детей, и иногда кормить нечем досыта. Я отказывался. Она говорит — тогда знаться с тобой перестану. Пришлось взять.

— Давно?

— Три года назад. Она лежала и лежала. А сейчас лето, нужно обновки детям, пионерлагерь там. Вот деньги и понадобились. Решил сдать.

— Три года. Очень интересно.

— А что интересного?

— А то, что облигацию с таким номером 14 мая взяли из дома, где всю семью порубили. Шесть человек.

Ильясов застыл, потом поднял глаза и внимательно посмотрел на Поливанова. Губы дрогнули:

— Так это… Вы считаете, я целую семью убил и теперь своим детям обновки на кровавые деньги покупаю?

— У меня есть факт. И ему нужно объяснение.

— Объяснение?.. А знаете, товарищ милиционер. Меня ведь мои сослуживцы в армии блаженным считали.

— Почему?

— А я единственный, кто трофеев не привез. Ни одного, если не считать зажигалок бензиновых — я их из гильзы навострился мастерить. Неприятно было. Думал, ведь это все чье-то. Пусть они и фашисты, но неправильно так.

— Всю войну провоевали?

— Если не считать почти года в госпиталях — три ранения все-таки. Своими ногами до Берлина протопал. На Рейхстаг глядел, когда на нем знамя красное реяло… А ты — облигация, — Ильясов горестно вздохнул.

Поливанов вдруг ощутил, как что-то перевернулось в душе. Бывает такое у любого опера, когда снисходит совершенно четкое осознание — какие события могли произойти, а что не может быть ни при каких обстоятельствах. Такие озарения у Поливанова бывали нечасто, но никогда его не подводили. Никогда.

— А я танкистом пропутешествовал, — вздохнув, произнес он. — Позже, правда. Не всю войну. Но Курская дуга моя была… Чайку не хочешь?

— А давай…

Поливанов заварил чай. И разговор как-то из современной действительности с облигациями, убийцами и милицией, с накопившимися материальными проблемами перетек в иную плоскость, в ту реальность, где рвались снаряды, и жизнь человеческая, с одной стороны, не стоила почти ничего — только пули или осколка. А с другой стороны, стоила все — потому что именно за жизнь своих близких, сограждан люди платили сознательно своими жизнями.

— Не поверишь, первую медаль получил, когда немца-снайпера уложил, — говорил Ильясов. — Очень уж он нас на передовой донимал. Я простым минометчиком был, но сильно мне хотелось его достать. Думал — вот убью гада, и после этого, даже если в бою погибну, у меня с фашистом все равно счет один к одному будет. Ну, я ловушку сделал — куклу. И просек, откуда он лупит. И из мосинки его обычной, без оптики, ссадил.

— Ну ты мастер.

— Эх, нелегко нам было. Пехота, царица полей. Пока в бой вступишь, тысячу километров по пыли, распутице и по морозу своими сапогами промеряешь. Помнишь, как у Симонова: «Деревни, деревни, деревни с погостами, как будто на них вся Россия сошлась…» А у тебя в танке — с комфортом, тепло, хорошо.

— Особенно тепло, когда огонь к боекомплекту подбирается, — хмыкнул Поливанов.

— Ну, бывает. На то она и война. Кому как повезет. Но пехоте тяжелее, чем и летчикам, и танкистам. Потому что между мной и пулями ничего нет, никакой брони. И с супостатом лицом к лицу. Первую рукопашную помню — как будто кто другой тому фрицу, а не я, в шею штык вогнал…

— А я саперной лопаткой его… Из танка сгоревшего выбрался, и лицом к лицу сошлись…

— Страсть это все жуткая… Помню, под Сталинградом наступление. Друга моего осколком рубануло. Нам вперед надо идти. А там санитар какой-то — положите к раненым, мы о нем позаботимся. И позаботились. Когда после боя вернулся туда, где друга оставил, думал, не найду его, забрали врачи. Нашел…

— Медсанбат развернули?

— Забыли их. Несколько десятков. Они стеклянные были. Насквозь промерзли — морозы лютые стояли, — дрогнувшей рукой инженер провел по лицу, слеза покатились по щеке: — Извини, бывает такое. Сдержаться не могу.

Он сжал кулаки. Пришел в себя.

— А после войны что? — спросил Поливанов.

— Да нормально все. После войны все наши заботы — это такая мелочь, что даже смешно. Обидно, конечно, что нужда вязкая затянула. Понимаю, детей много, жена работать перестала. Государство помогает как может, завтраки в школе бесплатные, пионерлагеря, субсидии. Но все равно ребенку лишний раз конфету не купишь. Знаешь же, какие зарплаты у инженеров.

— Да почти такие же, как и у нас.

— Ну тогда ты меня понимаешь… Вон, отучился я на инженера. Не спал по ночам, не ел досыта, высшее образование получал. И доучился — зарплата в два раза меньше, чем у рабочего. Правильно это?

— Неправильно.

— Вон при Сталине, что бы о нем сейчас ни говорили, инженер инженером был, получал хорошо. Люди к образованию стремились, к профессии. А сейчас хоть в цех горячий возвращайся с голодухи. Хотя у меня одиннадцать рацпредложений… Эх, да чего я тебе плачусь, танкист. Никогда свои заботы на других не перелагал.

Поливанов внимательно глядел на Ильясова. Просчитывая лихорадочно, что делать дальше. Потом решился, махнул рукой. Он был на тысячу процентов уверен в своей правоте. Хотя и понимал, что делает что-то не то. Но по-другому никак не получается.

Заполнив быстро протокол, он протянул его Ильясову:

— Прочитайте и распишитесь.

Инженер, не глядя, поставил подпись.

— А что не прочитали? — спросил Поливанов. — Может, я вам там лишнее убийство приписал.

— Да что читать-то? Если вы так, товарищ милиционер, от имени нашего советского государства поступили, тогда мне и жить незачем — делайте со мной что хотите.

— Тоже верно, — Поливанов встал, открыл сейф, вытащил бутылку армянского коньяка «Ахтамар», которую достал Абдулов на представительские нужды и на обмывание особо выдающихся достижений. Разлил напиток с божественным коньячным ароматом по стаканам в неизменных чекистских подстаканниках со щитом и мечом.

— Ну что, солдат, махнем за мир на земле. И чтобы нашим детям не испытать того, что довелось нам.

Чокнулись. Выпили.

— Так что со мной дальше? — спросил Ильясов.

— Сейчас пропуск подпишу. Проедетесь на машине с нашим сотрудником домой. Он изымет у вас облигацию, по миновании надобности вернем.

— Хорошо.

— Или еще по одной махнем?

— Ну, если только на донышке. Мне еще на работу.

Глава 25

Радио выдало очередную порцию новостей.

«В продажу поступили первые экземпляры автомашины «Москвич-408» производства Московского завода малолитражных автомобилей, не уступающие лучшим зарубежным моделям…

Общественными контролерами Киргизии выявлен факт занижения в несколько раз данных о наличии скота в частном секторе. В результате частник, у которого числится в десять раз меньше овец, сдает мясо и шерсть наравне с государством. Частные отары можно встретить и у Амударьи, и на пастбищах Кызылкума. Честные колхозники требуют обуздать обнаглевших собственников»…

Поливанов стоял у окна и смотрел на улицу, за которую сегодня взялась жара. Какое-то двойственное чувство владело им. С одной стороны, обрубалась перспективная версия. Казалось, счастье рядом, а синяя птица махнула крылом и растворилась в небе. Это если красиво сказать. А если по-простому — это называется облом. Притом хороший такой, качественный. Висит мочало, начинай все сначала… С другой стороны — какое-то внутреннее сопротивление возникло у Поливанова, когда он еще изучал материалы на Ильясова. Когда читал биографию этого человека, вместе со всей страной честно разделявшего все беды и горести, честно воевавшего, честно трудившегося. Когда читал документы, где проскакивало: «Ильясов — добрейшей души человек, всегда поможет», «Ильясов видит, человеку грустно, всегда улыбнется, скажет доброе слово». Как профессионал, подполковник понимал, что у человека может быть множество масок — для дома, для работы и для краж и убийств — все разные. Но все равно что-то протестовало в нем, хотелось, чтобы именно этот человек оказался невиновным.

Абдулов поехал изымать облигацию, Ганичев был на выезде, а вечно говорливый Маслов, видя, что в душе начальника гуляют ураганы, притих и решил не лезть со своими ремарками. Если начальнику что надо — сам все скажет. Что просили срочно сделать — опер сделал. А подполковника, судя по всему, день ждет нелегкий.

В кабинет заглянул лейтенант в зеленой форме:

— Товарищ подполковник, вас к замначальника Управления.

— Сейчас буду.

Поливанов взял свой неизменный блокнот в обложке из свиной кожи и направился по коридорам Управления, кивая встречным, которых успел по какому-то поводу узнать за время командировки.

В кабинете его ждали заместитель начальника Свердловского управления Рославлев, замначальника МУРа Лопатин и представитель Управления милиции министерства Сидоров.

«Ну чисто тройка, — усмехнулся про себя Поливанов. — Ревтрибунал. И сейчас придется оправдываться».

— Присаживайтесь, Виктор Семенович, — жестом пригласил садиться замначальника Свердловского управления.

Поливанов уселся за стол, положил перед собой блокнот и карандаш.

— Ну и зачем вы отпустили Ильясова? — прищурился, как на врага народа, Лопатин.

— Да не виноват он, — ответил Поливанов. — Не имеет к убийству никакого отношения.

— Ты уверен? — спросил Сидоров.

— Уверен.

— И как вы это увидели, товарищ подполковник? — замначальника МУРа решил держаться официального тона.

— По человеку. По его голосу. Поведению. По его месту в этом мире, наконец.

— А глаза, они вам как, никогда не изменяют? — настырно продолжал давить Лопатин.

— Иногда изменяют. Но не в этом случае. Он не виновен.

— Семеныч, а главный вопрос — облигация, — произнес Сидоров. — Где он ее взял? Номерочки совпадают — никуда не денешься.

— Есть объяснение.

— А какое?

— Какое-то есть, — уверенно сказал Поливанов. — Узнаем.

— А не легче было задержать подозреваемого на трое суток, а потом узнавать? — поинтересовался Лопатин.

— А давайте всех в городе задержим на трое суток и у всех все узнаем! — вспылил Поливанов.

— Ну, ладно, товарищи, — примирительно произнес заместитель начальник Свердловского управления. — Мы одно дело делаем. И все точки зрения имеют право на жизнь, если они доказательны.

— И все-таки эта облигация висит, как нож гильотины, — сказал Сидоров. — И нужно с ней окончательно разобраться.

— И вопрос еще не закрыт, — вставил реплику Лопатин.

— Если я не прав, положу удостоверение на стол, — сказал Поливанов. — Значит, я в жизни ничего не понимаю и мне в органах места нет.

Он никогда не бежал от ответственности. И всегда готов был заплатить за свои поступки по полной. И служил еще в те времена, когда слова «отвечаешь головой» носили буквальный характер — за неправильное решение можно было лишиться жизни.

— Семеныч, не кипятись, — строго произнес Сидоров и хмыкнул: — Вот дело загубим, тогда все и положим удостоверения на стол…

Поливанов подумал, что нелегко и Сидорову, и начальнику Управления, и прокурору, которые вынуждены объясняться с руководителями самых различных рангов. Можно представить, какие выволочки и обвинения в попустительстве и бездействии они слышат каждый день. Есть такая русская традиция — бить своих, чтобы чужие боялись. А песочат в партийных верхах со вкусом и основательно.

В приемной послышались какие-то возгласы. Что-то типа: «Совещание», «А мне срочно».

В комнату зашел старший лейтенант, стороживший приемную:

— К вам срочно товарищ из московской бригады. Пропустить?

Рославлев только кивнул.

В кабинет зашел Маслов, улыбка его была чуть более глумливая, чем обычно.

— Разрешите доложить срочную информацию?

— Докладывай, — махнул рукой Сидоров. — У нас работа такая — доклады слушать.

— Телефонограмма пришла из Госбанка.

— Что пишут? — Сидоров зевнул.

— По поводу облигации. Если с бухгалтерского на человеческий язык перевести, то возможен выпуск облигаций с одинаковыми сериями и номерами.

— Это на фальшивомонетничество похоже, когда денежные документы с одинаковыми номерами, — возмутился Лопатин и тут же прикусил язык, поняв, что брякнул что-то сильно лишнее. Но на эту вольность никто не обратил внимания.

— Всё одинаковое, только купоны разные, поэтому документы считаются тоже разными, — пояснил Маслов.

— Удивительно, — покачал головой Сидоров. — И какой шанс по теории вероятностей, что в городе окажутся две одинаковые облигации, притом при таких деликатных обстоятельствах?

— Какой бы шанс ни был, он наш, — сказал Маслов. — Вон, в Исландии человека метеоритом убило. Говорят, шанс один на сто миллиардов. А бедняга в могиле, и ему эта теория вероятностей глубоко безразлична…

Глава 26

— Привет, Надюх. Сколько лет, сколько зим, — Любаня чмокнула подругу в щечку.

Крыльцо жалобно скрипнуло под ногой гостьи — того и гляди развалится под весом.

— Заходи, — кивнула полноватая, со вторым подбородком, высокая Надя. Несмотря на сильно округлившиеся в последние годы телеса и периодическое пристрастие к спиртному, она не потеряла еще своей привлекательности для особей мужского пола.

Вскоре женщины уже пили чай в небольшой кухне, достаточно скудно обставленной, как, впрочем, и весь этот частный дом, давно просящий ремонта. Но хозяевам было не до него. Глава семьи, слесарь-сантехник из ЖЭКа, обслуживавшего новые дома, угодил в жестокий плен к зеленому змию. Этому способствовали подношения благодарных жильцов — благо с сантехникой проблемы были всегда, а Васютка дело свое знал хорошо. Надюха исправно пилила мужа за пристрастие к алкоголю и пропитые зарплаты, но сама была не против иногда опрокинуть рюмку-другую, а порой и поболе, хотя обычно знала свою дозу и не слишком перебирала.

Дом ветшал, доски гнили, забор покосился — в общем, разруха. Иногда Надя заставляла мужа что-то там прибить и отремонтировать, на что тот соглашался с большой неохотой. Впрочем, она особо и не настаивала. Все равно через год-другой эти домишки, чахлые палисадники, заборы перемелют хищные жвала экскаваторов, и на этом месте вознесутся ввысь однотипные дома с горячей водой, газом и всеми удобствами. Так что жить им скоро в благоустроенной квартире… Новая квартира у нее сиять будет — во всяком случае, Надя была в этом искренне уверена. И вернет она тогда из деревни от матери сынулю своего — а то бабка внука отдавать не хочет, чтобы не рос, как она говорит, в грязи да пьянстве.

— Подруга, можешь отрез достать кримпленовый? Такой вот, — Люба вытащила из сумки кусочек фиолетовой материи. — Ни в одном магазине найти не могу. А у меня одной мадаме капризной понадобилось именно такое платье.

— Кримплен, сама знаешь, какой дефицит, — важно произнесла Надя.

Действительно, этот недавно появившийся синтетический материал, который не выгорает, не линяет, пользовался ажиотажным спросом и был в постоянном дефиците. Впрочем, спросом пользовалась вся синтетика — это был результат научно-технического прогресса. Красивые яркие ткани заменяли казавшийся теперь уже тусклым и устаревшим ситец, шелк и хлопчатобумажные изделия. Искусственные меха считались куда более модными и шикарными, чем натуральные. По миру и стране победно шагала химия — химические завивки в парикмахерских, химчистки, пластмассовая мебель, нейлон и полиэтилен. Этот процесс не остановишь.

— Ну, подруга, я тебе сверху заплачу, — заверила Люба. — Как обычно и даже чуть поболе.

— Посмотрю, — подобрела Надя. — Должно что-то на складе заваляться.

— Вот за что люблю я ваши склады — там постоянно что-то заваливается. Наверное, и царскую корону можно при желании найти.

— Корону не корону, но всегда что-то есть, чего нигде нет, — довольно хохотнула Надька.

— А я тут нам винца притащила, — жестом заправского фокусника Люба извлекла из своей модной сумки затерявшуюся в ее недрах бутылку двадцатиградусного «Хереса Донского», который она приобрела в магазине в центре города.

— А что? — Глаза Нади жадно блеснули. — За встречу. Сколько не виделись?

— Да уж два месяца, — звякнули стаканы. — Но теперь будем видеться куда чаще.

— А что, заходи, всегда рада.

Женщины выпили. Пьяно раскраснелись.

Надя стала расписывать, как она заживет в новой квартире, которую вроде по генеральному плану застройки сдадут в будущем году:

— Представляешь. Поднимаешься в лифте.

— Если с лифтом будет. А то все больше без них.

— С лифтом. Заходишь в квартиру. Запираешься. И никакие морды тебе за забор не глядят. Никаких соседей. Все так чинно. Тихо.

— А чего соседи, донимают тебя?

— Анонимки пишут. Участковый приходил, интересовался, чего это мы тут пьянствуем, предупреждение вынес. И не разобрался ведь, гад. Пьянствует только Васютка. А я, наоборот, с ним борюсь.

— А у тебя рядом вроде еще эти живут… Знала их когда-то… Братья, как их…

— Калюжные. Ну, чисто аспиды. Васютка со старшим в одном классе учился. До ремесленного училища. От них никогда никому покоя не было. На всех злые, в любой драке зачинщики, притом так, чтобы втроем на одного. Ни одна гадость без них не обходилась. И все их с детства к каким-то ворюгам взрослым тянуло, в какие-то притоны. С тринадцати лет с финками ходили. А как в тюрьму старшой Толян загремел, такой вернулся… Ну такой гордый, как будто в космос слетал, а не в Магадан.

— Да, тюрьма мозги выворачивает, — со знанием дела произнесла Люба, подумав про себя с неожиданным презрением к подруге: «Это тебе, овца, всю жизнь на привязи быть. А тюрьма душе свободу дает».

— Ну, у тебя-то мозги не вывернула. А у Калюжных мозгов никогда и не было. Толком нигде не работают. Или болеют, или их выгоняют, на другую работу устраиваются. Но бухать им все время надо. Раньше постоянно пьянки там, всякие мутные личности возникали. И вечно какие-то девки, вечно драки.

— Подраться и по бабам. Мужики, они все такие, — кивнула Люба.

— Да таких мало… Старший вообще с головой не дружит. Мне кажется, запросто убить может, столько злобы у него… А жадные-е-е, боже ж ты мой. За рубь гадюку оближут… И ведь вольготно оглоеды живут. Маманю к сестре в деревню уже три года спровадили. А недавно от младшего уж и жена вместе с дитем сбежала.

— Значит, гордые они. А чем гордятся?

— Все вокруг, мол, быдло неотесанное. А они уголовники — это типа дворян в старые времена. Мол, бояться их теперь все должны. Васютку моего иначе как фраером гнутым не величают — что это за слово такое поганое?

— Ну, значит, не из блатных.

— Точно, он не из блатных… А год назад Петровича с пятого дома, который что-то поперек сказал, старшой обещал пописать, как дохлую курицу… Пописать — это чего?

— Это порезать…

— А… Вот новую квартиру получу и не буду все эти хари надоевшие видеть.

— Так они рядом квартиры получат.

— Надеюсь, в разных домах. А в новостройке другой дом — это другой остров… Так слушай, в последние недели оглоеды вообще загордились. На всех — ноль внимания. Только водку жрут — непонятно, на какие шиши.

Подруги допили вино.

— Я к тебе на днях загляну, Надюх, — сказала Люба, поднимаясь.

— Всегда рады… Но ты вот послушай… — решила открыть очередную тему Надя, от выпитого ставшая словоохотливой. Но у Любы мысли были заняты уже другим. И мысли эти были невеселые…

Люба цокала каблучками по асфальту, идя мимо деревянных домов и бараков к автобусной остановке, не обращая внимания ни на что вокруг.

Весь этот разговор поставил перед ней массу вопросов. Прежде всего ее интересовало, что связывает Грека и необузданных братьев Калюжных. Наверняка какие-то общие дела или наворотили уже, или собираются. А если Грек соберется дела делать, то они будут у всех на слуху. И мокруха будет — наверняка. Мокруха…

Мысли ее забились еще сильнее. Вспомнила и золотишко это. И тягостный разговор с Греком…

И снизошло вдруг ясное понимание — будто свет в коридоре включили, и стало понятно, где какая мебель стоит и какие обои на стенах.

А ведь точно! Убийство это на Крылова, по которому весь город тягают. Из-за которого к ней участковый приходил и малины все понакрывали. Грек клялся-божился, что не его это дело. Так ему соврать, что комсомольцу лоб перекрестить крестным знамением.

Она восстановила в уме тот разговор. Точно, ведь врал он, гангрена! А она, дура, уши распустила и поверила. Кому поверила? Греку?

Он всех убил. Вместе с этими братьями. И сережки эти, которые он ей отдать не захотел. Наверняка с того дома…

Какое-то смешанное чувство восхищения и омерзения нахлынуло на Любу. На Крылова вроде шесть человек было. И девочка маленькая. Они и ее…

— Вот же ирод, — прошептала она.

Глава 27

«Московское время двадцать один час, — пропел «Маяк». — Передаем последние новости…

Лидер Китая Мао Цзэдун ответил отказом на предложение Никиты Хрущева участвовать в Международной конференции коммунистических и рабочих партий…

На международном конкурсе песни в польском городе Сопоте первое место занял талантливый начинающий певец Иосиф Кобзон с песней «А у нас во дворе». Ранее он стал лауреатом Всероссийского конкурса артистов эстрады. Желаем молодому артисту творческих успехов и долгого успешного пути по выбранной им стезе…»

Вечерело. В кабинете были Поливанов и Маслов.

Поливанов ощутил после последних событий, как на него свалилась страшная усталость. Эта гонка с вечно ускользающей целью. Тонны информации. Мелькнувший и скрывшийся просвет. Все это страшно утомляет. Усталость накапливается. Не в первый раз. Она не сломает его. Она просто красит весь мир в черные цвета. Но надо двигаться вперед. До победного результата.

— Виктор Семенович, — подал голос Маслов. — Как вы отважились инженера отпустить? Я бы так не смог. Все-таки все факты против него были. А за него — только эмоции и героическая биография.

— Знаешь, Володя, — Поливанов отхлебнул чай. — Ты ведь еще молод. И дело даже не в возрасте. Просто ты не видел того, что видел я.

— Война?

— Да что война. Там все ясно. Мы против них. Стоять насмерть. За трусость — расстрел. Мысль о предательстве — лучше сразу пуля в висок… А вот что было вокруг войны.

— И что было? Расскажите.

— Хорошо… Только выпускной звонок прозвенел, я закончил десятый класс. И тут фашист двинул на нас всей своей черной мощью… Война. Настроения постепенно менялись от бравурных до панических… Ты слышал о Московском ополчении?

— Конечно, как можно об этом не знать.

— Вот именно. Знать. А я, мальчишка из сретенских переулков, с мозолями от лопаты после рытья окопов, ушел в это ополчение, когда немец подошел к столице. Обманом записался. Возраст приписал.

— Да ну.

— Вот тебе и ну. В ополчение брали всех, несмотря на проблемы со здоровьем. Вступали в него рядовыми и профессора, и студенты, и рабочие, и художники. Даже великий скульптор Вучетич ушел рядовым. Знаешь, они уходили на смерть, прекрасно понимая это. Их обучение, вооружение, опыт ничего не стоили против прущих на Москву отборных частей вермахта. Они знали, что, может, станут последней живой цепью, за которой не будет никого.

— Как вы выжили?

— Когда наша дивизия народного ополчения уже позиции занимала на подступах к Москве, командир меня вытащил за ухо с окопа. Он меня раньше знал и отлично представлял, что я только со школы. И сказал: «Тут, мальчонка, тяжелые дела будут, мало кто уцелеет. Так что дуй-ка ты отсюда к родителям». Я возмутился: мол, готов смерть принять героическую. А он мне — будет тебе еще время погеройствовать. И пинком препроводил. Знаешь, у меня до сих пор неприятное чувство — я должен был погибнуть там. И каждый день моей жизни мне теперь отдавать долг людям за тот пинок, которым меня отправил старый командир жить дальше.

— А остальные?

— Из нашей части почти никто не выжил. И никто не дрогнул. Это были мои соседи, знакомые, люди, которых я знад с детства. Были безобидные чудаки. Были суровые мужики. Некоторые добрые, некоторые злые и задиристые. Щедрые и скупердяи. Это все не важно. А важно то, что они умерли все, добровольно, чтобы отстоять наш город.

Маслов вздохнул, похоже, рассказ его пронял.

— Ив это же время в Москве братва гуляла вовсю, — продолжил Поливанов, помолчав немного. — Торгаши, куркули, мироеды, ворье мельтешили, как тараканы. Тогда из четырех с половиной миллионов москвичей два удалось эвакуировать на Восток, притом организованно и эффективно. А в середине октября 1941 года, когда фашисты стояли в ста километрах, вспыхнула паника — мол, Сталин давно в Куйбышеве и с Гитлером договорился Москву сдать. Я моему однокласснику морду разбил за такие слова. Но что толку кого-то бить, когда паника разрастается, как лесной пожар. И все крысы побежали, со своим, а то и с чужим барахлом. На шоссе Энтузиастов не протолкнуться было от людей и машин, двигавшихся в сторону Горького. Лезли вперед кулацкие морды, расталкивая друг друга локтями, выкидывая из грузовиков и вагонов женщин и детей. Некоторые руководители предприятий бежали со всей кассой. Были и такие обывательские разговорчики: «Немцы придут, они европейцы, при них все культурно будет, шоколад будем жрать, не то что при коммунистах. Потому бежать никуда не надо, надо просто встретить Европу хлебом-солью». Ну и блатные, и жлобы, и негодяи всех мастей из щелей повылезали. На заводах бунтовали подстрекаемые провокаторами рабочие, иногда вместе с администрацией — обезумевшие толпы грабили складские помещения, дрались между собой, пытаясь урвать побольше. Грабители обносили магазины и квартиры. А диверсанты по ночам подсвечивали цели ракетницами. Восемнадцатого февраля Москва стала городом, в котором не работали поликлиники и булочные, остановились метро и трамваи, брусчатка была засыпана выброшенными из контор документами, зияли разбитые окна магазинов и выломанные ворота складов. Люди сошли с ума, решив, что своя шкура ближе к телу и можно все, лишь бы выжить… Тогда приказ отдали о чрезвычайных мерах.

