Читать онлайн Цвет жизни бесплатно
![Цвет жизни](/pics/b/91712/91712.jpg)
Писатель с глазами священника
Жизнь и творчество Василия Матушкина
…В его архиве есть толстая папка – рукопись неоконченного автобиографического романа «По белу свету». Сюжет произведения прост: литератор на старости лет решил встретиться с реальными героями книг своей молодости, чтобы узнать, как прошла жизнь, не обманулся ли он когда-то, воспевая их лучшие качества…
В конце семидесятых Василий Семёнович, всегда считавший себя в равных долях сталинградцем и камышанином, привычно приехал в Волгоград из Рязани, где жил к тому времени уже двадцать лет. Но на этот раз не только к детям, внукам и старым друзьям-писателям, а чтобы разыскать одного из тех героев, знаменитого сталевара «Красного Октября», который в тридцатых годах устанавливал европейские и мировые рекорды по показателям плавки.
К счастью, герой был жив-здоров, и вскоре в рукописи романа появились первые страницы главы «Иван сын Прохора». Были в той рукописи и главы о рязанской колхознице, чьё военное детство навеяло писателю сюжет известной повести «Любаша», тираж которой в своё время превысил три миллиона экземпляров. И о лётчике Борисе Ковзане, единственном в мире асе, кто остался жив после того, как четырежды таранил фашистские самолёты. О нём Матушкин написал пьесу, заключительное действие которой происходит в Волгограде…
Конечно, ныне трудновато стало писать или даже говорить что-либо о героях Руси Советской, тех же стахановцах, ударниках первых пятилеток. Ибо многие современные ёрнические СМИ (каковых, к несчастью, не убавляется) достаточно и не без успеха потрудились, разуверяя людей, особенно тех, кто помоложе, что такие герои были, что их рекорды во славу Отечества – не миф, не агитпроп и т. д. Остаётся одно: брать те давние книги в руки и читать, призывая на помощь художественную правду писательского слова…
Иван Прохорович Алёшкин с начала тридцатых и до самых пятидесятых стабильно добивался вместе с товарищами по цеху уникальных производственных показателей. Ведущего сталевара-бригадира «Красного Октября» в первые послевоенные годы сталинградцы избирали депутатом Верховного Совета РСФСР. Уж и не знаю, с чем это можно ныне сравнить, по крайней мере не с избранием в Государственную думу, при всём уважении к статусу этого органа. Не ошибусь, если скажу, что он был местным Стахановым. И писали о нём в газетах после установленных рекордов очень много. Наверно, если сейчас почитать те статьи, то не шибко поверишь. Но молодой рабочий «Красного Октября» слесарь Василий Матушкин написал о нём и его бригаде рассказ ещё до всех мировых рекордов. И оставил нам неоспоримое, художественно убедительное свидетельство созидательной силы своего поколения…
В 1934-м «СТАЛОГИЗ» выпустил первую книгу рабочего-литератора «Изобретатели». Её редактором был не кто иной, как будущий автор знаменитого романа «Казачка», тридцатилетний тогда Николай Васильевич Сухов, отметивший в аннотации «непритязательный, но яркий язык» молодого автора. Вскоре у Матушкина выходит новая книга, он едет в Москву на молодёжные писательские курсы, после которых сам Алексей Максимович Горький вручает ему под лозунгом «Ударники – в литературу!» билет кандидата в члены Союза писателей СССР. Блестящее, что ни говори, начало творческой биографии. Добавим, что и Алексей Толстой, приезжая в те годы в Сталинград, хвалил его книгу об Алёшкине, о чём я ещё скажу.
В тридцать шестом выходит уже большая повесть Матушкина «Тарас Квитко» о судьбе нашего царицынского «Гавроша». И… подвергается жестокому разносу со стороны одного местного троцкиста от критики… Автор лишается в краевом книжном издательстве должности ответственного секретаря журнала «Социалистическая культура», около полугода его вообще никуда не берут работать, даже грузчиком. В рискованном порыве он идёт в НКВД и кладёт на стол писательский билет: или сажайте, или дайте возможность работать. Слава Богу, что оперативник отослал его, сказав, что вызовут, когда потребуется. Поостыв, Матушкин уезжает на следующий день в Камышин, в конце концов попадает в Верхний Баскунчак, потом в Морозовскую, затем в Саломатино, что под Камышином, работая до самой войны учителем русского языка и литературы.
На войне он был командиром отделения взвода пешей разведки, пока не получил тяжёлое ранение… После войны родной Камышин, где когда-то жила их огромная семья: у отца – железнодорожного обходчика – было девять сыновей, выжили, правда, лишь семеро. Василий Семенович в первой главе незавершенного романа «По белу свету» писал: «Когда семейка наша усаживалась за стол, мать обычно пересчитывала нас:
– Алёшка раз, Сашка два, Митька три, Пашка четыре, Ванька пять, Васька шесть, Мишка семь! Слава богу, все целы…»
Так бы и сидели братцы «семеро по лавкам», собирались бы, взрослея, вместе в родном Камышине в последующие годы, да не вышло. Отроком утонул Павлик, а Александр в тридцатых пропал в ГУЛАГе…
Но вернёмся в Камышин послевоенный. Опять учительский и журналистский хлеб, и горькое чувство при воспоминании о брошенном на чекистский стол писательском билете. Но времена были такие, что не торопился Матушкин начинать восстанавливаться в Союзе писателей… И неизвестно, как бы дальше сложилась судьба, если бы не встретил в пятидесятом году в Москве Михаила Луконина, который когда-то ходил к нему в литкружок тракторного завода. Известный земляк-поэт, лауреат Сталинской премии и один из руководителей Союза писателей СССР помог ему вместе с Алексеем Сурковым восстановить и доброе имя, и писательский билет…
В пятидесятые годы вышло несколько книг его рассказов, он работал собкором «Учительской газеты», «Сталинградской правды». Уж чего-чего, а прототипов для своих произведений ему хватало. Но снова испытание: внезапная болезнь, сильнейшая астма, советы врачей срочно сменить климат… Так в пятьдесят восьмом он с двумя дочерьми оказался в Рязани.
Снова дороги, книги, пьесы и… постоянная тоска по Сталинграду да Камышину… Уж, казалось бы, всего ему хватало в Рязани и в недальней от неё Москве. И книга самая знаменитая его была написана здесь (будучи составителем сборника десяти лучших, по его мнению, повестей о Великой Отечественной войне, Виктор Астафьев включил «Любашу» в сборник «Дорога в отчий дом», вышедший в честь 25-летия Победы в Пермском книжном издательстве). И в суперпопулярной и сверхдоступной для народа «Роман-газете» издавали, пьесы хорошо шли в нескольких театрах, художественный фильм по повести сняли, на шесть иностранных языков прозу его перевели… И даже с самим Солженицыным, мягко говоря, «общался», сначала принимая, а потом исключая того из нашего идеологически строгого тогда Союза писателей, исполняя обязанности ответственного секретаря Рязанской писательской организации. Покуда всамделишный секретарь по такому историческому поводу «косил» в больнице – аппендицит…
Кстати, в конце девяностых, в дни своего восьмидесятилетия Солженицын обмолвился в телепередаче, что не держит на тех «пятерых рязанских мужиков» зла… А чего ж держать-то? Не по-христиански это… Ежели из сегодняшнего дня глянуть, то, не ведая того, открыли сорок лет назад «мужики» добравшемуся со временем и в нужный час до так и не обустроенной России (к тому ж обосновавшемуся на щедро реконструированной советско-партийной даче…) «патриарху совести» и присудителю премий собственного имени широкие двери к общечеловеческой славе и к спокойному, более чем достойно оплачиваемому творчеству…
Одним словом, всего хватало Василию Семёновичу, даже завидных орденов (Красного Знамени и Октябрьской Революции). Ан нет. Каждый год по нескольку раз приезжал он в Волгоград, с обязательным заездом в Камышин. Вроде только дочерей да внуков проведать, а сам всё ждал, что однажды предложат ему братья-писатели переехать на родные берега. Собирались, не особо торопясь, предложить, а уж годы его за восемьдесят перевалили… Скончался он в Рязани в конце декабря восемьдесят восьмого года и похоронен на почётном погостовом месте – рядом со Скорбященской церковью православной…
В феврале 2016 года исполнилось 110 лет со дня рождения одного из основателей Сталинградской писательской организации (в составе учреждённого в 1934-м Союза писателей СССР) Василия Семёновича Матушкина. Немало уже прожили на белом свете и книги рязанского сталинградца – писателя, прадеда моих внуков, который, как нередко казалось мне, глядел на мир глазами священника, какого-нибудь работящего деревенского батюшки, встающего каждый день с солнышком к своей извечной, посланной Свыше службе и добрым деяниям…
Вышесказанное – это, конечно, только верхушка «айсберга» его жизни. Есть и «подводная часть», но надо сказать, она тоже светлая… Если иметь в виду не жизненные обстоятельства, не прожитый трудный век и посланный крест судьбы, а отношение этого человека к жизни, людям, семье, долгу, убеждениям, писательскому слову. И я попробую рассказать об этом – в меру знаний, почерпнутых в течение двадцати пяти лет из постоянного общения с ним. Да и после кончины Василия Семёновича я не раз просматривал его архив.
…Кроме оставшегося незаконченным романа было в его задумках ещё одно повествование, которое он называл «Сладкая жизнь». С грустной улыбкой называл. Ибо мыслилось оно о давнем детстве – камышинском, привокзальном, арбузном… Крепкий деревянный дом отца, дорожного обходчика Семёна Петровича, стоял неподалёку от местного вокзала, и крепкая ватага братьев Матушкиных – Лёши, Мити, Саши, Вани, Васи и Миши – начиная со знойно-тягучего, пыльного и пёстрого августа днями пропадала «на путях», подрабатывая на выгрузке-загрузке арбузов и дынь, среди полосато-зелёного и жёлтого половодья. А если не подрабатывала, то просто кормилась, особенно в не слишком-то сытые годы Первой мировой, а потом и Гражданской: треснувших или вовсе разбитых арбузов-дынь было хоть отбавляй, ешь, как говорится, от пуза. Одним словом – сладкая да липкая житуха, вся в мухах да осах…
Мать дружной и смекалистой пацанвы, Евдокия Степановна, буквально разрывалась меж двух огней. Одной заботой был, понятно, постоянный пригляд за сыновьями, их кормёжкой и одежонкой («портным не кланялась, сама всех обшивала») и конечно же стремление воспитать их здоровыми, работящими и грамотными. А вторым, да частенько и первым «фронтом» являлся нескончаемый молочный конвейер…
«Представляешь, – рассказывал мне уже семидесятилетний тесть, – коровёнка наша была с виду небольшой, аккуратной такой, я бы сказал, что по-коровьи изящной даже. И вымя-то не сильно вроде заметное. А давала почти три ведра молока в день, а то и все три. Точно три, поверь. Уж не помню, где её мать раздобыла, но говорила, что Марта наша – чуть ли не голландской породы. Жили когда-то на Саратовщине князья Голицыны, много диковинного скота в их имениях держали-разводили, от того стада и наша коровёнка дошла. Вот представь, сколько она добра приносила. Но и забот, колготы… Одна корова – а цех целый… Сепаратор у нас был немецкий, крепкий, широкий такой, сидит на столе, как царь на троне, поблескивает… А надёжный, тут и говорить нечего, сносу ему не было, золото, а не сепаратор. С него у меня и началась тяга к технике…
…В переработке мать больше нажимала на масло, одно время чуть ли не кадки малые с маслом в подполе стояли, в основном с топлёным. Ну, мы, конечно, пили-ели… Молочко светло-жёлтое, сметана аж коричневая… Но много и на продажу оставалось, особенно масла. В Камышине мать почти не торговала, а отправлялась повыше, в Саратов, но в основном в саму Москву ездила, зимой обычно… Бывало, что недели по две её не было. А уж приедет с гостинцами, весь дом ходуном. Кому штаны, кому шапка, кому ботинки. И всем – книжки, карандаши да леденцы… Отец с темна до темна на работе, на дороге, в мастерских, а то и в командировках или подменяет кого-то из обходчиков на неблизких перегонах… Мать уедет – за хозяйством кто-нибудь из близких женщин иль соседок приглядывает, а в доме за старшего Лёша оставался, его и Лёней частенько звали. Он сызмальства был организованный такой, учился на отлично в гимназии, мать с отцом думали, что он, получив образование, и нас в люди тянуть будет. А тут революция, смута серая, война… Я начальную школу еле кончил… Как белые пришли в Камышин, в июле-августе девятнадцатого, почти месяц стояли, так и кончилась учёба наша… Миша, правда, потом сумел выучиться на военного, он самый младший из нас, в девятнадцатом ему четыре годика всего было…»
Обычно, дойдя до этого момента, Василий Семёнович умолкал или, с минуту помолчав, переводил разговор на другое. В смысле на другие годы. Например, рассказывал, как во время нэпа выучился на часового мастера. Или как впервые заявился на «американскую» стройку – тракторный завод в Сталинграде возводить. Но об этом чуть позже.
Только через много лет, уже после смерти писателя, я узнал, почему он не любил вспоминать свои школьные годы. Вернее – почему ему было тяжело даже думать о них…
Теперь вот предполагаю, что случись ему начать с пером в руке вспоминать, перекладывать на бумагу «Сладкую жизнь», то начал бы он, может, и впрямь с арбузов вокзальных, но не смог бы не написать и о Базарной камышинской площади, где в августе девятнадцатого деникинцы установили несколько виселиц и куда сгоняли местных жителей в один из знойно-потемневших дней… Попробую написать, как бы от него, пару нелёгких абзацев…
«…Вася выглянул в окно, увидел там неохотно идущих в сторону базара людей, подгоняемых беляками на конях… Мать, узнав от соседей про казнь, не сводила с сына глаз. «Не ходи туда, Васятка, не ходи… Учительшу твою… туда… Не ходи, сынок…» Он забился в дальний чулан, уткнулся в какую-то овчину… Но потом выбежал в комнату и – мимо всплеснувшей руками матери – кинулся в дверь, на улицу, мотанул калитку, побежал к базару…
По пути попался одноклассник Петька Мальцев, испуганный, какой-то враз похудевший… «Повели… Татьяну Тихоновну повели… Под конвоем, в платье школьном, чёрном… Токо без воротника белого…» Вася остановился, словно сжался в комок, задрожал головой и побежал, не замечая слёз, обратно, домой, в чулан… Перед глазами стояла любимая учительница в строгом тёмном платье со светлым, как два крылышка, воротником…
В третьем классе он стал сочинять стихи и маленькие рассказики, которые называл «Истории». И однажды показал их учительнице своей, самому известному в Камышине педагогу Татьяне Тихоновне Торгашовой. А потом много раз они оставались после уроков, и учительница говорила ему о Пушкине и Некрасове, о Льве Толстом, Короленко, Горьком… А однажды попросила разрешения у юного автора зачитать его сочинения перед всем классом. После революции Татьяну Тихоновну назначили комиссаром народного просвещения города, но она не переставала преподавать, приходила в школу, следила, чтобы никто из ребят в трудные и голодные времена не бросал учиться. О том, что Вася Матушкин был по-детски влюблён в своего преподавателя словесности, знали все, но никто не смеялся над ним, даже мальчишки не подтрунивали, уважая его не только за «писательство», но и за отзывчивость, добрый нрав…
Перед казнью избитая и с виду обессилевшая подвижница детского просвещения стала неожиданно кидать в лицо палачам сильные и гневные слова. Тогда славные воины Антона Ивановича Деникина стали бить её чем попадя, спешно-трусливо захлестнули верёвкой и кинули бездыханную женщину в овраг у Камышинки… Лишь через несколько дней земляки пробрались туда и захоронили учительницу в братской могиле. Ныне над ней высится обелиск на площади, которую, как и в Царицыне, назвали когда-то площадью Павших Борцов…»
Всё это – не плод каких-то моих додумок. Хотя, повторюсь, мне лично Василий Семенович почему-то в течение многих лет не торопился говорить об этом, стеснялся, что ли… Может, хотел обратить те тяжкие биографические страницы в художественную форму и, как младшему собрату-писателю, дать однажды прочитать. А вот хранителю фондов Камышинского краеведческого музея Татьяне Пластун, приехав в родной город за год до своей смерти, рассказал – неспешно, подробно, словно давние бумаги перебирая… Так ведь часто бывает. И самым близким иногда не поведаешь то, что расскажешь малознакомому человеку где-нибудь в вагонном купе или на скамейке в парке…
…В самом конце двадцатых Василий Матушкин приезжает из почти безработного Камышина в индустриально возрастающий Сталинград и устраивается разнорабочим на строительство тракторного завода. Но в начале июня тридцать первого переходит на «Красный Октябрь», получает рабочую карточку за номером 2157. Решение это было, видимо, связано с тем, что тракторный к тому времени пустили, энтузиазм в стиле «Даёшь!» несколько ослаб, и двадцатипятилетний рабочий, до того времени больше года вкалывавший где попало, вплоть до землекопства, всерьёз озаботился приобретением более желанного ремесла. Сказывалась тяга к точной механике, к более квалифицированной работе. Была ещё одна причина, о которой я скажу чуть ниже. Конечно, добрую профессию и на тракторном приобрести можно было, но он, повторяю, маханул на соседний, бывший «французский», завод, ставший советским металлургическим гигантом. Тем паче что в рабочих общежитиях там было попросторнее.
Не последнюю роль в том решении сыграло и то, что в родном Камышине его писем ждала двадцатилетняя Нина Ермакова… А тут ещё девушку любимую после окончания в апреле тридцатого камышинской «школы для взрослых повышенного типа» послали, ввиду местной безработицы, в Красный Яр «производителем землеустроительных работ по подготовке территории машинно-тракторной станции». И, очень даже для тех времён грамотную, назначили десятницей. Плюс «ликвидатором». Что это такое? А активист всесоюзного движения по ликвидации неграмотности. Как писала она Василию, вручили ей бригаду из восьми местных парней, чтоб днём с ними земли ровнять-мерить, а вечером читать-писать учить…
Грамотёшка – дело нужное, но тут и другим озаботишься. И прежде всего тем, как бы побыстрей перетянуть Нину от тех малограмотных, но наверняка справных да весёлых парней в Сталинград и жениться на ней… К тому ж на «Красном», как он узнал, молодожёнам давали отдельные комнаты в общежитии. Думал недолго, и вскоре в Красный Яр полетела весточка, что он принят учеником слесаря и направлен «на мартен 2-го района электроотдела». А через месяц написал невесте, что уже работает самостоятельно, зарплата сносная, а живёт вообще «по-царски»: всего-то два соседа в комнате. И вдобавок учится по вечерам на курсах НижнеВолжского отделения акционерного общества «Установка», что поможет укрепить профессию и вообще положение на заводе. Всё вроде складывалось удачно, но…
Тут я очень деликатно коснусь одной темы. На этот раз религиозной. Мать Василия была крещена, понятно, в православие, но в трудные революционные и послереволюционные годы стала тяготеть к баптистской общине. Подростком Василий бывал с матерью на собраниях той общины. Привлекала его не то чтобы чисто религиозная часть тех собраний, а в первую голову то, что люди в трудные времена жили этакой неофициальной малой коммуной, конкретно помогали друг другу продуктами, вещами, в ремонте и строительстве жилищ, в болезнях… Такой вот «прикладной» и, по сути, христианский приход был ему по душе. Да ещё и мало применяемые на практике, но теоретически весьма гуманные постулаты, навроде того, что нельзя под любым предлогом убивать людей и даже брать в руки оружие. Романтически-светлая душа будущего писателя воспринимала это охотно. Хотя как это в Советской стране, которой постоянно грозят враги, не брать в руки оружие? Но Гражданская кончилась, а до Великой Отечественной и предшествующих ей военных конфликтов было ещё далеко. Поэтому на протяжении нескольких лет Василий не то чтобы считался «сектантом», а просто с любопытством начинающего писателя и простодушным доверием относился к замкнутым в своём братском и сестринском мире камышинским баптистам.
Позже то увлечение постепенно прошло, и в Сталинград он явился уже практически атеистом, сохраняя, правда, свой взгляд, своё мнение о той, как ныне говорят, конфессии. Кстати, в послевоенные советские времена властями вовсе не запрещаемой и никакой «сектой» не считавшейся. Выходил до самого конца восьмидесятых даже вполне легальный «толстый» журнал советских евангелистов-баптистов. Но в начале индустриально бурных тридцатых благообразные откольники-отшельники были вне закона. А с середины тех тридцатых их агитаторов уже начали загонять в ГУЛАГ…
Вот Матушкин однажды, ещё в пору работы на тракторном, затеял спор на религиозную тему со своими товарищами, стал объяснять им, что баптисты проповедуют добро, что их заповеди в общем-то близки духовным посылам коммунистического уклада. О такой крамоле, понятно, доброхоты быстро «стукнули» куда надо, попал Матушкин в чёрные списки ОГПУ, где его недолго думая определили аж в «проповедники» баптизма. С завода не выгнали, но начали тягать в «органы», в партком, в городской совет воинствующих безбожников, грозить да воспитывать.
Те времена были полны всякими «перековками», и, слава Богу, Матушкина, перешедшего от греха с тракторного на «Красный» ещё и по причине воспитательного преследования, тоже довольно оперативно «перековали». Тем более что трудился он хорошо, даже очень хорошо, да ещё и писал в газеты, воспевал освобождённый труд. А когда в середине тридцать второго ему вручили официальный городской билет ударника за номером 5498, то реабилитация была полной.
Но свадьба по причине этих «перековок», понятно, откладывалась. К счастью, ненадолго: на ноябрьские праздники того же года, получив в Камышине благословение родителей, Нина приехала в Сталинград к жениху-ударнику, а 22 декабря в Краснооктябрьском загсе молодые наконец расписались. Пожив недолго в общаге, они сняли комнату в «рабочем посёлке имени Рыкова, который по старинке называли (и до сих пор ещё называют) Малой Францией, а позже там же заимели и казённое жильё. Добавлю, что новый, тридцать третий год, трудный и голодный для Поволжья, они встретили в родном Камышине, где и сыграли скромную свадьбу. Вот такая история в полном духе того времени.
