Читать онлайн Токийская головоломка бесплатно
![Токийская головоломка](/pics/b/157105/157105.jpg)
Содзи Самада, родившийся в префектуре Хиросима, – писатель, дизайнер, музыкант и астролог. Его дебютный роман «Токийский Зодиак», вышедший в 1981 г., стал одним из краеугольных камней целого направления в остросюжетной литературе, нового хонкаку (в переводе с японского – «истинный, ортодоксальный»). Он – непререкаемый авторитет в мире детектива, обладатель нескольких литературных премий, «сэнсэй жанра».
Содзи Самада – главный создатель современного хонкаку-детектива. Детектива-головоломки – жанра, столь популярного в Старне восходящего солнца. Он первый объединил европейскую классику с японской экзотикой, рационализм с мистицизмом. Его сыщик не просто интеллектуал, как Шерлок Холмс и Эркюдь Пуаро, но астролог, гадатель и предсказатель судьбы.
Обладатель литературной премии № 1 в Японии – «Японской детективной литературы». Член элитной группы японских писателей Red Circle Authors. Несколько десятков миллионов книг, проданных в одной только Азии.
«У нас есть целая философия хонкаку. Это слово не просто обозначает произведение, где ключевую роль играют логические умозаключения; оно является своего рода знаком отличия авторов, в особом интеллектуальном уровне чьих книг читатель может быть уверен. Хонкаку – слово, придававшее многим детективщикам – не только выдающимся – сил, помогая писать».
Содзи Симада, из предисловия к роману Юкито Аяцудзи «Убийства в десятиугольном доме»
* * *
Великий Содзи Симада буквально изобрел целый поджанр «логической загадки»…
The Guardian
Симада умеет сочетать совершенно фантастические преступления с логичными и прозрачными решениями этих загадок – и способен завести в тупик самого проницательного читателя.
Publishers Weekly
Глава 1
Вокруг меня яд. В воде, воздухе, молоке, рисе, сладостях, мыле… Повсюду. И во фруктах, и в овощах. Но все же приходится их есть – иначе умру. Наверное, я так и останусь маленьким и не смогу вырасти.
Сегодня моя мама Каори купила мне книжку «Зеленое яблоко». Я уже выучил всю азбуку, поэтому смог прочесть все сам. Мама говорит, что полезно записывать свои мысли о прочитанных книгах. Сейчас я это и делаю.
Посреди сухого пустыря лежит зеленое яблоко. Приходит черный медведь и, взяв яблоко в пасть, откусывает от него кусочек. Но оно слишком кислое, и медведь выплевывает его.
Следом приходит лиса и тоже откусывает от него. Но и для нее оно оказывается слишком кислым.
Затем появляется стайка из пяти белок. Одна за другой они вгрызаются в яблоко своими зубками, но и для них оно, кажется, слишком кислое. Белки начинают хныкать. Те еще плаксы.
Я еще маленький, и руки у меня очень короткие, так что писать мне сложно. Наверное, станет проще, когда я повзрослею, а пока что приходится стараться изо всех сил. Но до чего же трудно!
Следом за белками приходит коза. Бумагу козы любят, а яблоки нет. Передним копытом она наступает на надкус. Из яблока капает желтый, на вид кислый сок и впитывается в сухую белую землю.
За козой приходят три обезьяны. Решив, что яблоко съедобно, они бросаются к нему наперегонки. Одна из них хватает его, но другая подбирается к ней из-за спины и ловко отбирает его. Завидев это, третья обезьяна тоже подпрыгивает сбоку и выхватывает яблоко. Все обезьяны начинают драться. Одна из них вырывается и набрасывается на яблоко. С жалобным визгом она выплевывает его – слишком кисло. Еще одна обезьяна прекращает драться и тоже пробует выброшенное яблоко. Но и ей слишком кисло, и с недовольной гримасой она кидает его. Последняя обезьяна тоже кусает яблоко, но в недоумении бросает его на землю. Расстроенные, они убираются восвояси, поднимая облако пыли.
Все звери откусили от зеленого яблока по кусочку. Теперь от него осталась лишь сердцевина, одиноко лежащая посреди пустыря. Тут с неба спускается ворона и, схватив яблоко, улетает. С широкого пустыря она возвращается к себе в гнездо в горах, где ее ждут воронята. Ворона-мама кладет перед детьми то, что осталось от яблока, и они дружно начинают его клевать. Одно за другим из него вылетают семена и падают на землю.
Ворона построила себе гнездо не на пустыре, а на склоне горы, где растет густая трава и журчит родник. Следующей весной на месте, куда упали семена, всходят маленькие ростки. Проходит два года. Ростки быстро становятся деревцами. Они тоже очень быстро растут и наконец превращаются в три крепкие яблони. Интересный рассказ!
Мама разрешает мне смотреть телевизор три часа в день. Она ставит мне канал NHK[1], потому что на нем много всего интересного. Сегодня я посмотрел три детские передачи.
В одной из них большая лягушка брала крышечки и кусочки картона и, протыкая их палочками, делала из них волчки. Я тоже хотел сделать волчок, но, поскольку я маленький и руки у меня короткие, ничего не вышло. И потом, у меня в комнате нет ни крышечек, ни веточек, ни палочек для еды. Но его смастерила мне мама. Я устроился на своей кровати, немного похожей на ящик, а она поставила мне на ноги поднос и очень хорошо раскрутила на нем свой волчок. Было очень весело. Вот бы и мне поскорее повзрослеть – тогда и я буду мастерить и волчки, и самолетики, и птичек. Только бы руки поскорее отросли.
* * *
Сегодня мама объявила, что мне исполнилось десять лет. Я уже выучил не только хирагану[2], но и многие иероглифы. Сложные я писать пока не могу, но простые для меня не составляют труда. Буду внимательно читать разные книжки и запоминать все больше и больше иероглифов. Мама всегда удивляется, когда я показываю ей выученное. Она говорит, что я все схватываю на лету.
А еще она считает, что у меня получаются очень складные тексты. Она говорит, что я быстро учусь и умею писать сложными выражениями. Всякий раз, когда мама хвалит меня, я очень радуюсь. Мне и самому нравится сочинять – это так весело! Я хочу стать великим писателем, когда вырасту. Надеюсь, я смогу написать много хороших и увлекательных историй, и люди по всей Японии будут с интересом их читать и становиться умнее. Для того я сейчас и учусь. Хочу быть прилежным, умным, думающим человеком, которого все уважают. И чтобы мной гордилась мама.
Сегодня я читал очень страшную книжку. Я и раньше несколько раз брался за нее, но в ней было слишком много сложных иероглифов. Но поскольку мне сегодня исполнилось десять лет, я решил, что теперь-то наверняка смогу ее прочесть. Набравшись духу, я открыл ее. Это оказался детективный роман. Мама всегда говорила, что эта книга ей очень нравится, хоть она и жуткая.
Это роман писателя Кадзуми Исиоки под названием «Токийский Зодиак»[3]. Очень страшный. Он начинается с длинных заметок безумца по имени Хэйкити Умэдзава. Вначале я подумал, что они займут всю книгу, и мне стало не по себе. Постепенно читать стало легче, но было все равно страшно. В этой книге он рассказывает, как убьет шесть женщин, разрубит их на куски, возьмет по одной части от каждой и соберет из них прекрасную женщину. Я не мог оторваться, хоть и дрожал от ужаса.
Вряд ли такая женщина способна двигаться, ведь она сделана из мертвых тел. Но Хэйкити Умэдзава сумасшедший, так что он этого не понимал. Он отыскал иностранную дьявольскую книгу, написанную сложным языком, и вычитал в ней страшное заклинание, воскрешающее мертвецов. Умэдзава-сан пишет, что нужно распилить убитых женщин на части, соединить их и произнести заклинание – тогда женщина оживет. Но хоть мне и страшно, я чувствую что-то вроде восторга. Кажется, мне по душе истории о людях, совершающих ужасные поступки.
Похоже, описанный в этой книге случай действительно произошел в 1936 году. В ней очень хорошо передана атмосфера довоенной Японии. Умэдзава пишет, что в зависимости от созвездия в теле человека сильна та или иная часть. Он говорит, что возьмет только «сильные» части, объединит их и создаст из них женщину. Перед войной в Японии была мрачная обстановка, так что, наверное, некоторые люди и впрямь совершали такие злодейства.
Тело женщины нужно сложить из частей, каждая из которых соответствует определенному созвездию: голова – Овну, поясница – Весам, бедра – Стрельцу, ноги – Водолею.
А заклинание при этом нужно сказать вот какое. Мама объяснила мне иероглифы, так что я наконец-то смог его прочитать. Записываю его, чтобы и сам мог его произнести, когда захочу.
- О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!
- Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.
- Враг света, друг и помощник мрака,
- Кому по душе песий вой и алая кровь,
- Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,
- Жаждущее крови, несущее ужас смертным.
- Горго, Мормо, тысячеликая Луна,
- Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.
До чего же оно сложное! Но хоть мне и страшно, я тоже хочу собрать человека и произнести это заклинание. Может, я и впрямь смогу оживить кого-нибудь? Почему-то мне кажется, что у меня получится.
Я спросил маму, под каким созвездием она родилась. «У меня день рождения 30 марта – это созвездие Овна», – ответила она. «Значит, для Азот подойдет твоя голова». – «Что еще за Азот?» – «Это имя идеальной женщины, которую в “Токийском Зодиаке” хотели сделать из шести убитых женщин». – «Точно, вспомнила». Мама очень забывчива.
«Да, моя голова подойдет. Если я умру, ты возьмешь ее и сделаешь такую же женщину, как в “Токийском Зодиаке”», – сказала она. «Обязательно», – пообещал я.
В тот момент у меня так сильно билось сердце, что казалось, я потеряю сознание. Я очень люблю маму. Она добрая, красивая и стройная. Представляю, как я разрежу ее тело и объединю с кем-то другим, и у меня перехватывает дыхание.
Не знаю почему. На радость это не похоже. Скорее на приятное чувство где-то глубоко внутри от мысли, что я совершаю нечто запретное.
У меня сердце вырывается из груди, когда я воображаю, как снимаю одежду с маминого мертвого тела и распиливаю его на части. Неужели я дойду до такого? Как же грустно мне тогда будет! И все же есть в этом что-то захватывающее. Какой же я ужасный ребенок, раз думаю о таком!
* * *
Благодаря «Токийскому Зодиаку» я теперь могу читать почти любые книги. И бо́льшую часть иероглифов я уже выучил. Мама каждый день поражается, как быстро я учусь. Я и сам себе удивляюсь. Видимо, у меня есть способности к родному языку.
Даже сложные иероглифы меня не останавливают. Книги мне нравятся, и я собираюсь прочитать все, что стоит у меня на полке в комнате.
Встретив в книге новые иероглифы, я сразу же использую их на письме. Сочинять мне нравится почти так же сильно, как и читать. Я непременно стану писателем и когда-нибудь напишу роман еще более захватывающий, еще более жуткий, чем у Кадзуми Исиоки. Хочу, чтобы все меня знали и уважали.
* * *
Сегодня моя мама Каори объявила, что мне исполнилось 18 лет. Я уже совсем взрослый.
Одну за другой я проглатываю книги про загрязнение окружающей среды, химикаты, диоксины и пестициды. Ситуация с водопроводом у нас ужасающая. В период послевоенной оккупации[4] американцы для борьбы с антисанитарией заставили японцев дезинфицировать водопроводную воду хлором. Но его содержание сложно контролировать, и когда он в больших количествах попадает из крана в организм человека, то наносит вред здоровью. В последнее время вода очень грязная, и хлора в ней тоже становится все больше. Что еще страшнее, при его взаимодействии с загрязненной водой образуется канцерогенное вещество тригалометан. Вместе с хлором он в больших количествах оседает в человеческом организме. Поэтому в последнее время много людей болеет раком.
Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки. Потому меня и занимают такие вопросы.
* * *
Я родился и вырос в Камакуре[5]. Единственный сын популярного киноактера Кадзюро Асахия, я до сих пор – сегодня мне исполнился 21 год – рос под крылом у отца, ни в чем не испытывая нужды. Это я могу сказать с уверенностью. Мой отец не только кинозвезда, но и предприниматель: он сдает в аренду многоквартирные дома и офисные здания и занимается ресторанным бизнесом. Многоэтажный дом на берегу мыса Инамурагасаки, примыкающий к государственной автодороге, тоже принадлежит отцу. Это он подарил мне трехкомнатную квартиру с видом на море, расположенную на четвертом этаже. С балкона можно любоваться побережьем Камакуры. По правую же руку виднеются остров Эносима[6] и стоящая в его центре металлическая башня.
Дорога от моей квартиры до дома отца занимает примерно десять минут на машине, поэтому мама бывает у меня почти каждый день. У отца много работы, и мы лишь изредка видимся, но иногда он звонит. Хоть он человек суровый, ради меня готов на все. Как отец он очень добрый и покупает мне все, что бы ни понадобилось.
И мама у меня замечательная. Она ласковая и очень вкусно готовит. Так что мне повезло. Несказанно повезло во всем. Даже как-то неудобно от того, насколько благосклонна ко мне судьба. Но не значит ли это, что в будущем стоит ждать беды?
С тех пор как отец подарил мне уютную квартиру на Инамурагасаки, я стал частенько гулять по окрестностям. Спустившись на лифте на первый этаж, попадаешь в некое подобие вестибюля, где стоит каменное изваяние. Напротив него стеклянные двери, за которыми расположена въездная арка. Слева и справа от фасада на первом этаже находится парковка, где я оставляю свою «Хонду Сивик» – подарок отца.
Если выйти из вестибюля на парковку, сразу видишь автодорогу – обычно машины здесь либо стоят в пробках, либо мчатся со страшной скоростью. Через дорогу пролегают тротуар и бетонная дамба, за которой открывается вид на песчаный пляж и море.
Даже зимой в море всегда можно увидеть молодых людей, занимающихся серфингом. Летом же их особенно много. Справа от серферов вдалеке виднеется Эносима с его металлической башней. Отец говорит, что в военное время она располагалась в районе Каминогэ и использовалась для тренировок военных парашютистов.
Отец родился в 1932 году и военные годы провел в токийском районе Футакотамагава. В то время он часто наблюдал за солдатами, проводившими на этой башне парашютные учения, и танками, проезжавшими в ряд вдоль реки Тама. Не раз он говорил нам с мамой, что переехал сюда одновременно с башней, а потому их судьбы неразрывно связаны.
Остров и башню можно увидеть не только с моего балкона, но и с парковки, пляжа и улицы вдоль него. Можно на нее взглянуть и из окошечка в конце коридора за дверью моей квартиры. Словом, башня и остров хорошо видны отовсюду.
Если подняться по дорожке позади нашего дома, слегка уходящей в гору, то выйдешь к железнодорожному переезду линии Энодэн[7]. Хотя поезда по нему проходят редко, я люблю наблюдать, как состав, слегка накренившись, аккуратно проезжает поворот прямо передо мной. Перейдя через пути, выходишь на улочку настолько узкую, что машины с трудом протискиваются через нее по одной. Она ведет в торговый квартал, возле которого располагаются магазин досок для серфинга, кафе Beach и больница «Скорой помощи». Квартал небольшой, и на выходе из него кажется, что попал в лес. Здесь тебя встречают высокая пожарная каланча, увенчанная небольшим колоколом, статуя Дзидзо[8] и пожарная часть. Летом вокруг оглушительно стрекочут цикады.
Отец создал для меня исключительные условия. Тут и море, и горы, и Энодэн, и остров, и башня – идеальное место, чтобы писать стихи или рисовать пейзажи. Рядом со мной чудесная мама. Как же замечательно она готовит! Вдобавок возле нашего дома есть отличные рестораны, мясной и рыбный, – правда, я в них не хожу. Мне не на что пожаловаться.
* * *
Абсолютно все предметы вокруг меня источают яд. Ядовито все, что я беру в руки или глотаю, – еда, вода, консерванты, антисептик, пищевые красители… Нет ничего, что не содержало бы яда.
К примеру, сейчас японцы зависят от импорта всех видов продовольствия. Мы сами обеспечиваем себя рисом, но и его в последнее время в больших объемах ввозят из Кореи. Раньше люди обычно потребляли пищу недалеко от мест, где ее собрали. Теперь же ее можно за пару месяцев доставить по морю на другой конец земли. Иногда продукты перевозят даже через экватор. Само собой, они могут испортиться или покрыться плесенью. А уж если в них завелись насекомые, то они нещадно пожрут их за время транспортировки. Во избежание этого используют огромное количество химии. К нам в страну приходят продукты, сильно загрязненные инсектицидами и фунгицидами – органофосфатами, хлорорганикой и карбаматами.
И это далеко не все. Когда суда, груженные бананами, лимонами, ананасами и апельсинами, заходят в японские порты, на них с помощью цианистого водорода проводят фумигацию – то есть обработку ядовитыми парами или газами. Нацисты использовали его в Освенциме для массовых убийств евреев. В Америке цианистый водород признан канцерогеном и запрещен к применению. Однако в Японии им до сих пор обрабатывают бо́льшую часть импортного зерна. Перед отправкой за границу зерно дезинфицируют, а когда судно причаливает в пункт назначения, все повторяется. Кроме того, на этапе выращивания используют множество удобрений, проникающих через корни до самой мякоти, а из нее и в наш организм.
С рисом поступают так же. В Японии прошлогоднее зерно обеззараживают бромметаном – еще одним канцерогеном. То же самое делают и корейцы перед отгрузкой риса за границу.
В последнее время у обезьян в Японии, находящихся на искусственном вскармливании, часто рождаются детеныши с уродствами. На свет появляется все больше особей, у которых отсутствуют или сильно деформированы конечности. Пшеницу, сою и арахис, которыми питаются обезьяны в неволе, ввозят из-за границы, главным образом из Америки. На таких культурах оседает много агрохимикатов, используемых уже после сбора урожая. В отличие от людей, обезьяны почти всегда едят их в неочищенном виде. Оттого-то они и производят такое потомство. Разумеется, влиятельные ученые все отрицают, утверждая, что уродства существовали в природе с незапамятных времен.
Но все могущественные люди лжецы. Власть и высокое общественное положение для них превыше всего. Вот что такое идеальный мир в их понимании – мир, где они обладают этим.
Конечно же, врожденные аномалии существовали и раньше и не всегда осложняют жизнь. Однако я читал, что когда-то вероятность появления у обезьяны детеныша с пороками составляла всего 0,01 процента. Сейчас же эта цифра в парках обезьян, разбросанных по всему Японскому архипелагу, достигает 20 процентов. И как после такого сомневаться, что виной всему загрязненная еда?
Один видный ученый задался вопросом: если аномалии у животных вызваны следами химии в агрокультурах, то почему то же самое не происходит у людей? У нас-то никаких пороков не развивается. С его словами я никак не могу согласиться. Я ведь родился в теле, которое в обществе называют уродливым, пусть меня это и ничуть не беспокоит. Я не считаю, что этого нужно стыдиться. Глупо, когда все над тобой издеваются, но настоящая проблема – это невозможность передвигаться без посторонней помощи или брать предметы руками, подобно тем несчастным обезьянам. Наше общество заточено под физически здоровых людей. Как правило, выключатели расположены на уровне рук, а надписи – на уровне глаз. Даже иероглифы изначально можно было писать только правой рукой. Хотел бы я ответить тому ученому, насколько ошибочно мнение, что у людей аномалий не развивается. Многие книги из тех, что я читаю каждый день, содержат предостаточно доказательств обратного.
Вообще-то и у людей отклонения от нормы не редкость. Правда, такая формулировка звучит ненаучно, так что перефразирую: частота аномалий у человеческих младенцев становится значительно выше. Если пороки несовместимы с жизнью, то беременность заканчивается выкидышем. Если же его не произошло, то благодаря новейшей технологии под названием «томография» можно обследовать брюшную полость женщины. На пятом месяце беременности хорошо заметны такие внешние аномалии, как анэнцефалия[9]. В этом случае беременность прекращают. При этом в бедных странах Юго-Восточной Азии, куда это изобретение никак не дойдет, в последнее время рождается много детей с врожденными дефектами. Любопытно, что думает об этом тот великий ученый.
Влиятельные личности всегда говорят, что им заблагорассудится. Им даже не приходит в голову поразмыслить над ситуацией. Все, чем они занимаются, – это обман ради сохранения своего статуса. Тот ученый, лгавший об отсутствии связи между дефектами у обезьян и импортными овощами, продумал свои выводы заранее. А чтобы закрепить свое влияние, они напоминают, что у людей и обезьян разное строение организма, и называют дилетантами тех, кто опасается развития у человека таких же пороков. Но тогда почему проводят чудовищные опыты на животных? У меня это в голове не укладывается. Какой от них толк, если у нас по-разному устроено тело? Но обезьянам обжигают все тело, кошкам протыкают мозг стержнем, собакам дробят кости лап, а новорожденных обезьянок ослепляют и подносят к столбу с каучуковой соской, наблюдая за их поведением. Почему люди творят такое? Неужели так должны поступать врачи ради спасения человеческих жизней?
Так или иначе, некоторые американские исследователи прогнозируют, что в XXI веке японцев с физическими отклонениями будет столько же, сколько и обезьян, – 20 процентов. До какого же кошмарного мира мы докатились.
А вот еще пример. Сегодня на ужин я ел рис, обработанный бромметаном. К нему шли небольшой говяжий стейк и жареная рыба. Но даже говядина опасна, поскольку сейчас ее часто ввозят из-за рубежа. Многие импортные продукты требуют термической обработки, так как из-за долгого путешествия по морю в них может образоваться патогенная кишечная палочка.
Кроме того, насколько мне известно, коров и свиней часто пичкают антибиотиками. Из-за содержания в тесных помещениях они испытывают стресс и подвержены болезням. Поэтому им в корм постепенно подмешивают все больше и больше медикаментов.
С аквакультурой все тоже ужасно. В последнее время постоянно рассказывают, что желтохвоста запихивают в загоны для рыбы площадью 100 квадратных метров. Такой загон рассчитан аж на десять тысяч особей, и от стресса они попросту заболевают. В этом случае им в корм добавляют 20–30 видов антибиотиков.
Еще один чудовищный факт. Чтобы садки не обрастали водорослями, их покрывают смертельно ядовитым соединением под названием оксид трибутило́лова. Это же вещество наносят на днище рыболовных судов и рыболовные сети, и, постоянно растворяясь в морской воде, оно попадает в организм желтохвоста. Каждое утро в загонах плавают трупы рыб. Судя по всему, их так много, что их не успевают сжигать, поэтому в тайных местах построены свалки для рыбы.