— Постановление Государственного комитета обороны от 19 октября, — кивнул Маслов.

— Именно. «Провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте». Лично видел, как отряд милиции ставил к стенке мародеров, застигнутых на месте преступления. Жесточайшими мерами удалось сдержать этот хаос.

— Да, сейчас об этом не принято вспоминать и писать.

— А зря. Потому что очень много ясным становится. Я так понял тогда, что есть в мире тень такая огромная, в которой копошится всякая нечисть, где им хорошо и уютно, где принято воровать, подличать, жить только для себя. Там гнездится все это ворье и нечисть, мародеры и убийцы. А есть свет. И в лучах самопожертвования и доблести шли на смерть ополченцы, почти двести тысяч моих земляков, которых не гнали под дулами автоматов. Они знали, что иначе нельзя, и почти все сложили свои головы. Они для меня святые, Вова… Это разные миры. Между ними есть пересечения, иногда можно перешагнуть из одного в другой. Но есть водораздел, разделяющий тех, кто готов погибнуть за свой народ, и тех, кто грабит продовольственные базы и квартиры ушедших погибать за Родину. Оно ведь так не только в войну. Оно на все времена так.

— А инженер? — вернулся к волновавшему его вопросу Маслов.

— Володя, я когда-нибудь страдал излишней доверчивостью?

— Не замечены, босс. Скорее наоборот — никому на слово не верите никогда.

— Потому что голова человека — черный ящик. Есть лгуны, которые, говоря с тобой, сами верят в свою ложь и изобличить их невозможно. Но тут… Поверил, представляешь. Как током ударило меня — не он! Инженер наш, а не их…

— Телепатия, — кивнул Маслов.

— Уверенность. Стопроцентная. Иногда так бывает… А факты? Ну что факты. Часто они пасуют перед чем-то куда более важным.

— Это вы Лопатину не скажите. Очень он уж к фактам трепетно относится.

— Ну и кто оказался прав в итоге?

— Вы, босс. Признаю ваше величие… Когда-нибудь фильм снимут. Про темную сторону силы, — Маслов довольно улыбнулся.

— Эх, балабол ты, Володя.

— Есть немного. Но токма из лучших побуждений.

— Я же говорю — балабол… Пошли в гостиницу. Завтра будем открывать второе дыхание.

— Правильно. Первое уже сдохло…

Глава 28

К остановке подошел новый белый автобус «ПАЗ-652» с синей полосой. Призывно зашипела пневматика дверей. На автомате, не обращая внимания на окружающих, Люба протиснулась в салон.

— За билет передаем, — как из другого мира, послышался голос одетой в форменную одежду кондукторши, сидящей перед прозрачной перегородкой, отделяющей водителя от пассажиров.

Так же на автомате Люба протянула медный пятачок и получила билетик.

Автобус трясся. Народ втискивался в тесный салон, потрескивали кости. Люди возмущались, извинялись, переругивались — все, как всегда. «Передайте за проезд!» «А сдача?» Но Люба будто выпала из течения жизни. Ее давили тяжелые мысли.

Значит, Грек убил шесть человек и даже не поморщился. Или ей все это кажется? Придумала. Нет, наверняка он!..

И что теперь делать?

Если всплывет все наружу и выяснится, что Грек у нее отлеживался, что ей светит? Десятка за соучастие? Или трешка за укрывательство? Это уж как следователь повернет, а вертеть судьбами они большие мастера. А в тюрьму ох как неохота. Только здоровья набралась. Только обжилась. Телевизор вон купила.

Одета, как королева. Сама обшивается по выкройкам с немецкого журнала «Бурда», который клиентка ей подарила по случаю. И так ладно одета, что глупые коровы на улицах ее взглядом провожают. И тут на зону — телогреечки шить. Пусть и в авторитете она, но все равно женская зона — упаси бог. Такие склоки и интриги — хваленый мадридский двор просто загнется от зависти… А она еще шубку к зиме собралась прикупить. А ей вместо этого — телогрейку. Нет!

Она шмыгнула носом. На глаза навернулись слезы. Молодой человек, держащийся за поручень и локтем впившийся ей в бок, посмотрел на нее, решил посочувствовать или предложить помощь, но его остановил злобный взор, которым она его обожгла.

— Следующая остановка — «Пятая школа», — объявила кондукторша.

«Ну почему все так? — горько недоумевала Люба. — Почему?»

«С вором ходила, вора любила, вор погорел, погорела и я», — всплыла в мозгу старая песенка.

Да никого она не любила. Использовала всегда мужчин, потому что мужик — это тварь тупая, только на то и нужная, чтобы женщину удовлетворять. Красивой жизни хотела. И была красивая жизнь. И немножко ее еще осталось.

Ох, теперь и остается только вспоминать, как у нее все гладко было, пока Грек не появился. И принесло его из какого-то пыльного погреба!

«Вор погорел, погорела и я».

Ну, за что все это ей? За что?!

А какой выход видится?

Сдать Грека к чертовой прабабушке, а дальше будь что будет! Расстреляют его — туда ему и дорога, и пусть даже трава не растет на его могилке. Но тут заковырка есть. Он ведь, волчина ловкий, и из камеры смертников до нее дотянется. И поставят ее урки на ножи. И тогда ей в последний момент ох как захочется в зону, телогреечки шить.

А если он не узнает, что она его сдала? Мало ли кто мог сдать? Мало ли на чем те же братья Калюжные засыпаться могли?

Да узнает он все… Он, паскуда, хитер и ее насквозь видит!

— Девушка, вы выходите? — спросил студент-задохлик с учебником «Практическая хирургия» под мышкой.

— Нет! — рявкнула она, но посторонилась.

Урчал надрывно двигатель автобуса. И в голове, как ротор, вращался один вопрос: сдавать или не сдавать?

Интересно, как это все делается? До ближайшего отделения милиции прогуляться и там в уголовный розыск с доносом — прям к псам служебным в пасть? От одной этой мысли ее корежило.

Или участковому на ухо шепнуть?.. Нет, Сеня Аксютич — это пентюх неотесанный, деревня, с него толка никакого.

Так сдавать или не сдавать?

— Птицефабрика, — объявила кондукторша.

Пора выходить.

Люба ступила на асфальт. Распрямилась. Попыталась принять непринужденный вид.

Так, прочь посторонние мысли. А то Грек почувствует, что у нее на душе. И допрос учинит. А она не выдержит и выложит все. Потому что боится его хуже смерти…

Эх, да сдать его к чертям!

Глава 29

Когда москвичи совсем уже очумели от бумаг, допросов и отвалившихся версий, Поливанов объявил культпоход в кино:

— Сегодня воскресенье. Имеем право на культурный отдых. Форма одежды — относительно приличная.

— Лучше в театр бы, — подал голос Маслов. — Я бы хоть раз надел парадный костюм и белую нейлоновую рубашку. Зря, что ль, чемодан на себе тащил?

— Будет тебе и театр, и игра в снежки зимой, если результат не дадим, — усмехнулся Ганичев. — Что нам перед отъездом сказали? Без результата не возвращайтесь. Судя по нашим грандиозным успехам, поселимся мы здесь навечно.

— Дал бы я тебе с удовольствием этот результат, — произнес Маслов. — Да не знаю, где его взять.

На Ленинском проспекте в большом кинотеатре «Совкино» шел новый французский фильм «Анжелика и король» о похождениях французской авантюристки в семнадцатом веке. Фривольные, хотя и сильно урезанные цензурой, сцены, полуобнаженные прелести героини обеспечили аншлаг.

Выстаивать длинную очередь, чтобы перед твоим носом закрыли кассу со словами: «Билеты всё», в планы не входило. Поэтому муровцы отправились в расположившийся дальше по проспекту кинотеатр «Октябрьский», где шла новая комедия «Дайте жалобную книгу». Ознакомившись на афише с аннотацией, главный киноман Маслов с сомнением произнес:

— Может, отстоим очередь на «Анжелику»? Там все пусто и красиво — вот это отдых для мозгов.

— Вот с этого, Вова, низкопоклонничество перед Западом и начинается, — усмехнулся Ганичев.

— Ну, СМЕРШу виднее, — кивнул Маслов.

Здание «Октябрьского» было старинным, там еще в середине девятнадцатого века расположился первый в Екатеринбурге театр, в конце девятнадцатого века трансформировавшийся в первый синематограф «Колизей». С того времени осталась некоторая роскошь интерьеров.

Стены фойе были плотно завешаны плакатами с лицами любимых советских актеров и афишами фильмов, вышедших в 1964 году. Тут был и «Гамлет» в постановке Григория Козинцева, где так громко зазвучало имя молодого талантливого артиста Иннокентия Смоктуновского. И «Живые и мертвые» с прекрасным Анатолием Папановым в роли генерала Серпилина. «Ко мне, Мухтар» с блистательным Юрием Никулиным.

Отведав в буфете томатного сока за девять копеек из стеклянного конуса и вкуснейшего взбитого молочного коктейля за десять копеек, москвичи направились в небольшой кинозал. Там после сатирического киножурнала «Фитиль» начался фильм о молодой директорше ресторана «Одуванчик», которая горит искренним желанием переделать старое питейное заведение в новое питейное заведение — молодежное кафе.

Фильм снял режиссер Эльдар Рязанов, которого Поливанов помнил по нашумевшей «Карнавальной ночи», суть которой сводилась все к тому же — как веселее и беззаботнее напиться в Новый год и покарать унылых бюрократов. В том же духе он и продолжает снимать. Наверное, и через пятнадцать лет пьяницы с бюрократами и дальше будут основной темой его творчества.

Фильм Поливанову не понравился, несмотря на незаурядное мастерство режиссера, отличную игру артистов. Не нравилось это мелкотемье. Маленькие радости, маленький человек все больше проникали на экраны. Взамен больших подвигов и великих свершений. Темы жизни и смерти, подвига, самопожертвования уходили, заменялись на мелкие производственные драмы или откровенное фиглярство. Возникало ощущение, что людей потихоньку приземляли. Страну начинала поедать обыденность.

— А что? — сказал Маслов после сеанса. — Жизненно. Но глупо.

— Не впечатлило, — согласился Ганичев.

Улицы вечернего Свердловска цвели беззаботностью, улыбками девушек. Воскресный летний вечер города-труженика. Народ веселился. В сквере студенты дружно горланили под гитару песню модного сейчас Булата Окуджавы:

Вот скоро дом она покинет,
вот скоро вспыхнет гром кругом,
но комсомольская богиня…
Ах, это, братцы, о другом!

Эта атмосфера беззаботной умиротворенности окутала Поливанова. Ему казалось невероятным, что завтра опять придется опускаться в мир воров, разбойников, убийц. Которые, кстати, живут в этом же городе и ходят по тем же улицам.

Студенты на скамеечке дотерзали Окуджаву и принялись за Юрия Визбора:

Спокойно, дружище, спокойно!
И пить нам, и весело петь.
Еще в предстоящие войны
Тебе предстоит уцелеть.
Уже и рассветы проснулись.
Что к жизни тебя возвратят.
Уже изготовлены пули.
Что мимо тебя просвистят…

Послышались счастливые визги — это молодые люди перетаскивали своих барышень через лужу, образовавшуюся после утреннего проливного дождя.

— Чего-то нам после этого дивного кина не хватает? Как насчет злоупотребить? — поинтересовался невинно Маслов.

— А работать завтра кто будет? — осведомился Поливанов. — Да и Лопатин нам выговаривал за бытовой алкоголизм.

— Нам водки не надо, работу давай, — вздохнул Маслов. — Все работать и работать. А кто спросил меня, каково оно мне? Я же человек ленивый. Домашний. А вы все — езжай, работай. Эксплуататоры.

— Так кто ж тебя в милицию звал? — спросил Ганичев, еще не совсем привыкший к постоянной клоунаде в исполнении артиста малых разговорных жанров Маслова.

— Так я сам, что ли? Будь моя воля, я бы до сих пор водил шаланды, полные кефали, в Одессе, жемчужине у моря.

— Кто ж не дал?

— Несмышленый был и бесправный. Отца на ответственную линию в Москву перевели и даже квартиру дали. Работай, говорят, только сынулю своего в Одессе не забудь. Вот так я под гнетом обстоятельств в столице и очутился.

— Эка тебя жизнь приперла, бедолагу, — хмыкнул Ганичев.

— Вся жизнь вдребезги. Сеструха старшая сразу в столице сориентировалась и в институт поступила, сейчас кандидатскую по фармакологии пишет. А я же балбес ленивый. На завод после школы. Армию отслужил и опять на завод. И так мне на заводе, товарищи дорогие, нравилось. Коллектив душевный. Деньги платят. Голова ни о чем не болит, кроме как болванки тачать. Полюбили меня там, как родного. В комитет комсомола выбрали. Во ВТУЗ готовился поступать.

— Образцовый строитель коммунизма, — кивнул Поливанов.

— А я о чем?.. Комитет комсомола меня и укатал. На, говорят, комсомольскую путевку на службу в милицию. Иди и защищай правопорядок от несознательного элемента.

— И ты пошел, — заключил Ганичев.

— Пошел, злым ветром влекомый. Я как раз женился, комнату в коммуналке еще от завода дали. Молодой жене приношу первую милицейскую зарплату. А она мне: «Это аванс? Маловато, конечно, но протянуть можно». Ну она же не в курсе, что в милиции один раз в месяц зарплату дают… Так я узнал, что жить буду бедно, но честно. И даже мне как-то взгрустнулось.

— Чего же не ушел?

— Привык быстро. Свисток есть. Работа на свежем воздухе. И граждане к тебе со всем уважением — товарищ милиционер, как на Кривоколенный переулок пройти? А я все знаю. Объясняю. Я власть. А деньги… Ну не все ими меряется. Лишь бы свежий воздух и ни за что не отвечать. Болванку не запорешь. План не сорвешь. Красота.

— Ну ты жучара, Володя, — покачал головой Ганичев.

— Еще какой, — подтвердил вывод Поливанов.

Он много чего еще знал про курортную службу Маслова. Как тот через две недели, еще даже оружия не имея, задержал ворюг, чистивших ночью магазин, при этом получив ножом в живот — к счастью, ранение было не проникающим. Нарвались ворюги на рабочую силушку, рука у Вовы тяжелая. И после ранения он не отступил, а наоборот, уверился, что теперь не уйдет из милиции никогда, пусть хоть сколько платят. И жене сказал:

— Настюшенька, ну кто бежит с войны? Только дезертиры.

— Тебя чуть не убили!

— Меня пойди еще убей. А вот других убьют. Понимаешь, это мой рубеж. А меня в погранвойсках учили, что рубеж оставлять нельзя. Если враг пройдет через тебя, дальше он пойдет жечь твой город.

— Да какая война?

— А вот такая, — он коснулся бинтов на животе. — Я не хочу, чтобы они других людей резали.

Маслов очень быстро на своем участке патрулирования перезнакомился с местными жителями, узнал, кто чем дышит. Поэтому, когда школу обокрали, он проведал первым, чьих рук дело, и сам пацанов задержал. Были и тяжкие телесные с ножевыми ранениями — через полчаса хулигана извлекал из теплой постельки, где тот забылся пьяным сном. После этого случая Маслова заметили старшие товарищи. И через полгода он уже стажировался в уголовном розыске в отделения милиции на Ходынке.

Потом поучаствовал активно в раскрытии серии разбоев на квартиры. Его заметил руководивший работой Поливанов и перетащил в МУР — сначала в отдел по карманникам, а потом и по раскрытию особо тяжких преступлений. В прошлом году Маслов отличился по делу «Мосгаза». Не без его участия был задержан театральный артист Ионесян, который, представляясь сотрудником газового надзора, проникал в квартиры в Москве и Иванове и с целью ограбления убил трех подростков, двух пожилых женщин, совершил изнасилование и покушение на убийство 15-летней школьницы.

— То, что я перебарываю лень, — это подвиг, за который мне положены почет и уважение, — продолжал лицедействовать Маслов, отфутболив в сторону урны бутылку из-под пива, которую кто-то злодейски бросил на тротуар.

— Лучше бы твои подвиги раскрытий касались, — Ганичев нахмурился. — Как же мы в такой тупик забрели?

— И не говорите, — вздохнул Маслов. — Я даже во сне об этом думаю. И это дело нешуточное. В «Науке и жизни» прочитал, что во сне у человека самый эффективный мыслительный процесс наблюдается.

Они добрались до гостиницы «Большой Урал». План по приобретению горячительных напитков одобрен не был. Поэтому все опять свелось к обсуждению на трезвую голову рабочих моментов. Есть такая русская традиция — на отдыхе и во время попоек обсуждать работу. Тем более когда она ни на миг не отпускает.

— Что-то мы упустили, — сказал Поливанов, улегшись на кровать и изучая потолок. — Что-то мимо нас прошло. Не могли выродки не оставить следов. Не нечистая же они сила, чтобы незаметно через город пройти и дела черные сделать.

— Столько всего перекопали, — посерьезнел Маслов. — И ничего.

— Чувствую, за лесом мы дерево не разглядели.

— В стогу иголку сена, — поддакнул Ганичев, открывая окно, чтобы проветрить комнату.

— Стог и иголка — да это на день работы, — хмыкнул Маслов. — Жемчужина в элеваторе — это точнее.

— Заново надо все перекапывать, — вынес вердикт Поливанов. — Но выборочно, чтобы не утонуть… Вот что, Володя. Тебе, как особо ленивому, поручаю подвиг. Обходишь снова все окрестности вокруг места происшествия. Беседуешь с оперативниками, участковыми, патрульными. Пусть вспоминают даже мельчайшие происшествия, события того дня.

— Есть, босс! — воскликнул Маслов. — Я принес вассальную клятву верности и теперь весь ваш.

— Перегрелся? — полюбопытствовал Поливанов. — Айвенго слишком много читал?

— «Белый отряд» Артура Конан Дойла. Там этот вопрос очень подробненько освещен.

— Митрофаныч, — продолжил Поливанов. — Берешь Абдулова в помощь. И занимаетесь тем же самым, но по убийству участкового.

— Сделаем, — кивнул Ганичев.

— В общем, работайте. А я, как бумажная крыса, в документы зароюсь — может, там чего найду.

— Вот это дело, — Маслов сладко потянулся и зевнул. — Я тоже, когда начальником стану, буду документы изучать. И чтобы не бездельничать и работу показывать, поручу всем, чтобы этих документов мне слали целую гору. И буду тех, кто не пришлет вовремя, страшно карать!

— У тебя же работать никто не будет, — возразил Поливанов.

— А к тому времени и преступности не будет. Одни документы.

— Ладно, хохмач. Завтра за ударную работу.

— Нам водки не надо, работу давай, — с этими словами Маслов лениво продрейфовал в сторону ванны, почистил зубы и завалился на опасливо скрипнувшую под его богатырским весом кровать. Взял прихваченную из Москвы книгу «Стажеры» обожаемых им фантастов братьев Стругацких. Но уже через пять минут задремал, и книжка со стуком упала на пол.

Его безмятежному сну мог бы черной завистью позавидовать невинный младенец.

Глава 30

Сегодня Греку как никогда хотелось напиться. Не шампанского, а настоящего спирта. Который, кстати, у Любаши был в наличии.

Он плеснул спирта в стакан. Сделал пару медленных вдохов-выдохов. Задержал дыхание на половине вдоха. И опрокинул стакан. Запил томатным соком. Замычал, как от зубной боли. Прикрыл глаза. И произнес скрипуче:

— Не берет, зараза.

— Хороший спирт, я пробовала, — суетливо выпалила Люба.

— Не берет…

— А что так? Думой какой тяготеешь?

— С годами воспоминания приходят, когда не просишь, — устало произнес он. — Вот так и стоит перед глазами тот барак в зоне в Норильлаге. Я тогда в первый раз срок мотал. Молодой был. Все интересно. Как щенок везде нос совал. Правильным босяком мечтал быть. Во сне сладкие сны снились, как сам смотрящий за зоной Лёва Примус меня коронует… Ну и ввязался в игру с ближними Примуса. И как всегда — сначала мне перло так, что аж дух захватывало. А потом сразу переть перестало. Шестерки вместо тузов посыпались. И из игры не выйдешь — не выпустят. Я уже потом понял, что развели они меня. И карты меченые были, и передергивать они мастера.

— Это уж да, — задумалась Люба, вспоминая, как в былые времена с каталами — карточными шулерами корешилась. Ребята были веселые и виртуозы своего дела, в цирке могли бы выступать с карточными фокусами.

— Глупый я тогда был. А глупость наказуема. Подляну мне кинули, как фраеру последнему.

— На то и шулера, — кивнула Люба, знавшая, что изначально подляной называли ситуацию, когда опытные блатные при помощи шулеров вешали на новичка карточный долг.

— Вот уже нечего мне ставить — все продул. А отступить упрямство не позволяло. Им это и надо было, — Грек тяжело замолчал.

— Что надо? — прервала молчание Люба.

— Жизнь.

— Как?

— Жизнь я проиграл.

— Свою?

— А то чью же!

Любаша изумленно посмотрела на него:

— И как при своих остался?

— Пришлось на чужую менять…

— Тебя торпедой послали! — осенило ее.

— Именно так. Стукачка одного воры просчитали. Но очень уж подступиться к нему стремно было. Это или засыплешься, или сам на перо сядешь. Вот и нужна была торпеда. Видели, что я парень бойкий, палец в рот не клади. И выбрали меня: убиваешь — и долг погашен. И моя жизнь при мне.

— А ты?

— Понимаешь, торпеде шанс нужен. На верную смерть мало кто пойдет. Припертый человек, да еще перед лицом смерти может и взбрыкнуть крупно. А тут я видел хоть призрачный, но шанс выжить.

— И что?

— И я выжил. И не попал на кукан куму. Все чисто прошло. После этого я у босоты в гору пошел.

Он махнул еще граммов тридцать спирта, тряхнул головой:

— Не берет, сука!

— Побольше накати.

— Не хочу тупеть. Хочу, чтобы ты меня слушала, Норка. Чтобы и на тебя мои воспоминания легли.

В тот вечер Грек выдал много чего такого, от чего у Любы мурашки по коже ползли. Вспомнил он и сучьи войны. После войны воевавшие, сотрудничавшие с администрацией уголовники, загремевшие за всякие дела снова в зону, объявили, что не принимают воровской закон и теперь сами с усами, за что блатными были объявлены ссучившимися. В начавшемся взаимоистреблении сотни воров и их врагов полегли, причем не только на зонах — многих и на воле доставали. Помнил Грек, как на Колыме на пересылке человек тридцать сук отвели в сторону. И резня началась. Суки перьями пытались отмахиваться, но воров в три раза больше было. И сук тогда не просто подрезали, но добивали. И Грек добивал. И такая в нем ярость была, что остановился, только когда своего кореша случайно рубанул по предплечью. Вспомнил он, и как его суки чуть не замочили, когда он на подконтрольную им зону попал. Пришлось грех взять, с администрацией ручкаться, сдал кое-кого. Такое тоже бывало.

— Не верь, Норка, что воры никаких отношений с операми не имеют, — произнес он, глядя куда-то в глубь себя. — Всяко бывает. Иногда и мусор в помощь.

— Ну это если совсем припрет, — сказала Люба.

— Так и приперло… Такая жизнь была. Я резал. Меня резали. На спине шрам — сука втихаря ударила. Ребра вохровцы в Соликамске переломали. В плече дырка от пули — это от вологодского конвоя. Живот пропорот — это когда меня на сходня-ке «польские воры» в Мордовии приговорили за то, что я под них не лег. Лепила на зоне зашил и сказал — повезло, долго жить будешь. Я и живу. А они все сдохли… И дальше так будет. Я буду жить, а они дохнуть, — в глазах Грека мелькнула какая-то дикая остервенелость.

Люба застыла, оцепенев от этого рассказа. Много, конечно, видела, со всякими кровососами общалась. Но тут будто из преисподней какое-то темное бесовское мурло на нее взглянуло.

— И знаешь, я выжил, потому что я всегда думаю о самом плохом, — вдруг как копьем пронзил Грек ее совершенно трезвым взором. — Что-то ты егозишь, красавица? Волнует чего?

— Да ничего, Грек.

— Узнала что интересное? Или не люб стал? Ты не стесняйся. Я все пойму.

— Да ничего не узнала.

— Любаша, я два раза не повторяю. Не доводи до греха. Ты мне близкая. И я не хочу тебя потерять вот так, не за понюх табаку… Говори, шалава! — Грек неожиданно врезал кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда, опрокинулся стакан, недопитый спирт разлился по столу.

Люба затеребила кухонное полотенце.

— Ну, — Грек подался к ней, разведя по-блатному пальцы — мол, глаза сейчас выколю.

— На улице Крылова — это ты с братьями этими? С Калюжными?.. Это вы евреев замочили?

Грек широко улыбнулся и почти ласково посмотрел на нее.

— Ну чего ж ты молчишь? — подала голос Любовь.

— Жизнь такая штука. Кто-то должен умирать. А кто-то — убивать.

Руки ее затряслись. Истории про воровские войны проняли ее, конечно. Но они были где-то там, в былинных временах, которые ушли навсегда. А убийство шестерых человек — оно здесь, рядом… Она все-таки была права. Это он!

— Что потупилась? В глаза мне смотри, овца мутная, — Грек опять шарахнул по столу кулаком. — Я сказал — в глаза!

Она посмотрела ему в глаза, губы ее тряслись. Она была близка к панике. Еще немного — побежит отсюда сломя голову.

— А ты, я вижу, Любаша, прицениваешься — не сдать ли меня ментам от греха подальше.

— Ты за кого меня держишь? — возмутилась Люба, но получилось у нее это недостаточно искренне.

— За честную держу, Норка. И без блуда всякого. Если решила с ментами в свою игру сыграть, что ж. Вольной воля.

— Да в мыслях не было.

— Было. Иначе чего ты так раскраснелась?.. Ну, за думки-то суда нет. Главное, чтобы дел не было.

— Не будет.

— А я страховочку, как в госстрахе, сделаю. Шепну кой-кому — если меня неожиданно легавые скрутят, придите к Любаше, поспрашивайте. Она-то вам и расскажет, как дело было. Ведь расскажешь?

— Да о чем ты?!