…За два дня до женитьбы Василий получил очень важное для себя письмо из краевого комитета ВКП(б). Здесь нужно объяснить современному читателю, что, в отличие от нынешних «личных» и общественно «пофигейских» времён, в те далёкие тридцатые литературное ремесло считалось важнейшим подспорьем в государственном строительстве, в том числе и строительстве нового человека, в партийно-воспитательной, агитационной работе. И литераторы, даже начинающие, опубликовавшие всего несколько рассказов или стихотворений, были, что говорится, на поимённом учёте. А слесарь Матушкин в том тридцать втором написал целую повесть «Барабан», героями которой стали, понятно, работяги, с которыми он не просто встречался, а трудился каждый день и жил вместе. И конечно, он желал поскорее её напечатать. Сделать, может, и молодой жене такой вот утверждающий серьёзность его литературных начинаний подарок…
Все наиболее значимые рукописи будущих книг «согласовывались» тогда с соответствующим отделом крайкома партии. И это не было примитивной цензурой по типу «пущать – не пущать». Работники таких отделов внимательно и даже с «жаром» брались помогать молодым авторам. Тем более что в апреле тридцать второго вышло постановление ЦК партии о перестройке литературно-художественных организаций, в связи с чем намечалось заметно усилить издательское дело на местах, в том числе и периодическое. В частности, в нашем городе на будущий тридцать третий год намечался выход нового литературного журнала «Сталинград». И работник крайкома, а заодно и литератор Виктор Буторин, пославший письмо Матушкину, наверняка курировал организацию того журнала, ежедневно «и по службе, и по душе» (В. Маяковский) приглядывал и за маститыми авторами, и за молодняком, охотно входил в их положение и проблемы. Приведу, сохраняя авторский стиль, выдержки из того искренне делового письма, ибо оно хорошо иллюстрирует и то, что я вкратце обрисовал выше, и вообще вживе передаёт черты той эпохи, звавшей людей к творческому постижению коммунной идеи.
Дорогой тов. Матушкин! Выслушайте меня. Я прочитал Вашу повесть «Барабан» и хочу предупредить Вас, что Вы даровитый, талантливый писатель. Это самое главное, что Вы должны запомнить. И если кто-нибудь, когда-нибудь будет Вас уверять в противном – не верьте. Но это не значит, конечно, что Вы уже сейчас пишете совсем хорошо. Нет, Вам предстоит ещё много поработать. Запомните, что писательство – это прежде всего труд, тяжелый труд. В произведении художника не должно быть ни одного лишнего слова, каждое слово должно убеждать, действовать на читателя. Кроме того, писатель должен быть не только грамотным человеком, но совершенно грамотным. А судя по Вашей повести, Вы должны основное внимание уделить общему и политическому образованию, не переставая писать, ещё больше времени уделять тщательной работе над своими произведениями.
Теперь о «Барабане». Я его немного подредактирую, выправлю, и мы его пустим в печать. Вы прекрасно справляетесь с задачей показа человеческих переживаний, у Вас исключительно хороши зарисовки природы, по повести разбросано много живых, ярких образных выражений, но Вы не сумели показать людей так, чтобы один из них сильно отличался от другого (своим нутром). Ведь дело не только во внешности. Кроме того, все рабочие, выведенные Вами, выглядят «худыми», «тощими», а мастера, администрация «жирными» и «толстыми». Почему это? Подумайте. У Вас многовато техницизма, он загромождает повесть. Так что надо его изрядно сократить.
Итак – пишите, пишите и пишите. И учитесь. Читайте, не отставайте от жизни. Вам надо быть впереди. Вы писатель – с Вас много спросится. Вы писатель пролетарский и должны писать в интересах класса, который Вас воспитал, которому Вы служите. А потому ближе, вплотную к нашей партии. Она авангард класса. Крепко, крепко жму руку.
В. Буторин. 20 XII 32 г. г. Сталинград
В мае тридцать третьего «Сталинград» вышел трёхтысячным тиражом, и на страницах первого номера соседствовали повесть Василия Матушкина «Барабан» и рассказ Виктора Буторина «Подпольная типография»…
К сожалению, в дальнейшем имя искреннего и доброжелательного рецензента затерялось в обширном и тревожном потоке сталинградской литературы тех лет. Может, и не сам он затерялся или уехал куда-то из края, а «затеряли» его… Времена наступали крутые. Весной тридцать пятого новый партийный глава края Иосиф Варейкис приехал из Воронежа со своей «командой» с весьма определёнными задачами: что-то исправлять, поднимать, чистить… Забегая вперёд, скажу, что неистовый и интеллигентный Варейкис дочистился до собственного расстрела, а вослед ему, до лета тридцать восьмого, «как бешеные собаки» лишились жизни ещё двое его коллег по высшей сталинградской партийной должности… Но я о другом, о своём предположении в отношении судьбы сердобольного партийного литератора Буторина.
Даже в письме к Матушкину проступает некоторая малозаметная на посторонний взгляд раздвоенность позиции рецензента, может быть, не совсем понятная в те времена даже ему самому. Ведь начиная с тридцатых годов русская советская литература проводила этакую собственную «индустриализацию» и «коллективизацию». Она резко, практически в приказном порядке, переходила от человековедения к обществоведению, то есть во главу угла ставилось не просто поведение человека, а общественное поведение, отношение к своему «отряду», брошенному на передовую строительства социализма.
По верховной «инструкции» главные, становые герои литературных произведений прежде всего должны были демонстрировать свою убеждённость в правоте общенародной идеи, быть почти беспощадными к «отшельникам», к индивидуумам с явным или тайно сдерживаемым «буржуйским душком». Скажу так: если, допустим, какой-то рабочий и смекалист, и работящ, то это ещё не повод считать его «своим» для советской власти. Он обязан быть ещё и составной частью общего «тела» коллектива. А уж партия ведёт коллективы куда надо. Тут не до раздумий, тут все должны быть на одно лицо. Такое время, гражданская солдатчина, огромнейшая задача по разительному, неправдоподобному для «нормального» ума (особенно иностранного) преображению страны за несколько лет, оставшихся до сорок первого… Таков не перелом даже, а крутейший поворот, всесильная воронка времени, над которым после того тридцать третьего нависла неизбежность вселенского столкновения Света и тьмы…
Немыслимая по срокам индустриализация шестой части Земли, истинный, а также весьма умно разжигаемый партагитпропом энтузиазм строящего социализм класса были, в главную очередь, ещё и возведением баррикады, рва, щита против фашизма, который с «дьявольским поспешением» начинал раскидывать свои щупальца по мягкотелой старухе-Европе, раздуваться от финансовой и промышленной крови, готовя очередной бросок на славянский мир. На земли и сокровища Святой Руси, принявшей защитный образ Советской России, общинно-многонационального Союза…
Конечно, литературный процесс, язык и сюжеты произведений изменились не в момент, этого наверху никто по-маниловски не планировал. Но беспрекословные, я бы сказал, ориентиры были выставлены по-армейски чётко и оправданно безоговорочно (оправданно, если иметь в виду жизнь или смерть Отечества). Внешне страна вроде бы трудно и напористо под «Не спи, вставай, кудрявая!..» шла к невиданной доселе цели, что и вменялось воспевать писателям. Но пружина внутреннего управления государством сжималась и разжималась в сложнейшем, экстремальном режиме.
Экстремальность та, понятно, «секретилась», её часто и не без основания «маскировали» трудовым подъёмом, действительно желанной массовой тягой к знаниям, профобучению, рационализаторству. И агитировали за это всеми средствами, особенно кинофильмами и книгами. Далеко не случайно у того же Матушкина первая книжка называлась «Изобретатели», хотя рассказа или повести под таким заголовком в сборнике не было. Позже выходила ещё одна небольшая книга – «Приключение Кости-изобретателя». Даже чисто внешне, обложечно, книги должны были агитировать за массово-творческий труд.
Рецензент Буторин тоже вроде бы честно ратует за всеобщность освобождённого труда и идейную монолитность класса. Но, с одной стороны, как ему старомодно хочется, чтобы автор не скатывался к примитивности, к чёткому разделению на «тощих» и «жирных», а с другой – ему претит «одинаковость» людей. А как счастлив он видеть в произведении молодого автора картины природы, поэтичность и образность. Боюсь, что с таким «отсталым» багажом Буторин быстро исчез из наливавшихся новой кровью-силой партотделов… Ниже я ещё вернусь к этим размышлениям, цитируя другое письмо Матушкину, отправленное из критического отдела столичного журнала «Октябрь» в сентябре уже тридцать седьмого года…
Но до ставшего горьким и для Василия Матушкина тридцать седьмого у нас ещё есть пара лет, в течение которых случились многие знаковые события в жизни сначала формально «перекованного», а потом и по-настоящему выкованного в заводской среде молодого писателя.
…Включённая в сборник «Изобретатели» повесть, а вернее, всё-таки рассказ об Иване Алёшкине, молодом сталинградском сталеваре, объявленном мировым рекордсменом по плавке, которому сам нарком Орджоникидзе подарил от имени Тяжпрома аж легковой автомобиль, действительно получила известность. Отзывы о ней, вопреки скупому на похвалы времени, начиная с первой журнальной публикации, были и впрямь чуть ли не хвалебными. Критик Ф. Раевский писал в седьмом номере журнала «Сталинград» за 1933 год: «Писатель обещает стать крупным мастером художественного слова… Любовь рабочего класса к производству передана просто, но сильно». С такими оптимистическими напутствиями, как я говорил выше, Матушкина посылают на курсы в Москву, где он получает из рук Горького писательский билет. Сим достоверным фактом Василий Семенович лет тридцать пять ни в коей мере не козырял. А на мои предложения рассказать о том поподробнее с улыбкой-вздохом отвечал так: «Да, вручил… Мне и ещё нескольким ребятам… Кандидатские билеты… Потом я ещё разок к нему как-то сумел протиснуться… Даже руку пожал…»
Вполне вероятно, что великий писатель в порядке подготовки к встрече с молодыми рабочими, авторами-ударниками, держал в руках книжку Матушкина, может, и листал её, входя в общий «курс дела». А вот Алексей Толстой рассказ «Сталевар Алешкин» читал точно, о чём сказал наверняка огорошенному этим известием автору летом тридцать шестого, когда приезжал, вернее, приплывал на пароходе «Урицкий» в Сталинград для творческих встреч, а заодно и сбора дополнительных материалов в ходе работы над не сильно удавшимся романом «Хлеб». Об этом в своей книге «Символ веры» поведал Борис Дьяков, начинавший писательский путь в довоенном Сталинграде. Вот кусочек из неё.
…Началась церемония знакомства. Алексей Николаевич спрашивал каждого литератора, что тот написал, что пишет, что замышляет писать. А Василию Матушкину сказал:
– Читал вашу повесть о сталеваре Алёшкине. Интереснейшая книга. Пишите, пишите о рабочих людях, Василий Семёнович! Неисчерпаемый родник характеров и фактов!
– Я сам рабочий. О ком же мне ещё писать! – сказал Матушкин.
Последнюю, несколько напыщенную фразу Дьяков ввернул наверняка от себя. Ибо к тому моменту Матушкин на заводе не работал уже больше года, а по тем временам это был огромный срок. Да и не стал бы он так вот «блистать» перед классиком. Допускаю, что он скорее покраснел от неожиданности…
Тем летом Матушкин уже трудился ответственным секретарём небольшого и недолго в духе того времени просуществовавшего крайиздатовского журнала «Социалистическая культура». Это издание было наверняка чисто теоретическим, художественные вещи в нём не печатали. И свою новую повесть «Тарас Квитко» тридцатилетний автор предложил сначала в «свой» журнал «Сталинград», а потом в новый альманах «Литературный Сталинград», созданный на базе выходившего ранее краевого «Литературного Поволжья». Но в этих изданиях повесть не появилась по причине того, что довольно быстро была издана отдельной книгой, даже в твёрдой обложке.
Писавший до того времени основные свои вещи только о заводе и его людях, Матушкин в «Тарасе» сделал небезуспешную попытку выйти за очерченный круг и поведать о судьбе царицынского подростка уже на бытовом, уличном, скажем так, фоне. Фон тот включал и малознакомый для автора уголовный мир, и даже атеистический… Несмотря на укреплявшийся самобытный язык, повесть всё же вышла сыроватой и в сюжетно-персонажном отношении выглядела, как уже в семидесятых годах говорил мне сам Василий Семёнович, «комом». Правда, задним числом, уже в послевоенные годы, он переделывать её не хотел. Лишь в восьмидесятых у него возникла мысль включить слегка поправленную повесть в юбилейный однотомник, но неожиданно пропал единственный экземпляр той книги, писатель оставил его где-то в вагоне во время своих не прекращавшихся до самой его кончины поездок…
Я уже говорил выше, что в тридцатых годах появление в Сталинграде (за всю страну не буду говорить) нового произведения писателя являлось не просто событием, но и обязательным поводом для публичного обсуждения или, как в те времена говаривали, «дискуссии». Причём с обязательным опубликованием «резюме» после всех разборов. К тому же Матушкин после «Изобретателей» выпустил в течение двух лет очерковую книжку «Колхоз „Большевик”», сборник рассказов «Хладнокровный человек», вышла также в его переводе книга рассказов писателей Калмыкии, входившей тогда в Нижне-Волжский край. С калмыками, кстати, творчески сотрудничал и ответственный секретарь, начиная с тридцать пятого года, Сталинградского отделения рождённого в 1934-м Союза писателей СССР Григорий Смольяков. В общем, Матушкин считался уже не начинающим и не «молодым» автором, тем паче с писательским билетом в кармане. Оттого-то его новая вещь в момент попала в жернова тех самых дискуссий.
Повесть «Тарас Квитко» явилась для Матушкина переломной во всех отношениях, вплоть до житейских… Если кратко говорить о художественной составляющей, то автор, продолжая делать упор на индивидуальность, особинку и образность языка произведения, одновременно взялся «воспитывать» юного героя по в общем-то непререкаемым для того времени шаблонам. Но язык всё ещё пересиливал, «скрашивал» и заслонял «лобовую» идеологию.
Нет, Матушкин не конъюнктурил. Просто он, к тому времени вместе с молодой женой учившийся на третьем курсе вечернего факультета городского учительского института, невольно, а затем и вполне осознанно и охотно стал растить в себе педагога. И, надо сказать, успешно вырастил не только в профессиональном, но и, я бы сказал, в духовном, даже проповедническом смыслах, что буквально через год ох как ему пригодилось в сельской железнодорожной школе…
Герой повести несуразный Тарас – исключенный из училища за хулиганство, лишившийся во время расстрела мирной демонстрации отца-рабочего, оставшийся со смертельно больной матерью, – попадает в тёмную воровскую среду, а затем и в тюрьму. Но новые люди, борцы за права рабочих и счастье простого народа помогают подростку встать на нужную дорогу, выйти в день Февральской революции из царицынского узилища с твердым желанием примкнуть к большевикам. Вот, собственно, идеологическая «арматура» повести. И никуда уже в тридцать шестом году автор от той арматуры не мог, да и не желал деться.
К тому же Матушкин стремился, повторяю, соединить неизбежную назидательность и сюжетный схематизм с хорошим языком. Желал нагружать образностью, эпитетами, красками почти каждое предложение, начиная с самого первого: «Каменская улица, по которой идёт Тарас с родителями, похожа на длинный пересохший овраг»…
О языке его первых повестей и рассказов можно говорить много, ныне просто дивясь – как его довоенные произведения отличаются по языку от послевоенных, вплоть до середины шестидесятых. На то были свои причины, о которых я ещё скажу, а пока просто несколько цитат их разных книг.
«Обер-мастер электрической мастерской Фёдор Алексеев усадил свою плотную фигуру за стол, и пожилой стул сердито заскрипел под тяжестью».
«Пожилой» стул. Просто «под тяжестью», а не, допустим, под его тяжестью или тяжестью тела.
Это начало «Барабана». Помнится, прочитав, я сразу «заподозрил» здесь влияние Андрея Платонова. И не ошибся. Матушкин, по собственному признанию, в тридцатых годах и даже раньше находился не то чтобы под магией языка, а под обаянием биографии этого писателя. Книги Платонова «Река Потудань» и «Сокровенный человек», а также некоторые рассказы и публицистические статьи в журналах он прочитал в молодости с особенным интересом ещё и потому, что Платонов по рабочей профессии был землеустроителем и вдобавок великолепно знал железнодорожное дело – родное с детских лет и для Матушкина. «Представляешь, – восхищённо говорил он мне, – Платонов участвовал в строительстве восьмисот небольших плотин и трёх крупных по тем временам сельских электростанций! А ещё занимался вместе с соратницей-женой осушением и орошением земель, прилично знал электродело. «Ремонт земли» – это не просто заголовок статьи, это суть его воззрений на новый мир и всю революцию».
«Колючий ветер, разведчик зимы, явился в посёлке, пробежал по улицам, осмотрелся и с доносом умчался обратно. В зорях стеклились лужи, в парках лысели деревья. Их жёлтые кудри валились на землю».
Это уже кусок из вроде бы чисто производственного рассказа «Коммутатор», написанного в тридцать втором году. А начинается-то он как! Ремонтник-наладчик Никанорыч видит в доверенной ему загрузочной цеховой машине поистине живое существо, по сути – свою сестру родную, недаром и зовет её Никаноровной.
«– Здорово, Никаноровна! Как дела? Плохие? Это что же такое? Ты как будто пьяная в грязи валялась! Нехорошо, всего неделя прошла, как тебя куколкой обрядили, а теперь лица не видать».
Невольно вспоминается машинист Мальцев из рассказа Платонова «В прекрасном и яростном мире» или его коллега Петр Савельич, герой рассказа «Жена машиниста» – вот так же, на грани не многим понятного «фанатизма», ушедшие с головой в свои паровозы…
А уж описание цеховой плавки и Алёшкина с друзьями-сталеварами… Тут начнёшь цитировать и весь рассказ приведёшь. Ну, попробую вовремя остановиться…
«…Печь пятая полыхает жаром. Человек восемь потных рабочих с лопатами в руках извиваются у раскалённой пасти. Они хватают рычащими совками известняковый камень, магнезитовый песок и посылают в печь, подскакивая к завалочному окну так близко, что кажется – пламя уже ухватывает их. Лица напряжены, к козырькам фуражек прицеплены синие очки. Люди дерутся с пламенем печи. Иногда я слышу крик, свист, и тогда окошко закрывается, и тотчас же открывается новая пасть…
Неожиданно появилось знакомое лицо.
– Алёшкин!
Передо мной маленькая, как дубовый чурбачок, фигура Алёшкина. Он как будто только что вылез из воды, рубашка прилипла к телу, а там, где она ещё сухая, видны соляные пятна».
Это, конечно, ещё тридцать третий год. В тридцать шестом лучшего сталевара Советской России и мирового рекордсмена общепечатно называть «маленьким» да к тому ж «дубовым чурбачком» никто бы уже не позволил. А тут Алёшкин ещё простой смертный. И друг-писатель под стать ему…
Но – вернусь к подростку Тарасу. Уж и не знаю, чем он, перевоспитанный, так не угодил тогда некоему Фейгину, опубликовавшему в местной газете зимой тридцать седьмого рецензию под названием-доносом «Вредная повесть». Впрочем, подобные фейгины, почуяв тогда опасность и спасая собственные шкуры (что рецензенту удалось, и он, уже в шестидесятых-семидесятых, благополучно доживал свои деньки, литераторствуя в Грузии), объявили тогда «вредной» всю писательскую организацию, настучали о «контрреволюционном заговоре среди писателей и литературных работников Сталинграда». Как следствие – в ГУЛАГ ушли Григорий Смольяков, Михаил Дорошин. Это только те, чьи имена я знаю. Смольяков погиб в том же году… А Михаилу Федоровичу Дорошину – одному из первых среди советских поэтов, воспевшему в большой поэме несчастного мальчишку Павлика Морозова, которого в либеральные времена взялись вновь убивать в своих реваншистских писаниях жёлтоязычные некрофилы и даже некоторые до времени гуманные литераторы, – достались почти двадцать лет Соловецкого лагеря, сибирских поселений и подневольных строек…
…Безработным Матушкин стал в самый неподходящий житейский момент. В тридцать пятом у них с женой родилась первая дочка – смуглая, в отца Нины, терпеливая крепышка, которую в честь героини «Овода» красиво назвали Джеммой… После трудных родов (пятикилограммовый младенец!) или по ещё какой причине у Нины стал падать слух. Дальше больше, и она впоследствии уже не смогла окончить учительский институт. О слуховых аппаратах тогда простые люди и не ведали… Великий Циолковский и тот к уху трубу навроде грамофонной приставлял. В общем, осталась вскоре без постоянной работы и Нина.
Теоретически в Сталинграде работы было достаточно, но, как и положено, работодатели интересовались причиной последнего увольнения. А когда узнавали, то глядели на писателя как на чуждо-чумного, боясь как бы самим не измазаться об его «вредность». Матушкин был в отчаянии, особенно когда его не взяли на родном заводе на несколько дней рыть какую-то траншею. Это недавнего ответственного секретаря краевого журнала!.. Ещё в конце тридцать пятого он взялся на общественных началах вести литкружок в клубе СТЗ, куда к нему ходили старшеклассники, а потом рабочие и вечерние студенты учительского института Михаил Луконин и Коля Турочкин (Отрада). Через год дирекция клуба пригласила писателя в штат «по совместительству», подрабатывал он до апреля тридцать седьмого. Сохранилась расчётная книжка, листки за первый квартал, где проставлена сумма месячной зарплаты в 350 рублей. Но и этой небольшой суммы он лишился как неблагонадёжный.
А тут и новая беда… Пришла из Камышина весть, что на севере по политическому делу арестовали старшего брата, уехавшего в Архангельск ещё в конце двадцатых, имевшего весьма востребованную тогда профессию радиотелеграфиста. И только в пятидесятых годах выяснилось, что «пришили» Александру Матушкину связь с иностранными специалистами, шпионаж и поставили к стенке… (В марте пятьдесят шестого в осунувшийся дом возле камышинского вокзала, где доживала свой давно уж вдовий век Евдокия Степановна, пришло письмо в казённом конверте за подписью председателя Архангельского облсуда Н. Романова о запоздалой отмене постановления тройки при Управлении НКВД по Северной области от 7 августа 1937 года и прекращении дела за отсутствием состава преступления…)
Что ж, и впрямь его беда не стала одна ходить… Положение для Василия осложнялось ещё и тем, что попробуй-ка теперь выйти сухим из соответствующей анкетной строчки о наличии «врагов народа» среди родственников…
…В начале августа того тридцать седьмого, съездив ненадолго в Камышин за продуктами и хоть малыми родительскими деньгами, Нина призналась Василию, что беременна уже три месяца… Нужно было предпринимать что-то кардинальное. А что, кроме отъезда в Камышин или хоть в Дурникино под Балашовом, где он когда-то родился и отроком любил жить у бабушки, где оставались какие-то родичи по матери, – что можно было придумать? Но и это проблематично… В Камышине что, чекистов нет? Иль «потерять» трудовую книжку?..