И это далеко не все. Говорят, что на каждые десять тысяч желтохвостов приходится тысяча особей с аномалиями. У некоторых сильно искривлен позвоночник, у других же спинка выглядит так, будто вдоль нее прошлись лезвием. Такую рыбу не купят утром на рынке. Зато ее можно нарезать ломтиками и задешево продать в супермаркеты или магазинчики готовых обедов – там уже никто не поймет.
Причинно-следственная связь между применением олова и антибиотиков и развитием дефектов у рыб еще не доказана. Пока что никто не знает, что происходит с человеком при употреблении загрязненной рыбы. До тех пор пока не родится ребенок с раком или аномалиями, сильные мира сего будут делать вид, что ничего не знают. А если и родится, то они скажут, что дети с деформациями существовали на свете с давних пор.
Какие же нервы надо иметь, чтобы разводить рыбу и скот! Даже если кто-то из потребителей заболеет раком, то виновники наверняка разведут руками – дескать, приходится давать животным медикаменты или содержать рыбу в тесноте, а то не прокормим себя. Впрочем, моралью обделены не только они. По всей Японии полно людей, рассуждающих в таком же ключе.
Некоторые думают так: если перед транспортировкой не обработать зерно и плоды химией, то большая их часть сгниет, заплесневеет или пожухнет. А если я буду выбрасывать урожай, то ничего не заработаю и не смогу себя содержать, так что выхода нет.
Бабушка когда-то говорила, что нет ничего полезнее сезонных фруктов. Так и есть. Если употреблять их в пищу прямо на месте, то для выращивания нужны только удобрения, а послеурожайные пестициды уже не понадобятся.
Кроме того, для перевозки урожая на далекие расстояния нужны консерванты. Современные японцы купаются в излишествах. Желая вкушать пищу из далеких краев и несезонные продукты, они потребляют вместе с едой много химии. Даже живя в роскоши, они заболевают раком – так какой в ней смысл? Вот почему питание – настоящая пытка для меня. Если бы я только мог жить без еды! Ненавижу есть.
* * *
– Вот как? – удивляется Каори всякий раз, когда я завожу этот разговор. – Не говори ужасов! Ты так совсем перестанешь есть! – продолжает она со смехом. А затем как ни в чем не бывало жует пищу. Меня всегда поражали ее стальные нервы. Иногда она даже пугает меня.
После ужина Каори заваривает мне черный чай, напоминая, что, по словам врача, кофе вреден для меня. Она отрезает ломтик лимона и кладет его мне в чашку. Я слезно прошу ее больше так не делать. Взяв нож, я аккуратно срезаю кожицу или же складываю его вчетверо и стараюсь окунуть в чай самый кончик мякоти. «Дай я!» – говорит тогда Каори.
Каори смеется, но это не шутка. Американские лимоны покрыты воском, содержат на поверхности всевозможные инсектициды и фунгициды, а по прибытии в Японию их еще и обрабатывают цианистым водородом. Они гораздо вреднее для организма, чем кофе. А она каждый день бросает их мне в чай прямо вместе с кожицей. Я очень удивлюсь, если проживу до XXI века.
– Какой ты привередливый! Вредно отказываться от пищи, – говорит Каори.
Что же ожидает японцев, раз они изо дня в день поглощают грязь? У всех, кто полагает, что в мире ничего не случится, явно непорядок с головой. В глубине души Каори знает, почему я столь щепетилен до мелочей. Спустя несколько поколений японцы будут рождаться с телесными аномалиями либо частичными нарушениями психики.
Война закончилась менее 40 лет назад. Еще недавно Япония была бедной страной. Только-только наступила сытая эпоха, когда можем есть все что угодно. У нас все еще есть шанс спастись, однако следующее поколение будет с детства и до самой смерти питаться едой, насквозь пропитанной химией.
Кто-то должен что-то сделать, но все вокруг погружены в собственные заботы. Если в наши богатые времена фермеры и рыбаки не будут хорошо зарабатывать, то окажутся на обочине. Их можно понять, они не хотят, чтобы сгнил хотя бы один созревший плод. Но если мы не станем вновь использовать агрохимикаты по минимуму, то мир погрузится в безумие.
– Все еще думаешь о своем? Ты совсем ничего не ешь, – забеспокоилась Каори за ужином.
– Да просто эти соленья ужасны. Все продукты для них – вараби, сиитакэ[10], лук, имбирь – привозят к нам из Китая или Таиланда. Их цена составляет от одной десятой до одной пятидесятой от японского аналога. Чтобы снизить издержки на транспорт, их ввозят большими партиями, заливают консервантами и целые годы держат в портах или в горах. Ведь хранить товар на открытом воздухе дешевле, чем на складах. Металлические бочки с этими продуктами сплошь покрыты ржавчиной, поэтому большинство содержимого сгнивает. При изготовлении солений испорченное выбрасывают, а участки, которые вот-вот начнут гнить, обесцвечивают химией, окрашивают зелеными и коричневыми красителями, а затем, придумав лживые рекламные слоганы про родной вкус, понемногу поставляют на рынок.
– Правда?.. – изумленно проронила Каори. Ее прекрасное лицо слегка скривилось.
– Ага. В исследованиях на животных подтвердились мутагенные свойства этих отбеливателей. Но данных об их воздействии на человека нет, поэтому испытания проводят прямо сейчас, на потребителях.
– Тота-кун[11], неужели ты читаешь только такие книжки?
– Ну да.
– Ты так с ума сойдешь. Ешь хорошенько. И читай книги повеселее.
– Но проблема загрязнения очень серьезная. Все вокруг нас пропитано грязью – и воздух, которым мы беспечно дышим, и вода. И это не просто пыль, а сотни ядов – неизвестные химикаты, канцерогены, оксид азота и сера.
– Но здесь рядом море, и воздух очень чистый, – весело сказала Каори.
Это неправда. Море как раз таки загрязнено. Фауна Токийского залива находится на грани гибели. В прибрежных водах Камакуры, расположенной недалеко от него, ситуация похожая. Я хотел было сказать, что никто ничего не понимает, но промолчал. Все люди зациклены лишь на себе, поэтому проблема и стала настолько серьезной. Чтобы вдохнуть чистого воздуха или вкусить чистой воды, пришлось бы вернуться на 10 тысяч лет назад.
* * *
Меня зовут Тота Мисаки. Родился и вырос я в Камакуре. Мой отец – популярный киноактер Кадзюро Асахия. Пожалуй, в Японии нет человека, который бы не слышал этого имени. Но, по правде говоря, я с детства страдал от этого. Дома у нас все время сновали толпы незнакомых людей, а некоторые из них еще и оставались на ночь, поэтому своего уютного уголка у меня никогда не было. По очереди они заходили посмотреть на меня, словно на диковинный экспонат. Мои знакомые из числа киношников и других творческих людей тоже не отличались хорошими манерами, так что их общество мне было неприятно. Поэтому как только я достиг разумного возраста, то решил жить один, в собственной квартире. Тогда отец приставил ко мне женщину, которая должна была ухаживать за мной.
Отец выделял мне более чем достаточно денег на повседневные расходы, поэтому для меня никогда не было проблемой купить себе автомобиль, отправиться в путешествие или сходить развлечься. Мама умерла, когда мне было пять лет, и я рос единственным ребенком. В такой жизненной ситуации дети могут встать на скользкую дорожку или от безысходности примкнуть к якудза, но, к счастью или несчастью, я человек робкий и даже близко не стоял к тому, чтобы покатиться по наклонной. Задатков хулигана и преступника у меня нет. К тому же мне по душе сидеть дома, читать книги, смотреть фильмы и рисовать картины. Для работы отец покупал различные проекторы для 16-миллиметровой кинопленки и, как только они становились ему не нужны, быстренько отдавал их мне. Приносил он и много записанной пленки, в первую очередь со съемок. Но я не хотел, чтобы моя квартира превратилась в место для дружеских посиделок, поэтому долгое время скрывал, что стал обладателем кинопроектора. Впрочем, друзей у меня особо не было.
Тут надо еще сказать, что девушки меня как-то не интересуют. Отчасти дело в том, что Камакура гораздо больше похожа на деревню, чем думают токийцы, и еще с младшей школы привлекательные девочки мне особо не встречались. Хотя кого я обманываю? Мой отец был суперзвездой, поэтому с детства я постоянно видел в нашем доме множество актрис и моделей. Я слишком привык к женской красоте и не научился ее ценить. Поскольку я в раннем возрасте потерял мать, то эти красавицы наперебой окружали меня лаской. Я вырос с убеждением, что так оно и должно быть. Мне и в голову не приходило, что я на редкость удачлив.
Взрослея, я постепенно осознавал свои плотские потребности. Но чтобы удовлетворить их, мне не приходилось ничего предпринимать – инициатива исходила от женщин. В мою квартиру они тоже часто заглядывали, чтобы «позаботиться» обо мне. «Какой же ты красивый, Тота-кун! Совсем как твой отец», – говорили они мне всякий раз. Выходит, сам по себе я ни на что не годился. Но мне уже все равно. Такое чувство, будто передо мной расставляют всевозможные яства за момент до того, как я проголодаюсь. С меня хватит, я уже устал, что мне насильно запихивают их в рот.
Однако дело еще и в том, что простенькие школьницы из Камакуры оставляли меня совершенно равнодушным. Будь они умны, мечтали бы о приключениях и умели поговорить на необычные темы, то нравились бы мне так же, как мальчики. Но то было редкостью. Таких замечательных девочек вокруг меня не было. Поэтому мальчики мне нравились больше.
Вот такое у меня было детство. Думаю, мой рассказ был бы интересен людям, которые хотели бы одним глазком взглянуть на жизнь семьи Кадзюро Асахия. Но у меня уже нет желания делиться с кем-либо. Обычный человек посчитал бы, что у меня была богатая жизнь без недостатка в чем-либо. Но для меня это дурные воспоминания. Хотел бы я все напрочь забыть.
Не так давно я начал скрывать, кто мой отец. Если меня о нем не расспрашивали, то я держал рот на замке. Если же мой секрет раскрывался, то мне завидовали, но лишь недолго. Со мной презрительно разговаривали, а когда я приходил в гости к товарищам, то их матери пристально разглядывали меня, периодически бросая колкости в мой адрес. Но хуже всего, что в родстве с Кадзюро Асахия нет ничего приятного. Я терпеть не мог, когда на дни открытых дверей в школе отец приходил в сопровождении молодой пассии. Сейчас я понимаю, что окружавшие его женщины пытались расположить меня к себе в надежде, что это поможет им женить на себе отца. Как же мне это не нравилось… Но хватит об этом.
И все же Каори мне очень понравилась. По всей видимости, она ненамного старше меня, всего на три или четыре года. Уже шестая по счету возлюбленная моего отца. Не исключено, что до нее женщин было больше, но мне уже не сосчитать. Я даже не знаю, любовница она ему или жена, но какая разница? Она очень красива, но самое прекрасное в ней – характер. Для меня в человеке важнее всего не красивая внешность, актерский талант, образованность или уважение к закону, а душевные качества. У Каори очень красивый голос и неторопливая манера речи. Высшее счастье для таких, как я, – иметь в жизни человека с благородным характером, рядом с которым чувствуешь себя спокойно. Кроме того, она умна и внимательно слушает меня. Настоящее чудо, что в нашем замаранном погибающем мире есть такие люди, как она. В них и кроется наше спасение.
А еще мне нравится, что она не верит в предсказания Нострадамуса. Ее оптимизм мне очень импонирует.
– Ты веришь, что в девяносто девятом году наступит конец света?
Прикрыв рот пальцами с красным маникюром, она расхохоталась. А затем решительно сказала:
– Нет, в такое я совсем не верю. Наш мир будет существовать и в двухтысячном году, и через пятьсот лет. А пророчества меня ничуть не беспокоят.
Я же твердо в этом убежден. Я даже не уверен, что наш задыхающийся мир протянет до седьмого месяца 1999 года[12]. А если он и продолжит существовать, то населяющие его люди будут совсем не такими, как мы. Возможно, их облик приобретет звериные черты, а кожа обуглится от атомной бомбардировки. Быть может, они будут начисто лишены интеллекта и мыслительных способностей. Солнце перестанет светить даже днем в безоблачную погоду, поэтому весны больше не будут такими теплыми, как сейчас, а всю планету заполонят отвратительные чудовища. Именно такие сны я вижу в последнее время. Они настолько реалистичны, что я начинаю подозревать, не явь ли это. В них я отчетливо могу разглядеть все до мельчайших подробностей. Даже монстров, плетущихся по дороге с шелестящим звуком.
Я уже смирился, что именно такое будущее ожидает наш мир с августа 1999 года. Может, это все-таки будет ядерная война, раз в моих сновидениях люди выглядят столь ужасающе? Или же виной всему станет тотальное загрязнение? Возможно, в 1999 году с неба спустится гигантское облако из ядовитых газов и изуродует тела людей?
И все же предаваться подобным мыслям в одиночестве не слишком-то весело. Гораздо легче, когда рядом есть люди, со смехом отрицающие происходящее. Каори знает про загрязнение окружающей среды меньше моего, а потому вряд ли так уж верит, что я не прав. И все же я рад, что среди моих близких есть человек, слепо убежденный, что мир никогда не изменится, никогда не погибнет и всегда будет таким, как сейчас.
* * *
Каори как-то сказала, что морская вода выглядит чистой, однако это совсем не так. Токийский залив страшно загрязнен бытовыми сточными водами и выбросами с промышленных предприятий. Эта грязь стремительно накапливается в рыбе и нори[13], и заниматься промыслом в заливе становится невозможно.
В конце 1960 – начале 1970-х годов в Токийском заливе, зажатом между промышленными поясами Кэйё и Кэйхин, произошел целый ряд инцидентов из-за загрязнения воды. В то время три крупных предприятия в городе Кавасаки – «Сёва Дэнко», «Адзиномото» и «Сентрал Кагаку» – незаконно сбрасывали в море ртуть. С середины 1950-х годов они производили гидроксид натрия методом ртутного электролиза. Промышленные воды с заводов попадали в море, и в его сточном иле выявили повышенную концентрацию общей ртути, кадмия, цианидов и свинца. Кроме того, превышение нормы загрязнения обнаружилось в мальках судака, сардинах и моллюсках – морских черенках и асари. Теперь судак считается опасной рыбой из-за риска повышенного содержания ртути.
На волне протестов те заводы прекратили использовать ртуть. Однако в результате исследования Береговая охрана Японии установила, что на дне Токийского залива скопилось 40,5 тысячи тонн свинца и 21 тысяча тонн цинка. Растет и загрязнение хлорорганическими ядохимикатами и полихлорированными бифенилами, поступающими из рек. В море попадают средства от термитов и дильдрин – ныне запрещенное высокотоксичное вещество.
Самый известный феномен, связанный с загрязнением моря, – это красные приливы. Он вызван тем, что питательные соли вроде нитратов и фосфатов стимулируют рост фитопланктона, из-за которого море и окрашивается в красный цвет. Один из видов этого планктона, гимнодиниум, превращается в жабрах у рыб в слизистую оболочку, мешает им дышать и убивает их. В последнее время красные приливы возникают в Токийском заливе ежегодно с весны до осени. В этот период в акватории между мысом Хонмоку и полуостровом Миура массово гибнут судак, морской карась, угорь, пятнистый коносир, горчак и гирелла.
Приливы бывают еще и голубыми. Такое явление характерно для Токийского залива. Это слой воды в бескислородной среде на дне моря. Промышленные и бытовые сточные воды, продукты жизнедеятельности человека и мусор оседают на морском дне и при разложении поглощают большое количество кислорода из окружающих вод. Это приводит к гибели большого количества рыбы и моллюсков, обитающих на дне.
Такие бескислородные слои обычно начинаются на уровне 5–6 метров ниже поверхности моря и уходят на глубину, но, когда вода колеблется под воздействием ветра, поднимаются вверх. При контакте с воздухом сероводород в водной массе окисляется, выделяет частицы серы и приобретает бледно-голубой цвет – отсюда и пошло название. Токийский залив умирает.
Из-за зоны Кэйхин страдает не только вода. С воздухом все куда серьезнее. Когда-то шеренги дымовых труб испускали облака сажи и пыли, из-за чего у многих людей развились заболевания, вызванные загрязнением окружающей среды[14]. В конце 1960 – начале 1970-х годов на смену углю пришла нефть. Однако частота заболеваний дыхательной системы резко возросла из-за выбросов в атмосферу невидимого глазу диоксида серы. В отличие от сажи с пылью, оседающих на постиранном белье, он буквально пожирает человеческое тело.
В начале 1970-х годов в Кавасаки один за другим кончали жизнь самоубийством пациенты с тяжелейшими приступами астмы. Правительство официально признало связь между загрязнением воздуха и развитием четырех заболеваний респираторной системы – хронического бронхита, бронхиальной астмы, эмфиземы легких и астматического бронхита. Старикам невыносимые мучения причиняет сердечная астма, приступы которой длятся по нескольку часов, пока больному не сделают укол. Недавно свел счеты с жизнью пожилой японец, у которого на фоне сердечной астмы развилась эмфизема легких. Несчастный сбросился с крыши двухэтажного дома и, пролетев девять метров, сломал себе шею. Другой чудовищный пример – девятимесячный младенец и его трехлетний брат, у которых диагностировали экологически обусловленные заболевания.
В 1979 году профессор Медицинского университета Сайтамы исследовал гистопатологические изменения, вызванные металлами. Вскрытия домашних собак в Кавасаки выявили аномально высокое содержание в легких трехвалентного хрома и никеля. У некоторых животных содержание хрома было в 20 раз выше допустимого. Содержание свинца превышало норму в два раза. Кроме того, у девяти из 250 исследованных особей нашли новообразования в легких, а у четырех – рак. Затем профессор сравнил эти данные с показателями у собак, живших в более отдаленных от моря районах. Оказалось, что в прибрежной промышленной зоне рак у них развивается в два раза чаще. Жаль все-таки собак, ведь они не виноваты в загрязнении воздуха.
* * *
В девять часов утра 26 мая вновь стояла прекрасная погода. На морских волнах сверкали лучи утреннего солнца. В последние дни с погодой нам действительно везло. А в прогнозе обещают совсем другое.
Каждый день я просыпаюсь в семь часов. В полвосьмого Каори заходит ко мне из соседней комнаты, желает мне доброго утра и идет на кухню готовить завтрак. Едим мы обычно в полдевятого, а с девяти до двенадцати часов смотрим телевизор. Живем словно по расписанию, как часто говорит Каори.
Какое-то время я сидел в кровати с отрешенным видом. Мне никак не давало покоя странное чувство. Казалось, в моей голове выросли увесистые железные глыбы с черным отливом. Достаточно было слегка задуматься, как все мое внимание сосредоточилось на этих глыбах. Я никак не мог вспомнить, что именно меня так встревожило. Но понимал, откуда взялось такое настроение. Всему виной был сон, приснившийся мне прошлой ночью. Должно быть, он потряс меня до глубины души, раз я до сих пор не мог прийти в себя. Однако его содержание я совершенно не помнил.
Завтрак был готов. Махнув рукой, я принялся за еду, внимательно читая свежую газету, которую Каори принесла из прихожей[15]. Тут позвонил отец. Волоча за собой провод, Каори принесла телефонный аппарат и протянула мне трубку. В последнее время отец звонит почти каждый день.
– Алло.
– Привет, Тота! Как дела?
– Хорошо.
– Все в порядке?
– Ага.
Голос отца был веселым – кажется, он был в приподнятом настроении. Наверняка на съемках все шло хорошо.
– Как продвигается работа?
– Все отлично!
– Хорошая у вас там погода?
– Да, все время ясно. Хорошо все-таки на Хоккайдо![16] Широкие просторы, полно зелени, на лошадях можно покататься. Поедешь со мной в следующий раз?
– Да, я бы не отказался.
– Думаю построить здесь курортный комплекс. Тогда сможем приезжать в любое время. А зимой тут можно еще и на лыжах кататься. Решено – в следующий раз приедем втроем с мамой.
– Договорились. Что вчера снимали?
– Сцену, как Саката-кун и Ая-тян[17] верхом на лошадях приезжают в мою хижину в горах.
Сейчас отец на полтора месяца уехал на Хоккайдо на съемки. Поскольку эпизодов в других местах они почти не снимают, то до 30 мая будут оставаться на острове. Каори присматривает за мной в Камакуре, а отец звонит мне почти ежедневно. Только так мы и можем пообщаться.
– А сегодня?
– Сцену, как Ая-тян во время долгой поездки падает с лошади. Похоже, снять ее будет непросто, потребуется много времени.
– Надеюсь, все получится!
– Хороший фильм выйдет! Уверен, тебе понравится.
Сегодня отец был как-то непохож на себя. Временами с ним такое бывает. Понятное дело, он актер. Но иногда он напускает на себя странную, явно наигранную веселость.
Затем мама о чем-то переговорила с отцом. Я же уткнулся в газету «Майнити» и не особо вслушивался в их беседу. Сейчас я читал статьи про вчерашний арест Икки Кадзивары и скандал с фармацевтическим шпионажем. Первая новость меня ошеломила, ведь Икки Кадзивара – автор манги «Завтрашний Джо» и «Звезда гигантов», которыми я зачитывался в детстве. Писали, что в состоянии алкогольного опьянения он избил в клубе на Гиндзе[18] редактора журнала манги, а затем угрожал в отеле рестлеру Антонио Иноки. Вот так дела!
Во второй статье сообщалось об аресте технического сотрудника Национального института инфекционных заболеваний, который выпустил уведомление о положительных результатах испытаний новых антибиотиков еще до их завершения. В ходе расследования выяснилось, что несколько человек, включая арестованного, передавали другой фармацевтической компании материалы из регистрационных досье на препараты. Лекарства небезопасны для человеческого организма, так что хорошо бы на такие инциденты обращали внимание.
– Ну что, будем завтракать? – сказала Каори, отнеся телефон на тумбочку.
Я дочитал газету и уже почти расправился с завтраком, поэтому неотрывно смотрел на то, как Каори ест. Странно, она тоже была какой-то веселой, словно настрой отца передался и ей. Я же после нашего разговора размышлял о нем и его фильмах.