— Расскажешь, если хорошо спросят. А потом и притопят тебя. И вскоре никто и не вспомнит, что ты землю топтала.

— Ну ты что говоришь? Тебя кто угодно сдать может. А ко мне вопросы?

— Мало кто. И на всех свою страховочку выписал. Ты подумай, Любаша. Не торопись, прежде чем что-то делать.

Он поднялся из-за стола, качнулся:

— Что-то утомился я. Пора бы и на боковую. День тяжелый был.

Она собирала посуду, а проклятая дрожь в руках никак не унималась. Она попала в западню. И вся надежда лишь на то, что Грек сделает все свои дела и навсегда уйдет из ее жизни. Или что мерзавца пришьют его же кореша.

А может, самой его — того. Топориком. И до речки, там утопить. Вон, на тачку садовую погрузить, завернуть в ковер. Жалко, правда, ковер, новый… Или просто прикопать в огороде?

Мысль-то хорошая. Только вот хватит ли у нее духу?

Если подумать, духу должно хватить. И не такое люди делают. Вот только надо его набраться.

Грек захрапел. И она посмотрела в сторону прислоненного к стенке в коридоре топора для рубки дров…

Глава 31

Поливанов пролистнул журнал «Техника — молодежи».

«Создано для ленивых. Разработан пульт дистанционного управления, использующий инфракрасные излучения. В течение ближайших лет прогнозируется его использование для бытовой техники, особенно для телевизоров, что даст возможность лентяям переключать программы, не вставая с дивана…

Молдавские ученые утверждают — электромагнитные поля могут повысить урожайность сельхозкультур…

Советским ученым А. Прохорову и Н. Басову за фундаментальные работы в области квантовой электроники, приведшие к созданию генераторов и усилителей на основе принципа лазера, присуждена Нобелевская премия…»

Читая новости науки, узнавая о свершениях, Поливанов ощущал какое-то внутреннее напряжение.

Люди во всем мире создают изобретения, делают потрясающие открытия, стремятся в будущее, а подполковник милиции зачищает отходы из прошлого.

Ладно, перерыв закончен… Вернемся к нашим баранам. Точнее, к бумагам.

Он заново перерывал бумаги по отработанным фигурантам. Ни на чем взгляд не останавливался.

Маслов был прав — второе дыхание все-таки пришло. Чугунная усталость отступила, снова появилась энергия. И с новой энергией они бились лбом о стену. Потом третье дыхание. А потом?

Раздался телефонный звонок.

— Босс, ваш верный слуга Зоркий глаз в разведке на берегах Онтарио и выслеживает бледнолицых врагов, — сообщил Маслов.

— Утомил, Вова, своим Фенимором Купером. По-человечески доложи, чего узнал?

— Пока ничего. Обходим участок, с людьми говорим.

— Ты сейчас где?

— В отделении милиции. Жду участкового с гордой фамилией Опупеев.

— Как?

— Опупеев.

— Тяжело ему, наверное, в жизни приходится.

— Уж нелегко.

— И зачем он тебе нужен?

— Да тут коллеги его сказали, какое-то мелкое происшествие у него было в тот день. Но по нашим материалам ничего не проходит. Вот хочу поинтересоваться.

— А давай я подъеду, — принял решение Поливанов. — Не могу уже бумаги видеть.

Он вызвал разъездную машину и через несколько минут был в отделении милиции, где Маслов умудрился выжить из кабинета начальника розыска и теперь восседал на его месте с неизменным подстаканником. Перед ним стояло блюдо с печеньем и шоколадными конфетами.

— О как устроился. Весь в шоколаде.

— Уважают столичных штучек здесь, — Маслов повернул к себе фотографию Гагарина в рамочке, стоявшую на столе, и одобрительно кивнул первому космонавту.

— Молодец, Вова, — похвалил Поливанов. — Я бы тебя в армии квартирмейстером взял… И где твой участковый?

— Опупеев-то? Сейчас будет. — Маслов встал, подошел к двери, открыл ее и крикнул: — Лидочка, пожалуйста, еще один чай!

— Ох ты. Ну ты всех тут по уставу построил.

— Я им сказал, сейчас мой босс приедет. Очень большой человек.

— За счет моего авторитета выезжаешь?

— За счет природной смекалки.

Вскоре появилась миловидная девушка в форме сержанта милиции с подносом, на котором были еще печенье и стакан чая в неизменном подстаканнике.

— Спасибо, красна девица, — поблагодарил Маслов.

— Если что, зовите, — девушка почему-то покраснела. Интересно, что такого ей успел наговорить неутомимый старший оперуполномоченный?

Через пять минут появился долговязый, унылого вида мужчина в синей милицейской форме. Галифе на нем реяли, как парус, в руке бестолковка — полевая сумка, но не стандартная, а для старших армейских офицеров. На плечах блестели серебряные погоны капитана.

Вошедший поздоровался. Поливанов пригласил его присаживаться и спросил:

— Из армейских?

— Офицер ВВС. Сокращение армии прошло. Я в милицию. Тут тоже форма и порядок. Это по мне.

— Один вопрос — какие происшествия 14 мая на участке были?

— Да какие происшествия? Подрались два алкоголика, я их на пятнадцать суток свез. Пара семейных скандалов. Вот и все. Но я об этом докладывал согласно директиве.

— Нет, дружище, что-то ты наверняка забыл, — заговорщически произнес Маслов.

— Я ничего не забываю. Никаких особых происшествий не было.

— А не особых?

— Ничего, — участковый задумался. — Никитична приходила. Она все время во дворе белье сушит, вид всему двору портит. И у нее вечно что-то с этих веревок тащат. Надоела уже.

— И чего у нее утащили в тот день?

— Да, как всегда, какую-то тряпку, которой три копейки цена. Работа у нас такая мелочная. Мы же не розыск. К нам со всякой ерундой идут. А если официально со всем разбираться, то показатели полетят.

А показатели полетят — вот ты был передовым, и тут же отстающий. Да ну что я вам говорю, знаете же вы нашу кухню.

— Еще как знаю, — кивнул Поливанов. — В сорок пятом году, когда в розыск пришел, цену этим показателям узнал.

— И тогда за них долбили? — заинтересовался Маслов.

— Всегда… В Останкино, куда меня опером назначили, малина на малине была. Я молодой, горячий, с фронта, мечтаю танковыми гусеницами по преступности проехаться. Хотя уже где-то понимаю, что не все так просто. Это не фронт, где жми на газ да стреляй. Немножко проработал, зубы показал, ко мне босяки местные заход делают — мол, сам Сыч хочет со мной повидаться. Сыч на районе главный вор был, всю шушеру в руках держал. Я подумал, погадал и даю согласие, но с условием, что встреча в галстуках и без оружия. Пришли в лесочек около Останкинского парка. Вор был в сопровождении своего быка. Я без своего «ТТ», как договаривались. Прикинул: если что, так боксерским навыком их угомоню. И такой гнилой разговор пошел… Я вору и высказал что-то по поводу их поганой сущности. Тут его телохранитель пистолет вынимает и мне к голове приставляет. Мол, за оскорбление пахана сейчас спрос будет.

— Вот падла, — покачал головой Маслов.

— Я вору говорю — нехорошо слово нарушать. Люди не поймут. Сыч вскочил, своему быку по ушам — мол, чего, гад, позоришь. А потом разговор как-то мягче пошел. И излагает он лестное предложение. Королевский подарок делает. Мол, ты молодой, тебе расти надо, проявить себя. Вот мы тебе все висяки и скинем. Среди босяков найдем, кому пора зону навестить, с братвой там опытом обменяться, вот он и будет на себя все брать. И раскрываемость сто процентов. И всем хорошо.

— А вы? — Маслов аж заволновался от нарисованной картины.

— Отказался. Тогда уже понял, что все эти проценты от лукавого.

— И как план по валу давали? — подозрительно спросил участковый.

— А по-честному. Товарищи старшие помогли, тоже фронтовики. Они сопли жевать не привыкли. И стал я зажимать всю хиву. Пару раз меня чуть не убили. Но это производственные моменты. Постепенно на участке как-то и воры начали выводиться, и малины съезжать. И показатели вверх пошли. Так что за этим процентом проклятым никогда гнаться не надо.

— Так-то так, — вздохнул участковый. — Но спрашивают же. Вот и приходится больше на словах, а не на бумагах вопросы решать. Никитичне пообещал присмотреть за двором.

— А что все-таки у нее украли? — спросил Поливанов. — Тряпки? А может, веревку?

Участковый задумался:

— Не помню точно.

— Вот что, капитан, ты можешь ее сейчас найти? — спросил Маслов.

— Она на пенсии. Весь день во дворе с такими же лясы точит.

— Ну, так давай ее сюда.

Минут через пятнадцать в коридоре послышался шум:

— Какой ты непутевый, капитан. То белье воруют — и с тебя толку никакого. То по милициям таскаешь. Вот раньше участковый был, помню…

— Тише, Никитична, тише. В учреждении же находишься…

На пороге появилась пожилая широкоплечая полная тетка в повязанном на груди крест-накрест платке и с очень строгим взором:

— Ну вы, что ли, москвичи, которым я понадобилась?

— Один вопрос, гражданка, — сказал Маслов. — Четырнадцатого мая что у вас украли?

— Так я бездельнику этому, — она кивнула на участкового, — сразу и сказала, что украли. Со столбов, ироды, так и срезали, чтоб им повеситься на этой веревке.

— Что, бельевую веревку?

— Ну а я о чем вам долдоню битый час?

— Оп-па, — щелкнул пальцами Маслов.

— А чего радуешься? — хитро прищурилась Никитична. — Нашел, что ли?

— Очень может быть.

Через несколько минут Никитичну доставили в областное управление. Там при понятых показали веревку, которой были связаны убитые, а заодно еще два мотка из магазина, чтобы соблюсти главное правило опознания — должно быть не менее трех аналогичных предметов.

— Какая из них ваша? — спросил Поливанов.

Никитична пожала плечами:

— А я знаю? Веревка, она и есть веревка. На ней метки нет.

Она взяла моток, которым были связаны убитые:

— Может, эта. А может, и не эта… И если вы нашли, так мне ее верните.

— Попозже, — усмехнулся Маслов. — Пока она вещественное доказательство по уголовному делу.

— Это чего это?

— Это значит, ею были связаны и удушены люди.

— Свят, свят, — Никитична отбросила от себя веревку и истово перекрестилась.

Ясность внесли эксперты. Они уже через два часа дали однозначное заключение — веревка с места происшествия и части веревки, оставшейся на столбах, являлись некогда одним целым.

— Теперь мы точно знаем маршрут выродков, откуда они зашли, — вечером подвел итоги Поливанов, когда в кабинете собрались москвичи и примкнувший к ним Абдулов. — Знаем, где они взяли веревку.

— Итого, — подбил итог Маслов. — Теперь мы имеем три висяка. Убийство участкового. Убийство шести человек. И кражу веревки.

— Вот последний висяк из этого списка и будешь раскрывать, — кивнул Поливанов. — С завтрашнего дня вы все отрабатываете заново весь сектор. И, чем черт не шутит, может, кто-то видел, как крали эту веревку.

Глава 32

Куркуля с работы вышибли по статье, но это не беда. Есть четыре месяца на трудоустройство. Таксист же взял отпуск за свой счет по уходу за ребенком, которого увезла сбежавшая жена. Он уже год работал в Свердловском филиале НИИ метрологии имени Дмитрия Менделеева лаборантом, на деле — принеси-подай. Платили небогато, зато он активно эксплуатировал интеллигентское слабоволие руководства и постоянно то отпрашивался с работы, то брал отпуска. И никогда не перенапрягался. Там от начальницы лаборатории ярко выраженной еврейской национальности он и узнал историю про деньги на синагогу, которые собирал тесть Фельцмана.

В общем, братья были свободны и могли проводить время по своему усмотрению. То есть пить и гулять. Одна только загвоздка — деньги.

Ну почему таких невзрачных с виду цветных фантиков всегда не хватает? Все, что взяли у Фельцмана, давно испарилось. Красивой жизни не получилось. Когда шли на дело — мечталось о загулах в престижных ресторанах «Ермак» или «Свердловск», об останавливающихся по мановению руки с зажатой десятирублевкой такси, козырных шалавах. А на поверку вышло — все та же до тошноты знакомая комната с матерчатым абажуром и тусклой лампочкой. Все та же водка за два восемьдесят семь и закуска из соседнего магазина.

Месяца два назад Куркуля занесло в кино на новую французскую комедию «Разиня». Хоть и для смеха там все, и артист их главный, Луи де Фюнес, все кривляется, как припадочный, но какая жизнь показана! Синее море, роскошные машины в никеле, лаке и с крыльями, как у самолета! Чемоданы денег и горы наркотиков! Вот это завидная доля блатная. А тут только кровь, мат да водка.

Ничего, успокаивал себя Куркуль. Вот инкассаторов возьмем — ив Сочи. Это такой форс воровской — после удачных дел всегда в Сочи двигать и там большую часть добычи прогуливать, швыряя хрусты направо и налево.

С инкассаторов денег хватит и на Сочи, и на Анапу, и на Ялту. Надо с самого начала по ним было работать, а не на этом проклятом еврее тренироваться. Удружил младший братишка, чтоб ему пусто было с его синагогами!

Грек сильно выручил братьев. Дал им две сотенные — в два раза больше, чем получил денег с дельца. Правда, объявил, что золотишком вычтет. Ну и ладно — рыжевье ведь сейчас не продашь. Опасно. Хотя Куркуль продал бы. Чего, мент, за каждым поворотом, что ли, в бинокль присматривает? А кореша есть, которые спасибо скажут.

Планов у братьев было громадье, но все какие-то расплывчатые. Идея завалить Заводчанина крепла с каждым днем, пока они уже совсем было не собрались искать повод выманить его куда-нибудь и закопать в лесу, чтобы не нашли. Мало ли в лесах всего закопано? Еще древних людей кости лежат, полежит и Заводчанин.

Но неожиданно Заводчанин заявился сам. Теплым вечерочком. И как положено — с бутылкой водки и закусью. Мол, хватит прошлым жить, надо о будущем думать, за это стоит выпить.

Выпили. Подлакировали пивом — очень хорошо так пошло.

Братья друг другу за спиной Заводчанина рожи строили — мол, когда гостя пора будет глушить. Топориком надо, потому что парень здоровый, может от удавки и отбиться. А против топорика еще никому выстоять не удалось.

За этими мыслями раздавили бутылку водки и жбан пива. Братья вытащили еще одну, заначенную «беленькую». Веселье продолжилось.

Когда братья вышли во двор, оставив гостя одного, Таксист спросил:

— Ну чего?

— А чего? — переспросил Куркуль.

— С Заводчанином чего? Как мочить будем?

Тут Куркулю мысли в голову полезли разные неудобные — а как труп вытаскивать из дома? А где его так спрятать, чтоб не нашли? Да и Заводчанин не простофиля, мог кому-то сказать, что к ним идет. И менты сюда с обыском заявятся. И ведь много чего найти могут. Да и вообще — вон гость бутылку притащил. Парень-то, по большому счету, свой. Даже жалко как-то его стало. Ведь не факт, что он всех продаст.

Да и претила сейчас Куркулю мысль о мокрухе. Если сразу после убийства энергия прям перла, хотелось весь мир порвать в клочья, то постепенно навалилась апатия, когда ничего уже и не хочется и движешься, поскольку это положено. И еще денег мало…

В общем, грех в таком состоянии кого-то убивать. Тем более кореша.

— А на хрена? — спросил Куркуль.

— Так хотели же, — растерялся младший Калюжный.

— Ну и перехотели. Пусть живет. Он как бы свой.

— Не, ну ты старшой, я тебя слушаю. Я согласен. Тоже не очень-то и хотелось.

Вечер прошел мирно. Даже драться ни с кем не пришлось. Заводчанин был немножко взвинчен, что вполне объяснимо. Из всей компании денег он хотел больше всех. Он на них был помешан, так же как и на вещах. Вот и в застолье весь его разговор — гДе чего за сколько купить можно и как чего достать. И весь вечер долбил — когда будет дело инкассаторов?

На свои доходы от дела Заводчанин, конечно, сильно обиделся. За сто рублей и неликвидные облигации с драгоценностями мокруху на душу брать — это глупость несусветная. Но так уж получилось. И он смирился с этим. Ради будущих доходов.

Посидели и разошлись вполне мирно. Все довольные собой.

— Это правильно, что его не пришили, — сказал Таксист, когда братья остались одни. — Все-таки кореш. Корешей мочить как-то западло.

— А, — махнул Куркуль. — Кассу возьмем. Перед дележкой его и пришьем.

— Да ладно…

— Все равно он фраер. Там ему и место.

— Ну, ты старшой, тебе виднее…

Глава 33

В обширном зеленом дворе, замкнутом новыми пятиэтажными домами, шла своя активная и насыщенная жизнь. Доносились азартные крики. Выразительный стук футбольного мяча. Жаркие споры. Мальчишки лет от восьми до тринадцати предавались занятию, входящему в обязательные дворовые развлечения, — футболу. На не очень просторной футбольной площадке с изогнутыми штангами, изображающими ворота, кипели нешуточные футбольные страсти. Были и свои зрители — несколько совсем мелких ребят и пара девчонок.

— Я вратарь-гоняла буду! — кричал рыжий мальчишка, которому скучно было стоять в воротах и хотелось тоже погонять мяч.

— Нет таких, — резонно возражали ему,

— На стадионе нет. А во дворе есть, — не менее резонно настаивал он.

Наконец со скрипом утвердили новую должность, после чего футбол лишился львиной доли своих незыблемых правил, и игра понеслась вновь…

Маслов счастливо улыбнулся, глядя на эту суету. Он, как и все его поколение, вырос в таких вот дворах. Или в других, не очень похожих, но суть их была везде одинакова. Его отец часто переезжал из города в город. И как-то всегда Вовка Маслов сразу органично вписывался в эту дворовую жизнь и вскоре становился заводилой, инициатором каких-то идей, иногда весьма дерзких, а то и просто хулиганских.

Эх, русские дворы послевоенной поры. Все, и взрослые, и дети, рвались туда из тесных коммунальных квартир, жили общей жизнью, знали друг о друге все. Двор — это была большая семья. И радиолы, бывало, играли, и танцы были, которых сегодня не встретишь. И всем двором встречали вернувшихся с войны живыми солдат.

Для детей это было все — и клуб по интересам, и друзья, и враги, и игры, и уроки жизни. И первый поцелуй — какой-то застенчивый, но оставшийся навсегда с тобой как нечто чистое и волшебное. И дрались, бывало, с другими дворами — так решали казавшиеся очень важными споры. А бывало, объединялись и дубасили пацанов из других районов. Но как-то без злобы, больше по необходимости. И по железным правилам — не бить лежачего. Кодекс дуэльный был — до первой крови. И чего не терпели послевоенные пацаны — это подлости, жадности и трусости. И росли по большей части в этих дворах вовсе не озлобившиеся звереныши, а вполне себе нормальные люди, отлично выучившие, что такое хорошо и плохо, что такое друзья, как надо стоять друг за друга. Ставшие потом инженерами, рабочими, летчиками, учеными. Хотя были, конечно, и те, кто пошел по кривой дорожке, кого захватила послевоенная уголовная романтика. Блатные составляли тогда отдельный и загадочный, но вместе с тем очень близкий, соседний мир. Что-то привлекательное было в этом запретном плоде — кепочки-восьмиклинки, фиксы, финки в сапоге, блатные поговорки, а то и жалобные песни про Магадан и этап… Уже потом Маслов узнал, что в воровских правилах обязательным являлась работа с молодежью, вот и подтягивали взрослые дяди к себе дерзких пацанов, привлекая на свою сторону и пуская по заколдованному кругу лихих дел, отсидок и этапов…

Да, ностальгия. Интересно было во дворах. А какие игры детские! И в ножички, и в вышибание. Все было важно, интересно. Ну и, конечно, был футбол. Для любого пацана не разбираться в футболе с видом профессионала было признанием его полной жизненной несостоятельности. И гоняли мячи как бешеные. Хорошие мячи были редкостью, так что родители часто делали самодельные. Но это нисколько не сбавляло накала страстей. Главное, сказочное ощущение этой игры. Во время дворовых баталий Маслов и заболел футболом, даже выступал за сборную района. Тренировался в детской спортивной школе в Одессе, чем снискал себе уважение окружающих. Мотоциклы и футбол — его любовь на всю жизнь…

Время идет. Коммуналки расселяются, растут большие дома и кварталы. Меняются и дворовые игры. Но футбол остается. Это такая страница детства, которую переворачивают новые и новые поколения пацанов. И правила остаются такие же. Вон Маслов отлично помнит, что и вратарь-гоняла был в его детстве, потому что невозможно никого заставить скучать в воротах, когда твои друзья так азартно гоняют мяч.

Маслов прислонился к дереву и продолжил наблюдать за игрой с немножко глупой улыбкой. Про себя отметил, что игра не отличалась особым мастерством, ребята больше старались брать азартом.

После штрафного удара, который рыжий вратарь-гоняла, судя по всему бывший здесь заводилой, со звоном залепил в штангу, Маслов не выдержал и во весь голос крикнул:

— Эх, чтоб я так бил!

— А вам что, дядя, завидно? — недовольно воскликнул рыжик.

— Чтоб я так бил после перелома обеих ног.

— Ну, покажите тогда высшую лигу, — с вызовом произнес рыжий. — А то болтать все горазды.

— И покажу, — Маслов аккуратно поставил мяч на одиннадцатиметровой отметке, нарисованной кем-то краской. И не слишком сильным ударом положил в девяточку.

— Здорово! — тут же растерял свое недовольство рыжий, восхищенный показанным мастер-классом. — Прям как Игорь Нетто.

— Да ладно, — отмахнулся Маслов. — Видел бы ты, как Игорь в ворота мяч кладет. Загляденье. Помню, однажды такой фортель мне показал.

— Это что, — ребята начали толпиться вокруг него. — Это вы самого Нетто знаете?

Имена известных футболистов, к которым относились и спортсмены «Спартака», были чем-то вроде сказочных персонажей.

— Знаю, — авторитетно заявил Маслов. — В Москве живу. Приходилось встречаться.

— Ух ты. А вы не врете?

— Очень надо.

— Побожитесь, — потребовал рыжик.

— Что за старорежимные слова? Ну ладно. Чтоб мне провалиться.

— А кого еще знаете?

— Сальникова.

— Ух ты.

Авторитет московского гостя взлетел куда-то до небес и ушел в космос.

Маслов не врал. Года три назад он действительно столкнулся по одному делу с надеждой и опорой московского «Спартака» Игорем Нетто. Сблизились, теперь время от времени заглядывал к футболистам — к этой команде его тянул и сам футбол, и азартная, бесшабашная атмосфера. Ему нравились эти люди, беззаветно преданные спорту и за скромные в общем-то деньги рвущие все жилы, чтобы доказать всему миру — мы лучшие. Пусть не всегда все получается, но они делают все. И Маслов их искренне любил.

— И Галимзяна Хусайнова знаете? — строго спросил чернявый мальчонка.

— Ну так, немножко знаю.

Уже второй день Маслов с Ганичевым, Абдуловым и участковыми по новой отрабатывали жилой сектор. Теперь у них была уверенность, что они знают точный маршрут преступников, поэтому обходили квартиры, беседовали с дворниками. В личном сыске и работе по жилому сектору Маслову равных не было. Он человек, который способен найти общий язык с кем угодно, двумя-тремя фразами втереться в доверие, стать своим хоть в пивной, хоть во Дворце съездов.

Но результатов пока не было. Или бандитам фантастически везло, или они владели шапкой-невидимкой. Впрочем, пара местных жителей сказали, что видели какую-то компанию из четырех человек, куда-то целеустремленно двигающуюся. Но издалека и опознать не смогли бы никого, даже одежду толком не описывали — ну брюки, куртка, рубашка, как у всех.

Коллеги зависли на овощебазе, опрашивая сотрудников. А Маслов решил еще раз пройтись по дворам. И наткнулся на самую информированную и шуструю часть населения — на мальчишек. Вот и установил, как пишут в отчетах, оперативный контакт. А дальше дело техники. После беседы о футболистах, завладев ребячьим вниманием, он перевел разговор в интересующее русло — по поводу мелких происшествий и неурядиц, которые жить не дают. Мол, в Москве непросто, всякое такое случается.

Рыжик с гордостью выдал, как на докладе:

— У нас тут тоже непросто. Вон в соседнем дворе милиция была. Веревку с собой увезли. Дядь, зачем милиции веревка? — спросил он, видимо, считая, что человек, знающий Хусайнова и Нетто, должен знать все.

— Ну не думаю, чтобы связать кого-то, — хмыкнул Маслов. — А вообще вопрос интересный. Вот в Москве в школах клубы юных следопытов. Берется какая-то история, и из нее делаются выводы, раскручивается все — как было, кто виноват.

— Интересно, — сказал рыжик.

— Ну и какие предположения по веревке этой? — спросил Маслов.

Ребята с интересом втягивались в игру. Но тут точку поставил белобрысый, с яркими голубыми глазами пацан лет одиннадцати:

— Да куски веревки они забрали. А саму веревку несколько дней назад ворюги скрутили. Там все тетка причитала…

— А кто скрутил? Это ж интересно — кража веревки. Не преступление века, конечно, но тоже интригует, — сказал Маслов.

— А это у Алешки спросите, — заявил белобрысый. — Он видел, как эту веревку скручивали.

— Да ты что? — у Маслова екнуло сердце. — И где у нас Алешка?

— Наказан. Учителя на него нажаловались. Теперь дома сидит, уроки делает, — пояснил рыжик.

— Где он живет?

— Вон в том доме. В четырнадцатой квартире. А зачем он вам?

— Так надо же с веревкой разобраться. Ну, бывай, пацаны.

— А еще тот удар покажите, — попросил рыжик.

Маслов уже со всей дури влепил классический удар — но по пустым воротам. Под восхищенные взоры почитателей.

— Ну, прям… — покачал головой рыжик.

— Потому что отрабатывать удар надо. Тренироваться. А не только бегать.

— В футбольную секцию запишусь, — заверил рыжик, весьма впечатленный.

Маслов махнул ребятам рукой и направился в сторону указанного дома.

Лифта в нем не было, но вбежать на пятый этаж труда не составило. Позвонил в дверь.

— Кто там? — послышался детский голос.

— Милиция.