Нет, всё это бегство не подходило Василию ни в коей мере. Тогда он принимает два решения. Поскольку в местных газетах «дискуссия» о его повести ещё не получила никакого «резюме», то он посылает книгу в Москву, в Союз советских писателей, откуда её перешлют в отдел критики журнала «Октябрь». Но Матушкин в тот момент, конечно, не знает об этом. В письме он излагает суть дела и просит срочно прислать объективный отзыв о книге в издательство, в «Сталинградскую правду» или полуразгромленную писательскую организацию. А через неделю, собравшись с духом (или со злостью), идёт в… НКВД. И, как я писал выше, кладёт свой писательский билет на грозный стол. Разбирайтесь. Семье жрать нечего. Сажайте, коль враг я людям. Поступок, что ни говори. Или срыв нервный.
Наверно, дежурный оперативник ещё не видал «самосдающихся» врагов, да к тому ж писателей. Решил «согласовать и сообщить». Главное – не задержал, а отослал домой, мол, вызовем, если понадобишься.
Не знаю, как и кем Василий надоумился, но на следующий день он подался от греха сначала в Камышин, а через пару дней, по совету отца Семёна Петровича, в Саратов, где разыскал отдел школ Рязано-Уральской железной дороги. Там предъявил (слава богу, не сданный чекистам вместе с писательским) билет члена Литфонда Союза ССР за номером 2469 с подписью известнейшего тогда советского писателя Всеволода Иванова, но главное – справку, что учится на вечернем факультете Сталинградского учительского института. Сказал, что желает в порядке практики поработать на какой-нибудь отдалённой станции. Да ещё и попутно собрать материал для книги о сельских учителях, беззаветно отдающих свои знания детям советских железнодорожников…
Так 10 сентября 1937 года у старшеклассников школы № 37 станции Верхний Баскунчак появился новый учитель литературы и географии.
…В конце сентября Нина потихоньку засобиралась из Сталинграда в Камышин. Как жить тут полуглухой и практически безработной? Да и как работать? Одному дитю два с половиной, другое в животе уже торкается… Жалко, конечно, ох как жалко…. Сталинград строится не по дням, а по часам, центр его – белый, красивый, скверы чуть схвачены осенней золотой сединой… Волга – синяя, задумчивая… И с продуктами получше… И, может, слух улучшится, восстановится она в институте… Ведь почти три курса одолела… И… Да что теперь говорить…
Однажды утром нашла в почтовом ящике письмо с печатью вместо обратного адреса. Внимательно, до буковки, прочла отпечаток: «Союз советских писателей. Правление. Москва, ул. Воровского, д. 52. Тел. № Д 2-14-42.» Торопливо вскрыла сероватый прямоугольник, вынула два листка. В одном, поменьше, сообщалось:
Уважаемый тов. Матушкин!
Пересылаю Вам рецензию т. Войтинской. Она заведует критическим отделом журнала «Октябрь». С её мнением мы согласны.
О принятии дальнейших мер – поставим Вас в известность.
Референт ССП СССР Саблин. 21 сентября 1937 г.
К сообщению прилагалась рецензия. Вот она, почти целиком:
…Матушкин написал сырую книгу «Тарас Квитко». В ней очень большое внимание уделено уголовным приключениям Тараса. Обо всём остальном говорится мимоходом. Положение рабочих, жизнь ребёнка в дореволюционной рабочей семье описывается очень серо. Совершенно непонятно, почему Тарас в тюрьме становится революционером, почему главными героями повести являются уголовники. В книге нет запоминающегося героя или волнующей ситуации. В таком виде рукопись нельзя было отдавать в печать.
Редактор И. Кравченко должен был заставить автора ещё поработать над повестью. Вместо этого Сталинградское издательство выпускает недоработанную книгу, а некий М. Фейгин вместо помощи автору занялся его политическим шельмованием. Он, попутно занимаясь домыслами, почему-то сравнил «Тараса Квитко» с романом Островского и объявил, что Матушкин написал вредную книгу. Рецензия Фейгина написана плохо, хотя это не является поводом для защиты книги Матушкина.
О. Войтинская
Замечу, попутно и вкратце, как эта строго-отрывистая рецензия не походила на товарищеское письмо Виктора Буторина, которое я приводил выше. Ни слова о языке, о пейзажах, об образности. Главное – идеологическая составляющая. Впрочем, Войтинская и рассматривала повесть только под этим, очень нужным в тот момент для Матушкина углом. И сделала главное: дала отпор доносу Фейгина, чем и спасла провинциального автора от вполне возможной расправы, пусть тот и уехал, как казалось, далеко от сталинградского чекистского дома, расположенного тогда над Волгой, в районе, где ныне Музей-панорама «Сталинградская битва».
Нина в тот же день написала два письма, одно – в Москву референту Саблину, где указала новый адрес мужа, другое – Василию в Верхний Баскунчак. Среди «принятия дальнейших мер», о котором писал Саблин, было и то самое «резюме»: вскоре в сталинградской печати появилось сообщение, что «дискуссию» по новой книге Матушкина можно считать законченной. И не в пользу Фейгина. Клеймо с повести было снято. Через неделю в Малую Францию пришло письмо и денежный перевод от Василия. Он настоятельно советовал жене ехать в Камышин, ибо ей там при матери будет спокойней жить и рожать, чем в глухом Баскунчаке. Написал также, что он решил, согласно договору, доработать этот учебный год. Мол, на Новый год иль после родов твоих примчусь, конечно, на пару дней, но доработать надо обязательно. Ибо одно дело – расторгать договор нельзя, что о нём, писателе, люди и дети подумают? А второе – учить ребятишек некому…
…О войне он не любил рассказывать. Не помню, чтобы, допустим, уже в шестидесятых-семидесятых, когда на книжные прилавки и экраны буквально хлынул «военный» поток, он охотно комментировал новые произведения о войне. В том числе доселе непривычный, скажем так, взгляд на неё в книгах Константина Воробьева, Григория Бакланова, Евгения Носова. Особо не трогали его и широко известные эпопеи Константина Симонова или Александра Чаковского. Даже когда у него самого в шестьдесят шестом в журнале «Октябрь» впервые была напечатана повесть тоже о военном времени и, казалось бы, пришла пора и ему «разговориться» хотя бы на семейном уровне, – нет, не было такого. Вытянуть из него хоть что-то стоило большого труда. Иногда, правда, он вдруг сам неожиданно вспоминал какие-то эпизоды.
Собирается, к примеру, дочка блины печь, возится с мукой, шурудит-взбивает тесто в чашке. Он глядит-глядит и…
– Нам… месяца полтора… зимой уж… в декабре… тоже муку давали… Ржаную только… В пакетиках… Индивидуально в руки… Ешь как хошь. Котелков и тех у каждого не было, в банках или ещё как наболтаем и варим… Тут костерок, там… Большие-то боже упаси разводить… Прилетит снаряд иль мина на закуску… Да и маленькие… Я, к примеру, развожу, а кто-нибудь прикрывает костерок, дым размахивает…
– Да что ж, никакой кухни не было, что ли?
– Я за всю армию не знаю, но у нас тогда… в конце самом сорок первого… случалось, что подолгу и не было… Разобьют её, кухню, и всё… Другую, что ль, наутро пришлют?..
– И что, только болтанкой ржаной и питались?
– Один день болтанкой… В другой, глядишь, в каком-нибудь селе сгоревшем картошки немного найдём… И то мёрзлой… Прямо так и говорили, что вот вам завтрак, а обед – трофейный…
– Ну хоть сто грамм-то наркомовских?..
– Ага… двести… Это уж потом… Я… в первый заход… не захватил, не успел и разок остограммиться… Правда, спирта на меня в санбате не меньше пол-литры, наверно, потратили… Срезали одежонку провшивленную… Обтёрли всего… Потом без наркоза кость раздробленную вынимали… Я только через неделю в санэшелоне вспомнил, что у меня накануне ранения день рождения был… прошёл… Тридцать шесть годков стукнуло…
Тут он умолкал…
Войну он разделял на два собственных «захода». Рассказывать я о том сам не буду, а приведу запись, которую Василий Семенович сделал уже в восьмидесятых, не знаю, по какому поводу. Остался в архиве листочек с десятком строк.
«…На войну я был призван 12 сентября 1941 года. Из Саломатино, где работал учителем. Наш 1169-й стрелковый полк формировался и обучался под Астраханью. Был назначен командиром отделения взвода пешей разведки. Первое наступление начали на Изюм-Барвенковском направлении, восточнее Харькова. Форсировали Северский Донец и освободили село Богородицкое. За полтора месяца освободили ещё ряд других населённых пунктов. 19 февраля 1942 года был тяжело ранен в бою за село Шаврово. Слепое осколочное ранение левого предплечья. Находился на излечении в эвакогоспитале № 3262 в Астрахани. В мае комиссовали с переосвидетельствованием через 6 месяцев. В этот период жил и работал в Камышине. Снова призвали в январе 1943 года, зачислили в 7-й отдельный учебный автополк сначала курсантом, а затем назначили помощником командира взвода. В марте 1945-го вступил в партию, а демобилизовался 20 октября того же года».
Уйдя на войну, оставив в камышинском домишке жену с тремя малыми дочками, младшей из которых чуть перевалило за годик, родным он смог послать весточку только из госпиталя. Как ни хотела Нина не расстраивать раненого мужа, но некуда было деваться в ответном письме от горестных известий. И первым было то, что через две недели после его ухода на фронт заболела корью и воспалением лёгких их младшенькая, Галочка. Пошла Нина в госпиталь, чтоб хоть чем помогли. Дали таблетки какие-то… А 29 сентября умерла малышка… В августе сорок шестого в память о ней назовут Нина и Василий очередную родившуюся дочь Галей…
Помню, я как-то спросил Василия Семеновича – писал ли он что-то в те полгода, которые провел в прифронтовом Камышине. «Нет, не писал, – скупо ответил он. Потом, помолчав, неожиданно разговорился: – Каждый день думал, как накормить семью, работал… Но с одной, считай, рукой много не наработаешь… Хорошо, что брат устроил на мясокомбинат учётчиком… Лёня в бухгалтерии там работал, по годам на фронт не взяли его… Но это ныне мясокомбинат – значит шматок за пазухой утащить можно… А тогда за это десять лет давали. Законы военного времени… Да и люди другие были… Правда, ударникам кости выдавали, килограмм по пять в конце недели… Хотя какой конец недели, когда без выходных почти работали. Но я на комбинате, слава богу, бесплатно обедал, а домой – кости те несу: Леня половину своей ежедневной управленческой пайки нам отдавал. Наварим бульона, а хлеба нет, хоть Нина Фёдоровна, тёща твоя будущая, на мельнице работала… А моя тёща в том ещё сентябре сорок первого, перед тем как Галочке помереть, позвоночник сломала… Пошла в дальний овраг за глиной, кухоньку в зиму обмазать хотела, а тут дождь, скользко… Пластом с тех пор около года лежала… Пока я по школам перед войной работал, Нина у неё жила, и я, комиссованный, туда ж приехал. В Старый город, на Колёсную… В нашем, в отцовском доме не поместишься – мать там крутилась с больным отцом, и семьи братьев старших там же, ребятишек куча… Вскорости, в конце сорок второго, отец умер… А ты говоришь, писал ли?
…Писать я начал потихоньку только в самом конце сорок пятого… В газету камышинскую устроился, в «Ленинское знамя», литсотрудником… Начал, кроме статей, вспоминать про художественную прозу. Правда, до войны немного писал в Морозовской, где два учебных года провёл после Баскунчака… Хоть и сняли вроде с меня в НКВД тогда обвинения, но в Сталинграде я не рискнул оставаться. В июле тридцать восьмого приехал, даже с месяц поработал в «Молодом ленинце» очеркистом… Луконин там как раз тоже работал… Но уже в Москву активно собирался, в литинститут переводился. В общем, не остался я… Хотя с приездом нового первого секретаря обкома и горкома Чуянова политическая обстановка в Сталинграде вроде бы выравнивалась… Но я всё равно перевёлся в Морозовскую. В первый год и семью забирал туда. Даже роман об учителях начал писать, несколько глав набросал… Но в начале войны тут, в Камышине, все рукописи порастерялись…»
С лихвой познав в первый свой «заход» кровавое лицо и нутро войны, её беспощадный натурализм, Матушкин как писатель в дальнейшем оказался перед нелёгким выбором. В очерке о Михаиле Лобачеве, напечатанном в 2006 году в «Отчем крае», я отмечал, что многие наши писатели, особенно те, кто имел педагогическое образование и перед войной учительствовал, считали литературное творчество в первую голову заочным воспитательным и просвещенческим диалогом с подрастающим поколением. И старались в своих произведениях создавать примеры для подражания. Эта доминанта и тормозила, я думаю, желание Матушкина писать войну, что говорится, с натуры. С другой стороны, что-то выдумывать, сотворять этакие «собирательные» образы он тоже не хотел, памятуя о том, что сам вживе видел и пережил на войне. Типовое «героичество» (это его словцо) тогда претило ему, о чём он мне не раз говорил.
Конечно, в подённой газетной работе, начавшейся для него осенью сорок пятого, в статьях и рассказах для той же газеты нередко появлялись «типовые» для литературы того времени фронтовики, вернувшиеся преимущественно в свои колхозы. Но на этом вся война на страницах тех его рассказов обычно и кончалась. Писать чисто военные вещи и вообще подробно вспоминать на людях войну, с чего я и начал этот разговор, он не торопился до середины шестидесятых. Не конъюнктурил, не выводил желанные для агитпропа образы, а сосредоточился на очень обычных людях, что подымали из разрухи послевоенное село.
Но – куда учителю деваться? – писал он тогда как бы преимущественно для детей старшего школьного возраста, то есть оптимистично и светло. Да и время писать о послевоенном селе в стиле, допустим, известнейшего фильма «Председатель» ещё не подошло. Тот же нагибинский Егор Трубников явился к читателю только в шестидесятых, когда и сам Матушкин начал писать по-иному: сначала повесть «На высоком берегу» – о безвестном фронтовике, потерявшем на войне руки и ноги. А потом и лучшую свою вещь – о девчушке-почтальонке, у которой сердце разрывалось от похоронок, но надо было работать, кормить, без отца-матери, своих младших сестрёнок и братишек. А уж повстречав в Рязани героя из героев – Бориса Ковзана, единственного в мире аса, в свои девятнадцать-двадцать четырежды таранившего фашистские самолёты и оставшегося после этого в живых, уж тут-то он справедливо взял в своей пьесе о нём возвышенную патриотическую ноту. Мол, попробуйте-ка обвинить меня в какой-нибудь «лакировке», отстранённом от жизни соцреализме или агитпропе. Вот он герой – живой, после спектакля под гром аплодисментов скромно выходящий на сцену.
Как он, навсегда оставшийся в душе сельским учителем словесности, радовался, когда в театр на этот и другие спектакли по его пьесам приходили старшеклассники! Наверняка вспоминал своих учеников с довоенной станции Морозовской, особенно свой класс, где был руководителем, из которого все вышли, как говорится, в люди.
Уже в семидесятых он узнал о том, что его ученик Володя Киселев был во время Сталинградской битвы командиром зенитной батареи, что в тяжком октябре сорок второго за кровопролитнейшие бои на севере Сталинграда он был награжден орденом боевого Красного Знамени. А Мамаев курган как раз в те дни в очередной раз штурмовал вместе со своим стрелковым взводом родимцевец Коля Кузнецов, тоже его ученик. И остановила отчаянного двадцатилетнего сержанта только вражеская пулеметная очередь, прошившая обе ноги. После войны Володя Киселев учился в ленинградском вузе, работал на Сталгрэсе, назначался, как сейчас говорят, вице-мэром Сталинграда, а потом возглавлял крупные нефтегазовые строительные тресты в нашей области, на Ямале, в Монголии. Известным в Донбассе рабочим-шахтёром, а потом и начальником шахты стал бывший воин знаменитой 13-й гвардейской дивизии Николай Кузнецов.
В семьдесят пятом Николай Михайлович прислал из своего городка Жёлтые Воды Матушкину в Рязань очередное письмо, приглашал на 30-летие Победы в Волгоград. Писал старому учителю и известному писателю, что на Мамаевом кургане, у статуи «Стоять насмерть», решили встретиться морозовские одноклассники: генерал Борис Засядкин, комбриг погранвойск генерал Леонид Тараниченко, полковник Александр Семенцов, другие «ребята». И, конечно, любимица класса, ставшая заслуженным учителем России, директор волгоградской девятой школы Татьяна Филатова. Татьяна Аполлоновна была директором «девятки» и в годы моей учёбы. Мы с ней много лет жили в одном дворе. Позвонила она нам с женой однажды, попросила зайти и вручила мне полдюжины документальных и краеведческих книг своего друга и морозовского одноклассника, известного ростовского писателя и журналиста Владимира Моложавенко – ещё одного ученика Матушкина…
Но я забежал далеко вперёд. Скажу только в завершение этого разговора, что встреча на Мамаевом кургане состоялась. Лично видел, сколько редкой радости и тёплой гордости за своих воспитанников испытал тогда Василий Семёнович. А позже, после всех салютов и встреч, размышляя где-нибудь в своём рязанском кабинетике, украшенном берёзовыми ветками и чурбачками, над прожитыми годами и написанными книгами, – он, может быть, в очередной раз убеждался самой жизнью, что та литература, которую принято называть соцреалистической, коей и сам отдал почти всю жизнь, помогала растить и духовно воспитывать тех самых настоящих людей, воистину патриотов Родины. Вот они стоят перед глазами. И около давней железнодорожной школы, и на главной высоте России. И что вразумительного скажут на это нынешние, изрядно «размытые» в гражданственном отношении «демократствующие» литературные критики и упорно «солженицынствующие» писатели?..
…Выше я говорил, что, начав в конце сорок пятого работать в камышинской газете, Матушкин стал после долгого пятилетнего перерыва потихоньку писать прозу. Но «потихоньку» не вышло. Стала художественная чаша перетягивать журналистскую. Днём в газету кропал, по району ездил, а вечером, а то и ночью – с головой в писательские тетради. Конечно, некоторые рассказы и в газету шли, но он, почуяв давний вкус к слову, решил делать книгу, взялся за повесть для детей, пробовал хоть что-то восстановить по памяти из пропавших глав несостоявшегося романа об учителях. И в какой-то момент почувствовал явную усталость, перенапряжение от подобной, почти круглосуточной работы с пером в руке. Точнее сказать – вечером и ночью старался работать над каждым словом и фразой по-писательски, а с утра до вечера – нередко гнал в редакции весьма серые, как бы унифицированные, строчки. Надо было что-то предпринимать.
И он недолго думая решил пойти в августе сорок седьмого воспитателем в городское ремесленное училище № 3 для сирот войны. Мол, отдежурю – и за писательский стол. Но в училище сразу сообразили, что к ним пришёл опытный преподаватель, да ещё и писатель. Пришлось опять стать учителем в этакой местной «Республике ШКИД». Тем не менее времени для писательского труда оставалось поболе. Это помогало ему и лишний раз съездить в Сталинград, где в сорок восьмом уже стал выходить альманах «Литературный Сталинград», да и до возрождения писательской организации оставался всего год. И как многолетняя заноза в сердце – неотступно свербила мысль о восстановлении в Союзе писателей…
Капельку забегая вперёд, скажу, что восстановиться, вернуть творческий стаж с тридцать пятого года официально ему так и не удалось. В октябре пятьдесят первого пришлось формально вступать заново кандидатом, но довольно быстро, первого января следующего года, он получает и «полноценный» писательский билет. И то слава Богу… Времена-то совсем ещё не оттепельные… Но, кроме моральной помощи Михаила Луконина, в багаже к тому времени были две вышедших кряду, в сорок девятом и пятидесятом годах, книжки рассказов, редактором которых был поэт Юрий Окунев. Уже в семидесятых Юрий Абрамович рассказывал мне, соседу по дому, что именно тот период «подружил его с горемычным Васей Матушкиным на всю жизнь».
После выхода второй послевоенной книжки (а в целом шестой) Василий Семёнович вообще переезжает в Сталинград, снимает комнатушку. Начинает печатать очерки в «Сталинградской правде», затем становится собственным корреспондентом всесоюзной «Учительской газеты» по Сталинградской области и Северному Кавказу. Братья-писатели из сталинградской организации на общем собрании на всякий случай снова рекомендуют его в союзписательские ряды, отсылают в Москву соответствующие документы. Практически он, писатель и собкор авторитетной газеты, получает право на предоставление отдельной квартиры для семьи… Надо ли говорить, что у него не только открывается второе писательское дыхание, а просто вырастают крылья… Да ещё и после получения кандидатского писательского билета за подписью секретаря правления Союза писателей СССР Алексея Суркова, к которому ему однажды удалось попасть на приём, когда приезжал в Москву в начале пятьдесят первого по делам газеты. И получить сдержанную, но поддержку.
…В конце августа пятьдесят первого года в доме № 8 по улице Мира, в двухкомнатной и двухбалконной квартире с видом на драмтеатр, праздновали простецкое новоселье. И то сказать – ни мебели ещё толком, ни посуды особой… Несколько стульев-табуреток и те у соседей пришлось на вечерок взять. Из писателей в гостях были Михаил Лобачёв, Юрий Окунев и Николай Мизин с женой, а также его старый знакомый по ещё довоенному Сталинграду заводской поэт Виталий Балабин. Зашёл и журналист Семён Ананко, тоже готовивший тогда почву для переезда из Камышина в Сталинград.
Печка в кухне новой квартиры была еще не газовая, а дровяная, но с духовкой. Потому на столе пироги с яблоками-капусткой вкусно пахли. А уж рыбы – сазанов и даже осетринки – нажарила Нина вдосталь и, представьте, тарелку с горкой вполне доступной тогда народным массам чёрной икры на стол выставила… Как вспоминала тёща, на всех выпили бутылку лёгкого винца и всего одну с лишком бутылку водки, вторую вовсе не допили. Ныне это кажется неправдоподобным, но так было. Да и кому пить-то? Окунев с Мизиным вообще почти непьющие, Лобачёв как ответственный секретарь писательской организации всегда в строгости себя держал, на подобных мероприятиях особо не засиживался, тем паче в сталинские времена. Балабин с Матушкиным при посильной помощи тихого и тактичного Ананко в основном и прикладывались к веселящей «Столичной»… Но не только ели-пили, но и спорили, говорили о вышедших и будущих книгах, об очередном номере альманаха, о Волго-Доне и городских новостройках, искренне веселились и пели…
А во дворе играли, знакомились с детьми соседей или забегали в квартиру, снуя с балкона на балкон, три его доченьки: шестнадцатилетняя Джемма, тринадцатилетняя Валюшка и пятилетняя Галочка. Наверняка это был один из самых счастливых дней в его жизни…
Привет, родные!
Вот уже двое суток мчит скорый от Саратова. Миновали Аральское море. Только десятого утром буду в Алма-Ате. Кругом голодная, совершенно сухая степь. Видна Сыр-Дарья в соляных белых берегах. Наверно, казахи живут бедно. Но дышится легче.
Отец. 8 октября 1957 г.