– Ты же знаешь «Сегодня все будет кончено»? – спросил я Каори.
Так называется научно-фантастический фильм, где отец исполнил главную роль аж двадцать лет назад, когда я только-только родился. Из-за компьютерного сбоя две сверхдержавы обмениваются ракетными ударами, разрушая друг у друга крупнейшие города. Страна, напоминающая Советский Союз, отправляет ракету и на Токио, обращая здание парламента в плавильную печь. Отец играет роль образцового сотрудника Морских сил самообороны[19], находящегося на корабле в Тихом океане. Услышав о произошедшем в Токио, экипаж большинством голосов решает вернуться обратно, невзирая на смертельно опасную радиоактивную пыль. «Держим обратный курс!» – объявляет отец, и они разворачивают свой корабль.
Хоть у этой картины и незамысловатый сюжет, она мне очень понравилась. Мне полюбились сцены с настоящими ракетами «Каппа», стоявшими на вооружении в Японии, и моменты разрушения городов по всему миру водородными бомбами, снятые с помощью миниатюр. Но Каори вряд ли смотрела этот фильм. Мне он был знаком, потому что когда-то я получил пленку с ним от отца и посмотрел его у себя на кинопроекторе. Когда фильм вышел в прокат, Каори было около пяти лет. Поэтому я принялся описывать ей сюжет.
Вспомнил же я про этот фильм, потому что в нем отец – тогда ему было лет 25 с небольшим – играет неестественно бодро и весело. Совсем как сегодня. По-моему, в те годы из него был актер так себе, и эта роль ему не удалась. После просмотра у меня осталось впечатление, что он чрезмерно жестикулировал.
И тут я ахнул. Я наконец-то вспомнил. До чего же странно – перед глазами вмиг ожил сегодняшний сон. Отчего-то его сюжет был как две капли воды похож на «Сегодня все будет кончено». В моем сновидении в мире произошла ядерная война. На Японию тоже сбросили водородную бомбу, превратив ее в выжженную пустыню. Какие-то неведомые силы предугадали, что сегодня утром я вспомню тот фильм. Или же он сам собой всплыл из глубин моей памяти после того сна?
Однако на этом сюрпризы не кончились. После того как я вернулся из воображаемого мира в реальный, произошло нечто еще более поразительное. Миловидное, жизнерадостное лицо Каори обезобразила гримаса. Ее глаза широко распахнулись и налились кровью. На кончике носа собралась морщинка, как у льва, готовящегося зарычать. Плотно поджатые губы скривились, обнажив зубы и десны. С глухим звуком на стол упала плошка. Из нее просыпалось немного риса, и, прокатившись по дуге, она звонко ударилась о пол.
На несколько секунд лицо Каори застыло, словно время остановилось. К ее щекам прилила кровь, мгновенно окрасив их в алый цвет. Между зубами застрял недожеванный рис. С перепугу я не проронил ни звука. Я хотел было спросить Каори, в чем дело, но продолжал молчать, глядя на ее страшное, как у о́ни[20], лицо. Одной рукой она постукивала себя по горлу, а другой надавливала на грудь. Наклонившись вперед, она застонала, а затем выплюнула немного пищи на стол.
– Что же ты за ребенок такой! – внезапно зашлась она в истерике.
Ее щеки и лоб по-прежнему были ало-красными. Настоящий демон из книжки с картинками. Впервые в жизни я видел свою добрую Каори такой разъяренной. Сердце бешено стучало, я словно язык проглотил. Понятия не имею, что тогда произошло. В Каори словно кто-то вселился. Никак не могу поверить, что ее хорошенькое личико стало таким безобразным. Охваченный дрожью, я готовился, что сейчас что-нибудь произойдет. Казалось, я смотрю пролог к фильму ужасов.
– Что замолчал? Будто ничего не понимаешь! – заорала Каори. Поднявшись на ноги, она резко схватила тарелку с ломтиками омлета, который сама же и приготовила, и со всей силы швырнула ее мне в лицо. Тарелка прилетела мне в лоб, а омлет попал в глаза. От шока и боли мне стало очень горько. Перед глазами все поплыло, к горлу подступили слезы. Ну и ну. Я пытался не заплакать, вытирая с лица омлет.
Раздался пронзительный вопль, напоминавший крик обезьяны. Каори стояла, закатив глаза и задрав подбородок кверху. Ее щеки горели. Стиснув кулаки, она плотно прижала руки к груди. В мгновение все ее тело задрожало, и она шлепнулась на пол. Ничуть не стесняясь того, что на ней юбка, Каори начала неприлично трясти ногами. Ею овладел животный дух!
Тут в дверь позвонили. В панике я перевел взгляд с Каори на полу в сторону прихожей. Идти туда она явно не собиралась. С ее губ, накрашенных розовой помадой, тянулась ниточка слюны. То и дело она захлебывалась слезами, содрогаясь в конвульсиях.
Мне не оставалось ничего, кроме как выйти в коридор самому. Но только я было поднялся, как вошел невысокий человек в очках. Похоже, дверь не была заперта на ключ.
– Ого, что случилось? – удивленно взглянул он на Каори, сотрясавшуюся на полу от рыданий. – Тота-кун? А ты как тут очутился?.. Эй, ты что творишь? Приди в себя! Стыдно так себя вести! – С этими словами человек схватил Каори за руки и поднял ее.
– Руки прочь, грязное животное! – завопила она сквозь слезы и больно ударила его по протянутой руке. Растерянно оставив ее на полу, человек вновь повернулся ко мне. Это был Катори, много лет работавший у отца секретарем.
– Как жизнь?
– А-а, так это ты, Катори-сан.
– Только не надо вести себя так, будто ты едва меня вспомнил.
– Мы давно не виделись. Ты подстригся?
– Да.
– Но ты совсем не приходишь. Думал, ты забыл про меня.
– Как же я могу тебя забыть?
Катори подошел ближе и протянул руку к моему лицу:
– Как же я могу тебя забыть, Тота-тян? Для меня нет никого важнее тебя. Хотел встретиться, но…
– Пошел прочь! – Вскочив с пола, Каори подлетела к нам и втиснулась между Катори и мной.
– Ты что делаешь?! – возмутился тот. В ответ Каори ткнула его в грудь, чуть не сбив с ног. Закипая от ярости, она тараном бросилась на пятившегося Катори, а затем подпрыгнула и ударила его в голень.
– Ты что творишь, ненормальная?! – закричал Катори.
– Это я-то ненормальная? Меня передергивает от одного вида таких мужчин, как ты. – Каори наносила ему все новые и новые удары. Ее лицо не покидала дьявольская, звероподобная гримаса. Вконец обезумев, она завопила как дикая обезьяна и продолжила колотить Катори. Правая рука у нее сжалась в кулак, а левая оставалась раскрытой. Каори уже не напоминала человека. Она только и делала, что била и толкала Катори, заливаясь отчаянным плачем. При каждом судорожном крике у нее выпадали изо рта оставшиеся рисинки. Ее лицо намокло от слюны и слез.
Катори защищал лицо обеими руками, но один из ударов прилетел ему в переносицу. Его очки сползли набок, из носа потекла струйка крови. Устав от ее выходок, он поправил очки и злобно схватил Каори за запястья. Катори удалось ее обездвижить, и несколько мгновений они, тяжело дыша, прожигали друг друга взглядами. Но это продлилось недолго – завизжав с новой силой, Каори принялась бить своего противника в голень свободной ногой. Удерживая ее запястье, Катори высвободил руку и неплотным кулаком нанес ей короткий удар в щеку.
С душераздирающим криком Каори рухнула назад, но не сдалась. Быстро вскочив на ноги, она гневно перехватила Катори. Их ладони переплелись, они пытались толкнуть друг друга. Каори размахивала ногой и наобум пыталась задеть Катори коленом или ногтями.
Потеряв всякое терпение, он вырвался из хватки Каори, проворно схватил ее за горло и как следует надавил. Та вновь ответила жутким, агоническим криком, в котором смешались досада и бессильная злость.
– А ну-ка, заткнулись! – глухо прогремел низкий, грозный мужской голос.
Поединок резко прекратился. Посреди квартиры стоял непонятно откуда взявшийся великан. Поочередно он смерил нас зловещим взглядом. В мгновение мы перестали понимать, что происходит, и молча замерли.
– Где деньги? Живо несите сюда! – прорычал человек. В правой руке он сжимал черный пистолет, начищенный до блеска и смазанный маслом. Его голова напоминала огромную луковицу. Волосы, доходившие до бровей, так плотно пристали ко лбу, словно ему на голову вылили воду. Нос и рот прикрывал большой прямоугольник белой ткани. Поверх маски он надел на голову чулок – потому у него и был такой глухой голос.
– Руки не поднимать, я за вами слежу! Ну-ка встали вдоль дивана. Парень может не вставать. Деньги где?
Грабитель. Вряд ли кто-то ожидает ограбления в такую рань. Поэтому-то, войдя в квартиру, Катори и не запер за собой дверь. Никогда я не видел собственными глазами грабителей или воров. Я был настолько удивлен, что уставился на него во все глаза. Хотя стояла весна, на нем был серый плотный пиджак с длинными рукавами, напоминавший рабочую куртку. На ногах у него были грязноватые коричневые брюки из вельвета, из-под которых выглядывали резиновые сапоги.
– Эй, вы оглохли, что ли?! А ну, живо встали в ряд!
Катори неохотно отцепился от Каори и, приподняв руки, развернулся к громиле. Я думал, что Каори последует его примеру. Однако не тут-то было: освободившись, она кинулась к раковине.
– Эй! А ну, остановилась! – грабитель ошеломленно проследил за ней взглядом.
Каори распахнула дверцы под раковиной, быстро схватила с внутренней стороны длинный нож для сасими[21] и развернулась.
У нее было демоническое выражение лица. Не будь мне так хорошо его видно, я бы не распознал в ней ту самую добрую Каори. Сжимая нож, она вновь издала пронзительный крик. В тот момент я поверил, что это была не Каори, а какое-то иное живое создание. Чудовище или инопланетянка.
C истошным нечленораздельным воплем она бросилась на Катори.
– Стоять! – испуганно заорал грабитель из-под маски. Схватив обеими руками пистолет, заткнутый за пояс, он навел его на Каори и дважды выстрелил.
Раздался тяжелый звук. Со своего места я отчетливо видел, как после выстрела по его рукам прокатилась короткая, но очень мощная отдача. Над головой Каори образовались два белых облачка. На стене появилось два черных отверстия, а рама с фотографией Маттерхорна[22] с грохотом упала сначала на подлокотник дивана, а затем на пол.
«Так он настоящий!» – подумал я наконец. В запертой квартире пистолетный выстрел был просто оглушительным.
Однако пуля, пролетевшая прямо над ее головой, вовсе не остановила Каори. Подбежав к Катори, смирно стоявшему с поднятыми руками, она едва не полоснула его в районе воротника. Он испуганно увернулся, но Каори приняла устойчивое положение и сделала новый выпад. Отскочив назад, Катори схватился за телефонную тумбочку. Пригнувшись, он швырнул под ноги Каори стоявший на ней телефон. С громким звуком трубка попала в нее. Но это не сбило ее с толку, она продолжила делать выпады. Тогда Катори подхватил тумбочку и хорошенько толкнул ею Каори. Плюхнувшись на пол, она закричала от боли. Обороняясь от нее, Катори поглядывал в сторону грабителя, однако тот лишь пристально смотрел на них.
– Да что с тобой такое, идиотка! – истошно крикнул Катори и, отшвырнув тумбочку, сильно ударил Каори в бок. Та взвыла и свалилась на пол. Нож брякнул о пол.
Грабитель не двигался с места, озадаченно смотря на Каори. Подняв тумбочку, Катори без лишних церемоний подошел к нему и потянулся к его лицу, скрытому под чулком.
– Осторожно! – вырвалось у меня. Если он это сделает, в него выстрелят. Однако по необъяснимой причине грабитель целился в него, но на спусковой крючок не нажимал. Пальцы Катори дотронулись до чулка у него на лбу. И в этот момент Каори, вмиг поднявшаяся на ноги, всем телом налетела на Катори. Я тоже не сводил глаз с них двоих, поэтому даже не заметил, как она поднялась.
Катори издал короткий низкий вскрик. Отдернув руку, направленную к грабителю, он схватился за собственный бок. Я не сразу понял, что произошло, но быстро догадался и перевел взгляд на пол. Так и есть – ножа там уже не было.
Очки Катори сползли на переносицу. Я хорошо видел, как его глаза едва не выкатились из орбит. Катори уставился на свою ладонь, залитую багровой кровью. Когда он повернулся в мою сторону, я заметил торчащую в его левом боку рукоятку. Взявшись за нее обеими руками, он медленно вытаскивал нож. Покрытое красными разводами лезвие плавно выходило из тела. И в этот момент грабитель выстрелил первый раз. Послышался странный звон, и Катори свалился на пол, словно его ветром сдуло. Удивительно, но он продолжал сжимать вытащенный нож со слегка погнувшимся в середине лезвием.
Дальше произошло нечто странное. Плотно держась за живот обеими руками, на пол со стоном осела Каори. Я совершенно не понимал, что происходит. Почему Каори должна страдать?..
Она опустилась на колени и, согнувшись вперед, села на пятки сбоку от Катори, сжимавшего рану.
У меня вырвался крик. Развернувшись назад, Катори молниеносным движением воткнул нож в живот Каори. В тот же самый момент прозвучали хлопки, и в двух местах на его спине брызнула кровь. Это выстрелил грабитель сзади. Катори растянулся на полу, его руки бессильно раскинулись в разные стороны. Мало-помалу он затих. Его очки лежали сбоку от лица, сочащаяся из спины кровь медленно растекалась по полу.
Запихнув пистолет в карман брюк, грабитель быстро направился к Каори. Ее тело медленно свалилось на бок. Белая блузка и накинутый поверх нее летний кардиган пропитались кровью. Из ее живота торчал нож. Алое пятно стремительно увеличивалось и уже насквозь пропитало ее зеленую юбку. Лицо Каори было мертвенно-бледным.
Меня начала охватывать паника. Не помня себя от страха, я опустил ноги на пол и попытался подняться. Грабитель встал на колено возле Каори, осматривая ее рану. Но, завидев движение с моей стороны, он вскочил и лихорадочно попытался вытащить из кармана что-то вроде консервной банки. Предмет застрял у него в кармане, и я растерянно наблюдал за ним.
После долгих усилий он извлек металлическую банку, напоминавшую баллончик со средством от насекомых. Резко вытянув руку в мою сторону, он распылил какой-то белый газ. Мне будто нанесли звонкий удар по переносице. К глазам моментально подступили слезы, закружилась голова. Стой я немного ближе, наверняка бы быстро потерял сознание. Но я сразу же задержал дыхание и развернулся в противоположную сторону, поэтому хоть в глазах и помрачилось, я все же держался. Грабитель тем временем проскользнул мимо меня в прихожую. С собой он ничего не унес.
Я поднялся. Из-за спрея ноги у меня дрожали, а в голове стоял туман. Я встал на колени возле Катори. Его тело утопало в луже крови, а лицо стало совершенно белым. Он был мертв. У Каори же губы и нос еще едва заметно шевелились. Хоть она была на волоске от смерти, но все еще слабо-слабо дышала.
Надо кому-то сообщить! Если не медлить, я могу еще успеть! Я ринулся к телефону и набрал 119[23]. Через некоторое время раздался сигнал вызова, и трубку сразу же сняли.
– Алло! – сказал я. Но вместо ответа послышался не то странный звук, не то голос – разобрать было невозможно. Казалось, будто кто-то зачитывал цифры. Вдобавок были слышны помехи. Я еще раз поздоровался. Бесполезно. Голос по-прежнему перечислял одну цифру за другой. Голова пошла кругом, я не понимал, что это такое. Теперь казалось, что голос скороговоркой зачитывает какую-то сутру, словно знает о произошедшей здесь трагедии.
Тогда я попробовал дозвониться до дома отца. Вдруг кто-нибудь другой снимет трубку и поможет нам? В любом случае надо позвонить в больницу. Но на вызов никто не отвечал, а трубка продолжала издавать громкие гудки. Неужели он сломался?..
Я набрал номер своего товарища. Не так уж мы с ним и близки, но в такой ситуации выбора нет. То же самое. Как только я нажал последнюю цифру номера, раздались лишь громкие гудки, словно сигнал не проходил. Видимо, в переполохе телефон все-таки сломался. Размышляя, как быть, я вспомнил про больницу «Скорой помощи» в торговом квартале рядом с домом. Скорее туда, за помощью!
Поднявшись, я доковылял до входной двери, надел обувь и вышел в коридор. Из-за спрея я мог идти только медленно, как младенец, делающий первые шаги.
В коридоре было тихо. Кое-как пройдя вдоль стены, я подошел к лифту и нажал кнопку «вниз», спрятавшуюся за листьями сциндапсуса[24]. По правую руку в конце коридора было окошечко, откуда открывался чудесный вид на Эносиму. Ожидая лифт, я то и дело глядел в него. На небе не было ни облачка. Стояла омерзительно хорошая погода.
Внезапно я почувствовал сильное головокружение. Взглянув на Эносиму, я воскликнул, не веря собственным глазам. Остров я видел, но металлическая башня с него пропала! Я протер глаза и еще раз посмотрел на Эносиму. Однако башни там определенно не было.
В этот момент меня осенило: я попал в прошлое! Только что я ступил во временной хаос. Сейчас я нахожусь здесь в годы, когда на Эносиме не было еще башни. Ошибки быть не может!
Двери лифта резко открылись. В нем никого не было, однако изнутри на меня подул легкий ветерок, пропитанный каким-то ностальгическим запахом. Да это же машина времени! Сейчас я в нее сяду и отправлюсь в далекое прошлое!
Двери захлопнулись. Все мое тело подрагивало. Еще бы, ведь сегодня этот лифт особый. Я нажал кнопку первого этажа. С легкой тряской кабина поехала вниз. Сейчас она доставит меня в незнакомый мир. Внезапно послышались отголоски раскатистого смеха. Но он не был обычным. То был животный смех, похожий на звуки, что издавала Каори. Совсем не человеческий.
Прибыв на первый этаж, лифт открылся. Здесь витал странный, не поддающийся описанию запах. Воздух наполняла какая-то смесь из запахов мяты, жаренной во фритюре еды и дешевого масла. Пожалуй, так бы вонял бульон из какого-нибудь чудища.
Гиеноподобный хохот стал громче. Выйдя в вестибюль, я увидел площадку для сумо, густо посыпанную песком. На ней боролись толстые мужчины в маваси[25], надетых поверх коротких штанов. Окружавшие их люди садились, вставали, хлопали в ладоши, заходились смехом и выкрикивали слова поддержки.
Подойдя к одному из них, стоявшему неподалеку от меня, я заговорил:
– Произошла трагедия! В мою квартиру вломился вор с пистолетом. Один человек погиб, еще один умирает.
Человек окинул меня странным взглядом. Он вытаращился так, словно вместо зрачков у него были стеклянные шарики, через которые он ничего не видел. В следующую секунду он хмыкнул и громко расхохотался. Стоявшие рядом мужчины тоже разразились смехом, хватаясь за животы.
Ноги повели меня к стеклянным дверям. Толкнув их, я оказался возле въездной арки у фасада. Двери за мной закрылись, странный громкий смех в вестибюле стал тише. Со стороны мыса едва доносился шум волн.
Выйдя к фасаду, я вновь увидел до отвращения безоблачное небо. Лишь у линии горизонта плыли клочки облаков. Над головой простиралась слепящая синева. В самом центре небосвода сиял солнечный диск, смотреть на который невооруженным глазом было практически невозможно.
Но что-то с этим солнцем было не так. Что-то в нем было совсем непривычным. Медленно шагая, я размышлял, в чем же дело. И тут я понял: оно было маленьким. Просто крохотным. Как будто я попал на другую планету, откуда оно выглядит гораздо меньше. А может, это и не оно вовсе? Или же я вижу силуэт древнего солнца?
Идя со скоростью улитки, я направился к автодороге, и тут прямо передо мной прошло существо. На нем была желтая грязная рубашка поло и брюки цвета хаки. Обуто оно было в странные сандалии наподобие варадзи[26], а на плечах у него была огромная кроличья голова. Странной танцующей походкой существо шло по тротуару, раскачивая верхней частью тела.
Я посмотрел на гаражи по бокам от вестибюля. Весь ряд автомобилей, включая мой «Сивик», были черными-пречерными. Бетонный пол тоже покрылся темными масляными пятнами. Почти на всех машинах образовались вмятины, краска облупилась, а задние стекла были разбиты. На моем автомобиле вмятин не было, но он тоже стал угольного цвета.
Я еще раз перевел взгляд на Эносиму. Силуэта башни там по-прежнему не было.
Вот и автодорога. Она все время стояла в страшных пробках, однако сейчас на ней не было ни единого автомобиля. Пропали не только автомобили, но и люди – вокруг было абсолютно пустынно. Я встал на середину дороги и окинул взглядом тротуар вдоль побережья и Эносиму на заднем фоне. Но здесь не было ни людей, ни машин. Вместо них по тротуару расхаживали человекоподобные кролики и свиньи. Сновавшие повсюду животные задевали головами друг друга и, кажется, радовались этому. Я был здесь единственным человеком.
Я посмотрел под ноги. Цементное дорожное полотно, всегда скрытое под армией машин, превратилось в сетку из глубоких и мелких трещин. Теперь дорога состояла из наклонов и подъемов и выглядела так, словно ее выстилали плотно лежавшие обломки разных размеров. Некоторые фрагменты стояли вертикально, обращенные кромкой к небу. Сквозь расщелины пробивались могучие сорняки. На некоторых участках заросли приподняли осколки цемента над землей.
Произошла какая-то аномалия. Ядерная война? Я ничего не ощущал, но если все так, то здесь было колоссальное радиоактивное загрязнение. Поэтому люди сошли с ума, а их тела приобрели причудливую форму. Мой вчерашний сон стал явью.
Я вспомнил странности в поведении Каори, а затем ее гневную фразу, когда я завел разговор о фильме про гибель мира в ядерной войне. «Что замолчал? Будто ничего не понимаешь!» Неужели она все знала и скрывала от меня произошедшее? Быть может, она испытала сильный шок и оттого-то ничего мне не сказала? Значит, когда я упомянул тот фильм, она разозлилась, подумав, что я уже все знаю… Нет, не то. Я ничего не знал. То и впрямь была случайность.