— Нет, не открою.

— Взрослые есть?

— Бабушка. Но ее нет.

— Да поговорить надо с тобой, Алексей, по важному вопросу.

— Бабушка сказала никому не открывать.

— Правильно. А когда бабушка будет?

— Скоро.

Бабушка появилась через сорок минут, которые Маслов провел, скучающе рассматривая в окно близ мусоропровода однотипные окрестности и думая, что все-таки раньше города строили куда краше. Однотипность пятиэтажек его несколько угнетала, хотя, конечно, радовали новые квартиры с горячей водой.

Бабушка оказалась седой, но при этом достаточно моложавой и страшно подозрительной. Из ее авоськи торчали треугольные пакеты молока и упаковки с крупой.

Она долго изучала удостоверение незваного гостя, потом оставила его на несколько минут и долго звонила в милицию по всем телефонам, выясняя, есть ли такой сотрудник из Москвы и можно ли его впустить в дом. В городе, где запросто оставляли ключи под ковриками на лестничной площадке и открывали дверь кому угодно, после страшного убийства резко повысился уровень подозрительности.

— Проходите, — наконец сменила гнев на милость хозяйка. — Только постарайтесь не травмировать психику ребенка, — в ее голосе появились интонации матерой учительницы, каковой она, скорее всего, и являлась.

В квартире чисто, достаток, новая мебель, три комнаты. Судя по всему, родители Алешки занимали хорошее положение. О чем говорил и телефон на тумбочке в коридоре — все еще редкость даже в новых жилых районах. Тот, кто являлся счастливым обладателем личного телефона, взваливал на себя общественную обязанность давать звонить соседям по всяким срочным поводам, а то и без оных.

Тощий лопоухий Лешка был в шортах, с исцарапанными руками и коленями, смазанными зеленкой, что говорило о его весьма активном нраве.

— Милиция, — протянул он с уважением, разглядывая важного гостя и постукивая пальцами по учебнику арифметики за третий класс на письменном столе в его комнате. — Я, правда, и так уже арестован.

Маслов хмыкнул, присаживаясь на мягкий стул:

— За что?

— Как стекло расколотить, так все вместе. А отвечать мне одному… Правда, я ни на кого не сказал.

— Это ты молодец… Помнишь, веревку несколько дней назад во дворе украли?

— Видел. Мы в разведчиков играли, я как раз от ребят прятался. Мужчина такой высокий. Снял веревку и ушел. Я ему крикнуть хотел вслед. Но…

— Что но?

— Испугался. Страшный он какой-то был.

— Разглядел его?

— Как вас. Я же разведчик.

— И узнать можешь?

— Как вас.

— А прокатиться на милицейской машине к нам не хочешь?

— Спрашиваете! — мечтательно произнес Алешка. — Я под арестом, а тут… Эх, бабушка не отпустит.

Начались долгие переговоры. Маслов выслушивал что-то о ранимой психике ребенка. И контратаковал железными доводами о том, что никто не отменял обязанность советских людей помогать органам правопорядка.

В общем, поехали в Управление с Алешей и его бабушкой. Еще для допроса привели педагога. Работа с малолетними — это страшная морока. Нужны при проведении следственных действий родители, учителя.

Когда все было утрясено, оперативники Алешку допросили, составили с его слов описание преступника. А потом вместе с ним засели за альбомы.

Альбом для оперативника вещь почти такая же необходимая, как авторучка и блокнот, и куда более нужная, чем пистолет. На их страницы попадают фотографии ранее судимых, а также вызывающих оперативный интерес. Есть альбомы по видам преступной деятельности — воры, разбойники. Толстые фолианты, на каждой странице фотография с номером, фамилией, именем, отчеством, датой рождения и краткой уголовной биографией — когда, где, по какой статье судим.

Алешка с интересом листал альбомы, но постепенно уставал, и тогда Маслов отпаивал его чаем, кормил печеньем с конфетами, перекидываясь историями за жизнь. Потом ребенок находил себе силы вновь приняться за работу.

Три часа пролетело. И вдруг Алешка ткнул пальцем в жутко неприятную, классически уголовную физиономию:

— Вот этот!

— Точно?

— Да я ж разведчик будущий! У меня память знаете какая!

Маслов пододвинул к себе альбом. И прочитал: «Калюжный Анатолий Владимирович, 1933 года рождения, судим по статьям 162 и 167 УК РФСР, уголовная кличка Куркуль»…

Глава 34

— Все, надоело, еду в Курятино, — объявил младший Калюжный, потирая заросшую щетиной щеку и глядя на брата, который целеустремленно и зло колол приобретенные вчера по дешевке и наверняка ворованные дрова.

— Что ты там забыл, малахольный? — спросил Куркуль, взмахивая топором. Движение отдавалось болью в голове, которая раскалывалась после вчерашней самогонки — ее купили по случаю с рук в Нахаловке. Там самогон всегда приличный был, а этот какой-то не такой.

— Машку забирать. Вон, оглянись. Дом запущен, бабы нет. А она выкаблучивается. Мол, не хочу с тобой жить, ты такой-сякой. А какой?

— Ты, брат, красавец, — с кряканьем Куркуль разбил очередное полено.

— А она дура, — Таксист раскурил болгарскую сигарету «Шипка» с изображением на пачке монумента, благодаря которому их прозвали «Братская могила». — Почему бабы дуры?

— Потому что бабы.

— А… Возьму ее за шкирку. Пусть работает.

— А дочка? — Куркуль перевел дыхание и поставил на землю тяжелый топор.

— А дочка пусть у тещи, ей там лучше. Нечего ей здесь делать.

— Тоже верно, — кивнул Куркуль, и на миг его лицо просветлело. Племянницу он любил. В груди что-то щемить начало, когда впервые взял ее на руки. И понял, что за нее порвет всех. Остальных в жизни он только терпел, и то обычно не слишком долго. — Инкассаторов положим, ей обновки надо справить. И там конфет всяких, апельсинов, чтобы порадовать.

— Угу, — кивнул Таксист, которому на дочку было наплевать, и голова была занята другими заботами. — За косы Машку и сюда. Пусть при муже живет. А то взяла моду. Проститутка!

— А не поедет? — без интереса спросил Куркуль, которому было совершенно все равно.

— А не поедет — убью.

— Это ты загнул.

— А чего? Сколько народу убили. Одной Машкой больше будет.

Куркуль так и не понял, говорил его брат серьезно или нет. Но Машку убивать пока в его планы не входило. Для начала втихаря починать инкассаторов — и будет им счастье.

— Ну, ты разошелся, — покачал головой Куркуль.

— А чего? Пусть знает.

А ведь младший Калюжный говорил на полном серьезе. И Куркуль вспомнил слова Грека — как человек первую кровушку выпьет, так или сломается, в грязь рухнет, или ему понравится и жить без нее не сможет. Похоже, им понравилось. И хотелось еще раз испытать это всесилие власти над чужой жизнью и смертью.

Да, им уже не остановиться — вдруг совершенно четко осознал старший Калюжный. Так до конца им и мчаться в этом кровавом угаре. Не ровен час, придется и дом бросать, и идти в неизвестность с Греком. Злодействовать, кровь лить и добра наживать. А дальше что? Свалить бы в Финляндию. Как братан говорит — туда уже какой-то Остап Бендер валил, не получилось. Но у них может получиться. Если, конечно, Грек порожняк не гонит… А если гонит, то они его убьют. Можно было бы и сейчас убить, и концы в воду, но вот эта жажда крови, которая мучить их будет и толкать на новые дела. Тут им Грек очень даже нужен будет с его мозгами.

Голова у Куркуля разболелась еще больше. Не опохмелился ведь! Да еще мысли эти тревожные. Так и бегают. А он не любил, когда их много. Они мешают какой-то ясности жизни.

— Когда поедешь? — спросил Куркуль.

— Послезавтра.

— Я тебе деньги дам. Купи чего-нибудь племяннице. — Куркуль задумался и добавил: — Нет, сам куплю. Ты пропьешь.

— Ты за кого меня держишь? Чтобы я для дочки деньги пропил!

— Пропьешь.

— Пропью, — вздохнув, согласился Таксист. — И все-таки Машка поедет со мной. Потому что я так сказал… Иначе порешу, суку…

Глава 35

Радио строчило новостями.

«В атомном центре в Иншасе, близ Каира (ОАР), пущен в эксплуатацию атомный реактор, изготовленный в СССР по заказу ОАР и смонтированный на месте с помощью советских специалистов. Реактор имеет тепловую мощность, эквивалентную 2000 киловаттам.

Советские ученые завершили большой поход по ледяному куполу Антарктиды. Шестнадцать полярников за 78 дней прошли на мощных гусеничных машинах около 3300 километров по местам, где не ступала нога человека».

После новостей пошел музыкальный обзор. Строгий диктор разбирал западных кумиров:

«Они назвали себя «Битлз» — словечком, которое можно перевести с английского как жучки, стукачи или попрыгунчики. Они и не рассчитывали на всемирную славу. Это было просто дурачеством — вопить, прыгать и трястись под музыку, исполняемую на стиральной доске и других подобных инструментах. Несколько месяцев назад на самодельном концерте удалой четверки в Ливерпуле одна из слушательниц упала в обморок. Это психическое заболевание неожиданно оказалось очень модным. О «Битлз» заговорила печать, им были предоставлены лучшие концертные залы, из-за них ссорились радио и телевидение. Было выпущено полмиллиона пластинок с записями «ливерпульского шума». Четверка обзавелась гитарами, но манеру исполнения не изменила, разве стала еще визгливее. Впрочем, поклонники «жуков-попрыгунчиков» поднимают на их концертах такой вой, что самих артистов и не слышно. Зато видны перекошенные рты, хулиганские, закрывающие весь лоб челки. Эпидемия продолжается».

Перед Поливановым лежала пухнущая папка материалов. На папке Маслов вывел каллиграфическим почерком: «Выродки».

Практически вся бригада сейчас была занята ими — братьями Калюжными. Получены справки о судимостях — у старшего две, за разбой и кражу еще по старому Уголовному кодексу. У младшего одна — за хулиганство с применением холодного оружия.

Картина была законченная и в какой-то мере совершенная. Даже из бумаг проглядывали судьбы двух деклассированных элементов, как таких называли после революции. То есть не эксплуататоры, не крестьяне или рабочие, а обычные паразиты, желающие жрать от пуза и не работать. Им, по большому счету, не должно быть места в социалистическом обществе. Судьбы, поведение, отношения с окружающими, с близкими — все у них какое-то подлое, негодяйское. Профессиональные пакостники. Со всех работ постоянно выгоняют за прогулы и безделье. Профессией нормально не овладели, если не считать, что младший Калюжный получил права и год работал таксистом, за что и получил соответствующую кличку.

Тюрьма братьям на пользу не пошла, только оба стали хитрее, изворотливее и уже не лезли на рожон. Зато общались теперь исключительно в своем уголовном кругу.

Поливанов и Абдулов встретились в явочном помещении, расположенном в тесной квартире в центре Свердловска, с агентом, имевшим некогда притяжение к Калюжным.

Исколотый наколками, старый, морщинистый, как коряга, уголовник только махнул рукой, узнав, о ком его спрашивают:

— Да у братвы уже нет сил их терпеть. Столько гонора. Раздвиньтесь, льды, говно плывет! И опасные они. Что-то в них есть такое… Как бомба неразорвавшаяся — лежит и лежит, а тронь, и твои ноги на дереве будут, а голова в пруду.

— Из блатных кто с ними общался? — спросил Абдулов.

— Да сторонились их все. Блатной, вор там или мошенник — это человек по большей части тихий, незаметный. Ему ни реклама, ни шум вокруг себя не нужны. С соседями поздоровается, спросит, чем помочь. Участковому поклонится — не убудет. На работу устроится так, чтобы числиться и за тунеядство не привлекли, но, с другой стороны, и свобода была бы. И втихаря свои дела обтяпает. Таких уж малин и гулянок, как после войны, давно нет. Сиди, не высовывайся, живи тихо и делай дела. И нюх всегда в табачке будет, и на столе икорка не переведется. А они так не могут. Их какая-то чертова сила гонит вперед… Много таких я видел. По складу — убийцы они.

— Думаешь?

— Как есть душегубы. И кровушку человечью еще возьмут. Если уже не взяли…

На совещании штаба в областном Управлении Поливанов сказал:

— Брать их пока рановато. Сейчас у нас только показания ребенка и умозаключения. Надо доказательную базу выстраивать… И четверых свидетели видели. А мы пока двоих знаем. Остальные кто?

— Организуем за ними наружное наблюдение, агентуру подведем — все силы на них бросим, — кивнул заместитель начальника областного Управления. А в глазах его читалось — не дай бог не они окажутся. Тогда опять начинай все сначала. И сколько еще будет продолжаться эта гонка — никому не известно. А если дело зависнет — это вообще несмываемый позор на милицию. И соответствующие организационные выводы. Но куда хуже, если убийцы посчитают, что можно убивать безнаказанно.

Но у Поливанова сомнений не было. Он был уверен — преступники установлены.

Отодвинув от себя папку, он прикрыл глаза. Ну что, дело выходит на финишную прямую. Период блужданий во тьме заменяется периодом активной работы. Вот тут открывается и третье, и десятое дыхание. Кровь бурлит в жилах. Идет охота, дичь в поле зрения. Теперь нужно настичь ее, не дать ей ни малейшего шанса ускользнуть. Грядут задержания, допросы, признательные показания злодеев, припертых доказательствами к стенке. А дальше уже дело прокуратуры и суда.

В кабинет зашел Абдулов.

— Вот, графологи заключение сделали, — он положил на стол папку.

Оперативники успели съездить на предприятия, где работали братья Калюжные, и изъяли там документы — их собственноручные объяснения по фактам нарушения трудовой дисциплины, опозданий на работу, прогулов. Это так называемые свободные образцы почерка. То есть когда человек пишет не по поручению следователя для образца. Они наиболее ценные, потому что фигурант не корежит намеренно свой почерк. Эксперты провозились с заключением больше суток. Оно и понятно, экспертиза непростая, записка с места происшествия написана левой рукой, и наверняка преступник специально менял почерк. Так что графологам пришлось попотеть.

Поливанов открыл папку. Начал читать заключение, пытаясь продраться через специфические термины. Потом просто прочитал вывод. Тот был однозначен.

— Получается, записку написал старший брат Калюжный, — с удовлетворением произнес он.

— Точно так, товарищ подполковник, — Абдулов не смог сдержать довольную улыбку.

— А ведь нашли мы их, капитан.

— Теперь бы установить еще двоих. Пока наружка ничего обнадеживающего не дает… Вы в курсе, что младший Калюжный сегодня укатил в Курятино?

— Это что такое? — поинтересовался Поливанов.

— Поселок в десяти километрах от города. К теще и жене отправился. Старший Калюжный из дома носа не показывает, ни с кем не встречается.

— Может, взять их, они и поплывут? — нетерпеливо произнес Ганичев. — Никуда не денутся.

— Надо брать всех и сразу. Иначе потом хлопот не оберешься, — возразил Поливанов, хотя ему тоже хотелось довершить все лихим наскоком.

Следующий день продолжались слежка, сбор материалов. Отличился участковый, который заявился к пожилой соседке Калюжных, развел ее на доверительный разговор. Она ему и поведала, что братья, злыдни такие, как взяли у нее бидон для бензина, так и не отдают. Уж думала в милицию обращаться. Но старший ей перекинул через забор другой — мол, пользуйся, старая карга. И по ее описаниям выходило, что старый бидон — точь-в-точь как обнаруженный на месте преступления. Еще один гвоздик в эшафот для братьев.

Также старушка вспомнила, что в вечер убийства братья выходили куда-то из дома вместе. Так что сомнения в виновности младшего Калюжного отпали…

За окном уже стемнело, а москвичи все еще пребывали в кабинете — собирали, анализировали информацию, думали, что делать дальше. В десятом часу объявился Абдулов.

— Только что встречался с источником. Он сказал, что в последнее время братья пьянствовали с неким Тугоедовым Родионом Анатольевичем.

— Что за гусь? — спросил Поливанов.

— Не из блатных. Работает на заводе. Приводов не имеет.

— Что у них общего, кроме пьянок?

— Узнаем.

— Так, за ним тоже выставляем наблюдение, — решил Поливанов. — И собираем на него информацию.

Следующий день преподнес еще более интересные открытия. Агент Абдулова узнал, что Калюжный, когда загремел в первый раз за кражу, не выдал соучастника. И был этим неустановленным лицом именно Тугоедов. Но если Калюжный прочно прописался в уголовном мире, то его приятель пошел работать, женился, получил от завода квартиру и вовсе не был похож на человека, мечтающего и дальше жить бандитским промыслом.

— Что-то здесь не так, — сказал Абдулов. — Зачем ему идти грабить, если у него дом, работа?

— Надо подробнее его изучить, — подал голос Маслов. — Один скелет в шкафу у него уже нарисовался. Будут и другие.

Дальше помогли товарищи из Комитета госбезопасности, еще раз продемонстрировав, что свои щупальца они раскинули широко и запустили глубоко. Залетел к москвичам на огонек майор из областного Управления. Вежливо поздоровался. Потом забрал подписки о неразглашении. И дал ознакомиться со справкой под грифом «Совершенно секретно».

В справке была не столько конкретная информация, сколько характеристика личности фигуранта. Но сделанная достаточно мастерски, да еще написанная хорошим языком. Чекисты все-таки умеют раскладывать людей по полочкам, инженеры человеческих душ.

Итак, в коллективе Тугоедов скрытен, себе на уме, уважением в связи с этим не пользуется. Вместе с тем не отказывается от участия в общественной жизни, руководствуясь не столько активной жизненной позицией, сколько стремлением не выделяться на общем фоне и не лишаться причитающихся материальных благ. Постоянно стоит во всех очередях за какими-то вещами — импортными тряпками, холодильниками, польскими туфлями, продовольственными заказами. Имеет приусадебный участок. Никогда не отказывается от сверхурочной работы, поскольку за нее хорошо платят. Крайне болезненно воспринимает, если его обходят в каких-то выплатах, начинает кляузничать. Патологически жаден!

— Вот оно, — хлопнул Поливанов ладонью. — Жадность!

— Да они все такие, — поддакнул Абдулов. — У старшего Калюжного вон кличка Куркуль. Тоже недаром получил.

— Жадность — страшная сила, — сказал Поливанов. — Вы себе представить не можете, на что способен кулак, когда видит свою выгоду.

— Да уж представляем, — произнес многозначительно майор КГБ.

Поливанов читал справку дальше. Оказывается, Тугоедов, когда еще не остепенился и якшался со всякой шпаной, имел кличку Заводчанин.

— А вот это интересно, — Поливанов провел пальцем по строчке в документе. — Он у нас активный член ДНД.

— Дружинник! — обрадовался Маслов.

— Через него и вошли в дом! — кивнул Поливанов. — Воспользовались корочкой… Ну что, будем задерживать?

— Вот это разговор, — плотоядно осклабился Ганичев.

— Четвертый неизвестен, — напомнил Абдулов.

— Они его сдадут, — заверил Ганичев, сжимая кулак. — Никуда не денутся, жмурики-мазурики!

Глава 36

Телевизор бравурно вещал:

«Эти молодые ребята, рабочие, инженеры, которые создают гигантские машины и возводят новые города, герои семилетки, являются настоящими строителями. Строителями светлого коммунистического будущего, которое увидит уже это поколение советских людей».

— Строят они, — злобно процедил Грек, которому не по душе пришлась это бравая агитационная речь. — Строители хреновы.

— Да пускай строят, — махнула ладонью Люба.

— Сказочники. С семнадцатого года все в уши льют: человек — звучит гордо. Отдай жизнь за революцию, получишь славу…

— Ну и ладно.

— Да любого из этих героев семилетки тряхни хорошенько, и увидишь — не строитель он, а животное.

— Так уж и животное? — Любу покоробила категоричность Грека.

— Животное. Ему лишь бы пожрать сладко и в загривок ближнему зубами впиться. Чтобы пайка была и самка… Да, человек — животное. И ему самому выбирать — бессловесная он скотина или тигр-одиночка. А строители всякие — это все от сказочников.

— Ну, не скажи. Ракету вон построили, в космос полетели. Может, еще чего такое построят.

— Они построят. Стойло для всех. Чтобы все стояли и мычали хором. И не будет воли. Свободы. Будет большая тюрьма. Вот что они строят. Потому что те, кто проектируют это строительство, прекрасно знают, что человек животное. Поэтому и строят загоны…

— Да ладно.

— Только знаешь, Любаша, загоны однажды животные прорвут. И тогда времечко настанет — спасайся, кто может.

— Ой, охота тебе, Грек, думы умные думать, — устало произнесла Люба. — Все равно от нас ничего не зависит. Живем и живем, как можем. Берем от жизни все, что можем. И уже хорошо.

— Зависит. Я никогда в стойле жить не буду.

Люба накрыла на стол. Завтракали они в полной тишине. Каждый думал о своем. Грек о сучьей природе человека. Люба о том, что этот мокрушник совсем трогается умом. И что от него дальше ждать — одному богу известно. И что самое противное — она понимает, что все кончится плохо. Но решиться ни на что не может — ведь страшно до тошноты. Где только ее былые бойкость и бесшабашность?

— У своей подружки была? — спросил Грек.

— У Надюхи, соседки Калюжных?

— О ней и разговор.

— Была. Младший, говорит, в деревню умотал. Старшего с работы выгнали, тот целыми днями сиднем в доме сидит.

— К ним никто не ходит?

— Никто. Замкнулись они как-то последнее время. Раньше чаще выплясывали да концерты давали — соседи только и успевали за заборами прятаться.

— Бакланы, — отметил Грек. — Вздорные люди.

— Да, не слишком надежные.

— Тебя не спрашивают.

Люба замолчала. Грек успел ее выдрессировать не хуже, чем Дуров своих мышей. — А ведь раньше ее никто не мог заткнуть. А теперь парализовывало осознание того, что этот человек может придавить ее как муху, черкануть пером по шее и тут же забыть о ней, будто ее и не было.

Грек почесал подбородок. Настроение у него было грозовое. На душе скребли кошки. Причем не первый день. И это не к добру. Он обычно чувствовал надвигающуюся на него бурю, как ощущают старики перемену погоды.

— Вот что, Любаша. Ты сегодня к ней сходи, проведай.

— Так я вроде послезавтра обещала.

— А сходи сегодня. Винца купи, — Грек положил пятерку на стол. — И разузнай, как и что.

— Хорошо, — пятерка исчезла моментально.

— Вот после обеда и сходи.

Грек встал, резко переключил программу телевизора. Люба чуть не застонала, боясь, что он сорвет переключатель. По второй программе пел хор:

А ты улетающий вдаль самолет
В сердце своем сбереги…
Под крылом самолета о чем-то поет
Зеленое море тайги.

Грек злобно уставился на экран, будто раздумывая, расколотить его или не стоит.

— Чтоб вам в этой тайге сдохнуть, опарыши, — прохрипел он и резко выдернул вилку шнура. Экран погас.

Глава 37

Около полудня Абдулов ворвался в кабинет и огорошил всех известием, что нашел пистолет погибшего участкового и похищенные облигации. Источник ему сообщил, что какие-то урки сделали схрон на чердаке дома по улице Малышева, где располагается газета «Урал». Осмотрел тайник — там лежали «ТТ» и облигации с убийства. И еще обрез охотничьего ружья.

— Ты гений, Серджио, — завопил Маслов, хлопая приятеля по плечу. — Я в тебя верил…

Изъятие вещественных доказательств было оформлено процессуально. Эксперты через пару часов сообщили, что на стволе и облигациях имеются следы пальцев обоих братьев Калюжных.

До поздней ночи и руководители, и оперативники сидели в Управлении, готовя операцию по задержанию. Ее решили начать рано утром.

Поливанов думал о том, что завтра — завершающий удар. Итог тяжелой кропотливой работы. И ощущение у него было, как у протопавшего сотни километров пехотинца, для которого атака — это итог тягостного неподъемного труда. С одной стороны, идти на пулеметы рискованно, смертельно опасно. С другой — только этот миг атаки является оправданием всех потраченных усилий.

— Хочется им в глаза оловянные посмотреть, — сказал Ганичев. — И что-то сотворить воистину противозаконное… Помню, брали квартирного налетчика Леву Грача. При налете от него дети под кровать спрятались, а он их через матрас расстрелял. Я его в наручники, а эта рожа еще ухмыляется. Заявляет: мало резал и стрелял. Ничего, убегу, продолжу. Как я сдержался и не хлопнул его…

— Все равно расстреляли его по суду, — сказал Поливанов. — Просто он еще успел испытать, что такое ожидание смерти.

— Ну а если как раньше, когда с 1947 по 1954 год смертной казни за общеуголовные преступления не было? Душегуба на четвертак на зону. А он там кум королем. И кого хочешь может на перо посадить, потому что больше четвертака ему все равно не дадут… А у буржуев в странах, где отменили смертную казнь? Вот перед тобой кровопийца, а ему больше десятки не отмерят. И что там полиции делать?

— Закон соблюдать, — сказал Поливанов. — Нас на это поставили. Милиция без закона — как парусник без ветра.

— Трудно спорить, — не слишком искренне согласился Ганичев. — Но ведь бывают ситуации, когда в рамках закона очень уж тесновато…

— Бывает, — согласился Поливанов. — Бывает, что не открутишься и приходится решать всё совершенно из других соображений. Все-таки мы оперативная служба, а не прокуратура. Только меру нужно очень хорошо чувствовать.

Утром за москвичами заехали в гостиницу. Были спланированы три группы. Одна под руководством Ганичева отправилась в Курятино за младшим Калюжным. Старшего Калюжного должны были брать свердловчане. А Поливанов, Абдулов и Маслов на служебной «Волге» отправились за Тугоедовым.

Абдулов и Маслов заметно нервничали, пытаясь скрыть это за показной бравадой и своей обычной клоунадой. Все-таки не каждый день приходится задерживать вооруженного преступника. Хоть «ТТ» изъяли, но у них может быть еще что-то огнестрельное припасено.

Поливанов не испытывал никаких эмоций, кроме азарта и подъема. Вооруженный противник? Да на войне он так к ним привык — там других и не было. И свист пуль, взрывы снарядов его трогали не больше, чем кваканье лягушек. Ну а скрутить злодея — скрутим. Не первый и не последний раз. Главное в этих делах — действовать быстро, не дать злодею опомниться.