Открытку с таким посланием Матушкин бросил с дороги. Нет, он не ехал в соседний Казахстан в командировку. Как я писал выше, после нескольких вполне благополучных и плодотворных лет жизни в Сталинграде он вдруг заболевает астмой. Врачи советуют искать другой климат, и, выйдя из больницы, писатель едет «на разведку» сначала в ближний Саратов, где астма не отступила, а затем в дальнюю Алма-Ату. Сейчас вот случись такое с каким-либо нашим литератором (дай Бог всем здоровья), и куда поедешь, где и кому «чужие» писатели нужны? А в «тоталитарно-соцреалистические» советские времена и в республиках, вполне братских, русских авторов и переводчиков на русский язык очень даже привечали, и по России немало новых писательских организаций учреждалось.
Поначалу в Алма-Ате и вправду «дышалось легче» во всех отношениях. В главной местной газете с ходу печатают два его рассказа, выписывают досрочно гонорар, устраивают в гостиницу. Знакомится он с казахскими писателями, рассказывает им о своих довоенных переводах с калмыцкого. Но к концу осени – вновь обострение болезни… Один опытный врач советует ехать в Подмосковье.
По пути в Рязань, глядя на бесконечные степи, к северу уже заснеженные, Василий Семёнович наверняка вспоминал то время, когда, работая собкором «Сталинградской правды» по Палласовскому, Старополтавскому, Иловатскому, а потом Сарпинскому и Калачёвскому районам, писал о чабанах, степняках, старых и новых посёлках, бывал на целине. Его книга «Знакомые из Орловки», вышедшая в пятьдесят шестом, и состояла из художественных рассказов, навеянных теми журналистскими дорогами. Выходили и другие книги, как правило, с простецки-светлыми, как погожий сельский денёк, названиями: «Навстречу солнцу», «Солдатский котелок», «Твои товарищи», «На большаке». А несостоявшийся роман о сельских учителях стал повестью для школьников «В одном классе»…
И вот, в который раз, снова пришлось отрывать от сердца сталинградскую и камышинскую землю. Начинать жить заново в пятьдесят с лишком лет…
Я не намерен подробно описывать рязанский период его жизни. Задача моя была другая, сталинградская. И я как мог выполнил её. Скажу только, что из тридцати лет, прожитых в Рязани, двадцать пять были счастливыми в творческом и общественном отношении. Спасибо казахскому врачу, угадал он климат. А уж литературный «климат» зависит прежде всего от самого писателя. И Матушкин с первых тех дней взялся за привычное дело: стал ездить по Рязанщине, писать и писать о её людях: доярках, водителях, механизаторах, председателях, фронтовиках и, конечно, об учителях. Помню, к его семидесятилетию журналисты «Приокской правды» подарили ему просто неподъёмный альбом, по страницам которого расклеили десятки его публикаций, преимущественно добротных очерков (подобные альбомы, чуть поменьше, вполне могли бы при желании составить журналы «Крестьянка» и «Работница», не говоря о «Сталинградской правде»). Надо ли говорить, что газетно-очерковая работа в который раз помогала ему встречать героев художественных книг, что говорится, в пути.
Вот и Любашу, героиню самой известной повести своей, встретил он на ферме добротного касимовского хозяйства. Для начала написал о взрослой женщине, телятнице Надежде Ларионовой. Набрал вроде достаточно материала для очередного очерка. Так бы и уехал, да сподобил Бог поподробнее разговориться с Героиней Соцтруда о детстве её, о войне… После публикации очерка ещё пару раз приезжал в совхоз «Касимовский». Запал в душу рассказ деревенской женщины о мытарствах во время войны, когда на её четырнадцатилетние плечики после смерти матери навалилась забота о четырёх младших братишках и сестрёнках. И всех она к приходу отца с войны высмотрела, выдюжила. Конечно, с помощью людей добрых, каковых, что ни говори, всегда поболе злых, особенно в лихолетье, когда люди теснее друг к дружке жмутся…
Выше я говорил, что к середине шестидесятых Василий Семёнович стал явно возвращаться в художественном отношении в свою далёкую молодость. Язык его «Любаши» уже не тот, что в рассказах первых послевоенных лет. Он, безусловно, образнее, свежее, мелодичнее. Причём Матушкин явно рисковал, ведь писал он о тяжких годах и нелёгких ситуациях. И вроде требовались иногда очень даже тёмные краски. Парадокс, но даже отрицательных героев, грязноватых на руку людей он выводил «на чистую воду» чистым языком. В том смысле, что одновременно давал рядом образы добрые, общинные, сердечные. Правда, одна известная московская критикесса поморщилась в своей статье, посетовала, что уж слишком празднично описывает Матушкин, например, сцену, когда продрогшие дети – «егорята» разжигают зимой в избе русскую печь. Что поделать, ежели критикесса всю жизнь у готовых батарей да вычурных каминов грелась… И подобных праздников, настоящего тепла отродясь не знавала. Вот и молчала б про печь-то русскую. Да как же молчать, как же не плюнуть в колодец?..
Приведу всё ж хоть десяток строк из самого начала повести, дабы не быть голословным.
«Любаша вертелась перед зеркалом, что висело в узком бревенчатом простенке меж окон. Когда-то соседи, жившие в лучших избах и богаче, порой забегали к Егоровым оглядеть себя. Но с годами рама обморщилась, а лучистое диво затянула ржавая муть. Только и осталось в середине ясное озерцо на два-три черпачка.
…В избу забежала Варя, сестрёнка, чуть пониже старшей. Чернявая, с бледным, без малой кровинки, лицом. И вся угловатая, словно из прутиков сделанная. Она копала картошку, и растопыренные руки у неё были в чернозёме, как в лохматых перчатках.
Васятка, самый младший в семье, лобастый и всегда взъерошенный, догадался: Варя пить хочет, к ведру пригнулась. Подскочил, кружкой зачерпнул студёной воды, торопливо крикнул:
– Давай я тебе в рот лить буду!»
Двухмилионный тираж «Роман-газеты» принёс писателю несколько сотен писем. Особенно Матушкин гордился тем, что пронял даже одного то ли английского, то ли франзузского графа Ф. де Кёрзона, который писал ему: «…Я бы сказал, что Любаша олицетворяет ваш народ с его спокойствием, преданностью и мужеством перед лицом тяжёлых испытаний». Получил он тогда отзыв и от известного канадского писателя Дайсона Картера, который, кстати, в семидесятых был гостем волгоградцев. А повесть он прочитал в распространяемом тогда по всему миру журнале «Советская литература», выходившем на английском, немецком, испанском и ещё нескольких европейских языках.
Помнится, как в телепередаче рассказывала о «Любаше» замечательная актриса, народная артистка России Римма Маркова, которая играла одну из главных ролей в художественном фильме, снятом по повести на киевской киностудии имени Александра Довженко в конце семидесятых и ставшем лауреатом XII Всесоюзного кинофестиваля в Ашхабаде. Перевели повесть и на дюже ныне самостийный украинский, выпустили в Киеве отдельной книгой, ласково назвали русскую девочку Любонькой…
Ещё до публикации в «Роман-газете», когда повесть впервые появилась в апрельском номере столичного ежемесячного литературного журнала «Октябрь» за 1966 год, состоялась премьера «Любаши» и в Волгограде. В пушкинский день шестого июня в городе появились афиши, приглашавшие волгоградцев к семи вечера в областную библиотеку имени Горького, работавшую тогда в здании, где ныне располагается медуниверситет. Приехавший из Рязани на родину Василий Семёнович выглядел внешне отнюдь не «на белом коне», подобное состояние было скорее внутренним. Он скромно смущался, задумчиво глядел в переполненный зал, где почти не было его коллег-писателей… Юрий Окунев, Павел Сергеев… Вёл вечер тогдашний ответственный секретарь писательской организации Владимир Матвеевич Костин.
Шла та «презентация» часа два с половиной, в духе времени, когда литература была народу нужней колготок и колбасы… Читатели, отдав должное «Любаше», переходили на другие «свежие» произведения волгоградских и советских писателей, читали стихи, в том числе и собственного сочинения… Одна девушка, помнится, просила Матушкина написать продолжение повести – о «егорятах», ставших взрослыми. На что Костин сказал, что это может испортить ёмкое и цельное произведение, искусственно вытянуть его в шаблонный роман. Так думал и автор.
Как в воду глядел Окунев, предложивший Матушкину написать сценарий кинофильма. Правда, он советовал другу «взять в Москве за руки двух сталинградцев: бывшего редактора «Сталинградской правды» и тогдашнего председателя Госкино РСФСР Александра Гавриловича Филиппова, хорошо знавшего Матушкина по работе в газете, и недавнего актёра нашего драмтеатра, народного артиста России Ивана Герасимовича Лапикова» – и идти с ними на «Мосфильм». Из Лапикова, мол, получится великолепный председатель колхоза-горемыки Флеган Акимыч, а на роль Любаши надо обязательно взять незнакомую девчушку откуда-нибудь из камышинской самодеятельности… Получилось несколько иначе, но фильм состоялся, о чём я только что поведал выше. В формате «ретро» его уже в новом веке показывали по Центральному телевидению.
Но не в том задача моя, чтобы перечислять успехи писателя, пьесы, шедшие сотни раз на многих сценах, новые книги, ордена да медали. Не хочу кидать камни в тех рязанских литераторов, кто после солженицынского исключения из Союза писателей на собрании, где волею судьбы Матушкину пришлось возглавлять группу местных авторов, начали многолетнюю травлю человека, кто только и делал, что помогал им обретать членские билеты, квартиры, выпускать книги. Многие из них уже, как говорится, предстали пред Господом, и Он им судия…
Замечу, правда, что уж на что был зол на Матушкина сам Солженицын – вольно иль невольно сажавший Россию на мель «бакенщик Исаич» (Е. Маркин). Уж как ни презренно расписывал он в безразмерно-подноготных мемуарах «Бодался телёнок с дубом» своё предрешённое аж на Политбюро и совершенно не зависевшее от «пятерых рязанских мужиков», коих удалось собрать, исключение из отнюдь не монолитных союзписательских рядов, – и тот, давая портрет недруга, скрепя сердце написал: «…Сидит на подоконнике Василий Матушкин – благообразный такой, круглолицый, доброе русское лицо. Он-то в дни хрущёвского бума сам и нашёл меня, сам приносил мне заполнять анкеты в СП, так радовался «Ивану Денисовичу». (Новый мир. 1991. № 7. С. 117). А в телепередаче в честь собственного восьмидесятилетия в декабре девяносто восьмого, забыв на минутку язвительность, добавил еще: «Ни дать ни взять – деревенский батюшка…»
Дам, приближаясь к устью, несколько бытовых, семейных, даже весёлых моментов, а то слишком уж сложно да грустно получается. В Рязани он жил с двумя дочками. По приезде в Рязань двадцатилетняя Валя пошла работать на завод счётно-аналитических машин токарем, потом была до самой пенсии мастером, даже орден заработала наряду с тромбофлебитом… Это тоже характеристика писателю, совершенно не занимавшемуся, может, даже излишне совершенно, устройством дочерей в какие-то благополучные и тёплые места. Добавлю в связи с этим, что старшая его дочь Джемма после пединститута поехала в село, несколько лет преподавала русский язык и литературу в Логу, в Сиротино на Дону, а потом лет двадцать в камышинской школе.
Будущая жёнушка моя Галина заканчивала в Рязани среднюю школу, а потом уехала к маме в Волгоград. Ибо степнячке Нине Фёдоровне, в свою очередь, совершенно не подходил влажный подмосковный климат, она переставала слышать даже в слуховом аппарате. Пожив с год на дождливой и холодноватой Оке, она, вздохнув, уехала на солнечную и жаркую Волгу. В общем, так вот жили Матушкины – меж Рязанью и Сталинградом – Волгоградом.
Валя смотрела за отцом хорошо, сокрушаясь иногда его привыканию к определенным вещам. Он мог год проходить в одном и том же костюме, целую пятилетку в одной шапке, совершенно не замечая этого. Галстук надеть на него было равносильно удавке… Но дочка всё ж старалась как-то разнообразить гардероб отца. Однажды купила ему богатую меховую шапку и уговорила надеть взамен хронической кроличьей. Надел и пошёл в театр на спектакль по своей пьесе. После представления спустился к вешалке, гардеробщица подаёт ему пальто и, понятно, новую шапку.
А он, абсолютно забыв про обновку, удивляется: «Что вы, это не моя!». Гардеробщица растерялась, отнесла богатый убор на полку: может, перепутала чего? Рядом чья-то кроличья шапка лежит. «Может, это ваша, Василий Семенович?» – «Да, да, вроде моя». Надел и домой. Представляю, какое выражение лица у Вали было, когда она увидела на голове отца прежнего примятого чёрного «кролика»…
Он был неутомимым путником. Причём оставаться на месте больше трёх-четырех дней он без особой нужды просто не мог. Из домов творчества уезжал через неделю, хотя срок отмеривался тогда в двадцать четыре дня. Лишь за год до смерти он пробыл в ялтинском писательском Доме творчества три недели. И то благодаря тому, что подружился с известным поэтом, мудрецом и балагуром, автором «Соловьёв» Михаилом Дудиным, с которым ежедневно проводил часа четыре и который на прощанье сам вырезал ему крепкую кизиловую палку-трость с кудрявым корневым набалдашником. Но Василий Семёнович, бедный, и её забыл в поезде…
Лет пять я старался затащить его в крымский Коктебель, благо там ещё здравствовали мои тётушки, так что отдельная комната и доброе домашнее питание были обеспечены. Наконец он согласился, приехали мы. Раза два искупался он в море, осмотрел волошинский особняк, походил часок по тенистой территории писательского парка. Съездили, тоже на часок, в соседнюю Щебетовку. Через три дня: «Ну что ж, хорошо… Но надо ехать…». И ведь уехал на следующий день! Даже забыв свой очередной «хронический», в синеватую клетку, пиджак, который я вложил в торбу, пересыпал орешками миндаля и выслал посылкой в Рязань…
В общем-то такое поведение отнюдь не было чудачеством. Процитирую из его записной книжки:
«Труд писателя – это беспрерывные родовые муки. Мысли просятся на бумагу, но выложенные на лист, они теряют свою привлекательность… Писатель начинает мять слова, шлифовать, ковать, вновь и вновь бросать в огонь, опять вынимать, обливаясь потом… Истинный момент – не когда он бросает работу над фразой, когда она становится дельной, а когда он полностью обессилевает и уже не может больше ничего сделать. Тогда он откладывает лист и посылает рукопись в набор. И, как правило, он до такой степени недоволен сделанным, что не в силах на первых порах прочитать изданную книгу».
Вот и Василий Матушкин находился в тех постоянных «родовых муках». И надо ли объяснять, почему писатель нередко, а то и постоянно задумчив, где-то «витает», забывая про шапки и пиджаки… Хорошо сказал, по-моему, Мопассан: «Если бы жена писателя знала, что он пишет даже тогда, когда смотрит в окно».
Завершая свои раздумья о судьбе и литературном труде Василия Семёновича Матушкина, я повторю то, с чего начал эту нелёгкую повесть. Где бы ни бывал и ни живал, – всю жизнь он считал себя сталинградцем, камышанином. И оставался таковым до самой кончины своей. И не красное это словцо, а немного горькие слова… Как и жизнь всякого человека.
Уже в новом веке в Камышине на старом здании бывшей семилетней школы, что стоит на улице Верхней, 49, появилась мемориальная доска:
«Здесь с 1913 по 1919 год учился известный писатель Василий Семенович Матушкин (1906–1988)».
А рядышком ещё одна:
«В этой школе в первые годы Советской власти работала учительницей Татьяна Тихоновна Торгашова. Казнена белогвардейцами в августе 1919 года».
Издали глянешь: два белёсых прямоугольничка на краснокирпичной стене – словно два белых крыла неведомой птицы, улетающей в вечернюю зарю… Или прилетающей из утренней…
…Напоследок один его афоризм: «Долгожитель не тот, кто долго тащится по жизни, а тот, кто долго живёт в памяти своего народа».
2006
Владимир Мавродиев
Камышин. Начало 1900-х гг.
Дом семьи Матушкиных в Камышине. Довоенные годы
Василий Матушкин с племянниками. Камышин, 1930-е гг.
Семен Петрович и Евдокия Степановна Матушкины с сыновьями, их жёнами и детьми (Василий Матушкин крайний справа). Камышин, 1940 г.
Василий Матушкин с женой Ниной Ермаковой. 1933 г.
Удостоверение ответственного секретаря Сталинградского краевого журнала «Социалистическая культура». 1935 г.
Членский билет Литфонда Союза ССР за подписью Всеволода Иванова. 1935 г.
Василий Матушкин. 1941 г.
Удостоверение учителя Морозовской железнодорожной средней школы. 1940 г.
В. С. Матушкин, после тяжелого ранения и излечения в эвакогоспитале № 3262 назначенный заместителем командира взвода 7-го отдельного учебного автополка. 1943 г.
Командир взвода пешей разведки 1169-го стрелкового полка сержант В. С. Матушкин. 1943 г.
В период работы журналистом и преподавателем ремесленного училища в Камышине. Конец 1940-х гг.
Сталинградские писатели и литераторы. В первом ряду (справа налево): Юрий Окунев, Маргарита Агашина, Виталий Балабин, Юлий Чепурин. Во втором ряду: Владимир Костин, Виктор Урин, Владимир Брагин и Василий Матушкин. 1954 г.
Василий Матушкин и поэт Владимир Брагин во Дворце культуры завода «Баррикады». 1955 г.
Собственный корреспондент «Учительской газеты» и «Сталинградской правды» писатель Василий Матушкин. Середина 1950-х гг.
С писателями и журналистами Чебоксар во время командировки в Чувашию. 1955 г.
В Ясной Поляне. Начало 1960-х гг.
Дочь Василия Матушкина Джемма (слева) и Валентина. 1960-е гг.
Дочь Василия Матушкина Валентина. 1960-е гг.
Дочь Галина. 1960-е гг.
Корреспондент волгоградской областной газеты «Молодой ленинец» Владимир Мавродиев. 1967 г.
Жена В. С. Матушкина Нина Федоровна Ермакова с дочерью Галиной. Волгоград, 1970 г.
В рабочем кабинете. Рязань, 1960-е гг.
Повесть «Любаша», изданная в «Роман-газете» тиражом более двух миллионов экземпляров. 1966 г.
Афиша кинофильма, снятого по повести «Любаша» на Киевской киностудии имени А. Довженко в конце 1970-х годов и удостоенного звания лауреата XII Всесоюзного кинофестиваля в Ашхабаде
С Героем Советского Союза Борисом Ковзаном, единственным в мире асом, совершившим четыре воздушных тарана и оставшимся в живых. Пьеса Василия Матушкина «иду на таран» в 1970-х годах только на сцене Рязанского драматического театра имени А. В. Луначарского прошла более двухсот раз.
Василий Матушкин, Михаил Луконин и Валентин Леднев (справа налево) в волгоградском Доме литераторов. 1975 г.
Василий Семенович Матушкин и Владимир Мавродиев возле волгоградского Дома литераторов. 1986 г.
Член правления Союза писателей России Василий Матушкин, награжденный орденами Октябрьской Революции и трудового Красного знамени. Начало 1980-х гг.
Последнее фото Василия Семеновича Матушкина, сделанное поэтом Михаилом Дудиным в ялтинском Доме творчества писателей. Лето 1987 г.
1
Барабан
Повесть
Обер-мастер электрической мастерской Федор Павлович Алексеев усадил свою плотную фигуру за стол, и пожилой стул сердито заскрипел под тяжестью. Солнечный светопад, врываясь в большой квадрат запыленного окна, ложился на стол, на пол, на толстого мастера и на его блестящую, точно полированную лысину.
Читая рапорты ночных смен, Алексеев сердито хмурился. Каждый день сменные мастера жаловались на нехватку рабочей силы, на недостаток запасных частей. Число простоев машин росло.
Прямо перед столом кластера встал человек. Он подал ярлык о зачислении его на работу. Маленькими глазами, спрятанными в широком холмистом лице, мастер прочел бумажку и поднял их на новичка. На лбу веревками переплелись крестообразные морщины и жилы.
На парне – широкая старая спецовка. На непокрытой голове сноп красных волос, как пламя. А лицо обсыпано просяными зернышками.
– Звать? – спросил мастер.
– Кирилл.
– Фамилия?
– Ранцев.
– Где работал?
– На гвоздильном, в трампарке, кончил ФЗУ.
– На какой разряд будешь пробу держать?
– Шестой.
– Шестой?
– Да.
– Ладно!.. Посмотрим, – выдавил мастер и, повернувшись в сторону вошедшего бригадира, добавил: – Глухов, дай ему что-нибудь сделать. Шестой просит.
Глухов, уходя, усмехнулся.
Мастерская была завалена моторами, реостатами, электрическими тормозами. Висели тали, блоки. На верстаках – груды поползушек, болтов. И все это – в мазуте. Слесари, тоже черные, выпачканные, стояли у тисков. В дальнем углу кто-то смеялся.
Ранцеву дали инструмент, указали на тиски. Бригадир Глухов принес из инструментальной старый погорелый рубильник и несколько кусков меди. Передавая, сказал:
– Надо будет сделать новый по этому образцу. Сумеешь?
Ранцев в ответ кивнул. Но прежде чем приступить к работе, он убрал с верстака обрезки и весь инструмент. Вытер верстак и тиски чуть не до блеска. Инструмент заправил на наждаке.
– Эй, красный! Тебе поручили пробу сделать, рубильник, а не верстак чистить! – крикнул парень, работающий рядом, удивленно следя за новичком.
Ранцев только улыбнулся в ответ и стал вытирать засученные по локти руки.
– Словно доктор к операции готовится, – съязвил сосед.
Больше получаса ушло на уборку. И только после этого Ранцев приступил к работе.
Он не торопился. Его приемы были четки и обдуманны. Казалось, что он уже давно работает здесь, хорошо знает, где что надо взять и как обращаться со станком и инструментом. В первую очередь на клочке бумажки набросал чертежик рубильника, обозначил размеры каждой части в отдельности. Метр, кронциркуль не выходили у него из рук, пока он размечал куски меди для обработки. Резал ножовкой точно по рискам, оставляя для обработки напильником как можно меньше припуску. Когда приступил к сборке рубильника, уж не пришлось ничего подчищать, подделывать. Детали точно отшлифованы на точных станках. Они подходили одна к другой. Сборка рубильника была окончена. Полированные пластинки красной меди блестели.
Мастер Алексеев вертел рубильник в руках, и по глазам было видно, что он любуется его отделкой. Он удовлетворен. Крестообразные морщины, не сходившие весь день со лба, превратились в параллельные. Сдерживая улыбку, он сказал:
– Хорошо, можешь оставаться работать. – А потом быстро, точно спохватившись: – Ну, а как рубишь?