Подняв голову, я еще раз посмотрел на Эносиму. Башни не было. Но я наконец-то понял почему – она пала жертвой ядерной войны.
Я торопливо развернулся обратно, собираясь идти к единственной больнице «Скорой помощи» – если она вообще еще стояла. Мой белоснежный чистый дом почернел и покрылся грязью. Всюду виднелись трещины, покрытие отслаивалось большими кусками, верхние этажи начали зарастать плющом. В этом мире растения были самыми живучими существами.
Единственным источником звуков было едва слышное пение птиц, доносившееся до стороны леса. Ни единого человека и ни единой машины я не видел. Выходит, большинство людей погибло или же находится на грани гибели.
Пройдя мимо дома, я направился к Энодэну по пыльной ухабистой дороге. Тут я понял, что с нее исчез цемент, обнажив скрытую под ним землю. Порывисто шагая вверх, я внезапно застыл. Энодэн исчез. Сколько я ни осматривал территорию вокруг, здесь был лишь заросший бурьяном пустырь, от металлических рельс же не осталось и следа. Зайдя в шелестящую траву, я попробовал нащупать рельсы носком ботинка. Вдруг обнаружатся их расплавленные остатки или ржавый металл? Бесполезно. Видимо, меня занесло в эпоху, когда Энодэн еще не построили. Но раз так, то, выходит, ядерная война произошла задолго до появления железной дороги?.. В голове нарастал сумбур.
Пройдя железнодорожный переезд… Нет, так звучит странно. Пройдя район, где в будущем построят железнодорожный переезд, я очутился перед торговым кварталом. Магазин досок для серфинга исчез. Не было и кафе Beach, как и больницы по соседству с ними. Впрочем, правильнее сказать, что исчез весь торговый квартал. Теперь здесь лежало несколько кучек обломков. Видимо, это были останки рухнувших каменных зданий. Позади них выстроились обветшалые деревянные бараки. На месте магазинов стоял бесконечный ряд таких же деревянных лачуг. На стенах большинства домов мелками были нарисованы собачки, деревья, человечки и геометрические фигурки, поверх которых расплывались черные масляные пятна. У некоторых хижин вход закрывали двери, но в основном поверх проема свисали бамбуковые шторки или занавески из узорчатой ткани с черными следами рук. От ветра, проходившего сквозь щели, хижины подрагивали. Похоже, внутри людей не было. Передо мной стоял абсолютно безлюдный город-призрак. Неужели все жители исчезли?
На месте больницы стоял деревянный дом, возле двери которого красовался рисунок ящерицы. А вдруг это здание и есть все, что от нее осталось? Приподняв ткань над входом, я зашел. Внутри стоял запах медицинского спирта. Да, это точно больница. Прежняя разрушилась, и пока приходится довольствоваться жалкой лачугой. Но тут хотя бы есть врачи.
Горело множество свечей. Спиной ко мне стоял пожилой человек в белом халате – должно быть, врач – и что-то делал. На нем была странная черная шапочка, напоминавшая крышку от коробочки для чая.
– Извините, пожалуйста! Хотел спросить. Что случилось с больницей Инамурагасаки, которая была здесь раньше?
Старик медленно развернулся и прошел мимо меня к раковине, возле которой стояла чайная чашка. На плите булькала вода в чайнике. У старика были седые волосы и совсем темное лицо, словно обожженное. Взяв чашку с блюдцем, он молча направился на прежнее место, выключил газ и налил кипяток в заварочный чайник.
– Простите, вы что-нибудь знаете про прежнюю больницу? – спросил я еще раз.
Стоявший в каких-то десяти сантиметрах от меня старик заваривал чай, притворяясь, что не замечает меня. Я помахал ладонью возле его лица. Никакой реакции. Меня охватывало смятение. Меня что, никто не видит? Неужели в этом мире я невидимка?
Ничего не попишешь. Я вышел наружу и устало поплелся по дороге к горе за домами. Больница пропала, а сам я совершенно не понимал, куда идти и что делать. Но ничего не делать тоже не годилось. Стоя в одиночестве на сухом ветру, я бы сошел с ума. Да, страшно, но лучше продолжать идти.
Тут я насторожился. Вновь происходило что-то странное. Птичье пение, доносившееся со стороны горы, внезапно превратилось в галдеж. Крича, словно в предсмертных муках, птицы захлопали крыльями и начали одна за другой подниматься в небо. Звук крыльев эхом отражался от горы. Своим пронзительным криком они возвещали о конце света. Меня снедало беспокойство, и я невольно остановился. Голова закружилась, меня затрясло, и я чуть не рухнул на землю. Сначала мне показалось, что солнце скрылось за тучами. Но, подняв глаза на небосвод, я не увидел на нем ни единого облака.
Это какой-то природный катаклизм. Я еще раньше подумал, что что-то не так. Больше не будет ярких весенних лучей. Солнце засохнет, словно увядающий подсолнух. И все из-за ядерной войны.
В одну секунду ветер стал прохладнее – значит, солнце испарялось. Земля вступала в ночь, в долгий ледниковый период. «А случаем, сейчас не седьмой месяц 1999 года?» – подумал я. Не знаю. Я уже толком не понимал, что вообще происходит. Правда, у меня уже была пара приступов головокружения.
Еще недавно было утро. Воздух был слегка прохладным и влажным, как на рассвете. Щебетали утренние птицы, а стрелки часов показывали полдевятого утра. Сейчас не позже одиннадцати часов. Из нагрудного кармана я достал карманные часы. Они показывали без пяти одиннадцать.
«Ты же знаешь “Сегодня все будет кончено”?» – спросил я Каори, после чего в эту добрую женщину внезапно вселился демон. Мир обезумел и погрузился в хаос. И все это за каких-то два часа! Что за чертовщина!
Какой же чудовищный день! Как же страшно кружится голова и подкашиваются ноги! Пожалуйста, пусть это будет сон! Перед глазами все вертелось, я весь вспотел от страха. Еще немного – и я умру! Надо закричать – тогда я очнусь и пойму, что лежу на кровати.
Я изо всех сил ударил себя по лбу. В голове загудело от боли! Но все происходило наяву, иначе я бы ничего не почувствовал. Черт возьми, да эти абсурдные картины не сон!
Тем временем солнце стремительно таяло. Небо потускнело, ночь подступала все ближе и ближе. Темнота в два счета поглотила бараки и рощицу за ними. Птицы закричали еще неистовее. Подобно мне, они поражались нелепости происходящего и тоже страшились надвигающегося конца света. Как я и думал, мир не протянул до 1999 года.
Стоять на месте было страшно, и на ватных ногах я потащился по тропинке. Наконец я вышел к месту, где возвышались каланча и пожарная станция. Как я и догадывался, оба здания исчезли. Теперь здесь простирался луг, где среди сорной травы покоились валуны разных размеров. Посреди луга стояло два полуразрушенных магазина. Окна были разбиты, в стенах зияли проломы. Никаких признаков человеческого присутствия, здания были полностью заброшены. Через окна и пробоины виднелась кромешная тьма. На крыше одного из магазинов висела вывеска «Ямаха». На втором под слоем черной грязи едва читалась надпись «Санъё». Тут я припомнил, что такие магазины здесь действительно были. Верилось с трудом, но это и была блеклая тень того привычного мира, где я некогда жил.
Миновав магазины, я двинулся прямиком в лес. Здесь меня встретили удушающий запах травы и почти непроглядный мрак. Я ненадолго остановился, чтобы немного привыкнуть к темноте. В лесу было хоть глаз выколи. На самом деле ночь еще не наступила, солнце еще не закатилось, но в лес лучи почти не проникали. Я оцепенело предался раздумьям о гибнущей планете. Отчего-то голоса птиц тоже стихли. А еще к травяному духу подмешивался настораживающий звериный запах.
Хотя физически я ничего не чувствовал, весь мир купался в радиоактивных веществах – даже этот лес. Человеческое тело никак не ощущает радиацию. Чудовищные симптомы развиваются внезапно, лишь по прошествии долгого времени. Значит, меня все равно уже не спасти. Катори мертв, Каори наверняка тоже. Мне суждено последовать за ними. Нет никакого смысла второпях искать больницу. Так или иначе, все мы погибнем вместе с нашим миром.
Глаза наконец свыклись с темнотой. Теперь я с трудом мог рассмотреть заросли. Теперь, когда птицы замолчали, я чуть ли не слышал собственное сердцебиение. Вдруг рядом послышались свистящие звуки дыхания. Я остолбенел. К ним добавился шорох приминаемой травы. Что за…
Я завопил во все горло. Из-за ближайшего дерева показался динозавр. Его открытую, широко разинутую до ушей пасть окаймлял плотный ряд острых зубов. Двигался он медленно, но, окаменев от ужаса, я рухнул на землю. Завидев это, ящер бросился на меня и впился в мою левую руку.
В ушах стоял скрежет зубов. Из пасти динозавра исходил отвратительный смрад – похоже, он не брезговал и гнилым мясом. Вонь была настолько невыносимой, что, вдыхай я ее подольше, меня бы стошнило. Чувствуя подступающий обморок, я закричал что было мочи, но никто прийти мне на помощь не мог.
Монстр оторвал мне руку. Со всех ног я кинулся прочь из опасного леса. Вот и снова руины торгового квартала. Внезапно я впервые завидел вдалеке человеческий силуэт. Какое счастье, выжившие есть! На человеке была серая рубашка с рисунком и темно-синие брюки из саржи, сливавшиеся с темнотой.
Левая рука болезненно пульсировала, область от плеча до груди онемела. Я стиснул зубы от боли, и тут глаза у меня полезли на лоб. Все потому, что я никогда не видел настолько тощих людей. Кожа да кости – точно ходячий скелет. Мышц у него практически не было – казалось, кожа натянута прямо поверх костей. Лицо такое же: четко видны контуры черепа, щеки настолько впалые, словно их выдолбили долотом. Издалека его усы выглядели как приклеенные. Виной тому была не только темнота, но и его черная, как зола, кожа.
Я совсем забыл, что издалека ему не было видно меня. Подойдя ближе, я заговорил с ним:
– Что, черт возьми, произошло?!
Он напоминал мрачного философа, усиленно размышляющего о чем-то серьезном. Его хмурый взгляд намекал, что он совсем не намерен открываться незнакомцу. Сквозила в его выражении лица и какая-то грусть.
Продираясь сквозь темноту, он медленно подошел ко мне. Его губы беспрестанно подергивались, словно он что-то напевал. Человек без остановки издавал странные звуки. Затем он зашевелил ртом, как задыхающаяся рыба, и произнес несколько цифр. Я ошалело смотрел на него. Все люди уже помутились рассудком. Языков больше нет, а о своих намерениях они сообщают друг другу цифрами.
– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре, – пробормотал он очень быстро.
– Три – восемь – пять – шесть – четыре – семь – шесть – четыре… – повторил я услышанное.
Не успел я это сказать, как его угольное лицо расплылось в лучезарной улыбке. Он понял. И он меня видел. Обрадованный, он медленно положил руку мне на плечо. Однако в следующий момент из его горла полился высокий, как трель флейты, звук. Толкнув меня в грудь, он побежал прочь на шатающихся ногах. Точь-в-точь как краб, проворно забравшийся обратно в гнездо, он шмыгнул между стенами хилых бараков и, изгибаясь, протиснулся внутрь. Вслед за этим, как по сигналу, из бараков хлынули наружу толпы странных существ. У всех были человеческие тела и головы животных – свиней, лисиц, мышей, кошек или причудливых зверей, напоминавших крокодилов. Существа со свиными головами держали в руках маленькие барабаны. Ударяя в них, они отбивали такт ногами, а их сородичи танцевали в кругу, хватая друг друга за руки и отпуская. Под громкий хохот они затянули песню.
Внезапно я увидел, что из левого плеча, куда вцепился динозавр, у меня выросла новая ладонь. Но рука была короткой, и я едва мог достать ею до щеки. По окутанной тьмой дороге я брел обратно к дому. Пение, звуки плясок и громкий хохот животных становились все тише.
Есть ли в таком мире место надежде? Сегодня ведь наступил конец света. Теперь здесь хорошо лишь растениям да животным. Поразительно, как сказанные между делом слова оказались точным пророчеством!
Ноги вывели меня к автодороге. Картина была сюрреалистической: широкая улица с разделительной полосой и тротуаром – и практически ни одного человека или автомобиля. Лишь изредка по ней тащились машины с горящими фарами, выпуская белый дым. Из-за разбитых окон и вмятин на кузовах они напоминали кучу хлама. Но разваливались на куски не только автомобили. По обеим сторонам улицы стояли здания с вывесками National[27], «Тосиба» и «Хитати». Все они были заброшены. Какие-то окна были закрыты, какие-то нет, но ни в одном из них свет не горел, несмотря на темное время суток. И окна, и стены были грязными. Стояла тишина. Казалось, район вымер.
Тут из пустынного закоулка на улицу высыпали люди. Один из них натянул лук и выпустил в меня стрелу, но промахнулся. А затем он издал причудливый вой и, заходясь в безумном танце, пробежал мимо меня через улицу. Откуда-то ему вторил хор безумных хохочущих голосов.
Идти мне больше было некуда, и я решил вернуться домой. Я пытался вспомнить обратную дорогу. В моей квартире два трупа, но других вариантов нет. У меня и раньше не было друзей, но теперь я остался совсем один. Все мои знакомые наверняка мертвы. Да и что с того, что у меня дома покойники? Все равно тут больше никого нет, никто же не будет ко мне заходить…
Я ахнул. В квартире меня ждут два трупа. Катори и Каори – она, скорее всего, уже мертва. Мужской и женский. Я же могу произвести эксперимент, как в «Токийском Зодиаке» Кадзуми Исиоки! Каори как-то сказала, чтобы я взял ее голову для Азот, если она умрет. Тогда она шутила, но сейчас у меня наконец-то есть эта возможность!
Я пришел в восторг. Вот она, свобода: я могу раздеть их и распилить на части! В этот момент я сам поразился, насколько черная у меня душа. А ведь правда, до сих пор я притворялся тихим и послушным, а внутри терпеливо ждал своего часа. Все это время я мечтал провести такой же эксперимент, как у Кадзуми Исиоки, и ради этого пожертвовал бы всем. Поэтому и то заклинание я выучил наизусть. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Бредя в темноте, я насвистывал себе под нос, чуть ли не танцуя. По пологой улочке я спустился обратно.
Многоэтажный дом терпеливо ожидал меня в ночи. Некогда белый и чистый, а теперь покрытый трещинами и плющом, он напоминал чернеющего квадратного монстра. Заходя с черного хода, я еще раз мельком глянул на Эносиму. Она слабо виднелась на темном, светлеющем у линии горизонта небе. Башни на острове не было.
Через эвакуационный выход я попал в конец коридора на первом этаже и сразу оказался перед лифтом. Здесь по-прежнему никого не было. На потолке горела включенная кем-то люминесцентная лампа. Значит, электричество еще работало.
Я нажал кнопку «вверх». Двери лифта моментально открылись – кабина стояла на первом этаже. Изнутри ее тоже наполнял белый, стерильный свет. Да уж, странно. Снаружи было грязно и неопрятно. А в доме и коридор, и лифт блестят от чистоты. На стенах ни пятнышка, граффити нет. Но куда же делись все люди? Непохоже, чтобы здесь был хоть один человек. Только недавно в вестибюле были сумоисты, но теперь здесь не слышалось ни возгласов, ни смеха. В доме повисла гробовая тишина.
Зайдя в кабину, я нажал цифру «4» и кнопку закрытия дверей. Кабина мелко задрожала и начала подниматься. Вскоре она замерла и открылась на четвертом этаже. Я вышел в коридор. Справа от меня был горшок со сциндапсусом. Здесь по-прежнему никого не было. За окном слева, откуда виднелась Эносима, стояла тьма. В отличие от солнца, электричество выжило: потолочная лампа источала бледный свет.
Я направлялся к своей двери, а внутри все разрывалось. Уже скоро я найду Каори и Катори. Я могу поступить с их телами как захочу, ведь полиции больше нет. Поверить не могу своему счастью! Случились странные, невероятные происшествия – и вот в моем распоряжении два трупа! Да и им будет совсем не больно. Какой же все-таки прекрасный день!
Я остановился перед квартирой. Входная дверь была очень красивой, из металла, покрытого бежевой краской. В самой ее середине была выемка размером с визитку, внутри которой лежала бумажка с надписью «Мисаки».
Я повернул дверную ручку. Дверь сразу же открылась – в спешке я забыл ее запереть. Войдя внутрь, я разулся и затворил за собой дверь. Стояла кромешная тьма, солнечный свет уже не проникал в окна. Повернув замок, я нажал на выключатель. Лампа замигала и тускло осветила прихожую и кухню.
Я испустил вздох. Непонятно, что было в нем – страх, облегчение, грусть или радость. Я и сам в этот момент не понимал своего настроения.
На кухне разлилась лужа крови. Местами она уже потихоньку превращалась в желе и становилась чуть выше уровня пола, словно пролитый кетчуп. Посреди нее навзничь лежал Катори. Его колени были немного разведены в стороны, одно из них приподнялось. А рядом с ним было тело моей милой, доброй Каори. Тогда у нее двигались губы и ноздри, но сейчас она была абсолютно неподвижна. Я медленно подошел к ней и присел на корточки возле ее головы. Я немного побаивался, что она внезапно вскрикнет и зашевелится. Но этого не случилось. Катори лежал на спине, Каори на боку, и у обоих лица были белые, как снег. Убрав волосы со щеки Каори, я дотронулся до ее уха. Холодное, как твердая резина. Она была мертва, и уже довольно долгое время.
С улицы подул ветер – стеклянная дверь на балкон была открыта нараспашку. Ее открыла Каори этим утром, когда еще была жива и здорова. Недолго постояв, я закрыл ее и задернул занавеску. Снаружи темнели небо и морские просторы Камакуры. Без солнца было холодновато.
Вернувшись к телу Каори, я дотронулся до ее сомкнутых ног, согнувшихся в коленях. Я положил руку на ее бедро, выпроставшееся из-под юбки. Оно было ледяным, словно мрамор. Как же так… Каори, которую я так любил, мертва. Как же горестно. Но и бешеное сердцебиение я унять не мог. Моя душа печалилась и одновременно ликовала. Свои чувства я не вполне понимал.
Чтобы успокоиться, я налил себе молока из холодильника. Тогда я впервые понял, насколько меня одолевала жажда. Закрыв холодильник, я оставил грязный стакан в мойке и пустил воду на полную мощность. Затем я вернулся в прихожую и открыл шкаф для обуви, где хранились ящик для инструментов и ножовка. Взяв ее, я подошел к Катори и Каори и посмотрел на них сверху. Сердце вырывалось из груди. Тут меня вновь охватило сильнейшее головокружение, затряслись ноги. Резко погасла лампа, и я понял, что упал на колени. Но это оказалось галлюцинацией, со светом ничего не случилось. Перед глазами потемнело, запрыгали мушки. Я протянул руку к плечу Каори, скрытому под светло-голубым кардиганом. Ее веки были сомкнуты, словно она спала. Из ее живота все еще торчал нож. Придется достать его, а то раздеть ее не получится.
Ладони Каори плотно сжимали рукоять. Вначале я попробовал разжать пальцы ее левой руки. Как я и ожидал, она не поддавалась, суставы уже начали коченеть. К тому же теперь у меня была совсем коротенькая левая рука, поэтому мне это стоило нечеловеческих усилий. Только на то, чтобы разомкнуть обе руки, у меня ушло полчаса. Вошедший в нижнюю часть живота Каори нож почернел от крови. Некоторое время я не решался его вытащить. Но, поняв, что я беспокоюсь об отпечатках пальцев, я едва не рассмеялся. С какой стати мне о них думать, если никакой полиции больше нет?
Правой рукой я уперся в тело Каори, а левой рукой хорошенько ухватился за рукоятку и резко дернул ее. Ничего себе! Как же прочно он застрял! Никак не хотел выходить, словно прирос к телу. Но достать его было нужно. Я уперся в колено Каори ногой и изо всех сил потянул за нож. После того как он чуть-чуть поддался, извлечь его было несложно. Медленно-медленно он выходил из живота Каори. Как и положено ножу для сасими, он был невероятно длинным. Наверное, дошел до самой спины.
Наконец я достал нож полностью. Рука дрожала, я не мог удержать его. У меня не сразу получилось разжать кисть Каори, потому что ее рука закоченела до плеча. Наконец мне удалось сдвинуть ее пальцы, и нож со звоном упал на пол.
Разорвав белую хлопковую блузку, я увидел на животе Каори огромную дыру от ножа. С большим трудом я приподнял ее тело и некоторое время обнимал ее со спины. От Каори пахло кровью, но, прижавшись крепче, я почувствовал легкий аромат духов. Из-за того, что она долго пролежала на полу, ее волосы были слегка взъерошены, спутанные пряди обвили шею. Из-за того, что ее лицо было отвернуто от меня, казалось, будто она еще жива и о чем-то задумалась.
Однако ее тело совсем остыло. Не отпуская Каори, я подался вперед и взглянул на нее, на ее белое лицо. Веки были плотно сжаты, подкрашенные розовой помадой губы слегка приоткрылись. В этот момент на меня нахлынула щемящая грусть. Каких-то два часа назад Каори была бодра и весела, а еще вчера окружала меня заботой. И вот ее больше нет. Злой дух воспользовался ее телом и сгинул. Теперь я совсем один. Продолжая прижимать к себе холодную неподвижную Каори, я некоторое время плакал.
Вытерев слезы, я начал снимать с нее кардиган. Ее тело еще не совсем окоченело, поэтому в сидячем положении обе ее руки медленно опустились к полу. Снять с нее верхнюю одежду не составило труда. Затем я устроился перед ней и принялся одну за другой расстегивать пуговицы на блузке. Всего их было восемь, и самая нижняя испачкалась в потемневшей крови. Чтобы добраться до нее, пришлось расстегнуть потайной крючок и молнию сзади юбки.
Из-под затвердевшей от крови блузки показались нежная светлая кожа и чистый белый бюстгальтер с вышивкой. Сердце вновь бешено заколотилось. Зажмурив глаза, я разом снял блузку с обеих плеч Каори. Однако высвободить из рукавов ее запястья получилось не сразу: я забыл про пуговицы на манжетах.