— Сегодня точку ставим в нашей командировке, босс, — сказал Маслов, глядя на пробегающие мимо промытые поливальными машинами улицы утреннего Свердловска. Сонный народ вылезал из жилищ, шел на заводы и в учреждения, начинался очередной трудовой день. Все катилось по накатанной колее. Люди жили и работали. И имели право на защиту, чтобы выродки с финками и стволами не угрожали им. — Наверное, первый случай, когда МУР вот так посылают на чужую территорию.

— У тебя дефицит информированности, — заявил Поливанов. — Это вторая командировка. Первая была в 1936 году. В Димитровград Куйбышевской области направили спецбригаду во главе с начальником МУРа Овчинниковым. Местный розыск не справился с раскрытием убийства знаменитой учительницы Марии Прониной, делегата и члена редакционной комиссии Чрезвычайного Всесоюзного съезда Советов. Главная версия была — убийство по политике. Муровцы за три дня вычислили троих местных бандитов и установили мотив — вульгарный разбой.

— Ничего об этом не слышал, — покачал головой Маслов.

— Э, ты много чего еще не слышал, от чего у тебя глаза на лоб полезут.

— Что именно?

— Были и раньше выезды. Мы просто плохо представляем, чем был МУР в двадцатые годы. Формировался он из отчаянных солдат и матросов. Брали на службу и раскаявшихся уголовников. И задача розыска была не столько найти и арестовать преступника, сколько всеми силами сбить накал преступности, в том числе профессиональной, которая особенно разгулялась с пришествием НЭПа. Такое тогда творилось — советские и правоохранительные органы в некоторых регионах на содержании у воров и растратчиков были. Финансовые махинации, взяточничество, фальшивомонетничество, контрабанда — все что хочешь и в любом количестве. Наследие Гражданской войны. Вот и разъезжали муровские бригады по регионам. Внедрялись в местный преступный мир. И потом просто отстреливали выявленные банды. Говорят, песня «Мурка» про такую сотрудницу МУРа. Не знаю, правда или нет.

— Прям глаза открываете, босс, на многогранность бытия.

— Подъезжаем, — предупредил Абдулов.

На тротуаре стоял плотно сколоченный старший лейтенант — местный участковый, который ждал их. Он махнул рукой. «Волга» остановилась.

Оперативники вышли из салона, поздоровались.

— Ну, где нужный дом? — спросил Поливанов.

— Вон за той школой торчит, — махнул рукой участковый.

— Подъезжать к дому не будем, чтобы не насторожить. — Поливанов кивнул: — Пошли.

Абдулов хлопнул себя по боку, где под пиджаком был пистолет.

— Нет, — усмехнулся Поливанов. — Стрелять, думаю, сегодня не будем.

По сведениям наружки, которая отзвонилась рано утром, Тугоедов был дома один. Семью отправил в деревню на сельхозработы, благо у жены был летний отпуск, и теперь наслаждался одиночеством. Обычно в четверть девятого утра он выходит на работу. Сейчас полвосьмого. Наверное, уже проснулся. Самое время для визита.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по ступеням. Стены были разрисованы надписями и картинками. Некоторые номера квартир сбиты. За домом вообще не следили.

— Гетто какое-то итальянское, — сказал Маслов.

— Да алкоголики тут все верхние этажи заняли, — поведал участковый. — Устал с ними. Они с какой-то там стройки века приехали, им и выделили квартиры.

Сотрудники поднялись на третий этаж. Выстроились на лестнице.

Как и было оговорено, участковый представится и скажет, что проверяет режим прописки. Обычное дело. Ни один советский человек милицию не проигнорирует. Впустят, еще чайком угостят. Расчет был на это. Ну а как войдет…

Абдулов вытащил пистолет и аккуратно передернул затвор. Участковый нажал на звонок.

— Кто? — послышался женский голос.

Интересно, это кого туда черт принес? Заводчанин должен быть один.

Дверь приоткрылась и замерла на длину натянутой цепочки. Женщина увидела участкового. Закрыла и снова открыла дверь:

— Я вся внимание.

— Тугоедов где? — спросил участковый.

— Дома, наверное, — недоуменно произнесла женщина. — У себя. Вон его дверь, — она указала на квартиру напротив.

Поливанов кинул злой взгляд на сконфузившегося участкового.

Они обернулись к добротной, из хорошего дерева двери. Поливанов прислушался — из-за нее доносилось какое-то шуршание.

Если Тугоедов в глазок увидел, что происходит на лестничной площадке, — вся конспирация к чертям.

Сейчас сиганет еще с третьего этажа, прямо в объятия вооруженного «ТТ» водителя.

— Вова, твой выход, — кивнул Поливанов.

Маслов подошел к двери. Эх, любил он это занятие. Крякнув, он с размаху высадил ее богатырским ударом ноги. В новых домах не было дверей, которые способны противостоять его напору. Вот в сталинских — другое дело, там скорее ногу сломаешь.

Дверь с треском вылетела. Маслов рванулся вперед. За ним — Поливанов с Абдуловым.

События понеслись с нарастающей скоростью. Захват — это быстрота и натиск. Бандиту нельзя дать опомниться и схватиться за ствол или нож. Вперед!

На кухне мелькнул атлетический силуэт на фоне окна. Маслов бросился на него, с криком:

— Милиция, к стене!

Верзила на кухне схватил с плиты кипящий чайник. И готов уже был ошпарить нежданного гостя.

Маслов влетел на кухню, ногой выбил чайник, улетевший в раковину, при этом каким-то образом никого не ошпарив. Удар кулаком в лоб — и верзила врезался в холодильник, сполз на пол. Хорошо еще в окно не вылетел.

Тугоедов отключился на несколько секунд. Этого хватило, чтобы замкнуть на нем черные чугунные казенные наручники.

— Что, собака, отбиться хотел? — Маслов часто дышал, адреналин гулял в крови после броска.

— Вы кто? — застонал Тугоедов.

— Кара небесная. Советская милиция. Вставай. Поехали. Будешь явку с повинной писать…

— Я ничего не сделал!

— Вот и расскажешь, что именно ты не сделал. Дальше бумаги, обыск, протоколы задержания.

Рутина. Основное сделано — убийца в руках оперов.

Минут через пятнадцать после этого вторая группа захвата вышла на старшего Калюжного. Тот, еще не подозревая обо всех каверзах бытия, с утра пораньше выполз из дома с ведром и направился к водяной колонке. Где и был встречен оперативниками. Лейтенант Парфенов, чемпион России по самбо, спеленал его как ребенка. Куркуль для порядка крикнул что-то типа «волки позорные», но был образумлен такой увесистой оплеухой, что мигом успокоился и молчал как рыба, вплоть до Управления.

От группы Ганичева пока вестей не поступало.

Глава 38

Любаша ворвалась в дом, бледная и взволнованная.

— Что, пожар? — осведомился Грек, лежащий на диване и разглядывающий заморское житье-бытье в красочном журнале «Америка».

— Взяли твоего Куркуля!

— Как? — не понял Грек, присаживаясь на диване.

— Сегодня рано утром. Менты. Надька говорит, вся улица шумит. Утром он пошел с ведром, ему это ведро на голову и надели. В черную «Волгу» усадили.

— В черную «Волгу»?

— Вот именно. Обычно менты воров все больше на трамвайчике возят или на мотоцикле. А здесь, как за принцем, машину прислали.

— Черная «Волга». Черный ворон, я не твой, — невпопад брякнул Грек, собираясь с мыслями.

Засыпались. Вряд ли Куркуля по какому другому делу с такими почестями повезут. Значит, за того еврея. Все, конец пьесе. Занавес. Артистам пора покинуть сцену. Кому в холодную камеру и под расстрел. Кому опять на вольные просторы.

Мысли эти еще метались в голове, а Грек уже встал и лез в тайник, где у него хранились все заначки.

Бежать так бежать. Не в первый раз. Будут и другие спектакли…

Жальче всего, что с инкассаторами не срослось. Да и подельников он на крови натаскал, от них еще польза могла быть. Тде он еще таких чертей найдет? Но ладно, все это посторонние размышления. Как есть, так и есть. Сейчас главное бежать быстрее и подальше. Он не раз просчитывал, как лучше исчезнуть из города, если все пути перекроют. Вот сейчас и проверит, насколько его думки умные были.

Жалко, пистолет остался у Куркуля. С «ТТ» сейчас куда бы легче было. Но ничего, волыну он себе добудет — придется просто почикать еще одного мента или кто там попадется.

Так, сколько у него времени на все про все?

Несколько часов ментам понадобится, чтобы расколоть братьев, — Таксиста наверняка тоже взяли или возьмут в ближайшее время. Они расколются — в этом Грек ни на секунду не сомневался. Хорошо, что они не знают, где он хоронится. Это ему дает какую-то фору. Эх, знать бы, когда его начнут ловить по-настоящему.

— Легавые, — прошептал он. Поэтому их и называют так, что нюх острый и бежать долго могут, пока не настигнут.

А он умеет уходить от них. Он всю жизнь уходил. И, как правило, выигрывал.

Грек посмотрел на Любашу, съежившуюся под его взглядом. А что с ней делать? Пришить, что ли? Слишком много о нем знает. Если менты загребут ее, она молчать не будет, чем бы он ей ни грозил. Слишком у ментовки доводы убедительные.

— Не надо, Грек, — умоляюще произнесла она, догадавшись, какую он ей готовит участь.

Он подумал. Возиться с Норкой сейчас не с руки. Вон как насторожилась. А вдруг поднимет визг на всю округу. Уже готова заорать… Ладно, пускай живет.

— Если кому обо мне брякнешь, — произнес он угрожающе, — кожу с живой сдеру и солью посыплю… А так живи, Любаня. И не поминай лихом…

Глава 39

Таксисту было тяжко. Он не раз просыпался в поту и снова забывался давящим сном. Ох, этот деревенский самогон. И селюки эти гостеприимные — не отвяжешься от них.

Смутно он вспоминал вчерашнюю пьянку. Утром приехал в Курятино для исторического выяснения отношений с женой. Попер на нее буром — мол, жена ты мне или не жена? Потом разговор увяз в мелочном выяснении отношений, взаимных претензиях и в истериках — уж чего-чего, а заламывать руки и истерить жена умела хорошо. Хотел он ей дать по шее, так теща и дочка в крик изошли.

В общем, как было не раз, плюнул он на весь этот женский колхоз и отправился к Евсеичу — соседу, с которым иногда общался за жизнь. Потом еще соседи понабежали, на городского гуся посмотреть и узнать, что в Свердловске делается. На столе были самогонка, вареная картошка, соленья. Пьянка не могла не удаться.

Пили, ели и, конечно, до хрипоты и крика спорили. Мужики с важным видом принялись ругать власть, матерно пройдясь по кукурузнику, то есть по Хрущеву, при котором в колхозах стало хуже, чем в войну. Подсобные хозяйства таким налогом обложили, что после фининспекторов, которые каждую яблоньку описали, дешевле стало все повырубить. И реформа эта денежная 1961 года боком вышла. И кукуруза эта, чтоб она вся на корню сгнила. И деревни стали сокращать, всех в дома решили собрать пятиэтажные — агрогорода, говорят. А зачем все это, если крестьянин ближе к земле быть должен?

— А совнархозы эти. А в райкомах что нахреновертили… Еще немного царь кукурузный государством поправит — и будут глад, мор и разруха, — после этих слов дед Евсей махнул почти целый стакан самогона, занюхал рукавом и яростно хрустнул соленым огурцом.

Таксисту было глубоко до фени, какая власть на дворе — капиталисты, фашисты, коммунисты. Лишь бы жрать, пить, творить что вздумается и при этом ни за что не отвечать. Хотя и не был уверен, что есть на земном шаре какое-то государство, которое позволит ему все это. Однако он решил защитить свой высокий городской статус и блеснуть эрудицией.

— Экий ты несовременный, — из его сознания стали подниматься полузнакомые слова, и он брякнул: — А как за трудодни раньше пахал и паспорта не имел?

— Ну, пахал, — кивнул Евсей. — Ну и не имел. Но при Сталине понятно было, зачем все эти страдания. А сейчас нас просто за дураков держат…

— Да при Сталине тебя бы за такие базары да на Магадан первым эшелоном, — Таксист зевнул. Ему все эти страсти были безразличны. Кукуруза так кукуруза. Агрогорода так агрогорода. Вот самогон хороший. Много его. Надо попросить и прихватить в город.

— Ну и ладно, — согласился на Магадан Евсей. — Значит, заслужили. Тогда все правильно шло. А сейчас, тьфу…

Если бы спорщики могли заглянуть в будущее, то увидели бы, что уже в октябре сего года дорогого Никиту Сергеевича Хрущева освободят от должности, притом примерно с теми же претензиями, которые выдвигал и дед Евсей…

Потом нить разговора куда-то окончательно затерялась. И Таксист обнаружил себя уже в комнате с низким потолком. В маленькое окошко светила луна, а из соседней комнаты доносилось знакомое похрапывание Машки.

Окончательное пробуждение Таксиста было экстремальным. Какая-то схожая с ураганом сила сдернула его с металлической кровати с шишками-набалдашечками и кинула на пол.

Он и сообразить не успел, что происходит, а запястья заведенных назад рук сковали тесные браслеты.

— Милиция, гражданин Калюжный, — послышался над ним незнакомый грубый бас. — Вы задержаны по подозрению в совершении преступления.

— Ой, бляяяя, — заныл Таксист. — Браслетики-то жмут. Руку оттяпаете, падлы!

— Ничего, — произнес тот же голос. — Значит, расстреляют тебя безрукого.

Таксиста поставили на ноги. Он увидел тех, кто пришел за ним. Двое в штатском. Один — широкоплечий, приземистый, злобный. Другой — молодой, задорный. Третьим был местный участковый в тщательно выглаженной форме — как он только умудряется так выглядеть, преодолевая на мотоцикле сотни километров по полям и деревням?

Калюжный не знал, что двое в штатском — это москвич Ганичев и оперативник из областного розыска Сапрыкин.

— За что? — шмыгнул носом Таксист.

— За дело, — кивнул Ганичев. — Тебе вскоре все расскажут. И покажут. А теперь — вперед, — он пинком придал ускорение задержанному и вытолкнул по ступеням во двор.

От Таксиста разило страшным перегаром, он еле стоял на ногах. Критически осмотрев его и прикинув, что в таком виде клиент недоговороспособен, Ганичев взял стоящее у порога ведро и без затей вылил на задержанного.

Тот завопил и начал отфыркиваться.

— Полегчало? — зло улыбнулся Ганичев. — А теперь отряхивайся и в машину.

Как-то муровец вовремя не подумал, что эту мокрую сволочь нужно еще везти в салоне «Победы». Но ничего. Зато теперь задержанный пришел в себя и к нему вернулась способность соображать.

Первоначальный шок у селян прошел, в игру вступила группа поддержки.

— Что ж вы делаете-то, супостаты? — прорезался визгливый голос Маши. — Чего мужика у меня забираете? Люди, что же они творят-то?

Собравшиеся селяне взирали на действо не с возмущением, а с неподдельным интересом. Таксист своим здесь не был, а был пришлым, городским. Так что заламывать руки, возмущаться из-за него никто не станет. А вот посмотреть на бесплатное театральное представление — это завсегда. Щелкая семечки, народ наблюдал, чем дело обернется.

— Семью ни за что мужика лишают, люди! — встряла теща.

— Отпусти кормильца, — шагнула к Ганичеву осмелевшая Маша.

Тот взял ее за локоть, придвинулся и прошипел:

— А ну замолкла, подстилка бандитская. А то быстро у меня за соучастие в камеру пойдешь.

Оттолкнул ее и поволок задержанного в сторону «Победы».

Когда машина выруливала на дорогу, кто-то из благодарных зрителей заливисто свистнул — то ли в осуждение, то ли в поддержку.

За окном «Победы» потянулись поля, перелески, а также лесополосы, посаженные в рамках сталинского плана преобразования природы и лишившие крестьян таких радостей, как суховеи, пыльные бури.

— Ну что, Таксист, — обернулся с переднего сиденья к задержанному Ганичев. — Давай явку с повинной. Пиши, как завалили семью на Крылова.

— Не знаю ничего! Не валил никого! Ни за что тираните! Притом на глазах у семьи! Я прокурору на вас… Вы еще узнаете… — бормотал младший Калюжный что-то невнятное, в глазах его метался животный ужас.

— Вот что, ты сейчас пишешь явку. Глядишь, на суде и зачтется.

— Нет! Не убивал никого! — Таксист еще сильнее выпучил глаза.

Ганичев внимательно посмотрел на него. Понял, как с ним работать. И попросил водителя:

— Коля, останови-ка машину у того лесочка.

«Победа» съехала на обочину грунтовой дороги.

Ганичев вышел из машины, вытащил пистолет из кобуры, передернул затвор. Распахнул дверцу и рывком выдернул из салона Таксиста, уронив на землю:

— Ну, беги, невиновный ты наш.

— Что? — испуганный Таксист отполз от него.

— О СМЕРШе слышал? Так я там служил. И по старой памяти именем трудового народа приговариваю тебя к исключительной мере наказания — расстрелу.

— Так нельзя! Суд же!

— Суду с тобой о чем-то говорить надо. А ты будешь врать, извиваться — одна морока от тебя. Поэтому суда не будет. А будет попытка к бегству… Беги, Таксист! — Ганичев пнул задержанного ногой.

— Не-ет!

— Все, кончен разговор! — Ганичев выстрелил, пуля впилась в землю рядом с Таксистом. — Это был предупредительный. Следующий в затылок.

— Я у них шестеркой! Это все Грек!

Вскоре Таксист, не поднимаясь с земли, выдал все, что знал.

Ганичев поднял его, отряхнул, вернул в салон, снял наручники, вытащил из папки листок, чернильную ручку.

— А теперь пиши.

— Это я сам на себя как бы?

— Ты думай, как тебе выжить, дурачок.

И Таксист корявым почерком, с грамматическими ошибками, но достаточно полно изложил события того страшного дня…

Глава 40

Поливанов во время ведения допросов предпочитал обращаться к допрашиваемым на «вы» и тщательно соблюдать дистанцию, как и положено должностному лицу. Конечно, иногда для достижения психологического контакта вполне мог сыграть и в другую игру — говорить с «пациентом» на его языке, в сфере его понятий о жизни. Психологический контакт вообще дело тонкое.

— По фене они и на малине поботать могут, — говорил он своим сотрудникам. — А когда ты по другую сторону стопа от него, то являешься представителем закона. Официальность и выдержанность пугает уголовников гораздо больше, чем крики и подзатыльники.

Правда, не всегда срабатывало. Иногда приходилось особо упертым и тупым по ушам дать в качестве напутствия, но это уже на самый крайний случай, когда уголовники наглели не по чину или начинали угрожать смертными карами.

В кабинете в Управлении Поливанов по поручению следователя допрашивал старшего брата Калюжного. Тот сидел, набычившись, сцепив перед собой руки в наручниках, — от греха подальше решили его не расковывать и воли не давать. На всякий случай в кабинете присутствовал дюжий конвоир в форме с сержантскими погонами. Но Поливанов считал его лишним — в случае чего и сам с задержанным справится, благо физическую форму не потерял.

— Итак, Анатолий Владимирович, вы подозреваетесь в убийстве семьи Фельцман, совершенном 14 мая сего года на улице Крылова города Свердловска. Что вы можете пояснить?

— Никакого Фельцмана не знаю, никого не убивал. — Куркуль сидел, согнувшись и упершись глазами в пол. Руки его подрагивали, но в целом держался нормально, без истерик. Хотя было видно, что он страшно напряжен.

— То есть чистосердечно и искренне раскаиваться вы не желаете? — спросил Поливанов.

— Не было ничего.

— Так и запишем. И будем излагать имеющиеся факты.

Фактов накопилось немало. Поливанов начал с показаний соседки, опознавшей бидон с изогнутой ручкой с места происшествия и видевшей братьев идущими куда-то вместе тем вечером.

— Не убивал, не знаю, — в ответ твердил Калюжный, но будто сила тяжести росла, плечи все больше опускались.

— Тогда продолжаем, — кивнул Поливанов. — По заключению экспертизы записка в доме убитого написана вашей рукой.

— Да я… — встрепенулся Куркуль, с его языка чуть не сорвалось «писал левой рукой», но он вовремя заткнулся.

— Хотите сказать, что почерк изменили. Чудеса криминалистики. Наука еще и не то может.

— Не знаю я никакой криминалистики, — Куркуль опять понурил плечи.

— Слушайте, хватит тянуть кота за хвост. У меня еще немало заготовок. Лучше сразу рассказать все и дальше молиться, чтобы суд был снисходительным.

Хотя Поливанов представить себе не мог, что может заставить судей быть снисходительными по такому делу и не вынести смертный приговор.

— Не знаю вашей криминалистики. Ничего не делал, — долдонил Калюжный.

— Отлично. При обыске на чердаке дома по улице Малышева изъят пистолет «ТТ», ранее похищенный у убитого сотрудника милиции. Что скажете?

— Я по чердакам не шарюсь.

— Там же нашли облигации. Номера те же, что похищены у Фельцмана.

— На знаю никакого пистолета. Не знаю никаких облигаций.

— Да? А эксперты говорят, что на всем этом богатстве ваши отпечатки пальцев.

— Не знаю, что говорят эксперты. Не мое это.

— Ну, уж не знаю, чем вас еще и удивить, Калюжный, — улыбнулся Поливанов. — Разве вот этим.

Он вытащил из папки явку с повинной младшего Калюжного.

— Вот что ваш брат пишет: «Ребенка убил мой брат Анатолий Калюжный. Никто не хотел, а он согласился. Главный стоял в стороне. А мой брат свернул девочке шею, что я бы сам никогда не сделал…»

Последняя капля. Калюжный взорвался и заорал так, что стены дрогнули:

— Что? Крыса-а-а!!!

Он вскочил, но конвоир ринулся вперед, подножкой сбил с ног и тяжеленной ладонью пригнул к полу. Куркуль забился в судорогах, вопя как бешеный:

— Сука! Брат! Сука!

Поливанов видел немало истерик. И не удивился, что крепящийся и державшийся до поры до времени человек не выдержал свалившейся тяжести и пошел вразнос. Черт, придется вызывать еще врача, тогда он станет непригодным на некоторое время для следственных действий.

Но Куркуль пришел в себя, приподнялся, встал на колени. По его щекам текли градом слезы. Он завыл:

— Меня убьют! Расстреляют! Простите! Я жить хочу! Все расскажу! Это Грек! Он, сволочь! Я бы никогда!!!

И выдал все, так что Поливанов только успевал записывать.

Это младший Калюжный узнал в своем институте метрологии о Фельдмане и деньгах синагоги. Братья давно подумывали, где сорвать банк, но ни на что серьезное решиться не могли, пока не появился из какой-то тьмы, из воровских былинных времен Грек.

Пришелец из потустороннего мира взялся за дело споро. Сказал, что нечего сопли жевать, надо дела делать. Для начала вооружиться, и тогда преграды не будет. Для этого убили милиционера. Завладели пистолетом «ТТ». И были готовы к налету на дом Фельцмана.

Они долго обсуждали, как зайти в дом. Решили использовать удостоверение дружинника, которое было у Тугоедова.

— Опознают они нас потом, — сказал Грек. — Никакие маски и чулки на голову не помогут. Тем более Заводчанин ксивой светанет. Надо их шпилить. Всех.

На том и порешили. С собой убийцы прихватили керосин — дом надлежало сжечь, чтобы следов не осталось. И, когда стемнело, забарабанили требовательно в дверь выходящего прямо на улицу фасада частного дома.

— Ну и кого ночью носит? — недовольно пробурчали из-за двери.

— Добровольная народная дружина, — деловито ответил Тугоедов. — Смотрим соблюдение паспортных правил. Поступил сигнал, что у вас проживают посторонние. Откройте дверь, гражданин.

За время своего пребывания в дружине Тугоедов набрался этих солидных интонаций и научился говорить весомо, как представитель власти. Да и дружинники в последнее время часто так ходят по домам, всерьез восприняв тезисы руководителей страны, что милиция вскоре и не нужна будет. Так что народ уже привык к ним. Поэтому хозяин дома не усомнился в достоверности легенды.

— Да откуда у меня посторонние? — возмутился Фельцман, приоткрывая дверь на цепочке и разглядывая внимательно удостоверение.

— Вот мы и проверим. Или с участковым прийти?

— Да какой участковый, — махнул рукой Фельцман, захлопнул дверь, снял цепочку и распахнул дверь снова. — Заходите, проверяйте сколько влезет. Но я вынужден буду написать на вас жалобу.

— Господу богу напишешь, когда увидишься с ним, — прохрипел выступивший вперед Грек. — Не шуми, не то пристрелю.

Бандиты ворвались в дом. И начались для его обитателей часы настоящего ада. А для убийц это было время какого-то болезненно сладкого триумфа. Им нравилась их роль.

В доме нашли лишь немногим больше шестисот рублей наличными. Чтобы не было шума — хозяина, его жену и дочку спустили в подвал. И начали обрабатывать. Били всех, даже маленькую девочку. И долбили одним адским вопросом:

— Ты, мироед, где деньги? Мы будем тебя бить, пока не отдашь все. Так что лучше давай все сейчас. Где деньги?

Через некоторое время Фельдман сказал, где лежат облигации на три тысячи рублей. Потом сдал сберкнижки на пять тысяч. Но что с ними делать — они были именные.

— Где деньги? — опять пошло все по новому кругу.

Тут померла жена хозяина дома — не выдержало больное сердце. А дальше, как снежный ком, все понеслось. Послышался длинный звонок в дверь. Потом еще один.

— Не открывать? — спросил Куркуль

— Да знают гости, что хозяева дома, — отмахнулся Грек. — Милицию вызовут.

Дверь открыли. Затащили в дом женщину, оказавшуюся детским врачом. Препроводили ко всем — в подвал.