Ранцев улыбнулся: он как раз и хотел, чтобы его спросили об этом.
Глухов разыскал болт в два пальца толщиной, нарезанный до самой головки, и передал его Ранцеву вместе с ручником и зубилом.
– Переруби, только резьбу не помни.
Теперь десятки глаз следили за красноголовым. «Зашьется или нет? Догадается ли?..» И всем хотелось, чтобы он догадался. Ранцев подобрал гайку, навернул ее на болт и тогда уже зажал в тиски намертво.
– Правильно! – одобрил кто-то.
А новичок, повертев в руках ручник, швырнул его на верстак.
– Таким молотком не в тисках рубить, а деревянные гвозди в сапоги вбивать.
Ему подали сразу же другой. Но капризный новичок забраковал и этот:
– Мне не кирпичи тесать.
Кто-то кинулся в инструментальную.
– Ручку подлиннее выбери, – бросили ему вслед.
Глядя на молоток с аршинной рукояткой, Ранцев снова растянул улыбку во все лицо.
– Ну вот, этот слесарный, – сказал он.
Плюнув в ладонь, он взялся за самый конец ручки и, описав в воздухе окружность, ударил по зубилу. Вторая окружность возросла в два раза. От третьего удара зубило въелось в железо, а рты зрителей раскрылись от удивления. У многих показались зубы, сильно похожие на сработанные шестерни. Но тут случилось самое неожиданное: молоток затанцевал на зубиле. Ни один артист, играющий на консервных банках и ложках, не выведет такой дробящей трели, какую вывел Ранцев молотком на зубиле.
Илья Макарович Козин вытащил было шепотку табаку, но рука так и замерла под носом.
– Вот так стерва, – шепотом проговорил он, – как рубит!
Ранцев медленно оглянул кружок зрителей и, тряхнув шевелюрой, закинул ее назад. Снова принялся рубить. Тремя последними ударами он сорвал головку с болта. Она отлетела выше защитной решетки и звякнула о стекло. Боек молотка, сорвавшись с зубила, ударил в руку. Зубило выпало. Ранцев застонал. Большой палец моментально покрылся кровью.
– Проводите его в скорую помощь! – крикнул кто-то.
– Дайте-ка я сама перевяжу вам руку.
Ранцев поднял глаза. Перед ним стояла девушка, точно безусый паренек, в брюках, в чеплашке. Лицо ее было белое, словно припудренное, а глаза, брови и волосы смолисто-черные, точно крашеные. В руках она держала коробку с домашней аптечкой.
– Дайте бинт, я перевяжу сам.
– Нельзя, у вас грязные руки.
– Но у вас они не чище моих.
Руки девушки были действительно не чище. Они были в масле, как и у него.
– Зато я – медик.
– Ну, ладно.
Девушка обильно полила ссадину йодом и, глядя в упор на Ранцева, спросила:
– Вам, конечно, не больно?
Он со смехом ответил:
– Нет!
– То-то же.
Глаза их опять встретились, и Ранцеву показалось, что в щелочках ее глаз мелькнули хорошие тени. Стало весело.
– Если не разболится – завтра выходи на работу, – сказал мастер и отошел.
Слесари, что стояли кругом, подошли ближе. Банка с табаком, которая является лучшим цементом всякого знакомства, обошла круг. Когда все задымили, стали задавать обычные вопросы: где работал, когда, сколько получал?
Ранцев отвечал коротко. Вот задрожали окна от мощного заводского гудка. Вместе с другими пошел домой и Ранцев. Двигался медленно, точно обдумывая каждый свой шаг. При переменах в жизни Ранцев любил покопаться в архиве прошлого. Оно бежало, точно в кино по экрану, то вспыхивая яркими красками, то заволакиваясь туманом. Повернул в проходные ворота. Вместе с ним шли рабочие, густо, как на демонстрации, взбивая облака пыли. И совершенно неожиданно чья-то рука вдруг крепко ударила его по плечу. Ранцев испуганно обернулся. На него смотрело смеющееся лицо чернявого парня. Тонкий большой нос разгораживал его лицо.
Ранцев где-то видел это лицо, но где? Рядом с парнем та девушка в чеплашке. «Медик» была уже в юбке.
Глядя на Ранцева, она смеялась, показывая словно выточенные из мела рядки зубов.
– Ну, как дела? Как поживаешь, Кирилл? – спросил парень.
– А ты откуда знаешь меня?
– Знаю давно. Я видел, как ты пробу сдавал. Рубишь артистически. Только на руку зачем осерчал? Познакомьтесь, – предложил парень.
Девушка перестала смеяться и серьезно, тревожась, сказала:
– Ольга. Да мы уже знакомы. Болит рука?
– Уже нет.
– Так и не узнаешь меня? – допрашивал парень.
Ранцев напрягал память, старался припомнить, где это они встречались с этим чернявым человеком, но так и не вспомнил:
– Нет.
– Дырявая у тебя память, вот что. Приходи сегодня в семь часов в садик. Там будет вечер изобретателей. Лишний билет у меня есть. Возьми. Может быть, на вечере вспомнишь.
– Значит, придете? Я тоже буду. – Девушка смотрела на него так, точно просила прийти.
Вечер. Аллеи сада политы водой. Воздух пропитался прохладой. Играет музыка. Ранцев пришел рано. Он несколько раз измерил окружность сада. На нем черный костюм. Медные волосы искрятся. Полуботинки, под цвет волос, отсвечивают, мягко поскрипывают. Разглядывая встречных, ловя на себе любопытные взгляды девушек, он видел, как вышли из боковой аллеи чернявый парень с «медиком».
– А мы думали, вы не придете! – обрадованно сказала она.
– Не мы, а ты. Я был уверен, что Кирилл придет, – заявил парень.
«Он знает меня, но кто же он?» – метался в Кирилловой голове вопрос. И вдруг, точно во время грозы молния осветила окрестности, в памяти вспыхнула картина из детства. Теперь ярко освещенный стоял этот чернявый парень.
– Антон!
– Он самый, который распинал тебя. Не ожидал встретить?
– Как это «распинал»? – тревожно спросила девушка.
– Э-э-э, история длинная. Кирилл как-нибудь расскажет тебе. Лицо Ранцева покрылось пепельным цветом. Он смотрел на Антона широко раскрытыми глазами, но видел другого Антона. Там, в деревне.
Через двор от Ранцевых у попа Сергея был большой сад. Деревья обвисали крупными грушами, румяными яблоками. Сладкие, они таяли во рту. Иногда Кирилл, забывая порку, которой его угощали в этом саду, пробирался туда. Однажды он пробрался к плетню со стороны луга. По краям сада росли высокие ветлы, кусты акаций, а дальше – яблоки, груши, сладкие, сочные. Сердце билось колотушкой. Чуть-чуть шуршал в ветлах ветерок. Кирилл прополз в сад. Ни души. Вот она, самая лучшая яблоня. Белые сахарные яблоки можно достать рукой. А голова кружится. Это от страха. Пазуха быстро оказалась наполненной, и Кирилл уже бросился было наутек, как вдруг удар палкой точно переломил поясницу, а четыре цепких руки потянули его обратно в сад. Тяжелые яблоки высыпались из-за рубахи.
Попович и Антон, поповский батрак, повалили Кирилла и впились в него, как собаки в пойманного зайца. Но Кирилл не хотел сдаваться. Если жизнь не научила его нападать, то он знал, как надо защищаться. Извиваясь под ними, он кусался, но за каждый укус он получал удары, силу которых можно было сравнивать лишь с ударами железных молотков. Его решили превратить в мясную котлетку. И когда все лицо было вымазано в крови, а рот был забит землей, попович скомандовал: «Распять!»
Кириллу завязали лицо женским фартуком и поволокли к высокой груше. Привязав к рукам веревку, перекинули концы ее за сучки. Кирилл пробовал сопротивляться, но было поздно. Веревки тянули вверх, врезываясь в тело. Повиснув в воздухе, он потерял сознание. А попович с Антоном, стянув с него штаны, стегали по голому заду. Кирилл уже не чувствовал жгучей боли и не слышал, как, харкая в лицо, попович хрипел:
– «Мефодий», прореки, кто в тебя плюнул.
Три месяца он вылежал после распятия…
– Знаешь, Кирилл, – говорил Горский, а руки беспокойно мяли газету, – забыть этот случай, конечно, нельзя. И друзьями мы, видно, не будем. Но я хотел бы сказать, как это вышло…
– Когда переезжаешь на новую квартиру, то на старой оставляешь все барахло. Мы, Антон, должны быть товарищами.
– Если так – то спасибо.
По саду уже второй раз рассыпалась дробь электрического звонка.
– Пойдемте! А то вы к покойникам подбираетесь, – сказала Ольга.
Помещение летнего театра гудело от голосов. Стены кричали яркими лозунгами. Оратор стоял за столом, точно врытый столб. Слушать его было так же приятно, как жужжащую под ухом пчелу. Наконец, раздался радостный гулкий вздох: докладчик кончил. Он говорил сорок минут. После доклада приступили к раздаче премий. Председатель вызывал на эстраду одного за другим героев вечера и рассказывал об их изобретениях. Под оркестр, под гром аплодисментов вручали премии.
Кирилл был впервые на таком вечере. На гвоздильном заводе, где он раньше работал, тоже существовали ячейки изобретателей, но на них там никто не обращал внимания. Хотя ему не раз уже приходилось вносить предложения, но их теряли там и не рассматривали. А здесь, на «Красном Октябре» – не то. Здесь один за другим выходят на эстраду старые и молодые рабочие-изобретатели, и им дают премии.
За красным столом появился старик.
– Илья Макарович Козин предложил заменить на однобалочных тележках медные троли железными, – объявил председатель.
– У нас сменным мастером работает, – шепнула на ухо Ольга, – более тридцати лет на заводе.
Громом взорвались аплодисменты. Старика знали все. Попав под обстрел любопытных глаз, он растерялся, не зная куда деться. Если бы дело происходило где-нибудь на кране, на завалочной машине, то Илья Макарыч нашел бы выход. А тут… тут было бурное море ревущих голосов. Козина сотрясало, будто через него проходил ток высокого напряжения.
Он тронулся было со сцены. Но решив, что этого нельзя сделать, снова вернулся. Ожидая, когда прекратятся аплодисменты, он вынул табакерку и захватил большую понюшку. Сделал это машинально и от растерянности. Но раз понюшка была в руках, он поднес ее по привычке к ноздрям и сразу же несколько раз чихнул. Аплодисменты раздались еще громче. Старик, махнув рукой, похожей на полено с необрубленными сучками, спрыгнул вниз и скрылся из вида.
Рука Ранцева сама собой залезла в карман. Он вытащил свою записную книжку. Там были занесены его прошлые предложения. На них ему было интересно взглянуть сейчас.
– Похоже, что вы тоже изобретатель? – спросила его весело Ольга, наклоняя голову к записной книжке и разглядывая чертежи.
– Нет! Это так, – сказал Ранцев, пряча книжку.
– Я, товарищи, хочу сказать… Это хорошо. Это хороший вечер, – говорил рабочий с лицом, заросшим волосами. Он зыркал по залу, словно кого-то искал. Шеи у него не было, но несмотря на это голова у него вращалась легко. – Я где-то читал, что изобрести легче, а вот сделать трудно. Может быть, и вправду так, не знаю. Но по-моему, самое трудное – это ходить в БРИЗ.
«Неужели и здесь то же самое?» – подумал Ранцев, слушая рабочего.
– Наши ячейки, как норовистые лошади: не хотят – не везут. А ударишь кнутом – лягаются. Я внес предложение насчет тормоза. Так вот уж три месяца хожу туда: один в отпуску, другой чертеж затерял, третий пошел согласовывать. Не БРИЗ, а кладбище.
Рабочий передохнул и хотел еще что-то добавить, но треск тысячи ладоней заткнул его сердитый рот. Он неумело мотнул головой в знак благодарности и исчез вместе с премией – новым полушубком.
Вслед за стариком на эстраду вылетел Антон.
– За изобретение контроллера для электромашин премируется…
Получив техническую библиотечку и чек на 500 рублей, Антон обратился к публике:
– Товарищи! За последний год благодаря рационализаторским предложениям наш завод получил экономии до двух миллионов рублей. В этом зале собралось до тысячи человек изобретателей. Разве это только пустая цифра? Разве могли организовать такую армию мертвецы, которые сидят в БРИЗе, как это утверждал предыдущий товарищ Назаренко, говоря, что БРИЗ – это кладбище? В семье не без урода. Но нельзя же, товарищ Назаренко, чернить всю организацию. Нельзя так рассуждать. Организация изобретателей растет не по часам, а по минутам. Лозунг – «Каждый ударник должен стать изобретателем» в основном у нас почти выполнен. И мы теперь говорим: не в год, не в месяц, не в декаду, а каждый день ударник должен давать рационализаторские предложения. Чем больше будет работать наша голова, тем меньше будут уставать руки, тем больше и лучшего качества дадим мы сталь.
Кирилл весь ушел в слух. Он жадно глотал слова Антона. Глаза его возбужденно горели.
Третья смена. Мастерская почти пуста. В том углу, где находится инструментальная, группа электриков расположилась на чем попало. Они только что вернулись из цеха с ремонта завалочной машины. Их лица, точно карикатуры, размалеваны мазутом. Черными, как смола, пальцами заворачивают они табак и с наслаждением покуривают. Над ними висят грушевидные тысячеваттные лампы. Они слепят глаза, как раскаленные до молочного цвета куски металла. В квадраты окон глядит черный грохочущий мрак. Это ревет мартеновский цех. Он будит уснувшую землю.
– Я говорил, что щетки стоят неправильно и угли нужны другие, – ругал слесарь Лебедев монтера.
Губастый Рудольф, монтер с мясистым носом, оправдывался. Он только что задержал машину в ремонте на полчаса.
– Искрить мотор может и от перегрузки.
– А я говорю, что все дело в щетках. По-твоему, какие надо было угли ставить, медные?
– Да.
– Давай спорить! Идем к Илье Макарычу, спросим!
– Идем.
Все поднялись и двинулись к конторке.
Илья Макарович сидел за столом, точно за баррикадой. Выслушав Лебедева и Рудольфа, он достал из кармана спецовки пузырек, насыпал на левую ладонь бугорок табака. Делал он это медленно, обдумывая свой ответ. А когда втянул в ноздри табак, то и без того сморщенное лицо превратилось в сплошные складки. Вместе с чихом мастера завизжал телефон. Девушка в чеплашке плотно прижала трубку к уху. И вдруг как вскрикнет, точно прислонилась к раскаленному железу:
– Второй стотонный с планкой стоит!
Эта фраза встревожила всех. Через две минуты печевые и сталевары видели, как вдоль мартена с инструментом в руках пронеслись слесари, монтеры, электрики. Прогремели кованые сапоги по железной лестнице. Под самой крышей над печами электрики перелетели в мартен и стаей черных птиц осели на стотонном кране. Кран напоминал железнодорожный мост, перекинутый через реку. Двумя лапами – толстыми крючками – он держал ковш с расплавленным металлом. Ковш походил на нефтяную железнодорожную цистерну. Внизу бегали люди, как беспокойные муравьи, у которых засыпали вход в гнездо. Люди отчаянно кричали, размахивали руками. Но вверху не обращали внимания на эти крики. Там тоже понимали, что двадцать-тридцать минут – и плавка в ковше застынет, застынут семьдесят тонн стали.
– В чем дело? – крикнул Рудольф.
– Каретка не работает, – прилетел ответ из кабинки. Все расползлись по крану. Ольга возилась с горячим мотором.
– Кирилл! Спички! Поскорей!
– Есть.
Спичка вспыхнула и утонула в моторе вместе с рукой. За второй, за третьей загорелась четвертая. И только теперь глаза Ольги что-то увидели. Подняв их на Кирилла, скомандовала:
– К машинисту, за предохранительной проволокой!
Кирилл шагнул в кабинку и, быстро вернувшись, спросил:
– Что с ним?
– Провод перегорел. Подкрепи муфту, болты шатаются, как пьяные. – Красное лицо Ольги обливалось потом. Снизу, от ковша, поднимался раскаленный жар. Он жег лицо, руки, калил спецовку. Щелки глаз, оторвавшись от мотора, сверкнули.
– Готово! Эй, машинист, пробуй! Рудольф, вылезай. Отойдите от тролей! Кирилл, бросай!
Машинист зазвонил в колокол. Мотор с гулом дернул и остановился. Потом, точно набравшись сил, загремел муфтой. Мост и каретка одновременно тронулись.
– Слезайте, сгорите! – крикнул Рудольф.
Люди торопливо исчезали с крана. Внизу Кирилл, вынув блокнот, записал: «Соединение мотора с редуктором».
– Что это ты регистрируешь? – спросила Ольга.
– Так, неполадки.
– Изобретаешь? Замечаю. Ну, а что-нибудь есть?
– Пока ничего.
Они шли через канаву. На самой середине канавы стояло несколько рядов изложниц. Квадратные чугунные формы были выше человека. Над ними висел ковш. Со дна в раскрытый запор била блестящая струя металла. Она жутко хлюпала, падая в центральную изложницу. По огнеупорным трубам, проложенным в самом низу, металл наполнял изложницы. Смотря на струю через синие очки, канавные рабочие держали наготове лопаты и длинные железные прутья с загнутыми крючками.
Наступала как раз самая тревожная минута. Ни в одном цирке не следят с таким напряжением за летающим под куполом человеком, с каким следили рабочие за сверкающей струей металла. И вдруг раздался крик:
– Да-ва-а-ай!..
Группа изложниц наполнилась металлом, и теперь надо было переехать к другой группе, которая стояла тут же рядом. Человек, защищая кожаной рукавицей лицо от жары и огненных брызг, нажал на рычаг запора, и огненная струя перервалась.
Тронулся по верху кран, и ковш поплыл над изложницами. Еще несколько команд криками и рукой, и ковш установлен.
Снова открыт запор, и вылетевшая струя металла рассыпалась дождем огненных искр. Но тут же стотонный ковш двинули на несколько сантиметров, и теперь струя без брызг поглощалась литником.
Разливка стали, несмотря на задержку крана, идет хорошо. Металл должен получиться плотным, не пузырчатым.
Кирилл с удивлением и восторгом глядел на дружную работу канавных, как ловко они руководят громадами железа, распределяя по канаве изложницы, убирая еще розовые, не успевшие остыть болванки.
И когда он, не отставая от Ольги, покинул канаву, до него долго еще доносились взрывы. Это с блюминга. Трещали шестерни на кранах, напоминая пулеметную дробь. Но эта дробь покрывалась ревом мартеновских печей.
Едва бригада успела вернуться в мастерскую, как Илья Макарыч крикнул:
– Ранцев, Круглова, на шихтовый кран! У барабана лопнула пружина.
Усталыми глазами глядел Кирилл на мастера: «Может быть, отдохнуть?»
– Давайте, давайте скорей. Кран стоит, – твердил мастер. – Возьмите с собой крановщика, больше у меня людей нет.
– Ну, айда, Кирилл, – сказала Ольга.
Кирилл махнул красной головой и, пряча усталость, крикнул бригаднику:
– Забирай веревку, пошли!
На дворе – светло. Еще невидимое солнце успело окрасить восток. Месяц побледнел, растаял в синеве неба. Вокруг него еще горят две-три звезды. Они – как электрические лампочки, которые забыли выключить. Облачко прячется за горизонт.
Вот и шихтовый двор, заваленный глыбами железного лома. День и ночь вываливают сюда «кости» отживших машин, станков и «объедки» машиностроительных заводов. Здесь же старые ухваты и таганки, древние сохи и плуги, кинжалы с замысловатыми узорами. Все это было когда-то новым, блестящим, а теперь покрылось ржавчиной. Шихтовый двор огорожен железными колоннами. Движутся мосты магнитных кранов. Внизу ныряют маленькие паровозики с длинными хвостами груженых вагонеток. Паровозики свистят пронзительно и резко.
Идет разгрузка платформ. Наверху громыхают краны, похожие на воздушные корабли. Они то и дело опускают якорь в черную реку металла. Тонет в реке большой круглый магнит. Но стальные тросы натягиваются и поднимают его. К нему липнут болванки, шестерни.
Медленно движется кран и сбрасывает над мульдами свою добычу.
Тележки с визгом поднимают мульды на десятиметровую высоту и отъезжают кормить прожорливые печи.
– Поднимай, – крикнул Кирилл вверх крановщику в кабинку.
Покачиваясь, стали подниматься. За изгородью завода теперь виднелся поселок. Вдали синела Волга. На ней – черные точки лодок. За Волгой – лес, а еще дальше – красный, вспыхивающий пожаром восток.
– Стоп! Приехали!
– Но чтоб зараз и крышка, – предупреждает Кирилл.
– Зараз так зараз, – подхватывает Ольга.
Ключи залязгали о железо. Ольга отдала провода, крановщик привязал веревку к барабану.
– Стерва проклятая!.. Когда только от тебя и отмучаешься! – ворчит крановщик. – Ведь каждый день пружина ломается.
Когда вынули последний болт, барабан повис на веревке. Его осторожно опустили вниз. Кирилл вынул блокнот.
– Что пишешь? – спросила Ольга.
Но вместо ответа Кирилл задал вопрос:
– Кто же додумался заменить барабан?
– Пока никто.
Кирилл радостно улыбнулся.
– Что же ты улыбаешься?
– Так, ничего, – Кирилл покраснел и проворно засунул в карман записную книжку. – Домой вместе идем?
– Нет. У нас сегодня собрание ячейки. Если хочешь, вечером съездим в город, в кино. Поедешь? – предложила Ольга.
– Хорошо, – согласился Кирилл.
Поселок уже проснулся, когда Ранцев после ночной смены вышел с завода. Некоторые дома еще слепыми окнами провожали людской поток из заводских ворот.
Да, сегодня на шихтовом кране особенно екнуло сердце Кирилла. Перед глазами и сейчас стоит шихтовый магнитный кран. И он, Кирилл, возится с барабаном.
На Совнаркомовской улице под самым ухом автомобиль гавкнул рожком. Кирилл едва успел отскочить, а шофер, выругавшись и сверкнув очками, промчался дальше.
Оказывается, разговоры с самим собой на улице имеют некоторые неудобства: Кирилл сегодня прошел мимо своей собственной калитки, не заметив ее; пришлось возвратиться назад. Вот она, его калитка.
Черный Волчок, точно веником, поднимает пыль пушистым хвостом. Тетка уже ушла на работу. Кирилл нашел в условленном месте ключ и отпер дверь, умывшись, сел обедать.
Проглатывая вареники с творогом, он продолжал разговаривать сам с собой, а сибирский кот и черный Волчок сидели на полу и внимательно следили за рукой Кирилла, в которой на вилке висел вареник.