Теперь на ней остался бюстгальтер. Сидящая Каори напоминала ребенка: приоткрытый ротик, растрепанные волосы. Она была очень красива. Ее кожа казалось нежной и мягкой, но на ощупь оказалась твердой, как каучук. Грудь уже начала коченеть. В боку у нее зияла продолговатая рана сантиметров десять в длину, вокруг которой запеклась черная кровь. Верхняя же часть ее тела была чистой.
Тут я увидел над раной от ножа дырочку размером с кончик пальца. Из нее тоже протянулась струйка липкой крови. Я не сразу понял, откуда она взялась, но потом вспомнил про пистолет. В Каори тоже попали, но тогда я этого не заметил. Проклятый ублюдок смертельно ранил не только Катори, но и ее.
Придвинувшись к ней сзади, я расстегнул ее бюстгальтер. Спустив лямки и сняв его, я некоторое время разглядывал Каори. Впервые я видел ее обнаженную грудь. По сравнению со снимками в мужских журналах, которые я иногда листаю, она была совсем маленькой. Но ее розовые соски выглядели очень мило.
Полюбовавшись, я снова обхватил тело Каори со спины и аккуратно опустил его на пол. Я развернул ее лицом вверх, а затем, резко дернув за лодыжки, выпрямил ее согнутые в коленях ноги. Но мышцы у нее тоже начали коченеть, поэтому стоило мне отпустить их, как колени стали медленно подгибаться обратно. Тогда я распрямил ее ноги и некоторое время придавливал их руками. Минут через десять это возымело эффект.
Расстегнув молнию, я снял юбку. Ноги и белые трусики Каори были испачканы в крови. Здесь ее кожа была не очень нежной, зато сияла белизной. Ноги у нее были замечательной формы. Под тонкой талией слегка выпирали тазовые кости.
Я снял последнее, что оставалось на Каори. Волосы внизу у нее были мягкие, совсем не густые. Так я себе их и представлял, поэтому был очень доволен.
Затем я начал раздевать Катори. Отложив в сторону упавшие на пол очки, я начал одну за другой расстегивать пуговицы его рубашки поло. Если тело Каори пахло кровью и духами, то от Катори исходил лишь легкий запах пота. На рубашке было три пуговицы, но она надевалась через голову, поэтому мне стоило больших усилий снять ее.
Уперевшись в тело Катори, я перевернул его и уложил на бок. Из-за вязкой подсыхающей крови ткань сзади окрасилась в красно-коричневый цвет. Я еле-еле оторвал ее от кожи, и на окровавленной спине Катори показалось два темных отверстия от пуль грабителя.
Затем я расстегнул его ремень и ширинку на брюках. В области ягодиц его светло-зеленые брюки насквозь пропитались кровью и почернели. Взявшись за отвороты брюк, я резким движением стянул их. Его бедра и колени тоже были липкими от крови, ткань приклеилась к коже. С трудом я снял с него брюки, а затем белые хлопковые носки, прилипшие к голеням с редкими волосами.
В этот момент я подумал, все это очень странно. Мое сердце билось гораздо сильнее, чем когда я раздевал Каори. От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю, и я не мог посмотреть на Катори в упор. На нем были светло-голубые трусы, которые я никак не мог заставить себя снять. Но когда, набравшись духу, я их наконец стянул и из-под белья показался его пенис, чувство неловкости пропало.
Взяв Катори за плечо, я снова уложил его лицом вверх. Затем я пододвинул два тела друг к другу так, что они почти соприкасались плечами, образуя что-то вроде треугольника.
Восхитительное, красивейшее зрелище. По всему телу бегала мелкая дрожь, колени подкашивались, и подавить в себе эти ощущения я никак не мог.
Не иначе как высшие силы подарили мне два тела! И сейчас с их помощью я проведу поистине удивительный эксперимент. Подумать только!
Я неподвижно глядел на трупы и размышлял, как с ними поступить. У Каори в животе была рана от ножа и след от пули. У Катори же была прострелена спина и виднелось ножевое отверстие на задней стороне ребер. Зато начиная от живота его тело было в идеальном состоянии. Лучше всего разрезать оба трупа пополам под ребрами и взять верхнюю часть тела у Каори, а нижнюю у Катори. На других половинах у них было много повреждений, поэтому они бы не подошли.
Я взял ножовку и начал прикидывать, где резать. Но сначала их следовало омыть. Затылок Катори утопал в склизкой крови, превратившей волосы сзади в сосульки. Одно из ушей тоже немного испачкалось. Эту половину я не собирался использовать, но липкая кровавая жижа, протянувшаяся от ягодиц до пят, уже затвердевала и выглядела совсем не эстетично. С кровью на спине Каори было то же самое. Я решил ополоснуть их под душем. Если не поторопиться, то тела окоченеют и станут непригодны. Перетащу их в ванную, омою, а затем уже разрежу.
Сперва я подхватил под мышки Катори и кряхтя поволок его в ванную. При невысоком росте он весил порядочно – мужчина все-таки. Он уже начал коченеть, поэтому стоило мне его приподнять, как его ноги вытянулись, как палки, и уперлись пятками в пол. Мне было очень тяжело.
Затащив его в ванную, я зажег свет, установил температуру воды на 37 градусов и принялся тщательно омывать его спину, ягодицы, затылок и нижнюю часть лица – кровь у него пошла еще и из носа. Вода кирпичного цвета быстро уходила в сливное отверстие, сгустки крови тоже легко смывались.
Выключив душ, я аккуратно вытер Катори банным полотенцем и выволок его в соседнюю с ванной комнатку для переодевания. Теперь настал черед Каори. Вернувшись на кухню, я взял ее под мышки и точно так же дотащил до ванной. Все ее тело тоже начало твердеть, и когда я резко приподнял его верхнюю часть, ее ноги остались абсолютно прямыми. Пока я волочил ее в ванную, ее пятки терлись о пол, отчего мне казалось, будто у меня в руках манекен. Красота Каори усиливала это впечатление.
Втащив ее в ванную, я тщательно омыл и ее. Мыло мне показалось излишним. Это сейчас тело Каори было в крови, а так она всегда была чистоплотной. Закончив с душем, я осторожно вытер ее полотенцем. Теперь на ее животе виднелась глубокая рана от ножа. На нее было очень больно смотреть – виднелся и белый жировой слой, и красная мясистая часть. Каори скончалась от обильного кровотечения. Я вылетел на улицу, надеясь как-нибудь спасти ее, но без больницы все оказалось тщетно.
Подождав, пока вода на полу ванной уйдет через слив, я скатал полотенце в шар и промокнул остаток влаги. Каори я решил уложить ничком – ее руки застыли перед телом, словно хватаясь за что-то, и мешали бы разрезать живот. Но перевернуть ее оказалось сложно, поэтому в конце концов я оставил ее на боку. В таком положении ее руки не стали бы помехой.
Я пощупал ее бок. Странные ощущения. Живой Каори стало бы щекотно, она скрутилась бы и зашлась смехом. Но она продолжала неподвижно лежать, не высказывая никаких жалоб. Тут меня вновь обуяла грусть. Я вновь осознал, что Каори больше нет.
На ощупь ее живот уже стал твердый, как пластик. Кожа поддалась, лишь когда я нажал на ножовку посильнее. Приставив ее чуть ниже ребер, я резко провел ею. С неприятным хрустом кожа Каори чуть приоткрылась.
Я ужаснулся тому, что делаю. Фонтана крови, вопреки моим ожиданиям, не было. Зубья неглубоко вошли в кожу Каори. Надавив на ножовку, я со скрежетом начал водить ею из стороны в сторону.
Тут я вздрогнул. Из разреза полилась белая вязкая жидкость, густо покрывая спину Каори. Крови вообще не было, зато обильно струился этот сок, и ножовка начала прилипать к нему, как к сиропу. Пилить стало трудно. Казалось, я режу мясо, щедро смазанное сливочным маслом. Проступившая жидкость попала и мне на пальцы, мешая крепко держать рукоятку. Тело Каори я тоже не мог зафиксировать. Все стало скользким, я рисковал пораниться. Но останавливаться на полпути было нельзя, и я самозабвенно продолжал резать тело Каори.
Лезвие уперлось в твердую как камень кость. Резать стало неимоверно тяжело. Хотя виной тому могла быть и липкая субстанция. Ножовка казалась очень маленькой и неудобной. Никогда в жизни я не разрезал нечто настолько большое. Но наконец я закончил. Заскользив по желтой маслянистой жидкости, нижняя часть тела Каори отделилась от верха примерно на десять сантиметров.
Привстав и взглянув сверху вниз, я испытал неописуемый прилив эмоций. Прекрасное тело Каори превратилось в две половины. Очень странное, слегка пугающее, но совершенно ошеломляющее зрелище. Должно быть, я сплю! Еще недавно Каори проворно двигалась, смеялась и кричала, а теперь она лежит, разделенная надвое. В голове не укладывается! Неужели все происходит наяву?
Некоторое время я восхищенно смотрел на нее. Насладившись видом расчлененного тела Каори, я подхватил ее нижнюю часть под бедра и потащил в комнатку для переодевания. Затем я проделал то же самое и с верхней половиной. Только подумать, все это сделал я!
Из ее тела начали медленно вываливаться внутренности, поэтому я уложил ее, плотно подогнав две половины друг к другу. Я прищурился, и тут мне пришло в голову, что я нахожусь на фабрике манекенов. Лица обоих – и Катори без очков, и Каори – выглядели очень утонченно. Будто кто-то с легкой руки выбросил пару красивых обнаженных кукол, а одна из них, с женскими чертами, раскололась посередине на две части. Если бы у них текла кровь, а внешность была заурядной, то они выглядели бы реалистичнее. Но оба были прекрасны, поэтому куклы были единственными, кого они мне напоминали.
Затем я притащил в ванную тело Катори. Так же как и Каори, я перевернул его на бок и приставил ножовку к месту под ребрами. Его окоченевшая рука оттопырилась в сторону и не мешала. Я собрался было провести ножовкой, но решил сначала отмыть ее от жира, чтобы она не елозила. Я направил струи душа на лезвие, но жир отталкивал горячую воду. Пришлось воспользоваться мылом. Однако мне не удавалось хорошо намылить ножовку, поэтому я обильно выдавил на нее шампунь. Затем я аккуратно почистил полотенцем рукоятку и каждый зубец. К счастью, бо́льшая часть жира сошла. Наконец-то я мог плотно держать ножовку. Приложив ее к боку Катори, я резким движением потянул ее на себя. Послышался надтреснутый звук. Я слегка удивился: его тело было тверже, чем у Каори, а резалось легче. Но я быстро догадался почему. Он ведь скончался раньше, поэтому и трупное окоченение было сильнее. К тому же у мужчин меньше подкожного жира.
И все же, когда ножовка вошла поглубже, из его тела тоже потекла жировая субстанция, заливая пол ванной из-под его спины. Рукоятка снова стала липкой и скользкой. Его тело было крупнее, чем у Каори, поэтому ножовка казалась еще меньше. Водить ею можно было лишь короткими неуклюжими движениями.
Пол стал совсем липким от трупного жира. Вставать мне приходилось крайне осторожно. После сегодняшних событий меня одолевала смертельная усталость. Сейчас споткнусь где-нибудь, расшибу себе голову или получу тяжелую травму – и все, занавес! Никто меня не спасет, и даже больницы нет. Умру одновременно с этим миром. Но настоящим счастьем стала бы мучительная смерть из-за травмы. Вот бы погибнуть по неосторожности до того, как придет зов с того света.
Как же я устал. Интересно, сколько часов я уже готовлю свой эксперимент? Руки совсем затекли и ничего не чувствовали. По моим ощущениям, Каори я распиливал больше часа, а на тело Катори ушло еще больше. Воздуха не хватало. Какое-то время я продолжал резать, но затем прервался и, задыхаясь, опустился на колени. Потом я снова взялся за ножовку, но уже вскоре мог едва дышать и решил передохнуть еще немного. Катившийся градом пот смешивался с жиром из тел Каори и Катори, мешая держать ножовку. От ритмичных движений она стала то и дело выпрыгивать из рук, застревая в теле Катори.
Пилю – отдыхаю, и так по новой… Постепенно интервал стал короче. Теперь хватало минуты, чтобы помутнело в глазах и я впал в полуобморочное состояние. Работая ножовкой, я рвано дышал. Когда до конца осталось сантиметров пять, сознание поплыло, и к горлу подкатил приступ тошноты. Но причиной тому было не изнеможение, а странная вонь. Ванную комнату наполнили запахи крови, гниющего жира и кислоты.
Было просто невыносимо. Я поднялся включить вытяжку в комнатке для переодевания. Тут я поскользнулся и с криком рухнул на пол, пребольно ударившись головой о порог ванной. Я выругался про себя. Знал ведь, что так и выйдет. Твердил себе, что надо быть осторожнее, а все равно упал. Думая, как же глупо все обернулось, я потерял сознание.
* * *
Сколько же я пролежал на полу? Резко придя в себя, я почувствовал озноб. Вырвался стон. Все ныло. Моя правая рука лежала под телом, а щека упиралась в угол порога. Во рту чувствовался отвратительный кислый привкус. Присмотревшись, я увидел лужицу собственной рвоты. Стенки желудка все еще сокращались, и я приготовился, что меня стошнит. Но пронесло. В животе неприятно урчало.
Я приподнял голову, разрывавшуюся от боли. Промелькнула мысль, что сейчас я сломаюсь. Выждав, пока станет легче, я открыл глаза и увидел перед собой на полу нижнюю половину Каори.
От смрада выворачивало наизнанку. В один букет смешивались запахи внутренностей, наполняющей их кислоты, непереваренной пищи, крови, подкожного жира и разлагающейся плоти. Никогда еще я не вдыхал такой вони. Так пахла преисподняя. Я очутился в настоящем кошмаре.
Мне никак не удавалось подняться с пола. Я хотел включить вентиляцию, но озноб и беспощадная боль во всем теле не давали мне удержаться на ногах. Даже если бы я встал, упал бы снова.
Я полежал еще немного, и озноб начал спадать. Медленно поднявшись на ноги, я подошел к комнатке для переодевания и включил вентилятор. В вытяжное отверстие вблизи потолка пошел поток воздуха. Удушающий запах стал быстро улетучиваться из ванной комнаты, и я моментально почувствовал себя лучше. Не думал, что вентилятор может оказаться настолько полезен.
В ванной я прополоскал рот, а затем заткнул слив пробкой, набрал в раковину холодной воды, омыл лицо и промокнул его использованным банным полотенцем. Им же я протер грязь на полу, после чего отправил его в стиральную машину. С глубоким вдохом я вытащил пробку из раковины. Какое-то время я любовался на воду, уходящую через сливное отверстие, – она закручивалась по часовой стрелке. Затем я решил завершить начатое.
Пилить Катори было поистине адской мукой. Я уже совсем выбился из сил и с первой же секунды мечтал о том, как закончу. Как только его труп разделился, меня снова чуть не вырвало. Швырнув пилу к сливу, я некоторое время судорожно глотал воздух ртом. Второй раз я таким заниматься не буду.
Я вылетел из ванной. В голове воцарился сумбур. Я никак не мог вспомнить, что пытался сделать и что собирался сделать далее. Вернувшись на кухню, я уселся на диван и замер. Черт, сколько же часов я потратил на эту мерзость?
Смотря в никуда, я почуял тошнотворный запах крови и на кухне. Безумно хотелось вдохнуть побольше свежего воздуха. Встать на ноги было тем еще испытанием, но кое-как я заковылял к балкону, лавируя между кровавыми лужами. Разведя занавески, я открыл стеклянную дверь. На балконе меня встретил прохладный ветер. Все небо было усыпано звездами. Наступила эра ночи. В ближайшее время рассвета можно не ждать.
Почему-то мне казалось, что ослепительно-белых звезд стало больше. Меня охватила сильная радость, и, облокотившись животом о парапет, я долго-долго стоял, задрав голову вверх. Понемногу на душе посветлело. Но вряд ли ко мне вернется былая беззаботность. Пора моей юности закончилась вместе с этим миром. До средних лет я не доживу. Короткая у меня вышла жизнь – всего 21 год. Но это не беда, слишком тяжелой она у меня была. Узнай я сейчас, что это конец, я бы не испугался и не стал роптать. Я лишь смиренно бы принял уготованную мне на этом свете жестокую судьбу.
Хотелось любоваться на звезды вечно, но ноги меня едва держали. Еще немного – и я бы свалился. Вернувшись с балкона и собрав остатки сил, я перетащил в кухню верхнюю часть Каори. Думал, с половиной тела будет легче, но как бы не так. Я вконец измотался.
Перенеся ее на кухню, я после недолгих раздумий положил ее на диван. Это был итальянский диван с очень низкими подлокотниками и плавно изогнутой спинкой, на котором можно было спать. Из последних сил я уложил на него половину Каори и попытался отдышаться. Казалось, у меня перед глазами лежит странный комбинированный фотоснимок.
Под люминесцентным светом лицо Каори выглядело совсем привычно. Она как будто сладко спала обнаженной. Только нижняя половина ее тела исчезла в ином измерении или спряталась по ту сторону зеркала. Эта инсталляция, причудливая, волнующая, была прекраснее любого произведения искусства. Отвести взгляд было невозможно.
Вдоволь налюбовавшись, я вернулся в ванную за нижней половиной Катори. Подтащив ее за лодыжки, я кое-как взял ее на руки, уложил на диван и приладил к месту разреза на верхней половине Каори.
Удивительно. Разрезы на двух трупах были одинаковой величины и почти идеально смыкались. Словно их тела были идентичны с самого начала.
Все было кончено. Я распластался на полу и несколько секунд жадно глотал воздух. Но мне захотелось взглянуть на свое творение, и я быстро поднялся на ноги. Сделав шаг назад, я залюбовался.
И вновь меня охватила дрожь. Что за чудо! Как заколдованный, я смотрел на тело, верхняя половина которого была женской, а нижняя мужской. Передо мной лежал статный молодой человек неземной красоты с волнистыми волосами, легким макияжем и чуть выпирающей грудной клеткой. Затем я взял в ванной мусс для укладки. Рукой я нанес его на волосы, обрамлявшие прекрасное лицо, и уложил их в стиле помпадур[28].
Это был тяжкий труд, но оно того стоило. Какая же дивная, невероятная вещь у меня получилась! Ради нее я был готов на что угодно – даже повторить все сначала. Я напрочь забыл про усталость в теле. Прелестное лицо Каори идеально смотрелось с этим телом. А пенис Катори превосходно сочетался с этим лицом.
Силы были на исходе, но я достал мелок из стола под книжными полками и нарисовал на стенах и полу вокруг дивана двенадцать знаков зодиака. В «Токийском Зодиаке» говорилось, что далее нужно сварить в котле немного мяса жабы и ящерицы, но поскольку идти на улицу и собирать их я бы уже не смог, то нарисовал и их фигурки. Однако этого мне показалось недостаточно, поэтому я отрезал немного плоти от тел Каори и Катори, кинул ее в кастрюлю с водой и поставил на газовую плиту.
Теперь мое тело окончательно обессилело. Я повалился на кровать лицом в подушку и начал зачитывать воскрешающее заклинание из «Токийского Зодиака».
- О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди!
- Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.
- Враг света, друг и помощник мрака,
- Кому по душе песий вой и алая кровь,
- Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий,
- Жаждущее крови, несущее ужас смертным.
- Горго, Мормо, тысячеликая Луна,
- Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику.
Затем я снова произнес его с самого начала. Раз сто его повторил. Я мог читать его сколько угодно, ведь знал эти слова наизусть. Тем временем на плиту пролился кипяток. Но я поставил кастрюлю на медленный огонь, так что все было в порядке. Ее содержимое могло вариться хоть до бесконечности.
Раз за разом повторяя заклинание, я начал терять сознание. Голова шла кругом. Меня несло в неизвестность.
* * *
Когда я очнулся, с балкона доносились гадкие звуки кислотного дождя, разъедающего планету. Я пошевелился в кровати. Под боком было что-то твердое. С трудом продрав глаза, я подтянул предмет к себе. «Токийский Зодиак». Видимо, я задремал за книгой.
Я медленно перевернулся на спину. Лежа в темноте с полуприкрытыми глазами и туманом в голове, я некоторое время блуждал между сном и явью. Мое воображение рисовало закат, водные просторы с сотнями сверкающих пенных барашков и медленно дрейфующую доску. А на верху этой доски раскинулся я. Подложив руки под голову, я любовался, как голубое небо плавно окрашивалось в цвет индиго.
Вода куда-то неспешно текла. Я не был уверен, река ли это или море. Весел у меня не было, и я сдался на милость течения. Что меня ждало впереди? Смерть? Или простые человеческие радости? Кто знает. Но одно я понимал твердо: никакой надежды нет. Близилась ночь, и я почти не сомневался, что умру.
Но как я ни напрягал память, мне никак не удавалось вспомнить, чем я занимался днем. В полудреме я завороженно смотрел то ли сон, то ли фантазию, сотканную силой мысли. Фантазия, перетекающая в сон? Какое же странное ощущение. Еще шаг – и этот мир должен был меня поглотить. Но в этот самый момент я вдруг вспомнил, что делал перед тем, как провалиться в сон. Вспомнил все до мельчайших подробностей. Я совершил нечто чудовищное.
«О инфернальная, земная и божественная Бомбо, приди…» – пробормотал я себе под нос. Неужели я сам, своими руками сотворил все это?! Страшно подумать!
Не поворачивая головы, я перевел взгляд влево на диван, где лежал Катори. Длинные волосы, прическа помпадур. Сведенные ноги лежали прямо, руки были вытянуты по струнке. Он был абсолютно голым, его тело не было ничем прикрыто. Хотя за окном стояла весна, на него было как-то холодно смотреть. От стыда я не мог долго разглядывать его, поэтому продолжал протирать дыру в потолке, поглядывая на него лишь краем глаза.
- «…Божество, бродящее в ночи, где сходятся все пути.
- Враг света, друг и помощник мрака,
- Кому по душе песий вой и алая кровь…»
Я не наделял эти строки никаким смыслом – против моего желания, словно по дурной привычке, они сами срывались у меня с губ.
Я чуть не вскрикнул. Обнаженная нога Катори дернулась. Повернуть голову в его сторону у меня никак не получалось. Тупо глядя в потолок, я наблюдал за ним боковым зрением.
«…Кто крадется средь мертвецов во прахе надгробий…»
Я не контролировал себя. Губы не слушались, исступленно произнося заклинание.