Не прошло и десяти минут, как пожаловали новые гости. Бандиты открыли и теперь. За дверью стояли спортивного вида мужчина и хрупкая женщина. Как потом выяснится, это были дочка Льва Фельцмана с мужем. Молодой и сильный мужчина, увидев уголовные морды, без лишних слов заехал в челюсть Куркулю и отключил его. Грек навел пистолет — стрелять не хотелось, переполошишь всю округу, и тогда уходить надо будет срочно. Но боксер уж очень шустро за дело принялся, вполне мог всех уконтрапупить. Тут Тугоедов проявил какую-то нечеловеческую собранность, спокойствие и способность к действию и лихо приголубил спортсмена топором по голове. При этом даже не поморщился, когда тело упало. Молодую женщину, до того оторопевшую, что даже не смогла поднять крик, затащили в подвал, где она, к ужасу своему, увидела труп матери и связанных отца, младшую сестру и незнакомую женщину.

— Молодец, — похвалил Грек, и Тугоедов равнодушно кивнул.

Вообще Заводчанин вел себя спокойнее всех. Что-то в нем было от робота, которых так любили сейчас изображать в книгах, фильмах и передачах.

Ну а дальше — денег больше не нашли. Куда Фельцман заныкал средства для синагоги — так и непонятно. Тугоедов было предложил подождать до утра, взять хозяина, пойти с ним и деньги снять со счета в сберкассе, угрожая ему, что в случае чего перебьют оставшихся в подвале. Но очень уж рисково, хотя и хотелось бы получить еще пять тысяч. Решили больше не суетиться и кончать всех. Задушили веревками. Ребенка ни Таксист, который до этого послушно делал все, что говорили, ни спокойный как танк дружинник убивать не соглашались. Куркуль выглядел совершенно сумасшедшим, глаза его горели алчно. Он походил на какого-то черта из преисподней. И без разговоров взялся за девочку…

— Все понятно, — кивнул Поливанов, выслушав историю. — Одного ты не знаешь. Тесть Фельцмана перед смертью все деньги, собранные на синагогу, раздал единоверцам. В том числе и свои добавил. Он хороший человек был.

— Раздал? — непонимающе уставился на него Куркуль.

— Раздал. Тебе этого не понять… Где сейчас Грек?

— Не знаю. Он у нас не жил. Где-то схрон у него есть в городе. Но я не знаю. И никто не знает. Он хитрый. О нем вообще никто ничего не знает.

— А ты-то его откуда узнал?

— Да как освободился, перво-наперво на Севере братве решил представиться. На малине Лева Ключник правил, которого подрезали год назад насмерть. И Грек там был. Ключник на него показал и говорит: вот тебе мой наказ. Придет к тебе этот человек, обогрей, накорми, прими, как меня… Он и пришел…

— А как его фамилия? Как зовут?

— Сказал, Алексеем кликать. А так они, фартовые, имена и клички меняют как перчатки. Не знаю.

— Где сидел, с кем — он не говорил?

— Да из него не выжмешь. Только и разговоров было — как сук мочил всю жизнь…

Куркуль вздохнул полной грудью, покачал головой и как-то просительно произнес:

— Ты его арестуй, начальник. Пускай с нами за все ответит. Он, гнида, все это придумал. Пускай ответит. Пускай его расстреляют, суку. Не хочу один. За него… Шлепните его, граждане начальнички!

И опять взвыл, скованными руками размазывая слезы по лицу.

Глава 41

Дело было сделано. Преступники дали признательные показания. Правда, Тугоедов поупирался. Мол, невиновен — он передовик производства, дружинник, а его к каким-то уголовникам в компанию зачислили.

Но две очные ставки, а также результат обыска, когда у него нашли те же злосчастные облигации, сломали и его.

Ощущению триумфа мешало одно — сделано дело не до конца. Организатор всего этого сейчас находился на свободе. И, судя по тому, что о нем известно, немало еще крови может выпить. Поэтому теперь задача номер один была установить его личность.

Фамилии нет. Имя — тоже непонятно, его или нет. Клички можно менять — это даже не паспорт. Что остается?

Арестованные теперь шли по пути максимального сотрудничества со следствием, надеясь, что их не приговорят к расстрелу. Не могут же всех троих хлопнуть. Кому-то для порядка и пятнашку дадут. Во всяком случае, следователь внушил им эту идею, которая была спорная. Но утопающий готов ухватиться за соломинку. И они хватались, выдавая все на-гора, в том числе различные свои мелкие преступления прошлых лет — пару грабежей, кражи с автобазы. Они же и составили описание и фоторобот Грека. Фоторобот получился на славу — таких морд без особых примет в фотоальбомах по всему СССР тысячи и тысячи.

Розыск Грека развернулся вовсю. Справочные учеты выдавали тучу людей с такой кличкой, которые на проверку оказывались вовсе не теми, кто нужен. Местные блатные, обрадованные, что жесткий режим закончился и теперь их не таскают раз в две недели на пятнадцать суток и не припоминают все старые делишки, клялись и божились, что никакого Грека в Свердловске не объявлялось. Агентура тоже ничем не могла помочь. Неужели такой волчара уйдет? Поливанов и допустить не мог такой мысли. Но сделать пока ничего не мог. Опять вся милицейская машина уперлась в кирпичную стену, и только колеса вхолостую крутились по асфальту, сжигая резину.

— Все-таки мы свое дело сделали, босс, — успокаивал его Маслов, когда они остались одни в кабинете. — Вон, Лопатин говорит, что не сегодня завтра командировке конец. Преступление раскрыто.

— Да ладно, Володя, — отмахнулся Поливанов. — Конечно, гадов мы первостатейных взяли. Но, понимаешь, все это шушера. Так бы они по мелочам и стригли всех, и жили бы от отсидки до отсидки, пока от алкоголя не издохли. А вот Грек этот… Астрономию знаешь?

— В общих чертах.

— Есть спутники — это что-то такое мелкое и несерьезное. А есть массивные небесные тела, которые притягивают к себе спутники и всякий космический мусор. Вот братья эти, Тугоедов — это именно космический мусор. А Грек — тяжелое космическое тело. Он еще кого-нибудь притянет. И опять будем считать трупы невинных граждан. Знаешь, таких безумцев даже у блатных немного. Но след каждый за собой оставляет такой кровавый, что о нем долго помнят.

— Ну что тут скажешь, босс. Будем искать.

— Поэтому нам рановато в Москву.

На следующий день поступило распоряжение о возвращении в столицу. Но Поливанов лично позвонил начальнику МУРа:

— Мы не можем этого Грека упустить. Надо по нему доработать.

— Ладно, дорабатывайте.

В результате уехали все, кроме Поливанова и верного Маслова.

— Без смершевца как-то скучно, — отметил Маслов. — Веселые у него истории были.

— Ну да. Как в сорок четвертом двоих гопников, застигнутых на месте преступления, собственноручно в поезде расстрелял, — хмыкнул Поливанов.

Ганичев любил рассказывать всякие байки, от которых не по себе становилось. И самое главное — он никогда не врал. Все было на самом деле.

— Я вот тебе командировку продлил, — сказал Поливанов. — А жена с дочкой тебя не забудут? Неизвестно ведь, сколько еще просидим.

— А и забудут — я напомню, — хмыкнул Маслов. — В крайнем случае паспорт со штампом о регистрации брака покажу. Зато без меня вам, босс, здесь будет скучно и тоскливо.

— Это уж да. Веселья от тебя хоть отбавляй.

— Да и не справитесь.

— Ну ты нахал…

Несколько дней прошли в трудах праведных — москвичи рассылали запросы, телеграммы, поднимали старые дела. Опять накапливалась срочная информация, которую надо проверять.

— Где-то он должен был в Свердловске хорониться, — сказал Абдулов, глядя на фоторобот Грека, пришпиленный к школьной доске в кабинете. — Мог и за городом.

— Братья говорят, что в городе лежка у него была, — произнес Поливанов.

— Да ладно вам, — отмахнулся Маслов. — Наверняка давно свалил на четыре стороны. Весь город знает, что убийц взяли. Так что делать ему здесь больше нечего.

— Город перекрыт был, — возразил Абдулов.

— Но не на чугунный же замок закрыт.

— Поглядим, — Абдулов открыл папку и углубился в изучение копий протоколов показаний обвиняемых, касающихся своего соучастника.

Он чувствовал, что что-то упустил. Есть рядом какая-то зацепка, которую не использовал.

— Так, рост средний. Все среднее. Глаза злобные, — читал он вслух. — Все лирика. Даже татуировок нет приличных.

— Странно это немножко, — лениво произнес Маслов. — Обычно блатные — как дети малые, которым цветные карандаши дали. Пока всех себя с ног до головы не изрисуют — не успокоятся.

— Значит, давно уже решил даже таких следов не оставлять, — сказал Поливанов. — Татуировка у блатных — как паспорт у паспортного стола. Там вся биография.

— Таксист говорит, что у Грека на кисти правой руки татуировки сведены, — напомнил Маслов.

— Сведены, — согласно кивнул Абдулов. — И на плече одна татуировка… Одна…

Вдруг его как громом поразило:

— Братцы, а я ведь видел его!

— Кого? — не понял Поливанов.

— Грека.

— Во сне? — хмыкнул Маслов.

— Наяву! Даже за руку держал.

— Ну-ка, выдай порцию откровений, — потер руки Маслов.

Абдулов немного сбивчиво объяснил, при каких обстоятельствах видел похожего человека. Взяли его около вокзала. Паспорт был при нем. Здраво отвечал на вопросы.

— И куда ты его дел? — спросил Маслов.

— Оперативнику сказал, чтобы срочный запрос сделал в паспортный стол. И потом бы сфотографировал и отпустил — оснований держать не было.

— И что?

— Я звонил потом проверить. Опер сказал — все нормально, подтверждение из Воронежа пришло. Есть такой.

— А фотография? — подался вперед Поливанов.

— Вот не знаю — сфотографировал он его или нет.

— Так, давай машину, и в это отделение едем.

С местным оперативником они не увиделись — он вчера ушел в отпуск. Но человеком оказался добросовестным, клиента сфотографировал и поместил в альбом по разряду «подозрительные лица» с указанием паспортных данных.

В тот же день все находящиеся под стражей бандиты опознали по фотокарточке Грека.

— Он, сука. Нашли? — спросил Куркуль.

— Найдем, — заверил Поливанов. — Скоро.

— Это хорошо. Это правильно…

Это уже было немало — теперь они имели фотографию подозреваемого и паспортные данные, которые были наверняка липовыми. Точнее, гражданин с таким номером паспорта и данными жил на свете, но никакого отношения не имел к преступному миру.

— Там еще что-то было, — сказал Абдулов, когда оперативники вернулись в кабинет.

Он уселся за стол, положил перед собой толстенный, на три четверти исписанный блокнот, в который заносил всю важную и не особенно важную информацию, и принялся его листать, иногда тщетно пытаясь разобрать свои каракули.

— Столько сведений, — пожаловался он. — Голова пухнет. И память отказывает.

— Это ранний маразм, Серджио, — заверил Маслов. — Но не бойся, от него уже таблетки изобрели.

— Или позднее взросление, — хмыкнул Абдулов, копаясь в своем фолианте. — Вот, нашел… Гражданин сослался, что в Свердловске живет у некой Любови Норкиной, телефон ее давал… Вот номер… Она подтвердила, что это на самом деле так.

— Вот и лежбище его! — воскликнул Поливанов.

Дальше все было делом техники. Установили, что телефон установлен в частном доме на окраине города. Хозяйка Норкина Любовь Алексеевна, ранее неоднократно судимая, имеет кличку Норка. В последнее время вроде завязала и работала на дому портнихой.

Разведчики, которых послали на адрес, объявили, что никакого постороннего шевеления в доме не наблюдается, похоже, хозяйка живет одна. И сейчас находится в доме.

Когда опергруппа заявилась к ней с постановлением на обыск, Норкина начала ломать комедию — мол, ни за что ни про что простую советскую девушку мучаете. Судимости все сняты, и она честная теперь.

Ее доставили в Управление, где в кабинете Поливанов объявил о задержании.

— За что?! — взвилась она.

— Пока за укрывательство особо тяжкого преступления. А дальше поглядим.

— Какое преступление?

— Хватит ломать комедию. Все вы знаете. Где Грек?

— В Греции, — с вызовом произнесла она.

— Ну да. Как говорил грек-кондитер Дымба в «Свадьбе» Чехова: «в Греции все есть».

— Именно. Какое такое укрывательство шьете? Даже представить себе не могу. В страшном сне.

— Страшных снов у тебя, ласточка, будет теперь много, — Поливанов пододвинул стул и уселся рядом с ней. Он понял, что официальный тон ничего не даст, включил другой режим — мол, сыщики и блатные все одним миром мазаны, просто одни бегают, а другие ловят. — У тебя Грек жил. Ты это по телефону подтвердила оперативнику, который тебе звонил.

— У меня жил несколько дней Алексей Анатольевич, фамилию даже не помню. В женихи набивался. А Грек он или эфиоп — без понятия.

— Норка, хватит комедию ломать. Он только в Свердловске семь человек замочил. А дальше…

— А дальше и восьмую запросто замочит! — не выдержав, воскликнула она.

— Боишься…Только когда мы его задержим, ему уже не до тебя будет… Наговорил тебе небось, что если его возьмут, кореша к тебе придут? Это обычная сказка, Люба. Если бы все так строго было…

— У меня шкурка одна. И проверять не хочется… А вам бы все разговоры говорить. И ни за что не отвечать.

— А теперь послушай меня. Ты, если упираться будешь, быстро за соучастие загремишь.

— Не докажете!

— Я? И не буду. Прокуратура докажет. Они это умеют, не сомневайся… И загремишь ты по максимуму. Хоть женщин и не расстреливают, но пятнашку вынь да положь.

— Пятнашку, — Люба застонала.

— А ты как думала. Остальных к стене прислонят. А тебя образцово-показательно в зону.

— Да ладно порожняк гнать…

— Можем проверить… Или ты мне выдаешь Грека. Получаешь плевую статью о заранее не обещанном укрывательстве. Я следователя попрошу помягче к тебе подойти, глядишь, условняком отделаешься…

— А Грек меня потом…

— Опять за свое. Не будет ответки. Мы позаботимся. Можешь в другое место съехать — поможем…

— Ой, дура я дура, — покачала головой Люба. — Ладно. Грек — это Шестаков Александр, родом откуда-то из-под Куйбышева. Все хвастался, что у него деды там полгорода в ежовых рукавицах держали. Купечествовали.

— Уже теплее. А куда он от тебя, такой красавицы, сбежал?

— Да не знаю. Обещал столицу навестить. Вы, говорят, из Москвы?

— Да.

— Так вот и встречайте его там. Он вам там такое устроит, — Люба злобно засмеялась.

— Встретим, — кивнул Поливанов. — Честь по чести…

Глава 42

Грек опять бежал. Он бежал всегда. От своих. От чужих. Чаще удачно. Иногда не очень — как тогда, в 1949 году, когда помогал родной стране тянуть трансполярную магистраль Салехард — Игарка — Чум. Как поется в песне:

Двадцать лет трудовых лагерей,
И, на радость рабочему классу,
Там, где были тропинки зверей.
Проложили таёжную трассу.

Пришлось оттуда когти рвать зимой в срочном порядке, потому что суки, которые лагерный пункт Держали, его и вора по кличке Грузин постановили на ножи поставить. С Грузином в путь прихватили молодого фраера — мол, доверие оказали, на самом деле взяли как гастронома. По тундре зимой без еды не пройти, и еще старыми ворами изобретен жестокий способ — бегут двое, третьего берут на консервы. Срабатывало. Вот только не довелось Греку полакомиться человечинкой. Нарвались они на ненцев — детей северных просторов. Те одно время к зэкам беглым относились лояльно, мол, идет человек по тундре и пускай идет, могли даже и обогреть, и покормить. А после нескольких случаев, когда беглые вырезали целые семьи, чтобы завладеть оружием, едой, стали местные беглых сильно не любить. Да и администрация ГУЛАГа щедро платила что за мертвого, что за живого беглеца. Спутников Грека ненцы тогда застрелили, а самого его почему-то пощадили. И сдали обратно в зону, где ему чудом удалось выжить, но за это заплатить серьезную цену.

За окнами тамбура купейного вагона пролетали привычные российские леса и перелески. Проносилась бескрайняя, нелюбимая страна, созданная ему на страдание.

Интересно, когда его установят и объявят на него новую охоту? Менты не дураки, рано или поздно выйдут на Любу. И та сдаст его. Обязательно сдаст. Грек отлично знал, когда люди готовы сдать. Норка готова. И тогда ментам будет известно его истинное имя.

Надо было все-таки ее кончить. Сейчас он жалел о своей минутной слабости. Единственно надеялся, у нее ума хватит самой к легавым не бежать. Слова о том, что люди придут в случае чего с нее должок спросить, на нее ох как подействовали, до печенок пробрали — он это видел. Хотя он врал. Не было у него сегодня такой возможности. Но Любаша поверила. И теперь боится и его, и ментов, и всего на свете… Он довольно усмехнулся. Может, и хорошо, что не пришил ее. Пусть помучается, тварь.

От старого паспорта пришлось избавиться — он теперь засвечен. Но у него был еще один — как знал, что пригодится, и выправил у братвы запасной. Теперь есть чем отмахаться от постового мента или от участкового, занятого проверкой паспортного режима.

Правильно воры называют друг друга бродягами. Несет настоящих воров по жизни злой ветер, не дает нигде остановиться. Единственный прочный дом — это тюрьма, да и тот с каждым годом становится все более неприютным.

На миг Грек ощутил, что страшно устал и его гнет к земле сила тяготения. А что, если плюнуть на все? Выйти из поезда, написать в ближайшем отделе милиции явку с повинной. И пускай коммунисты расстреливают… Или распахнуть сейчас дверь поезда и шагнуть наружу на семидесяти километрах в час — и пусть размажет о столб. Зато никаких больше забот и страхов….

Он прислонился лбом к холодному окошку двери тамбура. Руки потянулись, чтобы сорвать ручку.

— Извините, закурить у вас не найдется? А то все сигареты вышли. Не рассчитал, — произнес пузатенький лысоватенький мужчина, появившийся в тамбуре, — по виду классический командированный. Из тех, которые колесят по стране от завода к заводу, обеспечивая снабжение и поставки. Взгляд у них обычно такой хитрый, как у этого. Грек на таких, проворовавшихся и попавшихся, на зонах насмотрелся. За блатных их не держат, но и низшей кастой не считают. Так, мужики и мужики. Только некоторых, у кого на воле зарытые заначки остались, на деньги разводят.

— Да, рассчитывать всегда надо, — Грек протянул пачку болгарских сигарет «Плиска».

— А можно две? — не растерялся «снабженец».

— Бери…

Грек выпрямился. Секундная слабость прошла. Никуда больше не собирался выбрасываться и уж тем более сдаваться ментам.

Надо рассчитать все. А расчет простой. Деньги. Ему нужно много денег, которые он переведет в драгоценности. Для этого надо попытаться сколотить новую бригаду. Правда, таких отпетых дураков, способных на все, как братья Калюжные и особенно этот Заводчанин, еще поискать. Но он найдет. Он всегда находил таких, ощущал и взращивал в людях их звериную суть. И устроит он такую гастроль, что вся Совдепия вздрогнет! Ему нравилось, когда от его действий дрожат струны бытия, нарушается установленный порядок вещей. Он создан, чтобы ломать устои. И он развернется, дайте ему только волю!

Но сначала нужно оружие.

А это значит, что кто-то умрет.

Глава 43

— Вон волчара какой матерый, — Поливанов вытащил из папки фотографию — снимали в фас и профиль на последнем его этапе в 1961 году, с которого он умудрился сбежать, подрезав конвойного и не досидев до конца срока двенадцать лет.

Угрюмое лицо, маленькие глазки убийцы. Грек. Он же по первой ходке Саша Мануфактура. Исключительный типаж. Профессиональный мокрушник. Он и за один процент своих деяний не ответил. Участвовал в сучьих войнах, резал агентов на зоне. Был карающей рукой сходняков. Сам в воры в законе коронован не был как раз из-за того, что предпочитал налет, грубую силу тихой воровской работе. Таких воры ценят и боятся, но сильно в ранге не поднимают. Их сейчас мало остается. Реликт прошлого.

— Босс, вот давно меня мучает один вопрос, — произнес Маслов. — Почему в стране раньше, когда правила были гораздо суровее, чем сейчас, власть не передушила всю эту уголовную шушеру? Почему позволяли им устанавливать в зонах свои законы, убивать людей, организовать всесоюзную организацию уголовников? И это когда при Сталине даже сама мысль о создании какой-то структуры, не контролируемой властью, давилась незамедлительно и жестоко. А тут десять тысяч воров в законе и полсотни тысяч их приближенных, ориентированных только на преступный образ жизни, имеющих иерархию, общеобязательные правила заведения, пытающихся взять под контроль целый ГУЛАГ.

— Тоже об этом думал, — произнес Поливанов, глядя на фотографию Грека. — Так сразу и не скажешь. Исторически все сложилось. Отношение к уголовникам после революции было несколько иное, чем сейчас. Многие революционеры тюрьмы прошли, видели, что людей не только дурной нрав, но нужда и безысходность часто на нары загоняла. Поэтому появился после революции тезис: уголовники — это не буржуи, которые враги советской власти. Уголовники — это социально-близкие, такая же жертва царизма и эксплуатации, как рабочие и крестьяне. И надо их только наставить на путь истинный. В какой-то мере это сработало, многие уголовники перековались, стали работать, вместе со всеми несли на своих плечах тяготы Гражданской войны, восстановления экономики. Только тогда власть, сказав «А», забыла сказать «Б» — некоторые из этих воров нам никак не попутчики и не социально-близкие, а настоящие вражины, которых только могила исправит. Вот и ощущали себя воры вольготно. И сроки за имущественные преступления против частной собственности смешные были, некоторые воры аж по десять-пятнадцать раз за свой трудовой путь отсидеть успевали. НЭП — это для них просто подарок судьбы был. Частный капитал возродился, пошли деньги, взяточничества, махинации — в такой мутной воде только рыбку и ловить. Такой бандитизм начался, сращивание с органами власти. Неизвестно, до чего мы бы дошли, если б все это не прихлопнули вовремя. В те годы и формировались законы и понятия воровские, которые потом в ГУЛАГе развернулись. Сформировалась отщепенческая психология превосходства над всем миром — мол, только блатные и есть люди, остальные их жертвы. И антисоветский душок. В воровской среде сильны были позиции тех, кто в зону загремел как классовые противники советской власти. Они были пообразованнее, поумнее и часто указывали идеологическую направленность. В общем, не сумели вовремя мы их всех задавить. А потом… Мне кажется, потом государству просто не до них стало. Очень суровые времена настали. Страна в капиталистическом окружении. Германия грозит войной. Да и не только Германия — та же Англия собиралась нас бомбить. Нужно было поднимать промышленность, оборону. Рабочая сила была нужна на гигантских стройках социализма, каждый человек на счету. Из деревень наиболее активный народ выманили коллективизацией и обещаниями светлой жизни. А враждебный и несознательный элемент ГУЛАГ заставлял работать — под конвоем, в ранге заключенных. И тогда не до того было, чтобы выяснять, кто на зоне там пахан, кто шестерки. Главное, чтобы план выполнялся, заводы, каналы строились. Иногда блатным администрация попустительствовала — мол, пускай сам вор и не работает, но других, мужиков, заставит вкалывать за троих. И срабатывало. Воры верх взяли в зонах, своих конкурентов — а у преступников несколько таких движений было — передушили. И стали как бы хозяевами. На территории всего Союза.

— И все с рук сходило?

— Не было просто сил их контролировать. Да и одно время органы чересчур увлеклись выявлением политических противников, перегибы пошли. Враги народа считались главным злом. А уголовники, соответственно, злом меньшим.

— И они на шею сели.

— Знаешь, одно время они даже всерьез поверили, что действительно главные и могут диктовать условия. Перед войной случай был. В Магадане начали реально саботировать производство. Золото стране как воздух нужно было, а эти мало того, что сами не работают, так еще и других подбивают план заваливать, чтобы показать руководству ГУЛАГа, кто в доме хозяин. Ну и показали.

— Ничего об этом не слышал, босс.

— И не услышишь. О таком в учебниках не напишут. Собрали всех саботажников в одну зону, выстроили, оркестр поставили. И представитель управления лагерей выходит, спрашивает, кто из уголовников раскаялся в саботаже и решил трудом искупить вину перед трудовым народом. Трудом — это значит лишиться воровского звания и всех привилегий. Кто на такое пойдет? Воры, понятно, только смеются в ответ — нет такой силы, которая заставит их масть сменить. Но несколько наиболее ушлых смекнули, куда дело идет, и из строя вышли. Их в сторонку отвели, начальник рукой махнул, и оркестр марш заиграл. Урки опять в хохот — мол, с оркестром нас теперь провожать будут. И проводили… Пулеметными очередями с вышки. Положили всех. После этого о саботаже все как-то подзабыли, и блатным урок был — не лезть в планы государства, копошиться только в отведенном болотце. Строго тогда было.

— Это правильно?

— Война на носу, Володя. И все это знали. Не до сантиментов было. Те, кто не хочет строить и воевать, в такой период должны находиться или на лесоповале, или в могиле в зависимости от прегрешений.

— Да уж.

— А потом фашист на нас полез, и вообще не до блатных и зэков стало, не до их проблем. Копошились, золото давали, план выполняли — и ладно. После войны восстановление хозяйства, ядерный проект, противостояние с Америкой. А у них — сучьи войны с теми, кто с фронтов вернулся и обратно в зону влетел или кому воровские правила поперек встали. На эту резню тоже сквозь пальцы смотрели, мне кажется, надеясь, что самые оголтелые друг друга изведут, что и получилось… Потом в партийных верхах игрища начались, а блатным это на руку. Одна бериевская амнистия 1953 года чего стоит.

— И долго это будет продолжаться?

— Да уже заканчивается, — сказал Поливанов. — Страна сейчас стабильно развивается, хоть и с кривоватыми виражами. Ни авралов, ни войн. Появилась возможность в доме приборку начать. Видишь же, что за блатных взялись. В колониях их давят. «Санаторий» «Белый лебедь» для них устроили, где они от преступной деятельности официально отказываются. Режимы в зонах сделали разные — рецидивистов от первоходок отделили. Через несколько лет будешь молодым сотрудникам лекции читать, что такое профессиональный блат, а они тебе не поверят — разве такое бывает в нашей стране…

— Ох, кажется, не скоро это будет.