– Черт, мы еще покажем! – крикнул Ранцев и, вскочив со стула, начал быстро ходить по комнате. Ему показалось, что он уже близок к разрешению гнетущей его задачи. Волчок радостно взвизгнул.
– Правда, Волчок?
Собака замахала хвостом и опять взвизгнула, проглотив слюну.
– На, ешь!
Но брошенный вареник схватил кот. Волчок знал, как остры когти у его товарища, и не полез драться. Он только протестующе зарычал. Кирилл бросил второй вареник. Собака в один момент проглотила его, облизываясь, подняла глаза с просьбой: «Нельзя ли еще?»
Окончив завтрак, Кирилл забрался в свой угол. В нем стояли койка и столик. Разложив на столе разобранный будильник, проволоку, замысловатые модели, Кирилл начал ножницами кроить консервные банки, выстругивать деревянные колеса. Но сегодня, как и всегда, лишь только дело подходило к концу, возбуждение быстро падало. Недовольные брови сходились на переносице, а неудачная модель летела в угол.
– Не пойдет и эта, – шепотом проговорил Кирилл и долго безразлично смотрел на брошенную модель, не видя ее. Пятерни погрузились в красные волосы. Голова опустилась на стол и долго лежала без движения. «Не выдумаешь, не выдумаешь. Мозги поточи!»
Но через несколько минут блеснула новая комбинация и совсем неожиданная. И опять, как всегда, зашагал Кирилл в угол, поднял брошенную модель и принялся за работу. А через полчаса модель опять летела в угол.
Быстро пробежал день, незаметно, а модель не была еще сконструирована, все чего-то не хватало.
Кирилл, сам того не замечая, кружился по комнате, когда тетка вернулась с работы.
– Неужели четыре часа? – спросил он.
– А ты думал? Ты что так рано встал?
– Не спится.
– Не заболел ли? – Лицо тетки сделалось ласковым.
– Нет, – ответил он и, засмеявшись, добавил: – Так, что-то нездоровится.
Тетка, не раздеваясь, загремела ведрами.
– Я схожу сам.
Внизу колодца – маленький квадрат воды. Кажется, что там не вода, а масло, черное, лоснящееся. К колодцу приделали ворот из обрезка бревна. Поворачивая железную ручку, Кирилл любовался, как веревка ровными рядами, точно нитка на шпульке, ложилась на ворот.
Подняв второе ведро до половины сруба, Кирилл остановился. Его лицо расцвело, как заря. Радость забила фонтаном. Можно было подумать, что он увидел не ведро с водой, а ведро с драгоценностями. Потом ворот закружился быстро-быстро. Ведро, раскачиваясь, билось о стены сруба. Но Кириллу теперь до этого не было дела. Расплескивая на ходу воду, он бежал домой.
«Барабан… Барабан и ворот… Ворот и груз… Да, да… ворот и груз…»
Кирилл бросился писать письмо Антону Горскому, который, закончив практику на заводе, уехал обратно учиться.
Перо скрипело, разбрасывая чернила. На середине письма, там, где он описывал свое изобретение, перо сломалось, образовалась клякса громадных размеров. Другого пера не было. Пришлось кончать карандашом. Но карандаш не убавил пыла. В потоке нахлынувшего счастья Кирилл прыгал и щелкал пальцами.
– Что ты, с ума сошел? – допрашивала тетка. – Никак белены объелся.
– Не белены. Я изобрел, понимаешь: и-зо-брел!..
Накинув костюм и застегивая на ходу пуговицы, Кирилл вылетел из дома.
Ноги под ним пружинили. Казалось, что мускулы были сделаны из хорошо вибрирующей стали. Кирилл шел, сам не зная куда, ему было все равно, лишь бы двигаться. Было не больше пяти часов. Он втиснулся в трамвай, награждая улыбкой каждого толкающего. Дал кондуктору рубль.
– Сдачу, восемьдесят копеек, подождите, – сказал кондуктор. Кирилл и на это только улыбнулся. Ему хотелось толкаться, шутить, спорить, говорить, без конца говорить И когда приехали в город, Кирилл вырвался из трамвая, забыв получить сдачу. А вспомнив о ней, не пожалел.
Времени было еще много, и Кирилл пошел в городской сад. Посмотрел на рекламах репертуар театров. Долго слонялся по аллеям и наконец направился в кино «Красноармеец».
Ольга должна была прийти в семь часов. Кирилл искал ее глазами по улицам. Первым подошел к кассе и взял два билета на первый ряд. В голове уже складывались большие речи, которые должен произнести Кирилл перед Ольгой. Но что же такое, почему ее нет? Кирилл выбегал на улицу, смотрел – не идет ли она. Но напрасно. Ольги не было.
Уже третий раз приглашал звонок занимать места.
Наконец сеанс начался, и двери закрылись. Подождав еще минут десять, Кирилл подумал: «Может быть, ослышался, может быть, она говорила о другом театре и там теперь ждет меня?» Ухватившись за эту мысль, он помчался в «Культсмычку».
Взял билет. Обошел весь зал, заглядывал в каждое лицо. Черных Ольгиных глаз он так и не увидел.
Обиженный вышел на улицу.
– Не хочет – не надо. Пусть узнает через людей.
Стоя у трамвайного вагона, он вспомнил, что еще не спал. В вагон ему удалось сесть. Не доехав до первой остановки, уснул. Когда вожатый разбудил его, пассажиров не было и Кирилл долго не мог понять, что произошло.
– Нет тока, товарищ. Уже около часа стоим. Идите домой.
Кирилл вылез и пошел по шпалам. Ночь была тихая. Луна, точно посеребренный глобус с ясными очертаниями материков, застыла среди иллюминированного неба. Тихо и ясно доносились вздохи завода. Над ним стояло зарево. А выше неровными гигантскими столбами поднимались трубы, выдыхающие тучи дыма. Кирилл, не заходя домой, прошел на завод.
В мастерской никого не было, кроме Алексеева и Бейгешева. Бейгешев – высокий, плечистый парень. Губы у него толстые, как куски сырой говядины. Когда он говорит, его левое ухо подергивается. «Может быть, они задержались на собрании?» – подумал Кирилл, глядя на Алексеева.
– Поставить ремень, и все. По-моему, это самое главное, – продолжал Бейгешев прерванный разговор.
– Нет, не пойдет, – возражал мастер.
Кирилл понял, что Бейгешев предлагал улучшить работу шихтового крана. Тревога холодком пробежала по сердцу. А что если предложить сейчас, тут же?
– Федор Павлович! У меня тоже есть предложение.
– А ну, давай.
Бейгешев въелся глазами в рыжего слесаря.
– Мой груз вполне заменит пружину. Он не будет требовать никакого ухода. Груз всегда будет держать привод в равномерно натянутом положении, – Кирилл кончил и не сводил глаз с мясистого лица мастера.
– Вот это дело! Можно будет передать в БРИЗ.
Неожиданно после полуночи подул ветер. Звездное небо покрылось тучами и разразилось ливнем. Небо трескалось под ударами грома, а сверкающая молния озаряла фиолетовым цветом окрестности. Дождь перешел в сильный ливень. Но в мастерской было сухо и тепло. Телефон трещал безостановочно. Козин брал трубку, кричал:
– Электрическая станция! Станция! Что? Лаборатория? Кого нужно?
Илья Макарович бросил трубку.
– Все позамкнуло, ничего не разберешь, – сказал он.
– Да, этот дождь наделает нам каверз, – согласился монтер.
В мастерскую ввалились Кирилл, Иванов и Ольга. Они опять пришли с шихтового крана, опять ремонтировали барабан. После дождя они были похожи на людей, только что вылезших из воды.
– Здорово вас обмыло. Ну теперь идите сушиться.
Кирилл только и ждал этого. Должен же он когда-нибудь рассказать Ольге о своем изобретении.
Но в это время в мастерскую вскочил Буянов, машинист однобалочной тележки.
– В чем дело? – встревожился Козин.
– Подъем не подымает.
– Почему?
– А я знаю?
– Надо знать, товарищ Буянов. Второй год работаешь.
– Не понимаю, и все.
– Ранцев, Круглова, придется идти, – говорит Козин.
На мартене тепло. Здесь тоже мокрые люди, но не от дождя, а от жары. Проходя мимо печей, Кирилл видел, как поднимается пар от его спецовки. Теплота щекотала тело. Перед выходом на шихтовый двор неподвижно висела однобалочная тележка. Она стояла прямо против седьмой печи. Из печи только что выпустили плавку, и стены ее дышали жаром.
Подойдя к тележке, Ольга взобралась наверх.
– Ну как, что там? – спросил Илья Макарович, поднося щепотку табака к носу.
– Мотор сгорел. Крышку кто-то раскрыл, налилась вода, вот и замкнуло.
Козин возмутился:
– Ты что же, Буянов, за машиной не смотришь. Разве не видишь, что дождь идет?
– Кабы давали останавливать… – От Буянова сильно пахнуло винным перегаром.
– Врешь… Ранцев, и вы, – Козин указал на надсмотрщика, – меняйте мотор. А ты, товарищ Буянов, после работы зайдешь ко мне. С тобой надо серьезно поговорить.
– Ну что ж, – равнодушно сказал Буянов.
– «Ну что ж»? – зло передразнил его Козин. – Тоже рабочий! Козин ушел.
– Что же ты тут делал? – бурчал Кирилл на Буянова. – У свиньи в логове и то чище бывает.
– А чем я буду вытирать? Тряпок сколько дают? Не только мотор, но и вся тележка сгорит, – тянул Буянов.
– Сейчас же очисти или я не стану работать. Как тебе не стыдно? – кипятился Кирилл.
Буянов взял тряпку и стал размазывать грязь. Кирилл морщился, глядя на его тюленьи ухватки.
– У тебя и руки-то, как колодки. А ну-ка, дай сюда! – Он сам стал вытирать лапы мотора.
– Я же не один тут работаю. Почему другие смены не чистят? – твердил за спиной Буянов.
Надсмотрщик забрался под самую крышу. Он привязывал к перекладине блок. Кирилл отдавал гайки. Они были зарублены и плохо брались ключом. Все тело ныло, и усталость веревками связывала мускулы. Вторая бессонная ночь давала знать о себе. Тяжелые веки падали на глаза сами собой.
Надсмотрщик – совсем еще мальчик. Он недавно окончил ФЗУ. Но он умело присоединил провода и сейчас, подняв свое остренькое лицо, пискнул:
– Все готово, можно пробовать!
Буянов медведем залез в кабинку, дернул ручку и включил рубильник. Взявшись за штурвал контроллера, он повернул его, глядя сонными глазами наверх. За спиной Буянова неожиданно что-то треснуло. Он обернулся. Взрывы быстро росли. Вот вспыхнуло фиолетовое пламя и рассыпалось искрами.
«Выключить или бежать?» – решал Буянов. Сделал было движение к рубильнику, но сильный ослепительный свет вольтовой дуги зловеще озарил кабину. Раздался треск. Буянов отдернул протянутую руку и в панике бросился бежать.
Надсмотрщик кинулся в кабину. Но пока он добрался до нее, из двери уже валил дым. Взрывы замыкающегося электричества оглушили его, и он ничего не мог сделать.
– Звони на подстанцию, звони на подстанцию! Пусть выключа-а-ют линию! – кричал сверху Кирилл, делая из ладони рупор.
Надсмотрщик махнул рукой. Он знает, что делать.
К тележке сгрудились рабочие. Закинув головы, они кричали что-то наверх. Прибежавший Козин сразу сообразил, в чем дело. Он взял палку и полез наверх.
– Поползушки давай отведем! – кричал он.
«Умница», – похвалил Кирилл догадливого старика.
Осторожно оттянули почти все поползушки, осталась одна. Но на оттяжку уже израсходовали всю изоляционную ленту и ремни. Что делать? Оборвать провод? Из кабины валил дым, и дышать Кириллу было уже нечем. Под руками у него – шведский ключ. «Оборву провод, вот и все», – решил он. Он видел, как внизу пробежала Ольга. Это было в самый последний момент. Тяжелый железный ключ описал в воздухе дугу. Козин, стоя на крыше, предостерегающе крикнул. Но было поздно. Раздался взрыв, брызнули искры, со стоном закачался Кирилл. Болтающиеся руки пытались ухватиться за воздух. Но ухватиться было не за что. Закинув назад голову, Кирилл повалился, как мешок, на крышу кабины. Козин бросился на помощь, вцепился в Ранцева, желая спасти и удержать его. Внизу увидели, как обнялись черные фигуры, точно в борьбе. А потом, медленно переваливаясь по крыше, свалились вниз.
Все ахнули в один голос. Голова Козина, ударившись о край мульды, треснула, как арбуз. Брызгами разлетелись окровавленные мозги. Поверх Козина лежал Кирилл. Зубы его были стиснуты. Красные волосы сплошь в крови. Рядом с ним на земле валялся заводской пропуск и записная книжка. Ольга подняла книжку, раскрыла. На нее глянул живой Кирилл с непокрытой головой…
Повеяло холодком. Осень раскинула по небу тучи и по целым дням сыпала мелким дождиком. Ветер обнажал деревья. Желтые листья наполняли выбоины и края дорожек. Они напоминали Кириллу медные и железные стружки под токарным станком.
Сегодня он второй раз вышел в больничный сад. Солнце только что раскидало тучи. Во дворе встретился машинист Гришин.
– Ранцев, живой?
– Разве успели похоронить?
– Шутка ли, два месяца прошло.
Кирилл счастливо улыбался. Он рад был видеть машиниста Гришина.
– Как ты попал сюда?
– Послали ребята попроведать тебя.
Сели на скамейку. Холодное небо синело, как свежий лед.
– Как там у вас на заводе? – спросил Кирилл и, посмотрев на свои худые бескровные руки, добавил: – Боюсь, что разучусь работать. Новостей много?
Маленькое облако закрыло солнце. И с желтого песка дорожки слезла позолота. Песок стал серым и скучным.
– Козин-то ведь убился.
– Мне говорили, – глухо произнес Кирилл.
– После твоего несчастья большой у нас поворот получился. В это дело вмешалась заводская газета. Ругали за грязь на кранах, за грязь в мастерской. Буянова выгнали. Досталось и Алексееву. Его привлекали к товарищескому суду. Судили. Там ему рассказали, как надо работать. Отшлифовали, точно на станке. И теперь у нас везде блестит. В мастерской чистота. «Раз с меня требуют, так и я не буду молчать, не буду вам потакать», – говорит нам Алексеев. Вчера пришел ко мне на машину: «Все ли у тебя в порядке?» Говорю: «Как будто бы все, только что проверял». Не верит. Сам открыл контроллеры, сопит, ковыряется. А потом полез наверх, на каретку. А оттуда – в коммутатор. Толстый, лазает неуклюже. А там, как на грех, грязь, мазут. Облазал все. А потом вылез и говорит: «Раз гайки ослабли, затянуть надо. Если грязь есть, вытереть надо. Так и заруби себе на носу. Если другой раз увижу такую же грязь, получишь от меня подарок. А повторится – на другую работу поставлю». А через несколько часов опять спросил: «Ну как, порядок навел?» Говорю: «Навел». Так не поверил опять. Проверил, подлец, а когда спустился, говорит весело: «Дай закурить». Свернули мы с ним, а он мне целый доклад прочел, как за машиной ходить. Про тебя помянул. Аккуратный, говорит, парень был. Больше других сделает, а выпачкает только руки.
– Кто же это статью писал? – спросил Кирилл.
– Говорят, Круглова. Ее давно уже на хлебозаготовки услали. Да, вот что еще. Чуть не забыл: Алексеев новый барабан на шихтовый кран поставил. Говорят, изобрел. Пружины теперь нет. Ее заменяет груз. Башковито придумал. Больше месяца кран без остановки работает. Много денег, говорят, огреб за изобретение.
Кирилл повернулся всем корпусом, словно ожегся. Злоба к мастеру сразу застлала глаза. Кирилл даже не заметил, когда Гришин ушел. Он не слышал, что тот ему говорил. Кулек со сдобными пирогами, оставленный Гришиным, так и остался лежать на лавке в саду.
С трудом поднялся Кирилл на второй этаж и, придя в свою палату, обессиленный упал на койку. Он готов был заплакать от обиды, и только стыд перед другими больными давал ему силу сдерживаться. Няни принесли ужин – манную кашку и стакан киселя. Кирилл с трудом съел половину и отодвинул тарелку. Наступала ночь. Рядом стонал старик, которому сегодня сделали серьезную операцию – вырезали язву желудка. Кирилл слушал его стон, смотрел в окно на звездное небо и думал о своем положении. Вот вечер изобретателей, где жизнь Кирилла сразу приобрела свой смысл. Как блеснувшим прожектором, неожиданно осветилась вся будущность. Затем первая удача, первое изобретение, охвативший восторг, и вдруг… так жестоко все рухнуло.
Перед глазами во всей наготе и отвратительности развернулась несправедливость мастера Алексеева, и, закрыв глаза, Кирилл не мог избавиться от того, чтобы не видеть противного образа мастера, укравшего изобретение.
«Что же делать? – в сотый раз вставал перед ним вопрос. – Когда вернусь из больницы, приду в мастерскую и при всех рабочих обзову его вором, вором. И пусть что будет, но я этой гадине так залеплю по роже, что он долго будет помнить, как воровать чужие предложения». Представив себе эту картину, Кирилл все же не удовлетворялся полностью, и тогда в больную голову являлось другое решение: «А может быть, и не стоит связываться с подлецом? Если я сумел изобрести барабан, то теперь я сумею изобрести и еще больше, скажем, переконструировать завалочную машину или другое что-либо подобное. А когда я засыплю БРИЗ предложениями, мне будет больше веры и тогда я докажу, что барабан – это мое предложение. Ну, а если не поверят, разве в этом большая беда будет? Ведь действительно-то автором этого предложения все-таки я и останусь. Ведь это я сэкономил заводу тысячи рублей и облегчил работу ремонтных слесарей»…
Кирилл успокаивался на некоторое время, но потом снова налетал новый, гораздо больший шквал сомнений и жгучих терзаний. Утром у Кирилла высоко поднялась температура. Дежурный врач, обходя больных, надолго остановился около него. Ощупывая пульс и горячий лоб, он долго не мог понять, отчего это случилось.
Наконец Кирилл вышел из больницы. В этот же день он пошел на завод. Еще издали увидел новый барабан на шихтовом кране. Да, все сделано так, как он думал, как предполагал. Очарованный, остановился и долго смотрел, как ровно наматывается электрический провод на барабан, когда магнит поднимает железо, и снова распускается.
Глаза не могли оторваться от этой картины. Да, барабан работает великолепно. Кирилл направился в мастерскую. И как только представил он себе встречу с мастером, радость, вспыхнувшая при виде барабана, потухла, как пламя, политое водой. «Кто будет свидетелем? Кто станет на мою защиту? Бейгешев? Но разве он пойдет против мастера? А ведь больше никто не знает». Так размышляя, Кирилл подошел, к двери и с силой толкнул ее плечом.
Остановился пораженный: «В свою ли мастерскую я попал?!» Да, мастерская была неузнаваемой. Она приняла другой вид. Разобралась и почистилась. А ведь раньше она походила на свалочное место. Теперь тормоза стояли в ряд на особых скамейках. В порядке были расставлены контроллеры, моторы. С верстаков исчезли кучи поползушек, болтов, щеток. Но в мастерской Алексеева нет. У него выходной день. Товарищи радостно здороваются с Кириллом на ходу, не прерывая работы.
– Живой? Молодец! Почему рано выполз?
За тисками Кирилла работал черный незнакомый слесарь. Он заканчивал отделку готового барабана, точно такого же, какой только что видел Кирилл на дворе.
– Ранцев, пойди-ка сюда! – обрадованно крикнул рабочий.
– Опять разговоры разведешь на час, – пробурчал черный слесарь.
Но рабочий, не слушая его, кричал Кириллу:
– Взгляни, какую штучку сделали. Теперь у нас нет пружин и не клепаем ее каждый день. У нас шкив и груз. Второй барабан уже переделываем. Видел, как работает? Это Алексеев обмозговал такую штучку.
Кирилл мучительно сморщился, до боли закусив нижнюю губу, как будто у него разворошивали не успевшую зажить рану. Хотел тут же объявить, что барабан – это его, Ранцева, изобретение, украденное мастером. Но промолчал и вышел из мастерской. Для него теперь все померкло. Если час тому назад была слабая надежда на что-то, то теперь сомнений уже не было. Как под тяжелой ношей, сгорбившись, Кирилл тихо шел домой, оскорбленный и обворованный. Безразлично взглянул на кучу шихты. Рев мартена донесся похоронным маршем. Нет, он больше уже не пойдет этой дорогой, завод умер для него теперь. Пройдя ворота, Кирилл повернул на базар и зашел в пивную, а оттуда в винную лавку.
Домой вернулся поздно. Нагрубил тетке. Разыскав модель, он швырнул ее изо всей силы в угол. В постель бросился не раздеваясь. И почти всю ночь плакал.
Рано утром, собрав деньги, часы, ушел из дома. Волчок ласково кружился под ногами, точно хотел удержать его. Но Кирилл сердито толкнул его сапогом. Тетке он оставил записку: уезжает. А куда, сообщит после.
В первый же день приезда Ольга явилась на завод. Гул мартена показался ей музыкой, громадным оркестром. Все ее встречали улыбками. Каждый старался скорее сунуть свою грязную лапу в ее руку. И Ольгу, как и Ранцева, поразил порядок в мастерской. Оглядывая веселыми глазами людей, мастерскую, она невольно спросила:
– А как Ранцев?
– Вчера был здесь. Я его не видал. Но сегодня, говорят, уезжает. Видели его на вокзале. Ночью шатался пьяный по улице, – говорил мастер Алексеев.
Точно боясь, что ее задержат, Ольга сразу попятилась к двери… Волчок задыхался от лая, оскалив белые зубы на Ольгу. А тетка Кирилла рассказывала:
– Этого с ним не бывало. Пришел пьяный и нагрубил мне. А сегодня совсем уехал. Вот оставил бумажку. Ездила было на вокзал, на пристань, да не нашла. А ведь он еще совсем больной. На дворе осень.
Тетка плакала. На столе лежали листки исчерченной бумаги. На одном из них выделялась фамилия Алексеева, окруженная крепким похабным словом.
– Он еще до больницы, перед этим самым несчастьем, хвалился мне, что изобрел какую-то машину. «Куплю, – говорит, – тебе, тетя, пальто».
– Что за машина?
– Как смастерил, показывал. А вчера пьяный пришел и сломал ее. Вот смотри. Остаточки приберегла.
Тетка принесла поломанную модель, и Ольга сразу поняла все. Она видела на заводе новый барабан мастера Алексеева. А теперь ей вспомнился и разговор на шихтовом кране. Вспомнился и блокнот, поднятый во время аварии. Все стало ясным.