«…Жаждущее крови, несущее ужас смертным…»
Только я произнес эти слова, как глаза Катори широко раскрылись. Мое сердце пустилось галопом и подскочило к горлу. Перехватило дыхание, бешено пульсировали сосуды на висках. Глаза вытаращились и едва не вывалились из орбит. Я весь затрясся, но отвернуться не мог. Как идиот, я по-прежнему смотрел в потолок, косясь на пробуждающегося Катори. Слова хлынули сами.
«…Горго, Мормо, тысячеликая Луна…»
Катори медленно поднял голову и окинул удивленным взглядом свое нагое тело. Его нога потихоньку опустилась на пол. Неуверенно приподнялось туловище. Челка рассыпалась на мелкие пряди. Мной овладела паника. Глаза вылезли на лоб, дрожь охватила все тело до подбородка.
Катори сел на диване и недоуменно ощупал свои длинные, уложенные в прическу волосы. В его неподвижном взгляде читалась растерянность.
«…Явись, о всемилостивейшая, к нашему жертвеннику».
С последними словами я юркнул под тонкое одеяло и задрожал в темноте. Сколько же я так пробыл под ним? Казалось, прошла целая вечность. Хотелось, чтобы ничего не происходило, но в то же время чтобы кто-нибудь побыстрее поставил точку в таинственном ожидании.
Тут я почувствовал, как одеяло медленно зашевелилось, и зажмурил глаза до боли в веках. Секунд через десять я осторожно открыл глаза. В сумерках посреди волос с мягкими волнами надо мной парило обворожительное белоснежное лицо. Взгляд из-под длинных ресниц притягивал как магнит.
– Спасибо, Тота-кун, – нараспев прошептали прекрасные губы.
Я озадаченно склонил голову набок, не понимая, что это значит. А затем лицо наклонилось и попыталось поцеловать меня в губы. Перепугавшись, я отвернулся и вновь крепко зажмурился. Холодные, как у мертвеца, пальцы дотрагивались до моих щек и лба. Наконец меня оставили в покое, и к моей левой щеке прикоснулись ледяные губы.
Вот и все. Больше ничего не происходило, никаких страшных вещей. Щеку по-прежнему холодил поцелуй. Более получаса я не смел пошевелиться.
Мир тоже никак не менялся. Лишь из окутанного полумраком угла долго-долго доносились звуки кислотного дождя, заливавшего останки мира после ядерной войны. Поднявшись на ноги, я удостоверился, что в квартире никого не было.
Глава 2
Я вручил по чашке черного чая Митараи и нашему гостю, а последнюю оставил себе и, прихлебывая из нее, внимательно слушал их разговор. С улицы доносились звуки ливня, периодически разбавляемые шумом автомобильных шин.
Нашим посетителем был Такэхико Фуруи, профессор кафедры химии факультета естественных наук Токийского университета. Автор множества трудов, профессор Фуруи был общепризнанной звездой в своей сфере и очень хорошо разбирался во многих других. Несколько раз его выдвигали на Нобелевскую премию, и поговаривали, что в будущем он наверняка ее получит. Поэтому Фуруи считался не только авторитетом в Японии, но и первоклассным специалистом мирового масштаба.
Этим весенним вечером он проезжал через Йокогаму и, заранее не позвонив, объявился на пороге нашей квартиры. Поразительно мрачный человек лет пятидесяти, в очках и с черным кожаным портфелем. Он слегка поклонился мне в ответ, но, похоже, беседы о дожде или светские расшаркивания давались ему нелегко. Хотя я впервые видел его вживую, он даже не попросил Митараи представить нас друг другу.
Оставив зонт в прихожей, он повесил промокшее серое пальто на вешалку, которую я ему предложил. Увидев знакомое лицо, Митараи удивленно встал из-за письменного стола. Он тепло пожал ему руку, как давнему другу, и предложил присесть на диван, куда мы всегда приглашаем наших посетителей. «Десять лет прошло!» – воскликнул Митараи. Тот немногословно согласился. Видимо, Митараи когда-то учился у него.
Непохоже, что профессор специально пришел к Митараи по делу. Фуруи сказал, что случайно оказался рядом, и слово за слово у них завязался разговор о том о сем. Между делом он упомянул, что изредка проходит через этот район по дороге домой с научных конференций, но в прошлый раз никого не застал.
Впрочем, это была не вполне светская беседа – мы с Митараи разговариваем совсем о другом. Вряд ли профессор слышал о новинках поп-музыки, скандалах из жизни артистов или сенсациях в желтой прессе. Хотя мой сосед по квартире ненамного отличался от него.
Они сели друг напротив друга через стол, и тут их разговор принял неожиданный оборот:
– Сейчас экстрагируют обычную РНК[29], а затем измеряют радиоактивность оставшейся гибридной РНК. Такая процедура позволяет выявить различия в гибридизации[30], например, РНК плода и РНК, отвечающей за развитие миеломы[31].
Хихикнув, Митараи энергично закивал:
– А как же вероятность, что эти различия связаны с накоплением случайных мутаций в сайте рестрикции[32]?
– Зря ты придираешься. Ребята из Каролинского института[33] не теряют времени даром.
– Сэнсэй, а от чего вы вообще отталкиваетесь? Скажем, вы считаете целесообразным проводить на наших бабочках те же эксперименты, что можно выполнить на бабочках из других ареалов? По мне, исследование должно быть проверкой на прочность – так зачем же заниматься бесполезными вещами?
– Ты все так же неумолим. Еще меня в последнее время занимает вопрос разнообразия иммунных антител.
Я не понимал ни слова, поэтому отправился заварить еще чаю.
Когда я вернулся, то уже мог отчасти понять, о чем они беседуют:
– Митараи, ты был весьма дальновиден. Кажется, молекулярная биология наконец-то встала в авангарде естественных наук. Все кругом только и твердят, что физиология и генетика – это прошлый век. Теперь не та эпоха, когда Нобелевскую премию может получить физиолог.
– Полностью с вами согласен. Но, как я понимаю, в Японии до сих пор изучают только генетику и физиологию?
В ответ Фуруи горько рассмеялся:
– Ты абсолютно прав. У нас нет университетов, обучающих молекулярной биологии.
– Сейчас и торговые трения с Америкой из-за экспорта риса, и профессиональных фермеров почти не осталось. Однако аграрные факультеты нигде не расформировывают.
– Если бы только это. В Японии нет системы постдокторантуры. Хорошенько разобравшись, как обстоят дела в американской научной среде, я не знал, что и сказать. У нас и в США исследователей готовят совсем по-разному. В Японии это все равно что обучение стажеров. Нашим аспирантам холодно и методично преподают теорию и практику, но воспитания профессионалов как таково почти нет. Всех прикрепляют к одному из профессоров, и гибридизацию и изотопную маркировку они осваивают путем имитации.
– Точно. Да и из лаборатории Дульбекко[34] им не звонят сообщить новейшие данные.
– Да. Думаю, поэтому среди нобелевских лауреатов в науке и не видно японских имен. Наших студентов учат не так, как в Америке.
– Вплоть до окончания старшей школы японские школьники значительно опережают американских. Но, поступив в университет, они мгновенно теряют свое впечатляющее преимущество. Для японцев поступление в вуз – самоцель. А уж чему в нем научишься и чем завершится твое исследование, не важно.
– Вот именно, – согласился Фуруи, попивая заваренный мной чай.
– Во главу угла у нас поставлена система стажировок. Главное – получить степень профессора и сделать себе имя, а специальность подойдет любая. Хоть естественные науки, хоть аграрное дело – все равно в твоей родной деревне в этом никто не разбирается. Но, учитывая скорость, с которой в последние десятилетия развивается наука, отставание японской школы ужасает. В Америке стремительно упраздняют старые факультеты и создают на их месте новые, ориентируясь на потребности образования. Японскую же интеллектуальную среду ждет безрадостное будущее.
– В нашей стране ученые не стоят у штурвала науки, а лишь смотрят назад. Заработать авторитет и напустить на себя важности – вот главное, что их волнует. Но скажу начистоту: если бы твой факультет заменили школой молекулярной биологии, назначили его руководителем профессора Тонэгаву[35], а меня освободили от должности, то я бы очутился на улице. Не очень бы я обрадовался.
– И поэтому вы, сэнсэй, и занялись гибридизацией?
– Возможно. Но ты точно предвидел нынешнюю ситуацию. Я даже и не предполагал, что методы генетики устареют.
– Как только передовая науки достигнет предела своих возможностей, она непременно вернется к вопросам эпохи Сократа и Платона. Что есть живой организм? Может ли он быть плодом случайных последовательностей? Имеют ли феномены жизни и мышления материальную природу? В будущем эти проблемы станут еще важнее, чем раньше.
– Что ж, тогда и ты возвращайся к нам. Сейчас нужны такие таланты, как ты.
– Увы, я хорошо понимаю, куда движется естественная наука. Взять хотя бы генетику. Во времена Менделя[36] исследования проводили в основном на горохе и дрозофилах, а сейчас – на бактериофагах[37] и бактериях. Но в фаге лямбда присутствует всего лишь пятнадцать генов. У человека их пятьдесят-сто тысяч. Это все равно что смотреть на картинку салата и рассуждать о вкусе его заправки. Пусть даже со следующей недели эксперименты станут проводить на млекопитающих – сначала на мышах, потом на кроликах, а вслед за ними на собаках и кошках. На девятьсот девяносто девять неудачных экспериментов приходится один успешный. Чтобы доказать гипотезу, связанную с различными видами генетической рекомбинации при созревании организма, нужно распороть живот у десятков тысяч самок, извлечь плод и закинуть его в миксер. А я не Джек-потрошитель.
– А я-то думал, тебе такое понравится.
– Отнюдь.
– Ты сказал, что видишь, куда идет естественная наука. Так куда же, по-твоему?
– Я убежден, что к человеческому мозгу.
– Вот оно что, мозг… Я об этом тоже задумывался. Что ж, тогда расшифровку ДНК придется отложить на неопределенный срок.
– Совсем нет. Этим надо заниматься прямо сейчас.
– Однако человеческая ДНК содержит две целых восемь десятых миллиарда нуклеотидных[38] пар. Если расшифровывать по тысяче в день, то потребуется две целых восемь десятых миллиона дней.
– Всего каких-то восемь тысяч лет, – усмехнулся Митараи.
– Потребуются колоссальные расходы. Считается, что при нынешних технологиях такой проект сожрет больше денег, чем программа «Аполлон»[39].
– Только если над ним будет работать одна страна.
– Вот как?
– Это драгоценный ключ к миру во всем мире, на который нам указали высшие силы. Если разделить эту миссию между ведущими научными центрами планеты, то все получится. В таком деле я и сам бы с радостью поучаствовал.
– Тогда исследования мозга отложатся на будущее.
– Не думаю. Достаточно приостановить вручение Нобелевской премии в области естественных наук всего на три года. Если в этот период все ученые мира распределят обязанности и сядут за работу, то бо́льшая часть ДНК будет расшифрована.
– Но что дальше? Даже при полной расшифровке нуклеотидной последовательности останется много вопросов. Будет совершенно непонятно, какую функцию выполняет каждый из ее участков. Никто не отменял три миллиарда лет неконтролируемой, не всегда логичной эволюции. Скорее всего, выяснится, что бо́льшая ее часть бесполезна и не содержит особо важной информации.
– Вы ведь об интронах?[40] Да, бо́льшая часть ДНК – некодирующая. Тогда на следующем этапе надо заняться ДНК мыши.
– И как это поможет?
– Для исследователя нет разницы между мышью и человеком. У обоих есть легкие, сердце, органы пищеварения, мышцы, уши и глаза. Расшифровав обе ДНК, нужно сопоставить их нуклеотидные последовательности и исключить все совпадающие участки. Наверняка таких будет много.
– Думаешь?
– Да. Участки, которые отсутствуют у мышей, но есть у человека, будут связаны со специфически человеческой активностью. Можно предположить, что они обусловливают мозговые функции. Не все, конечно, но значительная их часть. Ведь мозг – единственное, что существенно различает человека и мышь.
– Звучит правдоподобно. Возможно, в будущем мне следует заняться изучением мозга.
– Может, и так.
– Мозг… Когда-то ты выразил уверенность, что все психические феномены – то есть феномены мозга, которые всегда относили к сфере мистики, – можно объяснить с материалистической точки зрения.
– Нет, я имел в виду другое. По большому счету мистическими называют вещи, не поддающиеся рациональному объяснению. Если прибегнуть к нему, то выходит эдакий уроборос[41], глотающий самого себя в процессе самопознания. День ото дня внешние условия жизни усложняются в геометрической прогрессии. Однако вместе с тем они носят предписанный характер. Мы, живые существа, не присутствовали на планете с самого ее рождения. Сначала возникла Земля, и только потом мы. Так что, скорее всего, мы появились из неживого. Моя мысль была в том, что эти вопросы лучше изучать через призму физиологии или химии.
– Человек – крайне сложный механизм.
– Именно так. Полагаю, если мы досконально выясним, между какими веществами в мозге происходит взаимодействие, какие феномены оно порождает и как в целом устроена иерархия по линии ДНК, клеток и их групп, то приблизимся к пониманию мышления и эмоций человека.
– Ну так значит, по-твоему, через материю можно объяснить все феномены жизни, включая человеческое мышление и психику?
– Не совсем. Я неслучайно провел параллель с уроборосом. Ловко проглотив свой хвост, змея попадает в иное измерение. Так и мы, подступившись к мистическим феноменам разумом, по большому счету смысла не находим. Все дело в том, что в реальном мире их не существует. Очевидно, что на вопрос: «Возможно ли узнать, сколько чайных ложек воды содержит море?» – можно ответить и «да» и «нет». Понимание материальной природы функций мозга будет значить, что наш мозг познал сам себя. Вот такой парадокс. Все равно что невозможность пожать руку самому себе.
Профессор внезапно перевел взгляд на свой портфель и, подняв его с пола, положил к себе на колени, стараясь не промочить брюки дождевыми каплями. Расстегнув молнию, он извлек из него толстую брошюру. На белой, ничем не украшенной обложке была лишь надпись «Лаборатория Такэхико Фуруи», напечатанная с помощью текстового процессора[42]. Сдвинув очки пониже, профессор с церемонным видом пролистал брошюру. Дойдя до нужной страницы, он вернул портфель на пол, хорошенько придавил разворот посередине и протянул ее Митараи.
– Как насчет небольшой игры? Вспомнил про эту вещицу, пока ты говорил. Интересно, как ты истолкуешь этот странный опус, раз мозг в твоем понимании – безупречно отлаженный механизм, непрерывно рождающий сложные реакции на материальном уровне.
– Что это?
– Бюллетень, который выпускает моя лаборатория. Изредка мы публикуем необычные вещи, имеющие отношения к самым разным областям знания. Хотелось сберечь это сочинение, так что мы решили напечатать его.
– Это понятно, но где вы его изначально откопали?
– Его нашел студент из моей лаборатории. Напечатал его на пишущей машинке и оставил в столе. Того парня звали Осаму Нобэ. Талантливый малый, но странноватый и с проблемами. В один день внезапно пропал, и я понятия не имею, где он сейчас. Так что вряд ли мы уже узнаем, где он раздобыл эту вещь. Может, в какой-нибудь психбольнице. Должно быть, Нобэ планировал представить ее на научном семинаре. После его исчезновения мы даже пытались навести справки о нем у хозяев квартиры, но он уже съехал. Когда понадобилось передать его стол другому человеку, я нашел в нем этот документ, с интересом прочитал его и оставил себе.
– Когда это случилось? Когда исчез Нобэ?
– Несколько лет назад – кажется, в восемьдесят пятом или восемьдесят шестом году. Мое любопытство пробудило и то, что в этих записках упоминается ваша книга.
Митараи не отрывал взгляда от текста.
– Мозг, как ты и сказал, сложный и причудливый механизм. И если он выходит из строя, то начинает работать крайне эксцентрично, – продолжал Фуруи свой монолог, пока Митараи молча читал. Он явно был той же породы, что и мой друг: обычно неразговорчив, но стоит ему наткнуться на что-то интересное, как язык у него сразу развязывается. Я же, стоявший рядом, был для него невидимкой.
– Есть у меня среди пациентов один друг из Финляндии. Из-за нарушений функции мозга он принимает свою жену за шляпу и изо всех сил пытается ее надеть на голову[43]. Знаю я и англичанина – и он далеко не единственный, – которому для лечения эпилепсии перерезали мозолистое тело[44], из-за чего он одновременно пытается застегнуть пуговицы правой рукой и расстегнуть их левой. Третьего пациента, лежавшего в реабилитационном центре, пришла проведать жена, и одной рукой он пытался ее обнять, а другой оттолкнуть. Раньше, когда у нас заходил подобный разговор, ты утверждал, что, даже если перерезать японским эпилептикам мозолистое тело, таких аномалий с ними не произойдет.
– Именно так, – подтвердил Митараи, подняв голову от брошюры.
– На днях я нашел документ, подтверждающий твою правоту. В нем описано лечение японцев с острой эпилепсией как раз таким методом, и в нем не говорится, что у них часто развиваются такие аномалии. После операции исход лечения значительно улучшался.
– Первое объяснение, приходящее на ум, – что носители японского языка обрабатывают левым полушарием гораздо больше информации, чем правым. Крайне немногие среди них выносят суждения с помощью правого полушария.
– Не могу сказать, что полностью согласен. Ведь в хорошо известном нам аудиовизуальном эксперименте люди постепенно начинали врать для собственного спокойствия.
– Однако были и эксперименты с введением амобарбитала[45]в яремную вену.
– Да, но их абсолютное количество невелико.
– Это потому, что для них подходят только люди с нарушениями работы мозга. Зато эксперименты, где полушария по отдельности инактивируют с помощью амобарбитала[46], подтверждают мою гипотезу про перерезку мозолистого тела.
– Вот как?
– Многие японцы, которым «выключали» правое полушарие, вели себя как раньше. Зато у испытуемых, которым инактивировали левое полушарие, лишая их возможности говорить, часто развивался маниакальный психоз. При этом тех, кто впадал в депрессивное состояние, было ничтожно мало. А вот многим итальянцам было достаточно инактивировать любое из полушарий, чтобы вызвать крайнюю эмоциональную нестабильность и депрессивные симптомы.
– У меня есть сомнения на этот счет. Конечно, не исключено, что мозг японца – точнее, носителя японского языка – работает не так, как у западного человека. Но, думаю, доказательств пока недостаточно. Что, впрочем, не мешает тебе делать такие уверенные заявления.
– Чтобы естественная наука двигалась вперед, нужно сначала выдвинуть гипотезу, а затем разработать эксперимент для ее доказательства. Затем ученый начинает странствие, напоминающее примитивную сдачу нормативов. Увы, его жизнь мимолетна. В лучшем случае на эксперименты тебе дано тридцать лет, пока позволяют возможности и физические силы. Если же гипотеза с самого начала ошибочна, то эти тридцать лет пролетают в мгновение ока. Собственно говоря, лаборатории в университетах по всему миру ломятся от таких ученых. Однако есть среди них и те, кто выдвигает немыслимые, всеми высмеиваемые гипотезы, а затем за какой-то год виртуозно их доказывает.
– Соглашусь. Взять хотя бы Фрэнка Бернета[47] и его клонально-селекционную теорию иммунитета[48]. Везет все-таки исследователям!
– Не думаю, что так работает всегда, сэнсэй. Почти никому не давали Нобелевскую премию два или три раза, а это доказывает ее снобистский характер. На деле же некоторые люди достигают поразительных результатов два-три раза подряд – то есть частота успеха у них явно выше среднего.
– Такие ученые определенно есть. Их называют гениями.
– Успех таких людей не объяснишь тем, что они удачливее остальных.
– А как ты считаешь, Митараи, кто такой гений?
– Хороший вопрос, профессор. Мое мнение – а оно и есть единственно верное – таково: гений естественной науки способен общаться с духами природы.
– Я не ослышался?
– Правильный ответ ему нашептывают духи природы, поэтому он в нем не сомневается. Располагая им заранее, он планомерно ищет его первопричину. Это позволяет ему завершить исследование раньше других. А затем он может два-три раза поделиться тайнами природы с человечеством.
– «Поделиться»? Звучит как сюжет мифа, в котором богиня-покровительница сил природы положила глаз на прекрасного земного юношу.
– Естественная наука и есть мифологический мир.
– И как же нашептывают? В ухо, с томным придыханием?
– Нет, мне представляется прозрачный радиоприемник с лампочкой, которая загорается слабым светом, если владелец приемника выдвинул верную гипотезу.
– Как было бы удобно.
– Однако в обмен лишь на этот приемник гению придется пройти через семь кругов ада. У Эйнштейна он определенно был. Поэтому ему и нравился нидерландский ученый Бенедикт Спиноза[49]. В нем он видел единомышленника.
– Странная все-таки вещь человеческий мозг. Уязвимый, но такой жизнестойкий. Хрупким нервным клеткам головного мозга требуется постоянно расщеплять глюкозу, и даже пять минут без кислорода будут иметь катастрофические последствия для них.
– Они плохо умеют адаптироваться, поэтому единственный выход для них – добывать энергию, окисляя глюкозу.
– Да, без кислорода, глюкозы и, соответственно, энергии им конец. Но один друг рассказал мне, как отделил у мышонка голову от туловища, выдержал ее около часа в комнатной температуре, а затем пересадил на бедро взрослой мыши и соединил кровеносные сосуды. Голова мышонка укусила его за палец.
– Ничего себе! И его мозг не умер?
– Чтобы кусательный рефлекс сохранялся, должна быть жива хоть какая-то часть продолговатого мозга[50]. Значит, даже у поврежденного мозга некоторые участки весьма упрямы. Оказалось, чтобы полностью убить мышиный мозг, нужно вырезать его и оставить в покое на целых два с половиной часа!
– А зачем провели этот эксперимент? – поинтересовался я, вспомнив недавний случай на Темном холме[51]. Для меня это звучало как нечто жестокое и бессмысленное.
– Исследовали развитие черепа в отсутствие всех движений, включая жевательные, – пояснил Фуруи, кратко взглянув на меня.
– Так, значит, подобное можно выполнить и на человеке? – спросил я снова.