— Будет обязательно. И бесповоротно. Если что экстраординарное не случится — например, возврат капитализма, — Поливанов усмехнулся, настолько абсурдной показалась эта мысль. — Вот тогда воры вернут свое. И тогда все их сегодняшние дела просто детскими игрушками покажутся — страна кровью зальется… Только ты понимаешь, никогда такого не будет.

— Да это конечно, — хмыкнул Маслов, которому представилась абсурдная картина — буржуи, вылезшие из подполья, солидные, в цилиндрах, захватывают заводы, пароходы, а в это время уголовная братва режет мирное население. Ну, чисто белая горячка…

— Не будет профессиональной преступности, Владимир. И законов воровских не будет. Будут отдельные случаи, когда у людей не в порядке с головой. Но это даже дело больше науки, чем милиции, как в мозгах у человека короткое замыкание случается.

В кабинет зашел Абдулов:

— Ну как вы тут?

— Дискуссии ведем об организованной преступности в СССР, — сказал Маслов.

— Ох, ну у вас и проблемы, — Абдулов вытащил из кармана и положил на стол билеты на поезд. — Сегодня в двадцать три двадцать отъезд.

— В Москву, к детям и жене, — Маслов взял билеты и начал их внимательно изучать.

— Не бойся, не поддельные.

Делать москвичам больше в Свердловске было нечего. Преступление раскрыто, все убийцы установлены. А розыском скрывшихся преступников занимаются особые подразделения, которым теперь и карты в руки.

— Сегодня вечером празднуем успешное окончание командировки и отъезд, — сказал Абдулов.

— И ведь это правильная мысль, Серджио, — поднял вверх палец Маслов.

— Только без излишеств, — предупредил Поливанов. — А то нам еще в поезд загружаться. Как бы с каким привокзальным сараем вагон не перепутать.

— Загрузим. Упакуем. Сувениры дадим.

— Вот это дело, — закивал Маслов.

Абдулов посмотрел на фотографию Грека на столе:

— А этого гада мы найдем рано или поздно. Наш разыскной отдел хлеб даром не ест. Они всех находят.

— Думаю, мы раньше с ним встретимся, — сказал Поливанов. — Он же зазнобе своей говорил, что в Москву собирается.

— Мало ли что говорил, — отмахнулся Абдулов. — До Москвы еще доехать надо.

— Этот доедет, — заверил Поливанов. — А там мы будем его ждать. И отнюдь не с букетами цветов…

Глава 44

Грека сдали. С потрохами. Уголовке преподнесли. Мол, приходите, забирайте. От осознания этой мерзости в его груди все бурлило.

Пришел он к блатным в Оренбурге. Хива ходила под коронованным и авторитетным вором по кличке Мойша — и кто только дал такое погоняло щирому хохлу? Грек знал его давно и сукой назвать ни при каких обстоятельствах не мог. Приняли гостя как родного. В городе комнату нашли — два дня, мол, отсидишься, еще чего-нибудь придумаем.

На второй день что-то будто толкнуло Грека — решил проверить, как уходить в случае опасности с «лежки», и вышел из дома не по лестнице, а через козырек крыши. Когда возвращался из похода в город с продуктами и бутылкой шампанского, увидел их.

У него на уголовку нюх. Даже если мент ничем от фраера по виду не отличается, Грек всегда учует легавый запах. Вот и срисовал сразу троих — они к его подъезду стягивались. Ума палату иметь не надо, чтобы понять — брать будут залетного жигана…

Только ведь брать уже некого и нечего, кроме чемодана со шмотками. Все ценное он по привычке в укромный тайник припрятал на другом конце Оренбурга.

И отправился Грек дальше. Нужно еще суметь уйти из этих негостеприимных краев, замести след. Сейчас это главное. А потом, может, через год, два или десять, он к Мойше заглянет. И спросит с него, как же тот мусорам кореша заложил. И неважно, виноват сам Мойша, или кто из его шестерок подсуетился. Спрос будет без дураков. Как на зоне говорят — за стукачом топор гуляет…

До Оренбурга Грек, слоняясь из города в город, больше общался с блатными. Нет такого города, где он не нашел бы своих. Но в последние годы блатная хива хирела не по дням, а по часам. Все стали пуганые. Куда делись шумные развеселые малины? А где былые деревянной застройки, обычно именуемые Нахаловками, куда ни один посторонний ступить не мог, чтобы его сразу на прочность и биографию не пощупали? Где потаенные схроны, где беглый всегда отлежаться мог? Все хиреет. Время сметает привычный мир.

После того как его заложили, Грек решил больше по возможности не связываться со своими, а искать укрытия где придется. Безопаснее — попроситься на постой за небольшую плату. Или пригреться к какой-нибудь вдовушке. И главное, не задерживаться долго на одном месте.

С деньгами у него сейчас проблем не было. Умудрился скинуть по приемлемой цене надежным барыгам в Набережных Челнах облигации и рыжевье, честно предупредив, что за ними неслабый хвост тянется. Люди заверили его, что есть возможности все сбыть, иначе они не барыжили бы краденым, а торговали носками на колхозном рынке.

Еще до Оренбурга Грек поучаствовал в паре хороших дел с местной братвой в Казани. Наехали на местных спекулянтов и расхитителей народной собственности, в дома врывались под видом сотрудников милиции с поддельными удостоверениями. Трюк этот известен давно, таких налетчиков именуют разгонщи-ками. Расчет обычно строится на том, что спекулянт в милицию не побежит, чтобы не объяснять органам БХСС, откуда у него такие деньги.

Прошло все удачно, без мокрух. Грек поучил местных, как надо выбивать деньги у несговорчивых хозяев квартир. От следующего дельца он отказался, потому что слишком нервными ему показались подельники. И свалил оттуда. Потом слышал, что эти летчики-налетчики плохо кончили — повязали всех. Интересно, дали они на него показания?

Из Оренбурга Грек ушел без проблем. Пришлось покупать заново чемодан и шмотье, на что ушло немало денег. Зато теперь он был одет с иголочки и, как смог, изменил внешность. С интеллигентской курчавой бородкой, в очках, в белом свитере и выглаженных брюках он теперь больше смахивал на какого-нибудь научного работника и уж никак не походил на фотографии в фас и профиль из личного дела заключенного.

Теперь его путь в Москву. Там можно найти действительно хорошие деньги. Были у него планы на этот шестимиллионный город, в котором так легко затеряться. Но для их реализации нужен был ствол. А волыну ныне даже у братвы не сыщешь ни за какие деньги. Придется добывать оружие старым верным способом.

Волыну он добыл в Туле. Вечером подстерег вохровца — бойца вооруженной охраны, обходившего периметр какого-то предприятия, сумел подобраться незаметно и приголубить кастетом по черепу. Убил или нет — его не волновало. Вохровец уже был в возрасте, мог от удара и дуба дать, но тем ему хуже. Значит, ему не повезло.

А Греку повезло. Но относительно. На вооружении у ВОХРа были старенькие «наганы». Этот, похоже, был еще дореволюционным, и в барабане лишь два патрона вместо семи. Куда вохровец дел остальные — непонятно. Да и не спросишь его, вон лежит бездыханный, весь в крови.

К револьверу Грек был привычный — оружие надежное, хотя очень тугой спуск, особо не настреляешься. Но приноровиться можно — бьет машинка хорошо. Вот только два патрона. Это получается — один, чтобы выстрелить во вражину, второй — чтобы застрелиться. Нет, для нормального дела «маслят» потребуется не две штуки, а куда больше. И их надо где-то взять. Хоть следующего вохровца ищи. А может, как в Свердловске, мента по голове тюкнуть — у него будет УШИ «ТТ», или, еще лучше, новый пистолет Макарова? Но это делать Грек опасался. Менты очень проворные попадаются. Один раз прокатило с ними, другой раз может не прокатить. Да и за своих легавые будут гнать его до упора.

Ладно, ствол есть — это главное. В Москве Грек знал надежного парня, который поможет с «маслятами». Он одно время приторговывал волынами и боеприпасами.

А может, и наводку хорошую даст. И уж точно не застучит… Надо надеяться…

Глава 45

«Последние новости.

Палестинский национальный конгресс провозгласил создание Организации освобождения Палестины (ООП)…

Жюри международного фестиваля телевизионных фильмов в Монте-Карло присудило первый приз «Золотая нимфа» фильму «Советское космовидение», повествующему о тренировках, подготовке и космическом полете советских космонавтов Валерия Быковского и Валентины Терешковой»…

Поливанов выключил с раздражением радио. Настроение у него было смурное.

Позавчера отдел взял группу уличных грабителей. Недоросли выбирали прилично одетых людей, вышибали кошельки, дергали сумки, иногда ножик показывали. Так, мелочь пузатая, но такие людям кровь портят основательно и, ступая на кривую дорожку, как правило, продолжают по ней идти, пока не остановят. В эту компанию гоп-стопщиков затесался мажор — прилизанный, с жутко нахальной мордой, хорошо одетый. Таких величают в народе: «Папина «Победа»». После задержания в отделении милиции с ходу начал качать права, положив ногу на ногу:

— Все равно отпустите. У меня дядя родной, знаете, кто?

— Кто? — поинтересовался Поливанов.

— Узнаете, когда погон лишитесь.

Маслов, добрая душа, влепил ему в воспитательных целях затрещину и оборвал тем самым словесный поток. Ничего необычного в таком поведении задержанного не было. Молодняк, еще жизни не знающий, любит иногда покрасоваться перед милиционерами: всех на ножи поставим или погоны снимем. Никто на это из опытных сотрудников никогда внимания не обращал.

Но на следующий день звонит Поливанову какой-то субъект с барственным голосом, представляется шишкой на ровном месте из городского комитета партии и требует исправить незамедлительно возмутительную ошибку, когда его племянника, комсомольца, студента, отличника, задержали по абсурдному обвинению.

— Ваш племянник задержан с поличным при совершении тяжкого преступления, — произнес Поливанов, которому собеседник сразу не понравился. — Материалы будут переданы в следствие. И оно разберется в степени его вины…

— Он мой племянник.

— Понимаю: И сочувствую. Но будет отвечать, как все.

— Мы не все, — вдруг выдали на том конце провода.

— А кто же?

— Мы партийные органы, — сказано это было с какой-то прорвавшейся злостью. Поливанов хотел сказать, что тогда вдвойне отвечать должны, потому что вы для народа пример. Но сдержался.

Подчистую дядя племянника отмазать не сумел, но из-под стражи под подписку о невыезде его выпустили. Поливанов взбесил даже не сам факт мягкого отношения к преступнику — ну всяко бывает. Взбесили вот эти барственные нотки, эта непоколебимая уверенность, что они не как все.

Поливанов, будучи членом парткома Управления, уже хотел напрямую выходить на кого-нибудь из руководителей Московского горкома партии. Но его отговорил Лопатин. Тыкая карандашом в отрывной календарь на своем рабочем столе, он как-то с деланым равнодушием произнес:

— Не надо это. Лишнее.

— Принципиальность лишнее? — Поливанов не узнавал заместителя начальника МУРа, славного своей бычьей упертостью по принципиальным вопросам.

— Сейчас да, — сухо произнес Лопатин. — Поверь. Я больше знаю. Там наверху сейчас все непросто. Идет борьба властных группировок. И поперек них вставать — это не только себе навредишь, но и делу. Скоро все изменится. Но пока уйми пыл.

И Поливанов унял. Но злость в нем кипеть не перестала.

— Власть она и есть власть. Мало кто сможет ей не воспользоваться и родному человеку не помочь, — рассудительно произнес Маслов. — Что, раньше такого не было? Всегда мажоры веселились и папаши их вытаскивали.

— Вытаскивали, — кивнул Поливанов. — Но только интонации другие были. В 1950 году я за какую-то ерунду задержал сына одного очень крупного министра. Так тот мне, старшему лейтенанту, сам звонил. Просил, нельзя ли как-нибудь помягче, все-таки парень не потерянный. И нотки такие извинительные, видно, что человеку стыдно… Что скрывать, шли иногда навстречу. Политику никто не отменял. Но никогда не было таких барских ноток. «Мы не все, а партийные органы». Ты хоть понимаешь, что этот клоп чиновничий от партии мне сказал?

— И что особенного?

— А то, что он себя уже частью народа не считает. Он себя господином считает.

— Ну не все же так запущено.

— Да? — Поливанов нервно постучал пальцами по подоконнику, глядя на текущую внизу толпу москвичей. — Я кандидатом в партию вступил мальчишкой еще, в сорок четвертом. И мне это много привилегий дало. Например, быть расстрелянным при попадании в плен — немцы коммунистов сразу к стенке ставили. И первым идти в атаку. «Коммунисты, вперед!» — это ведь не драматурги придумали. Это все в жизни было. А теперь: «Мы не все, мы партийные органы».

Поливанову еще много чего хотелось сказать. Он работал в уголовном розыске, организации, которая владеет обширной информацией о реальном положении дел во всем обществе, в том числе на самом верху. Так что доходили сведения и о советских работниках, спевшихся с расхитителями соцсобственности, о взяточниках в партийной среде, о барстве, злоупотреблениях. Хотя все это не сегодня появилось, но положение очень быстро усугублялось. Невооруженным взглядом было видно, что правящие верхи все больше идут по пути стяжательства и кланового высокомерия.

Сталин отлично знал склонность верхов к постепенному разложению, поэтому номенклатуру держал в ежовых рукавицах и время от времени прореживал, иногда очень жестоко. А после него Хрущев умудрился на съезде просто купить себе сторонников. Тогда сложилась практика, что плюс к ежемесячной зарплате партработники получали еще и надбавки в конвертиках куда выше самой зарплаты. На съезде был поднят вопрос, что нехорошо поощрять меркантильные запросы и отделяться от народа. Тогда рвущийся к власти Никита Сергеевич и выдал что-то типа — да за такую героическую работу этим людям никаких денег не жалко. И дальше обособление номенклатуры в закрытую элитную группу начало идти по восходящей.

Поливанов искренне уважал большинство партийных работников, с которыми ему приходилось общаться. Как правило, это были люди, бесконечно преданные государству, истинные трудяги без капли зазнайства. Но уже наступало им на пятки новое поколение. На смену секретарям райкомов и обкомов, выбившихся на партийную работу после того, как пришлось в пустом поле возводить заводы и города, создавать из ничего новые отрасли промышленности, стали приходить трепачи. Те, кто поднялся по идеологической линии за речи, выдержанные в соответствии с линией партии. Не те пламенные ораторы, кто поднимали роты в атаку и в Гражданскую войну переагитировали целые полки. А какие-то иезуиты, выявляющие малейшие отклонения от линии и грозно карающие за это. Их усилиями живая партийная работа, дискуссии, идеология — все это как застывало в воске, теряло жизнь. Формальные конспекты классиков марксизма в столе у каждого коммуниста проверить — а вдруг что не законспектировал. Правильные слова на партсобрании сказать и проследить — не дай бог кто что лишнего выдаст. Из партработы уходила жизнь. И партработники постепенно превращались в какую-то закрытую жреческую касту. При этом всячески пытались сделать ее наследственной, пихая своих отпрысков на теплые места. Вон, Институт международных отношений в заповедник детей номенклатуры начал превращаться.

И психология новая кастовая начинает процветать. Главное — верность начальству и соблюдение догм. Даже при Сталине, когда, как ныне говорят, сплошные репрессии процветали, люди свое мнение отстаивали. А сейчас все больше — что желаете. Кукурузу? Пожалуйста. Крым зачем-то на Украину передать? Сколько угодно. Военную авиацию попилить? Никаких вопросов. Райкомы на сельские и промышленные поделить? Пожалуйста. Недаром в народе анекдот ходит — скоро соединят водопровод с канализацией и Министерство автомобильных дорог поделят на туда и обратно. Дурость люди не могут назвать дуростью, если ее назвали линией партии. Все это Поливанов видел. И ему было больно.

— Босс, а, может, он просто дурак? — произнес Маслов.

— Это несомненно, — кивнул Поливанов. — Но если шире смотреть. Это вот вирус такой в партию попал, Володя. И он все больше здоровых органов поражает. Надо же — новые господа появились. Только от старых стали отвыкать, и вот опять.

— И чем все это кончится?

— Да переживем и это. Партия слишком сильный организм. Переборет эту болезнь. Очистится. Так уже было не раз, и мы выходили только сильнее… Просто сколько времени пройдет?.. И чего это будет стоить?

— Да ладно, босс, нам не о мировых проблемах, а о Греке думать надо.

— Ехал грека через реку, — кивнул Поливанов. — Двигай в дежурную часть и тащи сводки происшествий по РСФСР.

— Будет сделано, босс.

Ежедневно Поливанов созванивался с оперативниками из Свердловска и обменивался информацией. Хотя начальник отдела МУРа уже не отвечал за это дело, вместе с тем он продолжал копать, уверенный, что ему рано или поздно удастся выйти на Грека.

Лучше, если это произойдет до того, как тот натворит новых кровавых дел.

Постепенно ему удалось проследить маршрут мокрушника. Все-таки уголовный розыск — это мощнейшая сила, действительно всевидящее око. Главное только уметь анализировать поступающую информацию.

Итак, Грек засветился в Казани. Там взяли шайку разгонщиков, один из жуликов проговорился, что с ними участвовал авторитетный вор по кличке Грек, который не пошел на последнее дело, а исчез.

Через неделю поступило сообщение из Оренбурга. Наслышанные о подвигах Грека уголовники решили сдать его от греха подальше, чтобы он не натворил мокрух у них под боком, после чего милиция устроит всем правым и виноватым погром, кровь и ужас. Только оттуда Грек тоже ушел.

Поливанов изо дня в день просматривал сводки по России. Он знал, что Греку нужно будет оружие. Поэтому особое внимание уделял фактам хищений огнестрельного оружия, боеприпасов. Особенно интересовали нападения с целью завладения ими.

— Получите пакет, — Маслов положил на стол перед начальником сводки происшествий дежурной части МООП России. — Пульс страны, можно сказать.

— Сейчас посмотрим, где пульс с перебоями звучит, — Поливанов начал листать сводки. Так, убийство в Краснодаре. Разбой в Ленинграде, квартирный — большая редкость… Обстановка стабильная. Нет и близко такой волны преступности, как в амнистию тысяча девятьсот пятьдесят третьего. Но и до полного спокойствия еще далеко.

Вдруг он как на стенку наткнулся. «Тяжкие телесные повреждения с целью завладения оружием». Тула. Нападение на бойца ВОХРа. К счастью, потерпевший остался жив. Но похищен револьвер системы «наган» с двумя патронами.

— Грек проявился! — прихлопнул будто муху ладонью Поливанов сводку происшествий.

— Почему, босс?

— Да потому что, как и обещал, движется к Москве. И теперь прибудет в столицу со своим «наганом».

— И с двумя патронами, — хмыкнул Маслов. — Куда вохровцы остальные дели?

— Да черт его знает, — Поливанов задумался. — И куда ему с двумя патронами?

— Не разгуляешься.

— А он именно хочет погулять в Москве. Значит, где-то будет доставать патроны.

— В каком магазине?

— Остались еще люди, у которых «маслят» прикупить можно.

— Еще бы и подход нам к ним найти, — поморщился Маслов.

— Ладно, будем работать дальше.

Следующим вечером, после всех повседневных рабочих забот по множеству других дел, Поливанов с Масловым опять уединились в кабинете и принялись перелопачивать многочисленные материалы, которые им поступили по беглому бандиту.

Перед Поливановым лежал длинный список тех, кто сидел с Греком во время последней отсидки. Поливанов пролистнул его. Потом вернулся обратно и прочитал:

— Зубенко Василий Васильевич, уголовная кличка Зуб. Не помнишь такого?

— Зуб? — переспросил Маслов. — А, это тот, который себя в убийстве своего приятеля оговорил, а мы его вызволили. Перед командировкой как раз.

— Точно. Знаешь пикантные подробности? Он москвич. Сидел вместе с Греком и даже поддерживал с ним хорошие отношения… И Зуб один из последних, кто втихаря приторговывает оружием для блатных.

— И до сих пор на свободе?

— Сильно аккуратен.

— Интересно.

— А ты знаешь, он мне по рабочему телефону звонил, благодарил и твердил, что за ним должок.

— Первый раз слышу, босс. Но ракурс интересный, — хмыкнул Маслов.

— Вот и посмотрим, как он долги платит…

Глава 46

Москва встретила Грека проливным дождем. Вскоре промокли и его шляпа, и низ брюк, не прикрытый новым болоньевым плащом. Зонта купить он не удосужился.

Он сошел с поезда на Курском вокзале. После того, как прибарахлился, отрастил интеллигентскую бородку и надел очки, милиция перестала обращать на него хоть какое-то внимание. Милиционер тоже живет устойчивыми понятиями: если фикса, татуировна и фуфайка — предъяви документы. А плащ и очки — проходите, гражданин, не задерживайтесь.

Грек зашел в продовольственный магазин рядом с вокзалом, приобрел две бутылки портвейна «Букет Молдавии», сыр и копченую колбасу. И направился по нужному адресу, найдя его в своей феноменальной памяти на дальней полочке.

Хоть и зарекался общаться с блатными после того, как его сдали, но сейчас вынужден будет сделать это. Ему нужны патроны. Ему нужны свежие идеи. И ему нужны подельники. И этот проклятый город, именем которого с ним всю его жизнь творили всякие бесчинства, упадет к его ногам.

В Арбатском переулке его ждал облом. Оказалось, что кореш съехал оттуда. Но подстегнутая трехрублевкой соседка заявила, что сосед переехал на Кастанаевскую улицу на западе Москвы, назвала номер дома и квартиры.

Не связываясь с запутанным городским транспортом, Грек поймал такси. И через полчаса стоял перед дверью, ничем не отличавшейся от таких же стандартных дверей.

Давил он на кнопку звонка долго.

— Кому неймется? — послышалось из-за двери.

— Свои.

— Свои дома сидят.

— Открывай, Зуб, не заставляй ждать.

Зубенко открыл дверь и недоуменно посмотрел на типа в очках и с бородкой на пороге.

— Тебе кого, папаша?

Грек снял очки, взял Зуба за майку, подтянул к себе:

— Ты что, зенки пропил? Не узнаешь?

— Грек? — прошептал Зубенко.

— А ты кого ждал? Пригласишь или в дверях стоять будем?

— Кончено, проходи.

Грек осмотрел комнату, обставленную скудно, но чисто. После того случая с убийством Зубенко перестал впадать в беспробудное пьянство. Если другим человеком он и не стал, то хотя бы понял, что может им стать при желании, и теперь накапливал силу этого желания.

— Хоромы у тебя, — хмыкнул Грек. — С балконом. Как у буржуя.

— Так я женат. Жена в отъезде. Она проводница.

— А дети есть?

— Дочка. У бабушки.

— Дети хорошо. Детей беречь надо, — как-то криво и зловеще улыбнулся Грек. — Они ведь маленькие, хрупкие.

— Да чего мы про детей-то? — отмахнулся Зубенко, ощутив, как внутри все похолодело. Умел Грек ударить по больному. И угроза прямо струилась от него мутным потоком.

— И правда, — кивнул Грек. — Ты-то как? Вкалываешь на Совдепию?

— В Апаковском трамвайном депо.

— Честный труженик, значит.

— Так сейчас все труженики. Иначе тунеядство — и все, воровать не надо, а уже в тюрьме.

— Совдепия и сильна тем, что вы все на нее пашете. Все боитесь.

— А ты не боишься?

— Ну уж не статьи о тунеядстве.

— Каждому свое.

Грек выгрузил продукты и вино из портфеля. Зу-бенко порезал закуску, вытащил вареную картошку и банку шпрот. Стол был накрыт. Выпили за здоровье. За братву.

— Какими судьбами? — спросил Зубенко, ощущая, что голову от спиртного повело.

— Кремль посмотреть. Себя показать. Немного прибарахлиться.

— В ГУМ, значит.

— Деньги платить? Нет. Я барахлишко и денежки сам заберу…

— Дело святое, — кивнул Зубенко.

— Есть задумки хорошие. Доля за мной не заржавеет. Так что давай, Зуб.

— Не, я сейчас не играю.

— А ты подумай. Иначе решу, что ты завязать решил. А это, знаешь ли…

— Да ладно, — смутился Зубенко. По старым понятиям завязка каралась жестоко, иногда даже смертью. Эти правила уже немного поистерлись за давностью лет, но от Грека можно всего ожидать. Он, как древний монстр из пучин, — всплывает, чтобы топить корабли. Опасен, очень опасен.

— Ты железом занимался вроде, — перевел разговор Грек.

— Когда это было!

— Мне «маслята» для «нагана» нужны.

— Э-э-э, — протянул Зубенко. — Где ж их возьмешь?

— А ты возьми. Я заплачу. Хорошо заплачу. Рубль у меня длинный всегда найдется.

— Грек, ну туго сейчас и с «маслятами», и с железом. Последний год и не занимаюсь этим. И так каждый день жду, что за старое притянут.

— Совсем ты соплей по жизни растекся. Надо бы тебя напрячь немного, Зуб… Я сказал — найди… Или…

Что «или», Грек пояснять не стал. Да Зубенко и не ждал этих объяснений. Ему было плохо уже от одного вида бывшего кореша, который, впрочем, в зоне корешем по большому счету и не был. А был опасной тварью, от которой все старались дистанцироваться или вести себя с ним подчеркнуто тактично и тихо.

— Ладно, посмотрю, что можно сделать, — Зубенко совсем погрустнел и опустошил стакан с портвейном. — Останешься?

— Нет, — сказал Грек, допивая свою порцию. — У меня есть где прилечь. А ты поторопись, у меня планы большие.

— Попробую.

— А ведь есть у тебя патроны, — удовлетворенно кивнул Грек. — Так что принесешь, никуда не денешься… Меня не ищи. Сам найду…

Глава 47

Три дня назад при обыске у шайки квартирных воров сотрудники отдела по особо тяжким изъяли новомодный компактный катушечный магнитофон «Весна», работающий как от батареек, так и от сети. Еще недавно магнитофоны воспринимались как эдакое чудо техники, но теперь, в принципе, любая семья могла поднапрячься и потратить на ту же «Весну» сто пятьдесят рублей. Поскольку можно спокойно копировать музыку с аппарата на аппарат, у народа появилась возможность переписывать песни. Сразу появились песни и музыка, живущие только на магнитофонах, передающиеся от человека к человеку. Тут и не приветствуемые властью «Битлы», и самодеятельная песня под гитару, иногда душевная и качественная, но чаще беспомощная и никчемная. И блатняк, эмигрантщина.