Ольга села в трамвай и всю дорогу не сводила глаз с рук вагоновожатого.
– Разве нельзя, товарищ, быстрее? Мы тащимся как на похоронах, – торопила она.
– Значит, нельзя, – обиженно отвечал вожатый.
На центральной остановке Ольга выскочила из вагона первой и полетела на вокзал, задевая прохожих. Станционные часы показывали пятнадцать минут седьмого. «Неужели все-таки опоздаю?» Ворвавшись в здание, сразу же приступила к обыску. Залы ожиданий гудели сотнями голосов, выкриков. У кассы шла борьба из-за билетов. Узлы, корзины, чемоданы баррикадами преграждали дорогу. Ольга всматривалась в каждого человека. И неожиданно у буфета…
– Кирилл!
– Ольга!
– В чем дело? Куда это ты собрался?
– Дело в посадке. Билет достал.
– Я серьезно.
– Тоже не шучу.
– Слушай, Кирилл! Ведь у тебя есть товарищи, и ты с ними не поделился. Они могут помочь.
Кирилл виновато улыбнулся. Но он все еще был чужим…
– Я поделился с одним. Так он и мою часть захапал. Не буду больше делиться. Не стоит.
– Неужели ты думаешь, что я тоже собираюсь захапать? – Ольга больше ничего не сказала. Ее обидели. Она стояла против Кирилла и смотрела ему в глаза. Она не ожидала такого отношения.
– Ну что же я мог еще сделать, – медленно, тихо заговорил Кирилл. – Обворовали меня. Обворовал Алексеев. Я поделился с ним.
– Он обворовал, а ты уезжаешь. Я бы не сделала так. Я бы зубы сначала обломала. Я бы отбила охоту воровать. Ведь все законы на твоей стороне. Вот что: поворачивай-ка оглобли домой.
Кирилл стоял и молчал.
– Если это все так, то ведь есть РКИ, прокуратура, газета.
– Но у меня нет свидетелей.
– А разве они будут у Алексеева? А у тебя есть записная книжка, которую я подобрала там.
У Кирилла блеснули глаза. Ведь в записной книжке, конечно, сохранились эскизы барабана и черновой набросок предложения в БРИЗ.
– Где она?
– Я возвращу ее и выступлю твоим свидетелем, если только ты вернешься домой. Сейчас же! А завтра поставь перед организациями вопрос о воровстве Алексеева.
– Согласен. Пошли.
Продав у кассы билет и получив деньги с ворохом благодарностей, Кирилл и Ольга тронулись домой. Всю дорогу они смеялись. История с бегством из дому казалась им бесконечно смешной. Они смеялись так, что пассажиры многозначительно переглядывались и улыбались, глядя на них.
Когда приехали в заводской поселок, Ольга крикнула на прощанье:
– Итак, за тобой долг!
На следующее утро Ранцев пришел в завод.
– А говорят, Ранцев пропал, уехал. А он здесь в целости и сохранности, – встретил Кирилла мастер Алексеев. – Ну как, немного подзалатался? Скоро работать? Давай-ка скорей, скорей. Слесаря дозарезу нужны.
Кирилл молча и угрюмо слушал соловьиные трели мастера. А обрадованный мастер продолжал:
– Да, возьми-ка, пожалуйста, чек. Ведь триста пятьдесят рублей. Помнишь, за то предложение, что ты ночью сделал. Пока ты лежал, я его провел. Возьми, как бы не затерялся.
С раскрытым ртом, с зачумленными глазами застыл Кирилл перед мастером.
– Что же ты удивляешься? Если мало, ничего не поделаешь: так подсчитали в БРИЗе.
– Нет, я совсем о другом. Как же это получилось?
В глазах Кирилла опять закружились маховики: он еще не мог разобраться в своих чувствах, но одно понял ясно, что мастер не виноват, что он очень хороший человек, а он, Кирилл, возвел на него такую напраслину. Кирилл сиял счастьем. Он чувствовал, что жизнь снова вернулась к нему, и теперь Кирилл развернется во всю ширь. Теперь он добьется того, что будет вносить по одному рационализаторскому предложению в день, во всем советуясь с мастером.
Алексеев, порывшись на столе, снова поднял тяжелую голову.
– Да, вот что еще забыл тебе сказать: сходи в БРИЗ, там с тобой хотели о чем-то поговорить.
Кирилл вышел, направляясь в контору.
На белой двери надпись: «БРИЗ мартеновского цеха».
– Ранцев, «обворованный» изобретатель, здорово! – радостно встретил Кирилла уполномоченный БРИЗ Сухих, русый молодой человек.
Тут была Ольга. Она весело смеялась.
– Погляди, как тебя обворовали, – и Сухих, вытащив из ящика пачку бумаг, разложил их на столе. – Вот этот твой эскиз нам дал Алексеев, а этот чертеж мы разработали. Пришлось немного изменить, доработать. Стойки мы сделали из угольников, так крепче получается, а у барабана для троса канавки проточили. В общем, это предложение – не мелочь, из тебя выйдет толк. БРИЗ решил за тебя взяться и кое в чем помочь. У нас есть путевка во втуз. Как ты, не против поехать?
Кирилл минуту колебался. Взглянул на Ольгу, как бы ища у нее совета. По ее лицу Кирилл понял, что они уже так крепко связаны, что никакого разрыва теперь не может быть. Еще несколько мучительных минут колебания. Перед глазами развернулась широкая, славная будущность, которая ждет Кирилла, если он даст сейчас согласие. Да, тогда, окончив втуз, он принесет громадную, гораздо большую пользу стране. Но молодая, впервые вспыхнувшая любовь протестовала. Еще раз Кирилл взглянул на Ольгу и, задушив в себе бунтующие чувства, тихо, почти шепотом сказал:
– Согласен.
Из конторы Ольга вышла вместе с ним и, полыхая радостью, сообщила:
– Молодец. Мне тоже дали путевку в этот же втуз.
Кирилл остановился. Его глаза сверкнули обжигающим блеском. Он крепко сжал руку Ольги.
1932
Коммутатор
– Здорово, Никаноровна! Как дела? Плохие? Это что же такое? Ты как будто пьяная в грязи валялась! Нехорошо, нехорошо! Всего неделя прошла, как тебя куколкой обрядили, а теперь лица не видать, чистого места не найдешь. Ой, ой, какая же грязная! – Никанорыч обошел завалочную машину, осмотрел ее. – Ну, а как твоя голова, поди и тут занавозили?
И старик полез вверх на каретку. Неодобрительно покачивая головой, он тщательно осматривал соединения, щупал гайки, открывал крышки, заглядывал внутрь моторов, лазал туда, куда других и дубиной не загонишь. Мрачный спустился вниз. Пришел машинист Макаров, работавший в ночной смене. Он бегал в буфет за яблоками; они раздували карман, были в руках, во рту. Макаров еще молодой. Лицо широкое, пышное, как хорошо пропеченный хлеб. Курносая пипка делает взгляд нахальным. Разминая крепкими зубами яблоки, он крикнул:
– Здорово, отец! Принимай Никаноровну. Бегу, ребята ждут. Едем за Волгу, на пляж. – И сразу другим тоном: – Сегодня две печи завалил… ну и жара… ни минуты отдыха!..
Никанорыч мрачно заметил:
– Мы и по три заваливали, да машину всегда в порядке сдаем. А это что?
– Что?
– Ослеп?
– Ты, отец, язык чешешь иль правду?..
– Я, малец, на производстве не языком работаю, а вот ими, – показал Никанорыч руки, громадные, узловатые, упутанные жилами, будто толстой проволокой, как паспорт предъявил их.
– На что мне суешь их?
– На то: проработали двадцать годков на дядю, а теперь будя на моей шее кататься, не позволю!
Раскрыл первый контроллер.
– Срамота! Не стыдно сдавать такой?
– Ха-ха! Вот это нашел? Да тут раз пилкой, раз шкуркой, и все.
– Коли раз – сделай. А я вам не нянька подчищать. – Никанорыч залез в карман, вынул моток пакли, как бы собираясь вытирать, но снова сунул в карман. Макаров по-прежнему скалил зубы, выплевывая червоточину яблок на пол. Гудок расколол воздух. Загулял по цеху грохот, и, кажется, все задрожало и слилось в одном долгом, несмолкаемом гуле.
Макаров хлопнул дружелюбно старика по плечу, крикнул:
– Довольно, Никанорыч, придираться, некогда, – и пошел, посвистывая, в мастерскую, за рабочим номером. Старик посмотрел на удаляющегося машиниста, и лохматое лицо его с глазками, спрятанными под густыми пучками бровей, стало угрюмым. Погрозил пальцем.
– Я вас научу за машиной смотреть! – буркнул он и пошел тоже в мастерскую. Увидев мастера, отрубил: – Машину не приму, пока не будет в порядке.
– Да он, Пал Павлыч, придирается только, – оправдывался, багровея, Макаров. Мастер был не в духе. На днях от небрежного ухода сгорела машина, а сегодня комсомольцы у проходных ворот вывесили карикатуру с заголовком: «Весьма возможный случай с мастером Ноликовым». На фанере нарисована горящая машина, а под ней с раскрытым ртом охваченный пламенем мастер: «На моих агре-е-егатах о-образ-цовая чистота!» Все утро недовольство кипело в груди. Как подходящий случай сорвать сердце, подвернулся Макаров. Мастер разошелся:
– Ты что, вторую машину сжечь мне хочешь? Вернись сейчас же и сделай все что надо… Сниму… Я вам покажу!
Макаров бросил злобный взгляд на Никанорыча и вылетел из мастерской. Придя на машину, рывком открыл контроллер. Дернул по сегментам напильником, шкуркой и перешел к другому. Никанорыч возмутился:
– Ты, малец, не брыкайся! У меня делай все как надо.
– Пошел к черту! Плохо? Возьмись да отполируй как надо! – Макарова трясла злая лихорадка. Еще несколько минут, и он опоздает на пароход. Товарищи уедут за Волгу без него.
– Ты не черти, малец, я за тридцать шесть лет вас, таких сосунков, тыщи видел. Если ты мне машину в порядок не приведешь, больше на ней работать не будешь. Понял? – грозно крикнул Никанорыч, возмущенный всем нутром.
Лицо Макарова стало серым, как тесто. Он жадно глотнул воздух, хотел, как видно, огрызнуться, но ничего не сказал и вернулся к осмотренному контроллеру. Когда в кабине все закончил, собрался уходить. Старик кивнул головой наверх. Молодой машинист подскочил, точно обожженный.
– Да ты меня капитальный ремонт хочешь заставить сделать?
– Гайки закрепить, чистоту навести, контроллеры в порядке содержать – твоя обязанность, – уже спокойно продиктовал старик.
Макаров подарил Никанорычу кривую, как полозок, улыбку, но наверх полез. Закрепив лапы у моторов и считая, что теперь уже все, прикинулся спокойным, съязвил:
– Может быть, еще что сделать? Может быть, тебе что протереть надо? А то скидай штаны, у меня кислота имеется, хорошо отъедает!
– Ах ты, стервец! – обрушился оскорбленный Никанорыч. – Вон у мотора протри! Занавозили. Ах ты, сопливец! Вот не вычисти мне коммутатор! Я тебе тогда…
– Коммутатор?
– Да, да, коммутатор.
– Ты что, рыжих ищешь?
– Нет, я вас, лодырей, хочу заставить исполнять свои обязанности.
– Дурак ты! Старый, а дурак. Поздно выслуживаться начал, все равно мастером не сделают, – ругался Макаров, но опять подчинился Никанорычу и полез к коммутатору. Здесь работать все равно что в грязи купаться. Тесно, кругом валы, шестерни, конструкции, цепи Галля; над головами – моторы, редукторы, капает мазут. Куда ни прислонишься – черная, несмываемая печать. Макаров кроет Никанорыча во все дыры, гайки, болты, а он стоит наверху да поучает:
– Ты, малец, не лай кобелем, поприлежней! Что ты руками, будто связанными, двигаешь?
– Возьмись да вытри лучше, ведь ты ударник!
– Я вытру, когда буду сдавать по смене. За мной дело не станет.
Макаров кончил и раздутый, грязный, точно утопленник, вытащенный из ила, стал спускаться вниз. Он уже не торопился: «Ведь теперь ребята все равно уехали. Да и вид такой неприличный. Нет, лучше в баню пойду».
Никанорыч еще раз внимательно осмотрел кабину, проверил щуцы, поставил на выключенное положение контроллеры и только теперь включил автомат. По медным жилам машины побежала электрическая кровь. Руки взялись за штурвалы. Машина дрогнула крепким железным телом. Вот она поднялась над площадкой и вместе с мостом медленно двинулась вдоль цеха. Похожая на гигантский аэроплан, с крыльями под крышей, перекинутыми поперек цеха, она послушна своему хозяину. Легко перевернулась кабина. Длинным хоботом взяла машина со стеллажей груженую мульду, похожую на черную шлюпку. Десятка три рабочих не поднимут ее, а машина легко, будто ложечку, понесла в печь. Раскрылась огненная пасть. Вырвалось наружу облако пламени, вытянулось языком, и черная туча дыма поднялась под крышу. Мульда с железным ломом двинулась в раскрытое окно, зарылась в пламени. Кабина вплотную подошла к печи. Пламя рядом – оно нестерпимо жжет тело, лицо. Кажется, что уже курчавятся волосы на бороде и усах. Можно бы сразу вывалить железо в печь и отогнать машину, но Никанорыч не торопится. Надо хорошенько разбросать железо в печи слоем, чтобы оно скорее плавилось. И точно понимая хозяина, машина ловко разбрасывает железо. Таких машин в цехе шесть, но самая лучшая – это Никаноровна. Она всегда идет впереди, гордая, мощная красавица! Взгляните на ее хозяина. Какой торжественный вид у него. Быстро и ловко перебирает он штурвалы контроллеров. Редкий музыкант-виртуоз не позавидует ему! Вот он глядит в печь на бурлящий металл, а сам чутко прислушивается к каждому тону, звуку, издаваемому машиной. Вот он насторожился: среди тысяч других звуков в грохоте цеха поймало ухо писк, тонкий, как жало бритвы. Как только машина освободилась на несколько минут, Никанорыч взлетел наверх. Наложил крутого и желтого, как пчелиный мед, штауфера в масленку, и снова внизу. И кажется Никанорычу, что обласканная машина живет и чувствует все, как и человек. Заставьте ее поднимать непосильные тяжести, контрите, дергая взад и вперед, не ухаживайте, пусть грязь и ржавчина покроют ее тело, тогда без смазки подшипники будут плавиться, изоляция разложится, и сквозь эти раны электричество, как кровь, будет сочиться в землю. Машина ослабнет. Когда-нибудь в самый разгар работы она злобно зарычит, как в предсмертных судорогах раненый зверь, и станет. Зовите тогда мастеров, слесарей – все равно не тронется. Длительный капитальный ремонт только вылечит ее.
Но окружите машину любовью, ухаживайте за ней с материнскими чувствами, станьте сердцем машины. И тогда она будет не ползать, а плясать в цехе, играть полуторатонными мульдами, таская их в печь. Как цимбалы, будут звенеть ее шестерни. За минутную ласку она перебросает сотни тонн лишнего металла…
Три печи завалил Никанорыч и теперь ходит вокруг моторов, охорашивая их. До зеркального блеска шлифует роторные кольца, вытирает грязь.
Подошел мастер Ноликов, худой, с широко расставленными ногами, будто пол качается под ним. Много пришлось Ноликову переделывать, упрощая сложные механизмы. Может быть, поэтому и мысли в голове короткие, простые. Без всяких обходов колом вбил в голову Никанорычу:
– Почему вчера на курсы не пришел?
Никанорыч подумал, поморщился, будто перец раскусил, да и бахнул:
– А на кой ляд они мне нужны, курсы?
Голова мастера укоризненно закачалась на тонкой шее.
– Вот это сказал! Не ожидал от тебя такой дурости. Человек ты будто умный, а в голове сквозняк проскочил. Как считаешь, должен ты свой агрегат изучить или нет?
Никанорыч усмехнулся:
– Изучить машину? Да разве я ее не знаю? Иль работать не умею? Ты мастер, а садись на любую машину, давай тренироваться, кто лучше и скорей завалку сделает. Да я любого спеца в десятый пот вгоню, а сам сухим останусь. Что ж я там еще узнаю? Формулы? А ты думаешь, что я формулы не знаю? Я забыл больше, чем вы сейчас помните.
Встретив такой отпор, мастер немного отступил, порылся в голове, как бы отыскивая нужный инструмент, и снова принялся обрабатывать Никанорыча. Мастер верит в силу агитации; он так мыслит: нет металлов, которые обрабатывать нельзя, – ножовка, зубило не берут, автогеном перерезать можно. Так и каждого человека уговорить можно. Главное – струнку найти нужную. Резонно начал:
– Ты старый производственник. Работаешь хорошо, слов нет.
– Правильно, – поддакнул Никанорыч, умасленный похвалой.
Ноликов вынул коробочку табака. Заложили оба по щепотке в нос и чихнули несколько раз. Похвалили табак.
После этого разговор мягче пошел.
– Так вот слушай: ты не придешь на курсы, Зотов не придет, а на вас глядя, и новичок, и молодняк расползется. Вот тебе и вся наша кампания по техучебе провалилась. Кто виноват? Никанорыч. Наш старый костяк, фундамент, и – подкачал… Что же тогда спрашивать с молодых? – Мастер, сделав такой вывод, развел в стороны руки.
Никанорыч в раздумье уставился в землю.
Ноликов, чувствуя, что попал в точку, принялся усердней вколачивать доводы:
– По-моему, ты должен не только сам ходить, но и другим свой опыт передавать. Зачем знание прячешь? Не наше это дело, не дело коммунистов!..
– Ладно, посмотрю, – глухо сказал сконфуженный Никанорыч. Сказал и нахмурился.
Домой Никанорыч вернулся поздно. Солнце, давно уже отработав свои рабочие часы, скрылось за холмами, окаймляющими невысокой грядой рабочий поселок. На Трамвайной улице вспыхнули блестящей цепочкой электрические фонари. Никанорыч нырнул в садик, окружавший зеленым венком один из домиков поселка. В раскрытые окна и двери лился ослепительный свет стоваттной лампочки. Там, внутри, громко разговаривало радио. Его слушала только одна седая, худенькая старушка, разглаживая на столе утюгом белье. В квартире Никанорыча, состоящей из двух комнат, было очень чисто: полы, стулья, косяки, всевозможные безделушки на комоде – все это отсвечивает полированным блеском. Нигде нет соринки. Все расставлено, уложено в строгом порядке.
– Штой-то долго так? – подняла голову старуха.
– На курсах был. Учиться взялся.
Старуха остановилась среди кухни с утюгом в руках. Удивленно посмотрела на своего старика, будто первый раз его увидела. Беззубый рот ее полуоткрылся.
– Ай на седьмом десятке анжинером хошь стать?
Никанорыч, раздеваясь, недовольно буркнул:
– А что ж не стать, разве заказана дорога? Давай ужинать.
На столе появились жирные румяные щи, жареная картошка в сковороде, политая сметаной, фруктовый кисель. Никанорыч попробовал щи, поморщился:
– Иль из погреба вынула?
– Пять раз ждамши разогревала. Шутка ль, на шесть часов запоздал. – И старуха бросилась к ярко начищенному примусу.
– Не надо! – еще сильнее сморщился Никанорыч. – Пока будешь ждать, кишки засохнут, – сказал он и принялся жадно уничтожать поданный ужин.
Жирный, отъевшийся кот, кажется, покрытый не шерстью, а белоснежным пухом, прыгнул на колени Никанорычу, мурлыча, выгнул дугой спину, аппетитно заглядывая в сковородку.
– Брысь! – толкнул его Никанорыч.
И кот белым шаром упал на пол. Он с обидой посмотрел на хозяина зелеными, будто стеклянными глазами и направился жаловаться к старушке. Никанорыч закончил ужин, ушел в переднюю комнату. Достал с полки толстую папку с чертежами. Отобрал нужные чертежи и разложил их на столе. Вот и схема коммутатора, которую объяснял и рисовал сегодня на доске преподаватель. Она уже начерчена во многих экземплярах, разукрашена значками и несколько лет назад изучена Никанорычем назубок. По ее засаленности можно догадаться, что не одну ночь сидел над ней Никанорыч. Достал еще с полки десяток различных учебников, руководств по электричеству, по уходу за моторами, машинами.
Все они когда-то были молоды и красивы, как и Никанорыч. Щеголяли яркими переплетами, а теперь истрепались, пожелтели. Скупал он книги в различные времена своей жизни, и теперь по ним, как по вехам, можно восстановить всю биографию их хозяина. Жизнь Никанорыча – длинная. Тринадцати лет белобрысым парнишкой Сашкой Долотовым поступил на завод в проволочный цех «бегунком». Его обязанность состояла в том, что когда из вальцев вылетает готовая проволока, нужно схватить ее щипцами и тащить бегом к катушке. Проволока, шурша, красной змеей извивалась за спиной. Тогда нельзя было остановиться, передохнуть, упасть, – змея, вылетающая из вальцев, настигнет, задушит, сожжет. Заправив конец в катушку, надо снова бежать к вальцам и опять к катушке. И так каждый день, все детство, всю молодость. Теперь эта каторжная работа механизирована. В то время Сашка стал жадно зачитываться книгами. Его привлекали книги, где описывались великие открытия, изобретатели, и он всерьез решил заняться наукой. Изучить технику, научиться управлять любой машиной, узнать ее нутро. Но в то время ФЗУ, где Сашка мог получить желаемую специальность, конечно, не было, и Сашка решил самоучкой пробивать себе дорогу. Купил первый учебник по электричеству, таскал его день и ночь в пазухе, в перерывах читал, вникал. Хотелось выбраться из тисков нужды, из-под давящего гнета мастеров, инженеров, усердно служивших хозяину завода. Наконец выбился, попал учеником на мостовой электрический кран. Но случилась на крану маленькая авария – сгорел мотор, и всю вину возложили на ученика. Сашка получил расчет. И снова – зияющая, непреодолимая пропасть впереди. Петлей затягивала нужда шею. Чернел Сашка, тощал, как старик, стал горбиться. Через несколько месяцев мать повела Сашку в контору завода. Ходила по начальникам, инженерам. Просила, унижалась, напоминала про убитого машиной на заводе мужа. Над ней сжалились, и Сашку приняли в чадный, грохочущий среднесортный цех. Работали здесь по двенадцать часов в день, без перерыва на обед. Обедать разрешалось только тогда, когда случалась авария или перестраивали станы на прокат других сортов. Только голодная смерть заставляла здесь работать. В то время Сашка купил другую книжку. Еще не выгорела в голове мечта стать машинистом… Но исполнилась же она только тогда, когда рабочий класс стал хозяином завода. Сашку уже стали звать Никанорычем. Он оброс седыми волосами и примирился с разбитой детской мечтой изучить технику. Правда, были потом моменты, когда пробуждалась в Никанорыче творческая энергия, но, как неподкованная лошадь на льду, он не мог двигаться, тронуть с места зародившуюся идею… Вот и теперь сидит Никанорыч над сложными чертежами коммутатора, сидит час, два, морщит и без того изборожденный морщинами лоб, водит пальцем по линиям чертежа, рисует новые схемы, сотый раз заглядывает в книжки, ищет подчеркнутые, затертые формулы. Долго сидел старик да так и уснул над чертежами, не услыхав, как прокашляли часы три раза.