– Теоретически да. Здесь есть повод поразмыслить: раз такой эксперимент возможен, то, значит, смерть мозга обратима. Не исключено, что в будущем разработают аппараты механического поддержания жизни с компьютерным управлением, которые позволят сохранять мозг живым вне тела. Вполне возможно, медики сосредоточатся именно на этом направлении. Вот мы и подошли к вопросу, можно ли ставить знак равенства между смертью мозга и смертью в целом. Раз медицина призвана спасать человеческую жизнь, то врачи будущего, возможно, будут думать, как спасти один только мозг.
– Но это ведь значит, что голова человека будет отрезана от спинного мозга? – ответил Митараи.
Мое воображение нарисовало стеклянный цилиндрический сосуд, внутренний диаметр которого вмещал только голову. А наверху цилиндра одиноко лежала свежесрубленная человеческая голова. Эта картина точь-в-точь напоминала выращивание луковицы гиацинта в воде. Голова покоилась на сосуде, поддерживаемая металлическими опорами по бокам. Срез шеи был погружен в медицинскую жидкость вроде физраствора. Со дна непрерывно поднимались бурлящие пузыри. Словно корни луковицы, бесчисленные провода внизу шеи были подключены к механизму сбоку от сосуда – видимо, это и был аппарат поддержания жизни. Выпучив глаза, голова разевала рот и изрыгала слова.
– Это, конечно, проблема.
Я вернулся в реальность. Эти слова уже произнесла не голова, а профессор Фуруи.
– Некоторым пациентам с травмой спинного мозга удается выжить. При тотальном повреждении шейного отдела спинного мозга тело ниже травмированной части полностью теряет подвижность и чувствительность. Полагаю, что в случае трансплантации выбор высоты, на которой спинной мозг отделят от головного, будет оставаться за врачом.
Так или иначе, я тоже смотрю на мозг как на весьма хитроумный механизм, но после прочтения этих записок мне захотелось обновить свои взгляды. Они произвели на меня совсем иное впечатление, нежели множество других известных мне случаев болезней. Поразительно связное повествование, особенно во второй части, где он уже взрослый. Такое чувство, будто это писал человек, стоящий на более высокой интеллектуальной ступени, чем обычные люди. Я уже не говорю о содержании. Абсолютно невероятный рассказ. Понять не могу, что это за сочинение и что было с мозгом его автора. Какое-то новое расстройство. И потом, он вел эти записи с детства. Думаю, этот документ заставит тебя несколько скорректировать свою модель мозга как отлаженного механизма. Психика автора работает на удивление логично – и одновременно не подчиняется никаким законам логики, даже если воспринимать описанное как реакции мозга. Как думаешь, что это вообще такое?
Митараи не сразу ответил, некоторое время молча читая документ. С улицы доносился тихий звук дождя. Спустя некоторое время его плечи задрожали, как стрекозиные крылья, и он, едва сдерживаясь, прерывисто захихикал. В такие моменты его глаза сначала сощурены, но затем, когда он прекращает смеяться, неистово загораются. Это означало, что настроение Митараи поднялось и его мозг начал работать. Он напоминал льва, завидевшего лакомую добычу.
Поскольку брошюра имелась всего в одном экземпляре, мне было нечем себя занять. Вероятно, профессор Фуруи думал о том же, но поскольку мы принадлежали разным мирам и мозг у нас с ним был устроен тоже по-разному, то светская болтовня была для нас не вариантом. Поэтому так мы и безучастно молчали, пока Митараи дочитывал брошюру. К счастью, он обладает талантом читать печатные тексты с ужасающей скоростью, когда дело принимает серьезный оборот.
Дочитав последнее предложение, он положил раскрытую брошюру себе на колени и задумчиво уставился в никуда. Следуя заведенному у нас обычаю, я решил не мешать Митараи и на некоторое время предоставить его самому себе.
– Так что думаешь? Интересно, не правда ли? – не вытерпел Фуруи, не знакомый с нашими правилами. Как и следовало ожидать, потревоженный Митараи недовольно отмахнулся рукой. Насколько бы уважаемым человеком ни был его собеседник, мой друг ничуть не стеснялся таких бесцеремонных жестов.
Через некоторое время он широко улыбнулся и сперва медленно, но все бодрее замотал шеей из стороны в сторону – такое с ним часто бывает, когда он приходит в хорошее настроение. Запев себе под нос, он вскочил на ноги и уронил брошюру на пол. Я рефлекторно поднялся и, согнувшись, подобрал ее. Митараи, естественно, не обратил на меня никакого внимания. С жаром почесывая голову, он вышел в просторную комнату с деревянным полом. Какое-то время он стоял на месте, мурлыкая что-то себе под нос, но вскоре в свойственной ему манере заходил взад-вперед, а затем, топая по полу, принялся танцевать победный танец зулусов.
Профессор Фуруи, которого обычным человеком тоже не назовешь, испуганно глядел на Митараи, сопровождавшего свой танец собачьим воем, и не понимал, что делать. В мою сторону он не смотрел. По правде говоря, если я и слышал голос Митараи в последнее время, то только подобные песнопения. Тогда я выносил стул на балкон, глядел на улицу сверху, а прохожие, внезапно услышав собачий вой, удивленно смотрели наверх. Когда Митараи страстно чем-то увлекался, то выл в своей комнате.
О чем бы я ни заговаривал в эти дни, Митараи в ответ имитировал собачьи звуки. Не важно, ел он или читал, ему прекрасно удавалось изобразить высокий голос с гнусью, сменяющийся низким рычанием. Так он выражал довольство собой. В одиночестве он не слишком-то стеснялся так себя вести. Правда, когда он отвечал на мои слова собачьим воем, мне порой становилось как-то грустно. Казалось, он считает лай достаточным для беседы с человеком моего интеллекта.
Зулусский танец он в последнее время часто исполнял, поэтому я не особо удивился и принялся читать брошюру профессора Фуруи. Вначале шли предложения крупным шрифтом, написанные от лица ребенка. Постепенно они становились все более складными, в них появились иероглифы. Их становилось все больше, и наконец это был текст взрослого человека с хорошим литературным слогом. Надо же, в нем рассказывалось, как в квартиру многоэтажного дома на мысе Инамурагасаки в Камакуре проник грабитель и убил людей. Чтение становилось все более захватывающим.
– Интересно, говорите? Да уж, давно я не читал чего-то настолько интересного. – Голос Митараи рядом заставил меня поднять голову. Закончив танцевать, он вернулся на диван. – Сэнсэй, вы ведь предложили игру? Почему бы и нет? Еще только смеркается, а весной ночи длинные. Так начнем же прямо сейчас! «Психика автора работает на удивление логично – и одновременно не подчиняется никаким законам логики» – так вы сказали? Все отнюдь не так. Фразы взвешенные и продуманные, на какие-либо альтернативные мысли не наводят.
– Ну хорошо, Митараи, наши с тобой позиции предельно ясны – ты считаешь это неправдоподобное сочинение логичным, а я нет. Начнем нашу игру?
– С удовольствием. Прошу вас, сэнсэй.
– Поражаюсь, что в мире нашелся человек, которому этот бред показался логичным. Ты прочитал до конца?
– Да.
– Тогда что, на твой взгляд, можно назвать логичным? «Мистическое» ты определил как нечто непостижимое для разума. Правильно ли я понимаю, что для тебя «логичное» – это его противоположность?
– Все верно. Но позвольте небольшую догадку. Вы назвали это произведение логичным и одновременно не являющимся таковым. Верно ли, что в своей интерпретации вы исходите из предположения о некоем психическом отклонении у автора? Какое-то отклонение у него есть, но точно определить его не получается, или же, по крайней мере, оно не подходит ни под один известный вам случай. Поэтому оно и кажется вам нелогичным?
– Здравомыслящие люди вроде нас такое бы не написали. Да, именно так. Настолько запутанный случай не подходит под описание ни одного из прецедентов. Но не будешь же ты – ты из всех людей – утверждать, что все это произошло на самом деле?
Лицо Митараи просияло нескрываемой радостью. Он потрепал волосы на макушке.
– Это крайне важный момент. В процессе нашей игры я подробно изложу свои мысли.
– Хорошо. Для меня она все равно что шахматы. Предлагаю разыграть партию, шахматной доской в которой будет это фантастическое сочинение. Фигуры следует выбирать аккуратно, сверяясь с ситуацией у противника. Понимаешь мой ход мыслей?
– Вполне. Возражений не имею.
– Отлично. Итак, я беру фигуру. Дайте-ка на минутку, – Фуруи забрал у меня брошюру. – Вначале бросается в глаза вот что: он ненавидит еду. Он пишет, что не хочет получать питательные вещества, пережевывая еду. Будь у него возможность, он хотел бы поддерживать жизнь другим способом. Второе – это ваша книга, «Токийский Зодиак», которая безумно понравилась этому юноше по имени Тота Мисаки. Одна ее часть так пришлась ему по душе, что он даже заучил ее наизусть. В этой фигуре должен крыться какой-то важный смысл. Образы из этой части записок прослеживаются в его дальнейших фантазиях. Любопытно, что в его голове сложился образ мира, в котором, по одной из теорий, должен был наступить апокалипсис в 1999 году. Неочевидный момент, но его тоже следует учитывать. Он пишет, что после конца света внешний вид людей изменится до неузнаваемости, их кожа обуглится, солнце погаснет, а по похолодавшему миру будут бродить чудовища. Эти подсознательные образы сложились в голове Тоты Мисаки еще до описываемых событий. Мое мнение таково, что эти сцены были срежиссированы ассоциативной зоной височной доли[52] или гиппокампом[53], напоминая реальный визуальный опыт. Каким образом он это все запомнил – большой вопрос. Согласен?
– Едва ли. Такие образы весьма и весьма обыкновенны. Когда человек думает о конце света, на ум ему приходят крайне банальные сцены. И никаких необычностей вроде образов, созданных височной долей или гиппокампом, при этом нет.
– Хм, вот наши мнения и разошлись. Но эта шахматная фигура мне непременно нужна, чтобы насладиться дальнейшей игрой.
– Ну что ж, прошу. Обсудим это позднее.
– Есть и еще одна похожая фигура. Это фильм «Сегодня все будет кончено», в котором снимался его отец. Я его не смотрел и мало что о нем знаю, но подозреваю, что апокалиптические образы навеяны именно им. Последнее воспоминание, всплывшее в его мозгу, – это сюжет фильма. Поэтому я предполагаю, что он сам не осознавал, насколько сильно эта картина запечатлелась в его памяти. Переходим к следующему любопытному образу. В некотором роде это можно назвать эдиповым комплексом. Каори, которая раньше была для него святой, в одно утро резко изменилась и превратилась в демона – если верить его описанию.
– Ага. – В этот раз Митараи потирал руки с довольным видом.
– Однако для женщины это вполне обыденная вещь, – продолжил Фуруи, бросив на Митараи удивленный и недовольный взгляд. – Затем в квартиру таинственным образом проникает грабитель. Что мы понимаем из описаний? На голове у него был чулок. В этом нет ничего необычного, стандартный наряд грабителя. Что странно, так это белая маска, которую он заботливо надел снизу. Своеобразно. Не угадываются ли в столь необычном для грабителя наряде комплексы нашего юного автора? Ведь грабителю достаточно одного чулка, чтобы надежно скрыть свое лицо.
– Я был уверен, что вы подметите это, сэнсэй, – сказал Митараи. – С этим наблюдением полностью согласен.
– М-да, удивительно, что наши мнения совпали. А дальше происходит необыкновенное убийство. Грабитель стреляет из пистолета. Все пули летят в некоего Катори. Однако отчего-то погибает Каори. В этом отрывке у автора уже заметно расстройство воли.
– Я понял, сэнсэй. Этот момент, несомненно, важен.
– Прекрасно. Идем дальше. Примечательно и то, что в Катори грабитель стреляет, а в сторону нашего хроникера распыляет средство от насекомых.
– Согласен, – кивнул Митараи.
– Позже он выйдет из квартиры и забредет на незнакомую улицу, где в него выстрелит из лука прохожий. То есть у него возникают образы различного оружия.
– Верно.
– Дальше главный герой звонит по номеру сто девятнадцать. Однако связь с внешним миром полностью отсутствует. У него получается дозвониться, но вместо связной речи он слышит цепочку цифр. Тогда он набирает номер друга, однако звонок по-прежнему не проходит. Важно и то, что голос по ту сторону трубки произносит не слова, а цифры. Именно так Мисаки воспринимал в тот момент внешний мир. Затем он выходит из квартиры. Через окошечко возле лифта он смотрит на Эносиму. Тут он замечает, что с острова бесследно исчезла башня. Этот момент также примечателен. Внешний мир в его сознании постепенно начинает меняться. Произошедшее с Эносимой – важная зацепка. Наш герой садится в лифт и спускается на первый этаж. Он видит, что вестибюль превратился в площадку для сумо. Под хохот, напоминающий крик гиены, здесь борются толстые мужчины. Все это напоминает ночной кошмар. Автор рассказывает борцам про грабителя, но они ничего не понимают. А связи с миром по-прежнему нет. Это тоже моя важная фигура.
Оставив сумоистов позади, он выходит к побережью Инамурагасаки, где видит огромных кроликов в грязных рубашках поло. Эту фигуру я также ставлю на нашу шахматную доску. Далее мы видим автодорогу Сёнан: она растрескалась, превратившись в каменные обломки, поросла бурьяном, ни одного автомобиля по ней не проезжает. Явная зацепка. Исчезла линия Энодэн, проходившая позади многоэтажного дома. Бесследно пропал и торговый квартал за домом, а на его месте возникли убогие деревянные бараки. На их стенах нарисованы собачки, деревья, человечки и бессмысленные геометрические фигурки. Еще загадочнее, что это место превратилось в город-призрак и ни одного живого человека здесь не обитает. Вместо них здесь поселились двуногие животные. Выбежав из хибар, они начинают танцевать с колокольчиками и барабанами. Очередная кошмарная сцена. В торговом квартале он заходит в жилой дом. Больница «Скорой помощи» превратилась в хижину, внутри которой находится пожилой врач. Тота стоит прямо перед ним, однако тот совершенно не видит его. Именно этот эпизод и обнажает ментальные образы автора. Никто его не замечает. Он осознает, что для обитателей внешнего мира попросту невидим. Эту сцену можно также трактовать как желание молодого человека стать невидимым. Деталь определенно важная. Далее поражает вот что. Хотя на часах еще без пяти одиннадцать, солнце исчезает, а на земле наступает ночь. Эпоха ночи. И тут начинают происходить сюрреалистические вещи. Из-за деревьев выскакивает динозавр и откусывает главному герою левую руку. Изнывая от боли, он бредет по дороге. Вдруг ему навстречу выходит человек, настолько худой, что его череп чуть ли не виден через кожу, и произносит цифры. Эту фигуру я также хочу выставить на доску.
Затем он возвращается к себе домой. Там он догола раздевает мужчину и женщину, убитых грабителем. По моему мнению, происходящее с этого момента отражает сексуальную неопытность нашего юноши. Далее он тащит два трупа в ванную и разрезает их под ребрами. Несомненная зацепка. Итак, он расчленил два обнаженных трупа надвое. Я интерпретирую это как выражение внутреннего конфликта Тоты. Затем он берет их части – верхнюю половину женского тела и нижнюю половину мужского – и переносит их обратно в гостиную. Приладив две половины друг к другу, он размещает их на диване, а затем раз за разом читает по памяти отрывок из «Зодиака». Труп оживает и медленно поднимается. Еще одна, тоже важная, деталь. Вся эта патологическая фантазия – проекция больного разума Тоты Мисаки.
Митараи кивал.
– Вот какие фигуры я хочу тебе представить. Хочешь выставить на нашу доску еще какие-нибудь?
– Да, и немало, – нетерпеливо выпалил Митараи.
– Даже так? Что же, я весь внимание.
Затаив дыхание, я превратился в слух.
– Пойдем с самого начала. – Митараи выхватил брошюру у профессора и развалился на диване. – Наша игра начинается сейчас. Возможно, я буду несколько словоохотлив и стану перемежать свой рассказ болтовней, не имеющей отношения к делу. В первой части этого сочинения, написанной автором в детстве, упоминается иллюстрированная книжка «Зеленое яблоко», повествующая о неспелом яблоке. Поскольку оно кислое, то животные сразу же выплевывают откушенный кусочек. Однако из-за них оно постепенно становится все меньше и легче. Будь оно сладким красным яблоком, животные бы в мгновение ока догрызли его до сердцевины, выплюнув семена рядом с ним. Но из-за кислого вкуса сердцевина с семенами уцелела. Поскольку оно стало легче, ворона смогла донести его в клюве на склон горы. Вряд ли бы тяжелое яблоко долго протянуло на обезвоженной, высохшей земле, а затем превратилось в дерево. Можно сказать, что благодаря неспелости, его семена попали в увлажненную почву с богатой растительностью. Этот отрывок в начале сочинения – метафора, содержащая скрытый смысл. Вот первое, на что я хочу обратить внимание.
Во взгляде Фуруи читалась озадаченность.
– А в чем, по-твоему, суть этого произведения?
– Это брошенный мне кем-то вызов.
– То есть кто-то использовал меня как ту самую ворону, чтобы принести эту брошюру прямо тебе?
– Верно.
– Но до последнего момента я даже не помнил про эту вещицу и совсем не планировал показывать ее тебе. Эта идея пришла мне в голову только сейчас, как ответ на сказанное тобой.
– Ну хорошо, сэнсэй. Все это несущественно. А вот следующую мою фигуру я бы назвал самой важной.
– Ладно, полагаю, у нас вышла интермедия. Так что же это за фигура?
– А это вот какие слова, цитирую: «Вода меня завораживает. Я могу долго любоваться на смыв воды в туалете или на то, как вода, уходящая в сливное отверстие ванны, закручивается против часовой стрелки».
– Это и впрямь важно? – недоумевал профессор.
– Осмелюсь сказать, что значимость этих слов превосходит все остальное в этом длинном сочинении. В них таится ужасающая подсказка.
Профессор не сводил с Митараи глаз.
– Совершенно не понимаю, о чем ты думаешь и что пытаешься сказать. Будь ты кем-то другим, я бы не вытерпел. Неужели ты хочешь сослаться на Юнга?[54] Он называл воду символом бессознательного, поскольку, не имея никакой формы, она может проникать куда угодно и собираться на нижних уровнях.
– Следующая подсказка тоже весьма важна, – продолжил Митараи, не обращая никакого внимания на измышления Фуруи. – Фигура, которую я хочу ввести в игру, – это книги, которые читает автор. Загрязнение окружающей среды, химикаты, диоксины, пестициды, водопроводная вода, хлор и тригалометан, в который он преобразуется, – вот что его занимает. Он пишет, что вознамерился от корки до корки прочесть все свои книги. Его книжный шкаф забит подобными вещами, потому что о книгах другой тематики он почти не рассказывает. Не исключено, что иных книг у него вообще не было. Думаю, он неспроста был зациклен на таких проблемах. Это большая зацепка, проливающая свет на произошедшее. И вот что я хотел бы отметить. То, что он крайне серьезно подходит к чтению этих книг и получению новых знаний, хорошо понятно из повествования в заключительной части. В Японию действительно ввозят много риса из Кореи. То, что его обеззараживают бромметаном, – это реальный факт. Верно и то, что оксид трибутило́лова, которым покрывают садки, рыболовные сети, днища рыболовных судов и круизных лайнеров, загрязняет прибрежные воды Японии. Никаких ошибок здесь нет. На эту деталь следует обратить внимание. По какой-то причине он очень серьезно изучал эти вопросы. При этом его мозг вел себя самым обычным образом.
Однако у него не описан такой метод уничтожения микроорганизмов и насекомых, как радиационное облучение. Он был разработан еще в годы Вьетнамской войны, но использовать его вместо химикатов для сохранения продуктов начали в последнее время. А раз он не упомянут, то это сочинение было написано не так уж и недавно. Если кратко, то загрязнение еды означает, что даже продукты питания превращаются в промышленный товар. У этой проблемы есть два фактора – агрохимия, используемая во время выращивания, и реагенты для сохранения собранных культур. Первые используют до сбора урожая, вторые после него. Сельское хозяйство являет собой противоположность природе: используя химию, отдельным съедобным культурам создают благоприятные условия с тем, чтобы они давали ежегодный урожай, и с ее же помощью его часть защищают от природного мира – птиц и насекомых. Однако часть полученного урожая может покрыться плесенью либо сгнить при транспортировке через экватор или на другой конец земли. Чтобы спасти эти продукты от микроорганизмов, используют огромные дозы консервантов или средств от насекомых. Таким образом, продовольствие уже производят примерно так же, как телевизоры или автомобили. Аграрные технологии развились так высоко из-за стремления минимизировать издержки, собрать урожай со всех посевов и полностью уберечь его от порчи. Столь огромное количество химикатов неизбежно сказывается на организме животных, которые едят эту пищу. Яркое проявление этого – рождение у обезьян детенышей с пороками развития и снижение рождаемости у человека. При этом количество беременностей в пересчете на численность населения меняется слабо. Следовательно, падение рождаемости говорит о росте числа выкидышей. Он, в свою очередь, указывает на более частое развитие плодов с нарушениями, включая хромосомные мутации. Чем серьезнее порок, мешающий плоду адаптироваться к жизни, тем выше вероятность выкидыша. Не так давно на смену агрохимикатам в обработке собранного урожая пришла технология облучения с помощью кобальта-60. Теперь продукты можно сохранять продолжительное время, не используя химию. Однако звучат опасения, что после такой процедуры остаются продукты облучения с канцерогенными свойствами. Наверное, в ближайшем будущем вместо предварительной обработки химикатами начнут редактировать ДНК растений напрямую. Этот текст был написан еще до того, как фокус внимания в дискуссии об экологии сместился на радиационное облучение и ДНК. Тота Мисаки же рассказывает о заболеваниях, вызванных загрязнением окружающей среды. В любом случае немаловажно, что он особо интересуется подобными проблемами и изучает их.
Чуть не забыл! Прошу прощения за дотошность, но есть кое-что еще. Наш герой собирается выжать лимон. И тут Каори говорит: «Дай я!»
– И что с того?
– Это очень важный нюанс. Невероятно важный. Так же как и превращение доброй Каори в разъяренного демона после реплики: «Ты же знаешь “Сегодня все будет кончено”?» Каори, что была в его глазах богоматерью, меняет свой облик – а точнее, являет свое истинное, более подходящее ей лицо, подобно политику, которому предложили нескромно большое пожертвование. Этот эпизод также имеет огромное значение. Что касается произошедшего далее убийства, то я полностью согласен с вашими наблюдениями, профессор. Но я бы хотел добавить к ним еще одно.