Вместе с магнитофоном изъяли огромную коробку с пленками. Поливанов для интереса вставил одну, перекрутил немножко вперед, с трудом вдавил заедающую кнопку воспроизведения. И услышал хриплый голос молодого московского артиста Владимира Высоцкого, который набирал в последнее время популярность не запрещенными, но и не разрешенными песнями, жившими на лентах, перепеваемыми в компаниях под гитару. Большинство песен были блатными, что Поливанов, понятное дело, не одобрял, но во всех были искренность и боль.

А в братском огне видишь вспыхнувший танк,
Горящие русские хаты,
Горящий Смоленск и горящий Рейхстаг,
Горящее сердце солдата.

Поливанова аж до дрожи пробрало. И он понял, что простит этому человеку весь блатняк за одни эти строки, сыгранные, спетые, прожитые на таком надрыве.

Он перекрутил ленту назад и снова поставил эту песню. И ощутил, что слезы навернулись непроизвольно. И вот уже зазвучала следующая песня.

Потеряю истинную веру —
Больно мне за наш СССР:
Отберите орден у Насера —
Не подходит к ордену Насер!

Все ведь верно спел. Суть уловил. Да, далеко пойдет артист… Если не остановят…

А почему нет золота в стране?
Раздарили, гады, раздарили.
Давали б лучше «Звёзды» на войне,
А Насеры б нас потом простили.

В точку… «Лучше бы давали на войне»… Правильно говорили раньше, что поэт помечен богом. Есть в этой песне ощущение какого-то непорядка, дисгармонии в стране.

Поливанов не поэт, но тоже прекрасно видел, что слишком много в последнее время всякой ерунды понаделали. Что-то не так идет. Магистральная линия движения верная, здесь сомнений никаких нет, но как-то вилять стали — и все не туда.

Несколько лет назад западные и советские экономисты сделали прогноз, что при таких темпах развития к 70-м годам СССР навсегда оставляет позади США, к 80-м мировая система социализма идеологически, экономически и технологически безраздельно доминирует в мире. А теперь такое ощущение, будто тормоза нам ставят… Да, ракеты бороздят космос, физики штурмуют ядра атомов, строятся города, люди получают квартиры. Но, несмотря на треск лозунгов о коммунизме к 1980 году, экономика начинает пробуксовывать. Под призывы догнать США по удоям молока из магазинов исчезает еда. Поливанов по долгу службы знал, что после повышения цен на продукты почти на треть в позапрошлом году вспыхнули кровавые массовые беспорядки в Новочеркасске — при их подавлении убито двадцать шесть человек, в основном рабочие электровозостроительного завода. В СССР, стране победившего пролетариата! Это чем объяснимо?!

Все скатывается в какое-то мещанское болото. Эти вечные «догнать и перегнать Америку». Союз никого не должен догонять! Он должен подарить людям будущее. И раньше, при всех недостатках той жесткой и порой жестокой системы, это понимали отлично. Образ будущего был и в помпезном искусстве соцреализма. И во дворцах метрополитена. И в красивых городах. И в стихах. А сейчас все серо как-то. Строятся серые улицы. И люди в них начинают жить как-то серо, своим уголком, вещами, дефицитными тряпками…

Это плохо. Без мечты мировые соревнования за лидерство не выигрывают. Можно только кого-то догнать и перегнать по удоям.

Почему так происходит, Поливанов не знал. Возможно, есть глубокие корни. Но во многом причина в субъективном факторе — волюнтаризме, воинственном невежестве и упрямстве первого лица. И всеми фибрами души ощущал, что грядут перемены. Не могло так тянуться дальше. Нельзя больше вручать Золотые звезды сомнительным политикам и подавлять голодные бунты. Возможно, счет до изменений идет на месяцы. Поливанов на это очень надеялся…

«Только не порвите серебряные струны», — доносилось из динамиков «Весны».

Прервал сеанс приобщения начальника отдела Московского уголовного розыска к полуподпольному искусству аккуратненький стук в дверь.

— Прибыли, — сообщил возникший на пороге Маслов.

— Воскресенье же, — сказал Зубенко, заходя в кабинет. — Только милиция не отдыхает.

— А кто ж тебя защищать будет? — хмыкнул сопровождавший его Маслов.

— Моя милиция меня бережет, сначала сажает, а потом стережет, — кивнул Зубенко.

Утром в воскресенье Маслов отправился к Зубенко на Кастанаевскую улицу. И пока осматривался, по оперативной привычке выискивая что-либо подозрительное, клиент вышел из подъезда с бидоном под квас. Сегодня опять на Москву напала жара, так что холодненький квас из бочки — двенадцать копеек литр — мог спасти здоровье и настроение.

— Привет, товарищ Зубенко, — махнул рукой Маслов.

А после так ненавязчиво и вежливо пригласил его прокатиться на Петровку, 38, от чего тот из врожденного чувства такта просто не мог отказаться.

— Присаживайся, Василий Васильевич, — Поливанов указал на стул напротив себя. — Как живешь? Как жена и дети?

— Да что всем дети мои сдались? — нервно произнес Зубенко.

— А кому еще?

— Да есть всякие.

— Как на работе?

— Без нареканий. Мне тот случай мозги прочистил. Я понял, что такое стоять на самом краю.

— Это йоги называют просветлением, — начитавшийся журналов «Наука и жизнь», Маслов любил ввернуть что-то экзотическое и малопонятное в разговор.

— Йогам бы твоим вышка корячилась, они бы без всяких асан и поз моментом просветились, — буркнул Зубенко, показывая знакомство с обычаями и традициями народов Индии, — скорее всего, знания он черпал из того же источника.

— Василий, ты даже журналы читать начал, — восхитился Маслов. — Велика сила длани закона.

Зубенко пожал плечами.

— Василий Васильевич, не буду вокруг да около ходить. Я тебе говорю все как есть. Ты или принимаешь, или нет, — сказал Поливанов.

— Согласный, — кивнул Зубенко.

— Помнится, ты что-то говорил о том, что у тебя перед нами должок.

— Говорил, — хмуро подтвердил Зубенко.

— Имеешь возможность его отдать. С процентами.

Зубенко напрягся еще больше и холодно произнес:

— Говорите.

— Помнишь такого Грека, ты с ним на Севере сидел.

— Помню, — процедил Зубенко, бледнея.

— Василий, — обрадовался Маслов. — А он ведь был у тебя.

Зубенко промолчал.

— Был? — спросил Поливанов.

Зубенко кивнул.

— За патронами для «нагана» приходил?

Зубенко снова кивнул. Было понятно, что словами он ответить просто не в состоянии. Он никогда не закладывал блатных, соблюдал все правила. И теперь его физически корежило.

— И что ты ему ответил? — спросил Поливанов.

— Где я ему «маслята» возьму? — нервно воскликнул Зубенко. — Давно этим уже не занимаюсь!

— Ой, господин хороший, не надо нам арий петь, — всплеснул руками Маслов. — В прошлом году кто «вальтер» копаный продал?

Зубенко скривился, как от зубной боли.

— Вот что, Василий Васильевич, — настойчиво произнес Поливанов. — Нам очень нужен Грек.

— Да меня на ремни порежут, если я вам его сдам! — крикнул Зубенко, приподнимаясь на стуле.

— Он бешеный пес, — Поливанов вытащил из ящика стола фотографии и кинул их перед Зубенко. — Полюбуйся.

Зубенко взял фотографии. Там были трупы, трупы, трупы.

— Что это? — неживым голосом спросил он.

— Это Грек по Свердловску с гастролями проехался. Семь трупов. Один милиционер. И шесть обычных людей, у которых он аж шестьсот рублей забрал. Вот, — Поливанов ткнул в фотографию убитой молодой женщины, а затем в снимок девочки с петлей на шее. — Женщине тридцать лет. Девочке — десять…

Зубенко передернуло. Он вдруг представил, что это его дочка лежит вот так вот, как брошенная кукла, с петлей на шее.

— Вот же… — он даже не нашел слов.

— Ему нужны патроны. Потому что он приехал сюда убивать, Василий, — Поливанов хлопнул ладонью по фотографиям. — Ив Москве будут такие же трупы. Женщины, дети — не важно. Он взбесился. И его надо остановить. От него даже блатные отказались.

Зубенко не мог отвести глаз от фотографий.

— Дар речи вернется, позвони, — Поливанов протянул ему бумажку с номером телефона. — Если меня не будет, скажешь дежурному, чтобы нашли. Ну что, отдыхай. Проводи законное воскресенье. Расслабляйся, если совесть позволит.

Зубенко встал и направился к выходу.

Маслов вывел его из здания и через несколько минут вернулся.

— Как думаете, босс, он позвонит?

— Вот и посмотрим.

Поливанов не считал себя ясновидящим, поэтому не мог предсказать, как поступит Зубенко. Но на всякий случай подстраховался и установил за ним наружное наблюдение. Когда Грек придет за «маслятами», его уже будут ждать.

Глава 48

Зубенко ворочался всю ночь с бока на бок. Спал урывками, выныривал из липкого сна и проваливался обратно. Потом встал и полночи просидел, уставившись куда-то в окно, где темнел черными окнами противоположный дом, посеребренный полной, тяжелой луной.

События последних дней окончательно выбили его из колеи. То он проклинал себя за длинный язык и за признание долга этому подполковнику — промолчал бы, глядишь, его бы и стороной обошли. То его била дрожь, когда вспоминал о растерзанных женщине и ребенке. То его передергивало, когда вспоминал глаза Грека, а главное, его слова про дочь.

Что делать? В какой же капкан он угодил? Вся жизнь у него какая-то корявая. Только начало все выправляться, только решил рассчитаться с прошлым окончательно и отвадить всех корешей, как на него из этого самого прошлого будто слон на голову свалился.

— Сволочь. Падла какая, — прошептал он, сам не зная, о ком — о Греке, ментах или о себе.

Все в этой ситуации были хороши. Все фигуры темные. И какой ему сделать ход? Послать Грека к черту? Пришьет он его. А может, и ребенка — от этой мысли вообще хотелось выть белугой. Притащить ему «маслят»? После чего он расстреляет какую-нибудь кассу, перебьет народ и скажет после задержания, что патроны взял у Зуба. И уголовный розыск тогда вспомнит, как предупреждал его о Греке. И все — пособничество в бандитизме, здравствуй пятнашка в колонии строгого режима, и то, если повезет и вообще к стене не поставят.

Сдать Грека? Ладно, даже если возможность мести опустить. А кто он сам тогда будет? Зуб, такой весь непорочный, которого даже короновать одно время хотели, и вдруг сдал кореша? Стыдно.

Нет, все же зачем он про долг этому менту ляпнул?..

В понедельник Зубенко отправился в депо. Невыспавшийся, злой. Работа из рук валилась.

— Перепил? — спросил мастер. — Русская национальная птичья болезнь?

— Да не пил.

— Болеешь?

— Нет.

— А какого же ты хрена вареный ходишь и рабочий класс своим видом смущаешь?

— Егорыч, я в порядке.

— Если чего надо, скажи.

— Ничего не надо.

— Ну, тогда, твою мать, кто работать будет?!

Этот бодрящий матерок привел Зубенко в чувство.

И к вечеру он решил — будь как будет.

Следующие дни ждал стука в дверь — боялся, что опять на пороге возникнет Грек в своих очках и длинном плаще, похожий на стильного убийцу из западных фильмов. Но тот все не появлялся. И Зубенко начал истово надеяться, что само все рассосется.

Несколько дней его никто не трогал, Зубенко почти вернул себе душевное спокойствие. Жена возвратилась из рейса и опять укатила на Дальний Восток. Оно и лучше — в такое время ему без нее спокойнее.

Вечером в пятницу, когда он выходил из краснокирпичного праздничного старинного здания депо, его дернул за рукав пацаненок лет тринадцати, сунул в ладонь бумажку и тут же растворился в толпе. Зубенко развернул ее. Руки дрожали, и с трудом удавалось с ними справиться. Он знал, от кого это. И что там будет написано.

Так и есть — от Грека. Он всегда приходил за своим. Тем более если это свое ему очень нужно.

Вернувшись домой, Зубенко обхватил голову руками, да так и просидел с час. Думал, думал, думал.

С годами он во многом стал раскаиваться. Больше всего в том, что снабжал бандитов оружием, которое стреляло в людей, хотя сам не любил насилие. Успокаивало, что стреляли в основном друг в друга — у вора судьба такая быть подстреленным. Говорят, в Древнем Риме люди жили лет двадцать пять, в основном их убивали. Вот и вор — это как римлянин, своей смертью не сдохнет. А женщины и дети гибнуть не должны от пера и волыны… Эти фотографии с убитым ребенком. Они что-то сдвинули в нем.

Ночью Зубенко не спал ни секунды. Пришел на работу осунувшийся. Мастер даже устал его материть. Только и сказал:

— Шел бы ты домой. Я тебе отгул поставлю.

— Ничего, — заверил Зубенко. — Я в порядке.

На обед он пошел к табельщицам, в углу комнаты у которых стояла тумбочка с новеньким пластмассовым желтым телефоном.

— Позвоню, девчата? — спросил, придавая голосу игривые нотки, но не вызвал даже тени улыбки — слишком был осунувшийся, с каким-то лихорадочным блеском в глазах.

— Никак заболел, Вася? — спросила табельщица.

— Просто устал.

— Знаем мы эту усталость… Звони.

Он набрал номер. На том конце ответил Поливанов.

— Он придет, — произнес Зубенко, прикрывая трубку ладонью, чтобы никто не слышал. — Завтра…

Глава 49

На ВДНХ из прикрепленных на столбах репродукторов лились бравурные песни.

Земля для счастья станет тесною,
И станут люди все дружить,
И станет жизнь прекрасной песнею,
И мы в то время будем жить!

Как и положено в погожий субботний день, здесь было яблоку негде упасть. На Выставке достижений народного хозяйства любили отдыхать и сами москвичи, и гости столицы.

Наверное, первоначально архитекторами было задумано создать здесь эдакую модель города будущего. Ажурные, затейливо украшенные лепниной, шпилями, фигурами павильоны, огромные фонтаны с золотыми статуями, бьющие вверх струи воды. Что говорить — архитекторы с задачей справились блестяще. В сказочных очертаниях их строений жило ощущение праздника. А еще тут возникало истинное чувство единства всех советских людей, неважно, в каком городе и республике живешь. Какая-то настолько доброжелательная атмосфера царила в этом месте, что ленинградец, горьковчанин, киргиз или украинец ощущал себя здесь дома.

— Выставка достижений народного хозяйства — это передовой край науки и техники СССР, представленный в тематических павильонах… — вещал между песнями репродуктор.

— Как раз с дочкой здесь собирались в выходные побывать, — сказал Маслов. — На аттракционах покататься.

— Планы сбылись наполовину, — усмехнулся Поливанов. — Дочке пришлось остаться дома.

— Эх, тяжела доля милицейская. Вот, босс, скажите, крепостные всегда именовались по хозяину? Мол, шереметьевские, голицынские.

— Без понятия.

— А я из поливановских буду?

— Ты из балаболов будешь, — ответил Поливанов.

— Эх, разорюсь, — Маслов пристроился в небольшую очередь к голубому контейнеру на колесиках с надписью: «Мороженое».

Взяв у мороженщицы в белом халате, колпаке и белых нарукавниках два эскимо на палочке за одиннадцать копеек каждое, Маслов протянул одно начальнику:

— Не от голода, а только конспирации ради. Все вокруг с мороженым, а мы что, милиционеры, что ли?

— Уговорил, — Поливанов взял эскимо Московского хладокомбината.

Они отирались около фонтана «Дружба народов» уже битый час. Задача была одна — следить за сигналом, который даст сотрудник службы наружного наблюдения. И тогда начнется работа. А сейчас ожидание. Кстати, порой ожидание и есть основная работа. Особенно во время засад, когда ждешь сутками и кажется, что это не закончится никогда. И одна мысль — придет фигурант, или ты проводишь время впустую?

Маслов присел на гранитный бортик фонтана и опустил ладонь в воду.

— Уважаемый товарищ, вы не подвинетесь? — вежливо произнес рыжебородый узбек в халате и тюбетейке.

Около фонтана выстроились трое его детей и жена — все в ярких национальных костюмах. Сам узбек сжимал в руке фотоаппарат «ФЭД».

— Ну, если вы меня не хотите фотографировать, — Маслов поднялся с бортика фонтана.

— Могу и вас, уважаемый, — радушно предложил узбек.

— Да нет, спасибо…

Узбек что-то пропел по своему, наверное «улыбочка», семейство улыбнулось, как по команде. Щелк. Все, теперь остается поработать проявителем, закрепителем, взять фотобумагу, и в увесистом семейном альбоме в квартире многоэтажного дома где-нибудь в Бухаре или Самарканде появится фотография с надписью под ней: «1964 год, Москва. ВДНХ».

— Время уже вышло, — сказал Поливанов, поглядев на часы.

— Да здесь он где-то, гад, — Маслов баскетбольным броском уложил в урну скомканную фольгу от мороженого. — Чувствую. Присматривается. Осторожным стал.

— Будешь осторожным, когда на тебе вышка.

В записке, которую Грек прислал Зубенко, было сказано, что за товаром придет в субботу в одиннадцать часов, к павильону «Радиоэлектроника и связь» на ВДНХ. За каждый патрон пообещал пятнадцать рублей — цена более чем подходящая. Затребовал десять патронов.

Патроны Зубенко выдали на Петровке — внешне они были вполне пригодными, но стрелять ими было невозможно, эксперты специально привели их в негодность. Рисковать было нельзя. А вдруг Греку опять удастся уйти, и получится, что милиция сама его вооружила?

— Есть! — воскликнул Маслов с ликованием.

Неприметный, по виду обычный паренек с заводской окраины подал условный сигнал. Это означало — объект в поле зрения, готовность номер один.

Разведчики почти прошляпили в толкотне Грека. Зубенко, поглядывая на часы, терпеливо прохаживался перед павильоном «Радиоэлектроника и связь», который еще недавно именовался «Поволжье» и был исполнен в античном стиле с многочисленными статуями работников, колхозниц, солдат, но потом его обшили алюминиевыми панелями, сделав похожим на радиоприемник и явив образец советского и, что греха таить, достаточно уродливого модернизма.

Мимо Зуба прошла толпа туристов, судя по говору, откуда-то из Болгарии — все как на подбор в солнцезащитных очках, увешанные фотоаппаратами. Они закрыли Зубенко от наружки, а когда толпа схлынула, он судорожно провел ладонью по лбу. Это был условный знак: посылка передана, контакт состоялся.

Состоялся? Только с кем?

Разведчик огляделся и увидел идущего в сторону от толпы болгарских туристов гражданина. Никогда бы не опознал в нем Грека. Последний раз видели его с бородой, но теперь он ее сбрил, оставшись с пышными усами. На нем была белая соломенная шляпа, широкие парусиновые брюки и вышиванка. Походил он на среднестатистического украинца откуда-нибудь из-под Запорожья. Он еще раз подтвердил свою славу человека, отлично умевшего маскироваться.

Поливанов подбежал к ближайшему разведчику.

— Вон, пошел в глубь парка, — сообщил тот. — Наши за ним прочно держатся. Но если он там через кусты в сторону Останкино дернет, можем не удержать.

— Как отойдет от скопления народа — берем, — кивнул Поливанов.

Оперативники миновали похожий на огромный храм, увенчанный высоким стеклянным куполом, павильон «Машиностроение» — до создания сельскохозяйственной выставки это был ангар для дирижаблей. За павильоном раскинулся сквер, справа от которого представлено сельское хозяйство — комплексы «Рогатый скот», «Свиноводство», где уютно устроились какие-то нереально огромные хряки. Там же стучали копытами лошади на ипподроме. Опера забрали левее, прошли мимо павильона «Мясная промышленность», на верхушке которого возвышалась статуя атлета, гордо держащего за шкирку гигантского быка, как Тесей Минотавра.

За сквером начинались деревья, и Поливанов увидел около них человека в белом. Прибавил ход.

Грек обернулся. Окинул взглядом преследователей. Все понял. И припустил вперед.

— За ним! — Поливанов выдернул из кобуры под пиджаком пистолет, передернул на ходу затвор.

Рванул он на дистанцию, как на чемпионате мира. Вспомнил свою спортивную молодость и поблагодарил себя самого за то, что не забывал о физических нагрузках и держался в форме. Маслов отстал — давал знать о себе избыточный вес.

«Не уйдешь», — мелькнуло в голове Поливанова.

Расстояние сокращалось. Теперь его с Греком разделяло каких-то несколько десятков метров. Бандит перепрыгнул через кусты.

Грек налетел на гражданина с портфелем, упал. Вскочил. Потом рванулся к девчонке лет семнадцати, облизывающей сосредоточенно мороженое. Та успела отскочить, уронив мороженое и испуганно, во весь голос завизжав.

«Черт, — прикинул Поливанов. — Выродок сейчас начнет хватать людей, чтобы прикрыться ими и уйти!»

Грек устремился к кустам, за которыми начинался пруд. Спортсмен из него был никакой. Бронхиты, воспаления легких, истерзанное травмами тело. Не добегая до пруда, он сдох. Выкашливая воздух, обернулся. В руке его чернел вороненый потертый «наган».

— Милиция, бросай оружие! — заорал что есть силы Поливанов.

Между ними оставалось метров пятнадцать. Грек резко взметнул руку.

И Поливанов выстрелил.

Стрелял он не слишком хорошо. Во всяком случае, первые два раза промазал. Ответная пуля чиркнула его по плечу. Грек шмальнул второй раз — пуля просвистела справа и ушла в ствол дерева.

Поливанов знал, что в барабане «нагана» должно быть два патрона. Так что можно живым брать.

Щелкнул вхолостую боек «нагана».

На краткий миг Поливанов задумался. Их теперь разделяли считаные метры… И нажал на спусковой крючок. На этот раз не промахнулся — вогнал пулю точно в лоб.

— Босс, вы его вглухую! — переведя дыхание, выдал подбежавший Маслов. — Прямо в лоб! Вот это меткость!

— Могли бы и взять, — сказал стоявший над безжизненным телом Поливанов.

— Реанимация тут не поможет. Подох — и ладно, — Маслов не мог оторвать глаз от распростертого тела. — Все к лучшему.

— Ты прав, к лучшему.

Люди вокруг испуганно шарахались, мельтешили. Кто-то истошно кричал: «Милиция». Но от Поливанова все это было отделено какой-то прозрачной стеной.

Он не раскаялся в том, что сделал, ни на секунду. Он вчера долго ломал голову над тем, как вывести из этого дела Зуба. Если станет известно, что тот сдал Грека, бедолагу правда могут поставить на ножи. Ведь Грек, такая хитрая тварь, и из камеры смертников найдет, как просигнализировать ворам и воззвать к мести. Не факт, что кто-то откликнется, но чем черт не шутит.

Теперь Грек лежит с продырявленной головой и ничего уже не может никому сделать. А в душе у Поливанова ни злости, ни сожаления, ни ликования. Как-то пусто. Только лишь какое-то отстраненное знание — дело закрыто. Окончательно. В архив!..

Глава 50

— Ну что, подведем итог второй командировки. Считай, теперь вы вписаны в историю МУРа, — сказал начальник Московского уголовного розыска, собрав в своем кабинете всех муровцев, кто выезжал в Свердловск.

Выезд этот все так в кулуарах и именовали — вторая командировка. Этот термин прижился, теперь все знали, о чем идет речь — о Свердловске.

— Что скажешь, капитан? — посмотрел полковник Волков на выпрямившегося за столом, как отличник за партой, Маслова.

— Так вписаться в историю — это, скажу я вам честно, очень даже приятно, — улыбнулся Маслов довольно. — Главное в нее не вляпаться.

Поливанов аж застыл в ожидании гневной реакции начальства от такого нарушения субординации. Но реакция оказалась благосклонна.

— Эх, одессит, сразу видно, — тоже улыбнулся полковник Волков.

— До сих пор море снится. И белый пароход.

— Ну что. Я попытаюсь представить вас к поощрениям от имени руководства министерства и к госнаградам. Посмотрим, что получится.

Маслов воспрял духом от такой радужной перспективы. Поливанову все это было не особенно нужно — у него наград и так хватало, но за ребят ему было приятно.

— Поливанову и Маслову — неделя отпуска, — продолжил начальник МУРа. — Думаю, хватит в себя после вчерашней перестрелки прийти.

Поливанов удовлетворенно кивнул. Вот неделя отдыха не помешала бы. Он чувствует себя марафонским бегуном, порвавшим ленточку финиша. И бежать новую дистанцию у него сейчас просто не было сил.

— Есть неделя отдыха, — сказал он.

— Тогда больше не задерживаю. Но от себя лично — спасибо вам, товарищи. Еще раз всей стране показали, что такое МУР…

Три дня Поливанов честно отсыпался, наслаждался общением с семьей, читал газеты, смотрел телевизор и собирался на рыбалку. А потом вечером за ним прислали машину, в которой уже сидел Маслов.

— Начальник Управления вызывает, — сказал Маслов.

— Что случилось?

— Что-то случилось. Бандит он такой — не дремлет.

— И нам дремать не дает.

Бог с ней, с этой рыбалкой. Поливанов уже готов был снова в бой…


Оглавление

  • Глава 1
  • Глава 2
  • Глава 3
  • Глава 4
  • Глава 5
  • Глава 6
  • Глава 7
  • Глава 8
  • Глава 9
  • Глава 10
  • Глава 11
  • Глава 12
  • Глава 13
  • Глава 14
  • Глава 15
  • Глава 16
  • Глава 17
  • Глава 18
  • Глава 19
  • Глава 20
  • Глава 21
  • Глава 22
  • Глава 23
  • Глава 24
  • Глава 25
  • Глава 26
  • Глава 27
  • Глава 28
  • Глава 29
  • Глава 30
  • Глава 31
  • Глава 32
  • Глава 33
  • Глава 34
  • Глава 35
  • Глава 36
  • Глава 37
  • Глава 38
  • Глава 39
  • Глава 40
  • Глава 41
  • Глава 42
  • Глава 43
  • Глава 44
  • Глава 45
  • Глава 46
  • Глава 47
  • Глава 48
  • Глава 49
  • Глава 50
  • Teleserial Book