– Какое же?
– То, что у Каори была миниатюрная грудь.
В глазах профессора Фуруи вновь читалось недоумение. Я разделял его чувства.
– По-твоему, это важно?
– Очень, – невозмутимо ответил Митараи. – Настолько важно, что эта деталь могла бы оспорить первое место, которое я отдал сливу воды.
– Ты сейчас серьезно?
– Разве похоже, что я шучу? Я серьезен как никогда. Итак, я ввожу в игру еще одну, нетривиальную фигуру. Вошедший в квартиру Катори протягивает руку упавшей на пол Каори, пытаясь ей помочь. В ответ она сильно ударяет его и вдобавок первый раз осыпает ругательствами. «Руки прочь, грязное животное!» – кричит она.
Фуруи молчал. Похоже, у него понемногу формировался иммунитет к абсурдным ремаркам Митараи.
– И что это значит?
– Что это тоже важно.
– Ах, вот оно что…
– Моя следующая фигура в этой партии – это автомобили в гараже на первом этаже многоквартирного дома. Тота пишет, что они были полностью испачканы в чем-то черном. Эта темная грязь была не только на машинах, но и на стенах дома и заброшенных зданиях в районе, где он позже бродил. На эту деталь я бы тоже хотел обратить ваше внимание.
– Пытаешься углядеть здесь юнгианские мотивы? В психологии Юнга черный и темно-синий цвета выражают бессознательное, тогда как желтый и белый – мир сознательного. В алхимии черный цвет символизировал prima materia – то есть первоэлемент, главную субстанцию. В то же время он ассоциируется с преступными деяниями, первоначалом и скрытой силой. В противоположность ему белый цвет символизировал очищение и перемены.
– Я всегда знал, что вы хорошо подкованы в этом вопросе.
– Просто я уже давно интересуюсь воззрениями Юнга.
– И, наконец, вот что. Сэнсэй, вы подметили, что Тота пытался связаться с внешним миром при помощи телефона, однако сигнала не было.
– Да.
– В этот момент наш молодой человек слышит вместо слов набор цифр. Но, отправившись на бесцельную прогулку за пределы дома, он видит на улице надписи вроде «Ямаха» и «Санъё» – и ни одной вывески или знака с рядами цифр. По-моему, здесь кроется нестыковка. Что думаете?
– Соглашусь. Этот момент тоже показался мне довольно любопытным. Однако юноша все же услышал, как цифры произносил прохожий.
– Верно. То есть разум того человека позволял ему лишь передавать информацию устным путем, через цифры.
– Считаешь, что и здесь скрыт какой-то смысл?
– Да. И еще кое-что. Солнце исчезает приблизительно в одиннадцать часов. Время определено крайне точно. Для сочинения подобного рода это столь же поразительно, как и детальный рассказ о загрязнении.
– И это дает тебе основания считать текст логичным?
– Да. Более того, из него мы знаем точную дату событий.
– Дату?
– Да. Здесь четко написано: «двадцать шестого мая вновь стояла прекрасная погода». Читаем дальше – и рассказчик прямо пишет, что события произошли на следующий день после ареста автора манги Икки Кадзивары. У меня тоже память не самая плохая. Могу уверенно подтвердить, что в это время арестовали того автора и раскрылась утечка медицинского ноу-хау. То есть в случае чего у нас есть точная информация о времени инцидента вплоть до года. Редко встречаешь настолько логичные, связные тексты. И затуманенного сознания или расшатанной психики в нем совсем не чувствуется.
– Меня вынуждает так говорить твоя реакция на вещи, которые не только я, но и множество других ученых считают здравым смыслом. Любой, кто взглянет на это сочинение, согласится, что у автора не все в порядке с головой. Рассудив, что все это скажут, ты восстаешь против здравого смысла и авторитетных взглядов чисто из принципа.
Я был с ним согласен. Однако Митараи, ничуть не смутившись, ухмыльнулся:
– Но вы не правы, сэнсэй. Хотя я очень хорошо понимаю ваш настрой.
– Поражаюсь, насколько упорно ты стоишь на своем. Ты ведь понимаешь, что этот бой для тебя заведомо проигрышный. В нашей игре ты сразу зайдешь в тупик.
– По моим прогнозам, этого не случится.
– Напрасно ты так. Кому угодно очевидно, что у тебя ничего не выйдет. Бессмысленная бравада. Эта книга – болезненный бред, который никак не мог произойти в реальности.
– Я уже предвкушаю удовольствие, профессор. Но оставим это пока в стороне. Мы говорили о времени исчезновения солнца. И как же наш герой его определил?
– По часам. Разве это не очевидно?
– По карманным часам, сэнсэй. Странно, не правда ли? Тота пишет, что ему двадцать один год. Молодые люди такого возраста обычно носят наручные часы.
– Да пусть ему двадцать один год или девятнадцать – что плохого в карманных часах? Такой уж у него редкий вкус.
– Ну хорошо, допустим так. Но кое во что верится с трудом. Сразу после этого монстр откусывает ему левую руку. Будь у него на руке наручные часы, они бы сломались или пропали. Но поскольку они были карманные, то уцелели.
Лицо профессора Фуруи снова приняло озадаченный вид.
– И какой смысл это говорить? Ну да, пожалуй, так. Опять скажешь, что это важно?
– В высшей степени важно. Ставлю эту деталь на третье место после воды и груди Каори.
– Ну что же, запомним его. Позже покажешь, на что способен. Мне кажется, ты намеренно отвлекаешь мое внимание странным поведением, выставляя в ряд свои кособокие фигуры.
– Всему свое время, профессор, – веселым тоном сказал Митараи, словно повар, перед которым разложены свежие ингредиенты. – Следующее. Рассказчик упоминает кнопку закрытия дверей в лифте дома.
– И что же в этом необычного? Зачем это обсуждать? – профессор наконец рассмеялся.
– Не соглашусь с вами. Меня этот нюанс удивляет. Дальше у нас сцена с расчленением двух трупов. Нам обоим, сэнсэй, доводилось проводить вскрытие. Согласитесь, описание поразительно реалистичное. Человеку без подобного опыта даже в голову не придет, что из трупов сочится жировое вещество. Будь это сон по Юнгу, описание этой части было бы менее ярким и детальным.
– Согласен, эта часть до странного длинная. Раз это сон, то он должен быть попроще.
– И, наконец, вот что. Тоже крайне важный момент. Расчленяя трупы, он потерял сознание, но спустя некоторое время пришел в себя и пошел умыться. Он набирает в раковину воды, споласкивает лицо и вытаскивает пробку. В этот момент он внимательно смотрит на водоворот. По его словам, вода закручивалась по часовой стрелке.
– И что из этого следует? – снова недоумевал Фуруи.
– В начале текста тоже говорилось про водоворот, однако тогда вода закручивалась против часовой стрелки.
Фуруи забрал брошюру у Митараи и перечитал ту часть.
– Да, ты прав. Но может ли это что-то значить? Вряд ли это так уж важно. Возможно, просто опечатка.
– Я так не думаю. Если ограничиться лишь этой фразой, то риск опечатки действительно есть. Но все остальные элементы загадки указывают на то, что ошибки нет.
– Вот как? – растерянно проронил профессор. Поскольку Митараи говорил одни странности, то он почти махнул рукой и не пытался изображать серьезную реакцию.
– Осталось у тебя еще что-нибудь?
– Нет, на этом все. А значит, мы начинаем партию, где каждый будет выстраивать свою комбинацию из размещенных им на доске фигур.
– Можно ли использовать фигуры противника?
– Конечно. Итак, сэнсэй, прошу вас. Первый ход за вами.
– Я уже давно заинтересовался этим сочинением, и у меня были кое-какие мысли на его счет. Но четкой картины событий мне пока что не удалось выстроить. Ты не против, если я буду сопровождать ходы своими размышлениями?
– Разумеется.
– Ты мыслишь весьма эксцентрично. Но и без этого язык не поворачивается сказать, что текст написан вменяемым человеком. Разумеется, мои суждения более сдержанны – я вижу здесь любопытные, извращенные идеи пораженного болезнью мозга. Если говорить о похожих клинических случаях, то отчасти шизофрению или, скажем, маниакальную депрессию помогает распознать то, осознает ли пациент свое состояние. Характерная особенность первой в том, что пациент отрицает свою болезнь, а второй – что больной воспринимает ее с излишним драматизмом. Эти записки наводят на многие мысли, но в первую очередь заставляют вспомнить катастрофу самолета авиакомпании Japan Airlines в феврале восемьдесят второго года. Командир воздушного судна применил реверс тяги[55], посадив самолет в Токийском заливе около аэропорта Ханэда. Более трех месяцев он находился на психиатрическом учете, в результате которого у него диагностировали параноидную шизофрению. Тогда активно спорили, было ли у него психосоматическое расстройство из-за сверхадаптации к общественным нормам или же шизофрения. У нашего автора я вижу признаки того же заболевания. Не проблем с психосоматикой, не маниакальной депрессии – параноидной шизофрении. Это тяжелое расстройство.
Если рассматривать его мозговую активность через триаду «рассудок – эмоции – воля», то необычностей, связанных с волей, не чувствуется. А вот что касается рассудка и эмоций, то здесь прослеживаются явные отклонения. В них и кроются причины его шизотимии[56]. Первое, что я подозреваю, – аномалии миндалевидного тела[57]. Например, даже если кошке полностью удалить конечный мозг[58], то при здоровом гипоталамусе[59] она проявляет агрессию. А если вживить ей электроды в определенную часть гипоталамуса и подавать по ним электрические импульсы, то она не только ведет себя агрессивно, но и нападает на поднесенную к ней мышь. Возникновение таких эмоций тесно связано с работой миндалевидного тела как части лимбической системы[60]. Если повредить его, стимулировать электричеством или вводить в него химические вещества, то кошка ведет себя то агрессивно, то смирно. У нее растет половая активность, она начинает есть слишком много корма. Эмоции и инстинктивное поведение взаимосвязаны. Корм или присутствие особи противоположного пола вызывают положительные эмоции, и вблизи них у животных активизируются инстинкты. Я предполагаю, что за проявление эмоций отвечает гипоталамус, а миндалевидное тело, через которое информация поступает в гипоталамус, оценивает внешние стимулы и регулирует последующее инстинктивное поведение. По моим оценкам, у нашего пациента есть признаки аномалии в этом участке мозга.
Полагаю, ты слышал о таком известном эксперименте. Кошкам повреждали миндалевидное тело, после чего они начинали принимать корм за особь противоположного пола и проявляли половой инстинкт по отношению к нему. Шимпанзе вели себя похоже. В норме они испытывают страх, завидев змею или череп, однако если разрушить им миндалевидное тело, то они ведут себя абсолютно равнодушно. Таким образом, эксперимент показал, что эта область отвечает за оценку биологической значимости увиденного объекта и если повредить ее, то эта способность проявляется неадекватно либо утрачивается. Значит, эмоции у животных могут и быть проявлением такой оценки. Стимулы, воспринимаемые как полезные, вызывают положительные эмоции и заставляют приблизиться к объекту, а стимулы, которые воспринимаются как вредные, порождают негативные эмоции и бегство либо нападение. Такие функции мозга исключительно важны для выживания. Учитывая поведенческие особенности нашего пациента – стойкое отвращение к еде, глубокую эмоциональную привязанность к трупам, желание расчленить тело – его эмоции сильно отличаются от таковых у среднестатистического человека. Моя догадка состоит в том, что если изучить его случай более тщательно, то его чувствительность может оказаться симптомом патологических изменений в миндалевидном теле.
Фуруи говорил так, словно читал лекцию студентам. Митараи, не перебивая, внимательно слушал его со скрещенными на груди руками. Голос профессора был исполнен достоинства, свойственного лучшим специалистам Японии.
– Озвучу, вместе с некоторыми соображениями, и другой возможный вариант. Об эмоциях мы поговорили – теперь посмотрим на рассудок. Сейчас мне вспомнился эпифеноменализм. Как ты знаешь, о нем заговорили некоторые ученые в прошлом веке. Вульгарная теория, согласно которой мозг производит идеи почти так же, как печень вырабатывает желчь, а почки мочу. Продукт материалистического мировоззрения отчасти пересекается с эмерджентизмом[61]. И чем больше поразительных фактов мы узнаем о механике мозга – и рассудке, и эмоциях, и воле, – тем больше рискуем оказаться во власти этой теории. Сюда же можно отнести так называемый аргумент сна Рене Декарта[62] и попытки определить локализацию психики[63] в мозге с опорой на поля Бродмана[64]. Если связывать психическую деятельность напрямую с мозгом – то есть считать ее феноменом, возникающим исключительно в мозге, – то мы постепенно перестанем проводить черту между «мозгом в колбе»[65] и реальной жизнью. Декартовский аргумент сна есть рассуждение о том, что нет абсолютного критерия, позволяющего отличить сон от бодрствования. Однако в последнее время люди все больше сосредоточиваются внутри самих себя. Неуклонно стирается различие между реакциями на реально происходящие события и обыкновенными психическими процессами в мозге. Даже если бы вещи и явления не существовали в реальном мире, но хранились в сознании в виде концептов, никакой разницы не было бы. Вот к каким выводам я прихожу. По крайней мере, к ним меня подталкивает этот документ.
Возьмем какую-нибудь модель, зрительное восприятие которой доказывает, что мы наблюдаем реальный мир. Сейчас мои глаза видят эту чайную чашку. Свет лампы отражается на фарфоровой поверхности, проходит через хрусталики моих глаз и формирует изображение на сетчатке, а картинка чашки на сетчатке распадается на множество точек. Информация от каждой точки превращается в электрические сигналы, проходящие сквозь все нервные волокна, и через перекрест зрительных нервов передается на зрительную кору мозга. Область, куда поступают такие сигналы, Бродман отнес к полям под номерами семнадцать, восемнадцать и девятнадцать. Зрительная кора собирает эту точечную информацию и упорядочивает ее. Она определяет отличительные свойства этой чашки – изгибы, кривизну, направление движения. Вся собранная информация передается в другие области мозга и обрабатывается. Например, данные о цвете частично поступают в поле девятнадцать. Информация о форме передается в другой участок – нижнюю височную извилину. То есть налажена система «разделения труда», поскольку информация о форме и пространственных характеристиках обрабатывается по отдельности в разных областях конечного мозга.
Вернемся к примеру обезьян. Как они определяют, что объект перед ними является кормом, и решают потянуться к нему лапой? При зрительном восприятии в их мозг точно так же поступают электрические сигналы, из которых извлекается информация о характерных свойствах объекта. К определению формы в нижней височной извилине височной доли добавляется идентификация в миндалевидном теле, а гипоталамус затем решает, корм ли это. Есть основания считать, что распознавание предмета как привычного или незнакомого в нижней височной извилине критически важно. В восемьдесят втором году в журнале Brain опубликовали результаты одного любопытного исследования. На экран перед обезьянами выводили различные слайды – морды их сородичей, пейзажные фотографии, фотографии фруктов. В первый раз, даже если обезьяны реагировали на слайды, они не получали вознаграждения в виде сока. Однако со второго раза при реакции на снимок сок им давали. Параллельно в их медиальном таламусе[66] фиксировали активность отдельных клеток. В результате были обнаружены клетки, которые вели себя обычно при показе изображений в первый раз, но во второй раз активизировались независимо от наличия у обезьяны реакции. Таким образом, исследователи доказали существование в гипоталамусе клеток, отвечающих за распознавание знакомых вещей.
Что же до участков мозга, тесно связанных с памятью, то это височная доля и гиппокамп. То есть вместе с гипоталамусом они регулируют поведение многих животных, включая человека. Вместе с тем в исследованиях установили, что височная доля человека необычно реагирует на электрические импульсы. Одному пациенту с эпилепсией во время операции на мозге подсоединили электроды к височной доле и подавали через них электрические импульсы. У него возникали перед глазами яркие образы когда-то увиденных пейзажей и нравившейся ему девочки. Иными словами, электрическая стимуляция вызывала противоположность того, о чем я только что сказал, – зрительные галлюцинации. Если подробнее, то при стимуляции внешней части височной доли, то есть поля тридцать восемь, пациент «увидел лицо девочки, которая ему нравилась в детстве», а при стимуляции поля девятнадцать – «когда-то увиденный пейзаж, сохранившийся в памяти». Другие пациенты сообщали, что у них в голове звучала музыка, которую они давно услышали. Третьи упоминали отчетливые воспоминания из прошлого – например о драке на их глазах или воровстве, свидетелями которого они стали.
Это не значит, что хранилище воспоминаний непременно находится в полях тридцать восемь и девятнадцать. Однако, вероятно, они извлекаются из какого-то соседнего участка. В любом случае доказано, что стимуляция височной доли вызывает зрительные и слуховые воспоминания. К слову, кору больших полушарий можно стимулировать не только электричеством. Есть и другие способы – например с помощью химических субстанций. О психоактивных веществах с древности слагали легенды. Среди таких примеров – этанол в спиртных напитках и табак. Из поколения в поколение передавались рассказы о спорынье – паразитирующем на ржи грибке, вызывающем безумное опьянение, о листьях коки, жевание которых снимает усталость и дарит приятные ощущения, о маковом соке и экстракте хвойника[67], которые не только облегчают кашель, но и пробуждают эйфорию. Кстати, всего лишь в последние несколько десятилетий из соков этих запретных плодов стали успешно выделять одно за другим чистые вещества. Из жидкости плодов мака – опиума-сырца – получили морфин, из листьев коки – кокаин, а из спорыньи – ЛСД – двадцать пять. Из хвойника выделили амфетамин, а затем синтезировали метамфетамин – психостимулятор со схожей структурой. Все эти вещества напрямую воздействуют на мозг. Какие-то из них стимулируют ассоциативную зону височной доли, другие – гипоталамус, третьи – гиппокамп, тем самым вызывая в психике человека искаженное восприятие – или скорее декартовское или юнгианское ощущение «мозга в колбе».
Профессор прервал свою долгую заумную речь. Слушая ее, я не понял и десятой части сказанного.
– Так, по-вашему, сэнсэй, этот текст написан под действием подобных веществ? – спросил Митараи.
– Пока еще точно не установлено, в каких частях мозга и посредством каких процессов действуют ЛСД и метамфетамин. Поэтому более конкретного объяснения я дать не могу. Однако раз признано их воздействие на рассудок, то игнорировать вероятность употребления наркотиков было бы ненаучно. Поэтому мой промежуточный вердикт таков – раз у нас нет возможности подвергнуть этого человека медицинскому осмотру, то он может быть наркоманом либо иметь врожденный порок миндалевидного тела. Вряд ли ему повредили его в ходе обширной хирургической операции.
– Так что же, если мы продолжим кропотливо изучать этот текст, то сможем установить, был ли автор наркоманом?
– Я считаю, что да.
– Сэнсэй, вы говорили только о миндалевидном теле. Но разве не происходит похожее при повреждении сосцевидных тел?
– Справедливо подмечено. Они располагаются в заднем отделе гипоталамуса и соседствуют с миндалевидным телом и гиппокампом. Однако их повреждение обычно влечет за собой провалы в памяти.
– Да. Поэтому многие пострадавшие и выдумывают небылицы.
– Однако у нашего автора нет признаков дезориентации во времени и пространстве. Ретроградной амнезии нет, он не спрашивает себя, какое число сегодня и где он находится.
– Логично, – кивнул Митараи.
– В дальнейшем имеет смысл обратиться к методам гештальт-терапии или аналитической психологии Юнга и проанализировать на глубинном уровне психики обе возможные модели галлюцинаций, вызванных наркотиками либо патологией миндалевидного тела. Иногда подобный метод называют «свободным рисованием». Это терапия на основе биологической обратной связи, призванная помочь пациенту самостоятельно осознать свое заболевание. Например, пациентов с психосоматическими расстройствами заставляют рисовать собственное тело. Мне известен такой клинический случай. У пациентки диагностировали тортиколлис – заболевание, при котором постоянно наклонена шея. Ее попросили нарисовать себя, и, конечно же, она изобразила свое тело с искривленной шеей. Однако, что интересно, в области шеи она провела жирную линию черного цвета. Тогда в ходе долгой, терпеливой беседы врач поинтересовался, что это за линия. Пациентка ответила, что из-за упрямства у нее ничего не получается и нарисованная линия – это железный стержень. Однако в какой-то момент она внезапно сказала, что железный стержень – это ее отец. Она осознала, что линия шеи олицетворяет отца, и тортиколлис развился из-за проблем в отношениях с ним. Вот такой драматичной историей поделился со мной знакомый врач. На словах все звучит очень просто, но пациентка рисовала много других картинок. К счастью, будучи компетентным специалистом, ее врач выбрал именно эту.
Другой пример. Женщина, страдавшая бесплодием, нарисовала тело с большой маткой и маленьким сердцем. Глядя на картинку, врач продолжил разговор с ней и попросил ее представить себя на месте сердца. Внезапно она сказала, что ее душа совершенно охладела. В ходе собственного рассказа она осознала, что ее отношения с мужем стали абсолютно холодными, из-за чего она и не могла забеременеть. Еще один пример. Представь голову в скафандре – в шлеме, похожем на шлем инопланетянина, – внутри которой выросла лестница. Это был рисунок пациента, вылечившегося от синдрома «тайдзин кефусе» – боязни межличностных отношений. Он объяснил, что шаг за шагом поднимался по этой лестнице, но сорвался с ее вершины. Выходит, описывая себя, человек иногда неосознанно раскрывает симптомы своего заболевания. Если подойти к нашему сочинению с такой точки зрения, то в первую очередь я думаю о вломившемся грабителе. Его лицо закрывал чулок, под которым была еще и маска. О чем же говорит столь необычный наряд? Я предполагаю, что об аутизме, тайдзин кефусе или желании замкнуться в себе. То, что врач в больнице – а многие люди их боятся – не увидел нашего автора, тоже намекает на такое желание. Вопрос в том, почему его альтер эго приняло облик вора… Что думаешь, Митараи?
– А?.. – стоявший со скрещенными руками Митараи поднял голову. Он выглядел рассеянным и, казалось, ушел в себя.
– Ты что, не слушал? Я про странный наряд грабителя – маску под чулком…
– А, ну так то был его отец, – бросил Митараи, словно отмахиваясь от назойливой мухи.