Прошло лето. Колючий ветер, разведчик зимы, явился в поселке, пробежал по улицам, осмотрел и с доносом умчался обратно. В зорях стеклились лужи. В парках, садах лысели деревья. Их желтые кудри валились на землю.
Ранним утром, когда улицы были пусты, как и черное небо над ними, встал Никанорыч. Скрипнула дверь. Небо еще пересыпано звездами. Под носом стало мокро. Шмыгнул старик, посмотрел на восток. Темная занавесь чуть поднялась, заря развернулась, как знамя. Гулко промчался первый трамвай. Никанорыч сходил за водой, наколол дров, навел порядок на дворе. Взглянул на восток, подумал про солнце: «Какое же ленивое ты». Встала старуха, пошла на колхозный базар. Медленно движется утро. Нетерпеливо поглядывает старик на часы. Но вот в окна ворвались лучи, позолотили стены. Никанорыч оделся в праздничное: черный суконный костюм, полученный в премию во время конкурса мартеновских цехов. До блеска вычистил ботинки. Положил в карман серебряные часы, на крышке которых написано: «Александру Никаноровичу Долотову за героическую оборону завода и руководство партизанским отрядом». Расчесал гребешком волосы на голове, бороду, усы и, полюбовавшись на себя в зеркало, пошел на завод. В цехе, около своей машины, Никанорыч остановился, ревниво обошел ее и, не заметив никаких недостатков, облегченно вздохнул.
«Ну, милаша, что скажешь, если мы у тебя операцию сделаем, аппендицит вырежем из твоего живота, а для омоложения кое-что вставим? Не нравится? Глупая, для твоей же пользы. Комсомолкой станешь. Никогда стонать не будешь. Кабы со мной такую штуку проделали, так я бы тому человеку руку в благодарностях оторвал».
Никанорыч пошел дальше. Вот и красный уголок. Яркие плакаты, как цветные обои, закрыли все стены. Уже все курсанты в сборе, сидят за столами. А те, что пришли позже, за неимением места на полу примостились. Увидев Никанорыча, на передней скамье раздвинулись, дали старику место.
Сегодня испытание закончивших курсы техминимума. Впереди за столом комиссия из трех человек. Крайний от окна – мастер Ноликов, он кажется равнодушным. Его слезливые глаза часто мигают. Он чувствует себя так же, как и тогда, когда приходится ему присутствовать при спуске машины, собранной или отремонтированной под его руководством. Узнав ее слабые, сомнительные места, он уже заранее видит, как машина будет работать, а если остановится, то почему. Так и здесь: всматриваясь в хорошо изученные лица, мастер уже заранее знает, кто как будет отвечать, кому пошло в прок учение, а на кого зря потратили деньги.
Рядом с Ноликовым – тяжелый, лысый человек, его тонкие губы плотно сжаты, острые глазки щупают собравшуюся публику. Что он за человек, Никанорыч так и не догадался.
Третий член комиссии – преподаватель, техник Мензинский. Еще молодой, с угрястым лицом, он вертится на стуле, как волчок. Мензинский сияет: он уверен, что его группа будет передовой на заводе. Правда, в моменты, когда на глаза попадает Никанорыч, Мензинский тушуется. Недовольная тень пробегает по его лицу: «Как бы Никанорыч не сорвал все дело». В течение трех месяцев аккуратно посещая курсы, Никанорыч на каждом занятии задавал сотни вопросов, совершенно не относящихся к делу. Через это Мензинский зачислил старика в разряд самых отстающих.
Наконец, испытание началось. Мензинский поднял свою костистую фигуру над столом.
– Ну, товарищ Макаров, давай пощупаем тебя первого. Не трусишь? Ну, ответь хотя бы на такой вопрос: что такое электрический ток? – Мензинский говорил медленно, растягивая слова и делая большие паузы, стараясь, чтобы вопрос был хорошо понят.
Макаров, выйдя к доске, отрапортовал:
– Течение свободных электронов по проводнику.
– Хорошо. А что такое проводники, непроводники?
– Проводниками называются такие тела, по которым электрический ток может распространяться. Лучшими проводниками считаются: серебро, медь, железо, растворы солей. По непроводникам, то есть изоляторам, электрический ток не распространяется. К числу изоляторов относятся: стекло, эбонит, шелк, химически чистая вода, воздух.
– Довольно. Скажи еще вот что…
– Разрешите-ка мне задать вопрос, – вмешался тяжелый лысый человек и, получив согласие, спросил: – Представьте себе, товарищ Макаров, что вы работаете. Неожиданно от искры, от плохого контакта, а возможно, и через грязь получилось замыкание и машина загорелась. Что вы будете делать?
– Я… я…
– Ну да, вы. Да поскорей же действуйте! Ну?
– Я… – Макаров запнулся.
– Ну, если вы так долго будете при пожаре думать, так…
Курсанты засмеялись.
– Я в первую очередь огнетушителем…
– Огнетушителем?
– Я должен сообщить начальству, – поправился Макаров, чувствуя, что не может попасть на верный ответ.
– А представь себе, что из начальства нет никого. Тогда?
– Рубильник вперед выключить надо, – пробасил кто-то из публики. Макаров сразу поблек.
Мензинский насупился.
– Каким током работает твоя машина?
– Переменный ток с напряжением триста двадцать вольт…
– Как у вас моторы присоединены?
– Треугольником.
– Начертите схему на доске.
Макаров опять стушевался, повторял:
– Начало первой, конец второй катушки…
Стал чертить, но тут же стер, опять начертил и снова стер, а потом и совсем отказался, ссылаясь на то, что забыл. Лысый задал ему еще несколько вопросов. И чем дальше, тем больше путался Макаров.
Мастер покачал укоризненно головой.
– Плохо, плохо, товарищ Макаров. Молодой, а отстаешь. А ведь я думал тебе разряд прибавить.
Макаров сел, пристыженный, красный. Наконец очередь дошла до Никанорыча. Мензинский вызвал его последним в надежде, что старик хоть из ответов других поймет еще кое-что. Приготовил для него простые вопросы. Никанорыч вышел к доске торжественный. Его ботинки скрипели, будто шел он морозцем по снегу. Из рукавов торчали неуклюжие дубленые руки. Они, по-видимому, мешали ему, и он не находил места, куда бы их можно было спрятать.
– Вот какой у меня к тебе вопрос будет: можно ли вывернуть лампочку из линии постоянного тока и включить ее в линию временного тока?
– А почему же нельзя, если напряжение одинаковое? Лампочка будет гореть так же.
– Ну, а если мы вместо лампочки да мотор присоединим?
Никанорыч усмехнулся:
– Мотор никак нельзя. Тут совсем другое устройство.
– Правильно, – сказал Мензинский, чуть повеселев, и осторожно предложил другой вопрос, выбирая полегче: – Какая разница между мотором постоянного тока и динамо-машиной?
– Никакой разницы нет, – уверенно заявил Никанорыч.
– Как же это нет разницы, а почему же они по-разному называются?
– Очень просто. К примеру, работал у нас слесарь Плотинин. Знал хорошо свое дело, активный был парень. Выдвинули его начальником по труду в нашем цехе, и тут не подкачал. Лучше старого дела повел. Раньше до него обеды были не обеды, а горе казанское. Придешь в столовую да только и слышишь: «У меня силос во щах, а у меня гуляш с приправой из гвоздей да шерсти». Мух в столовой было – лопатой хоть выгребай. А как стал Плотинин начальником, столовая в первоклассный ресторан превратилась. Да разве столовая одна изменилась? Программу с того времени перевыполнять стали. А зарплата? В два раза увеличилась. Да что говорить, стоящий парень. Учиться пошел, теперь уж директором завода на Урале. Где ж тут различие? Человек один, а он же – слесарь, директор и член ЦИКа. Все знает и все может. Как его ни поверни, он все на ногах будет стоять. Так вот и мотор: крути его, он ток будет вырабатывать – вот тебе и динамо, в него ток направь – сам работать будет.
– Не по существу ты, Никанорыч, – прогудел бас из угла.
– Вы лучше нам расскажите вот про что… – Лысый мягко оглядел Никанорыча. – Представь себе, что ты заваливаешь печь, всунул мульду с железом в печь, и вдруг машина встала, никак не хочет трогаться. Что ты будешь делать?
У Никанорыча под усами спокойная улыбка.
– Ну, ясно, в первую очередь обращу внимание на то, есть ли ток в линии. Если работают другие машины, горят контрольные лампы, то, значит, ток есть.
– Ну, положим, обратил ты внимание, ток есть, а дальше что? Машина ведь стоит!
– В первую очередь надо выключить рубильник, обесточить машину, а потом уж по порядку смотреть: может быть, с поползушек слетела тралея, бывают такие случаи: ищут час причину, отчего машина стала, а на поползушки не обращают внимания. Затем осмотрю контроллеры, иногда щеточка не касается сегментов. Если и тут все в порядке, тогда надо осмотреть провода – нет ли обрыва, не отгорел ли башмачок. Если же и тут все в порядке, тогда дело в сопротивлении или моторе…
– Хватит, хватит, – одобрительно мотнул головой лысый.
Мастер Ноликов аж крякнул от удовольствия. А Мензинский пожирал старика удивленно выкатившимися глазами. В списке он размашисто поставил «хорошо». На этом хотели прекратить вопросы. Но Ноликов задает еще один:
– Что ты скажешь, старина, насчет коммутатора?
Никанорыч просиял, будто ожидал этого вопроса, выпрямился:
– Может быть, схемку, чертежик нарисовать, понятней будет?
– Пожалуйста!
– Давай, давай!
В две-три минуты Никанорыч начертил на доске сложную схему коммутатора. Но когда он отошел от доски, мастер посмотрел на схему и часто-часто заморгал, а Мензинский недовольно сморщился. Из-за столов выкрики:
– Зашился Никанорыч!
– Это ж ты который коммутатор чертишь, что на машине или из головы?
Никанорыч презрительно взглянул в сторону кричавшего и стал объяснять:
– Когда поворотом штурвала включаете контроллер, ток идет по этим проводам, – Никанорыч ведет пальцем по меловой линии, – идет через эти моторы, опять через коммутатор и уходит в линию. Оно на первый взгляд непонятно: такого коммутатора у нас еще нет. Это я хочу предложить такую схему. – Никанорыч виновато запнулся, немного покраснел и, вынимая из бокового внутреннего кармана толстый пакет, сказал: – Вот тут у меня поясней выведено. – Развернул во весь стол лист бумаги, на котором нарисованы две завалочные машины, а под ними несколько чертежей. – Давно думал такую штучку проделать: стоит у нас коммутатор внизу под кареткой, течет на него мазут, грязь. Чуть плохой контакт где, искорка – изоляция воспламеняется, и – пожар. А сколько раз горела машина! Стоит она потом на капитальном ремонте, а производству тысячи убытка. Вот если сделать коммутатор по моему проекту да поставить его над кареткой, никогда никакой аварии не получится, и можно будет убрать пять лишних тролей. Осмотр делать ему будет легко, потому что весь он наружи.
Стол с чертежом окружили курсанты. Они толкались, отжимали друг друга. Каждому хотелось взглянуть на Никанорычево изобретательство. Лысый уткнулся в рисунки. Водя карандашом, рассматривал чертежи, твердил:
– Так, так… Это значит… рубильник… линия… перемычка… – Потом как вскинет свою арбузную голову, как вскрикнет: – Долотов! Знаешь, что ты сделал?! Америку вторую открыл. У нас в БРИЗе с десяток предложений о переделке коммутатора имеется, но никому и в голову не пришла такая простота. Вы посмотрите, товарищ Мензинский, на чертеж! Красота! Какая кропотливость и в то же время ясность!
Лысый сияет, восторженно твердит:
– Замечательно! Удивительный случай! Это предложение обязательно пройдет. Долго вы над ним работали?
– Работал-то, почитай, с революции, а вот до конца довел, осилил, когда на курсы ходить стал.
Все с удивлением, с почтением повернулись к Никанорычу. Мастер дружески хлопнул его по плечу.
– Вы посмотрите, товарищи, как Никанорыч наш помолодел! – кричал он. – Кажется, он в сыновья мне стал годиться.
Раздался дружеский смех.
Через месяц заводской БРИЗ вынес постановление: переделать коммутатор на одной из завалочных машин по проекту Долотова.
1932
Хладнокровный человек
Когда я вернулся из армии и поступил на завод, дела у меня пошли хорошо. Надо вам сказать, что я потомственный слесарь. У меня эта профессия как бы в крови находится, и я в цехе не имел равных себе по работе. Самые сложные и ответственные ремонты всегда поручали мне. Года полтора я таким образом первенство за собой держал, а потом сорвалось. И вы только подумайте, кто победил. Наташа Крищенко! Случилось это так.
Прихожу я однажды на работу по обычаю за час до гудка. Гуляю по цеху, дело себе подыскиваю. Гляжу: на одном верстаке контроллер испорченный лежит. Осмотрел его и решил им на сегодня заняться, а ко мне подходит мастер и отстраняет:
– Товарищ Меркулов, этот контроллер другой человек будет делать, а ты лучше вот тот моторчик в девять киловатт собери.
– Да кто же это, Антон Захарыч, кроме меня может его отремонтировать? Кто? – спрашиваю я мастера и гляжу прямо ему в глаза, потому что знаю: нет такого человека у нас.
– Нашелся один, может быть, и справится.
– Нет, вы мне, Антон Захарыч, толком объясните, кто? Выходит, что мне уже доверия нет? – спрашиваю я мастера, задетый за самую тонкую струну.
А он усмехнулся в бороду и говорит:
– Да тут одна девушка-новичок, пробу будет держать на этом контроллере.
– Ах, девушка, новичок. Ну, пускай, пускай, – облегченно вздохнул я, успокоился.
Сходил в БРИЗ узнать результат своего последнего изобретения, а когда перед самым началом работы вернулся в цех, то увидел, что около контроллера уже крутится девушка в красной косынке. Я подошел поближе, затем еще ближе, потом почти вплотную… И поверите, сердце у меня застучало, как пневматический молоток. Это была та самая полногрудая Наташа Крищенко, которая вместе со мной училась в ФЗУ! Ну конечно, поздоровались мы с ней, как старые друзья, чуть ли не обнялись. Расспросил ее, как это она на завод попала, а под конец я шепотом ей предложил:
– Если встретится какая неувязка с контроллером, то шукни… Я тебе зараз помогу. Только чтоб никто не видал…
– Что? Что ты говоришь? – Подняла она глаза и давай их на меня таращить.
А я еще тише:
– Глухая! Будешь с пробой… того… зашиваться…
– Ты… пробу… мне помогать? Смотри, Степан, больше мне такие шутки не предлагай… Иначе я тебе такую баню устрою!..
Всю смену издали я следил, как Наташа отделывала контроллер, как покрыла его лаком и он заблестел точно новенький. Явился мастер, и все ребята сгрудились вокруг Наташиного контроллера. Мастер Антон Захарыч долго сопел, щупая сегменты, пробовал щеточки, разыскивал дефекты. Надо сказать, что он на этом деле не одного бракодела съел. От него не скроешь изъяна. Но на этот раз ничего не нашел. И, вероятно, от «неудовольствия» со смехом крепко хлопнул Наташу по плечу.
– Молодец, седьмой разряд дам.
Конечно, мне такая фамильярность мастера не понравилась, даже покоробила она меня: «Какое он имеет право бить девушку по плечу». Но я скрыл свои чувства и, чтоб мастер не мог хлопнуть Наташу по второму плечу, стал между ними, как бы тоже разглядывая контроллер. А он, старый хрыч, с издевкой подпускает:
– Гляди не гляди, товарищ Меркулов, а девка сработала лучше тебя.
Я, конечно, человек-лед, и хоть жарко стало, а не растаял. Посмотрел на мастера влюбленными глазами и говорю:
– Что ж, Антон Захарыч, я возражать не буду, если меня товарищ Крищенко на буксир возьмет.
– Чудак ты, Меркулов. Да разве она стащит тебя? Тут ледокол нужен, «Красин». – И мастер захихикал. А что нашел смешного, не знаю.
До этого я соревновался с Костей Зюзиным, нашим лучшим токарем, но несмотря на мое прямо-таки материнское отношение к нему и помощь он так и не поднялся до моих показателей. А на следующей самопроверке договоров я вызвал на соревнование и Наташу. Вызов она приняла. Заключили мы договор, расписались, и на следующей пятидневке переходящий флажок, который висел около года над моим верстаком, перешел к Наташе. А взяла она первенство тем, что убрала свой верстак лучше, чем письменный стол у директора завода, даже достала где-то цветы и поставила их перед собой на окне. Я, конечно, не отставал. Нельзя же мне, кандидату партии, смазывать свое лицо перед комсомолкой. На другой день стянул у соседки пару горшков с какой-то травой, доставил их в цех и с торжественным видом поставил на своем окне. Собрались ребята посмотреть на мое озеленение. Подошла Наташа и поставила мне ножку: «Это что у тебя за цветы, герань или розы?» А я тем же, конечно, тоном отвечаю:
– Точно не могу сказать. Я в этой «технологии» столько же понимаю, сколько курица в переменном токе. Но продавец, который их мне вручил, клялся всем растительным миром, что из этих лепестков, при хорошем уходе, расцветет или роскошнейшая лебеда, или на худой конец гибридная крапива.
Ребята ощерились; ну, думаю, в точку попал. А Наташа посмотрела на мою траву и вдруг как прыснет да давай хохотать. Гляжу я на нее хладнокровно и мечтаю: «С ума девка сошла или еще что». Наконец, она успокоилась и, вытирая глаза от слез, говорит:
– Степан, да это ж рассада помидор!
– Еще лучше, – невозмутимо отвечаю ей, – мы тут на окошке пригородное хозяйство разведем, и помидорчики у нас будут всегда свежие.
Поднялся вокруг меня не смех, а прямо грохот, как на хорошей комедии. Надрывались люди. А я как ни в чём – спокойный, только пот стал с носа быстро капать и температура по всему телу поднялась. Но когда понял, что их насмешкам конца не будет, возвратил рассаду своей соседке. Та тоже хотела мне содоклад сделать о частной собственности, но я быстро уладил конфликт.
– Варвара Пахомовна, – говорю ей, – у нас в ударном магазине будут селедку давать. Если хотите, то получите по моей карточке для себя. Все равно пропадет. Не люблю, да и некогда мне ходить по магазинам за какой-то селедкой…
Но все-таки идея озеленения нашего цеха крепко засела в моей голове, и в выходной купил я на базаре настоящий цветочек. Уж тут комар носа не подточит – никто не скажет, что это огуречная рассада. Хотя я точно не знаю, как он называется, а по виду похож на что-то тропическое. Раза в два он выше меня и посажен в бочонок, ведра на три. Несмотря на всю мою силу, я с великим трудом дотащил его до цеха. Ну, конечно, теперь уже не смеялись, а радовались все и восхищались. А больше всех Наташа. Заглядывая мне в глаза, она теребила мой рукав.
– Степа, да скажи же мне, сколько ты за него дал?
– Сорок рублей, – наполовину приврал я для эффекта.
Вслед за нами потащили цветы и другие ребята. Вскоре наш цех и впрямь озеленился, как оранжерея.
Ну, а флажочек-то все-таки продолжал висеть над Наташиным верстаком. И началось у нас с ней действительное соревнование. Я сотню поползушек в смену обделаю, а она сто двадцать. Я контроллер кончаю в семь часов, а она в шесть часов пятьдесят минут. И качество ремонта не хуже, чем у меня. А посмотрели бы вы, товарищи, как она работает. Режет металл ножовкой всегда прямо по риске. После бархатной пилкой или наждачной шкуркой подчистит, и всё. А я так не могу, боюсь я, припуск всегда оставляю на обработку, и получается задержка. Но не это главное. Дадут нам, к примеру, конусную муфту разметить для расточки на токарном. Она в руки карандаш, бумажку и давай логарифмами да косинусами вычислять. А для меня это филькина грамота, потому что я хоть и посещаю вечернюю школу повышенного типа, но пока мы там только десятичные дроби одолели. И притом я больше привык работать на глаз да на ощупь.
Вот и угонись за ней. И так по всем пунктам нашего договора. Беру билет в театр во второй ряд, гляжу, а она уже в первом сидит. Я организовал в цехе крепкую группу ребят-изобретателей, а она литературный кружок заводского масштаба. Наконец я решил еще одно средство испробовать. Собрал всех слесарей, токарей, электриков от пятого разряда и ниже и стал им рассказывать, как надо работать. Все свои знания перед ними выложил. А дня через три в заводской газете статья Наташи появилась с заголовком «Моя путевка», где она подробно рассказала про свой стиль работы и в дым раскритиковала наши кустарные методы. И сразу рухнул мой авторитет.
После этого мои ученики со всякими вопросами стали обращаться к Наташе. А Васька Загаров, которого я, можно сказать, электриком сделал, при всем народе с форменным позором меня в галошу посадил.
– Степан, – спросил он, меня искушая, – на сколько градусов нагреются двести грамм воды, если в нее опустить на двадцать минут проволоку и пропустить по ней ток в десять ампер, при условии, если проволока имеет сопротивление в ноль целых одна десятая Ома? И во что обойдется это нагревание при тарифе две копейки с гектоватт-часа?
Другой бы на моем месте закипел, а я, вы уже знаете, человек хладнокровный и поэтому с могильным спокойствием ответил:
– Еще не встречался, Васек, с таким затруднением. У меня дома счетчик есть. И сколько бы я ни потребил электричества на свет, на кипятильник – всегда точно показывает. А если у тебя счетчика нет, то рекомендую так узнавать. Когда над кастрюлей станет пар подыматься, опусти в воду палец. Если стерпишь, значит, градусов семьдесят, а если кожа с пальца слезет, то значит, около ста.
Загаров выслушал меня и только носом шмыгнул, а крыть нечем. Но все-таки я посидел дома над этой задачей около часа и решил ее.
Да так-то вот шли у меня дела насчет соревнования. Плохо. А тут еще Наташа вздумала меня вербовать в свой литературный кружок. Как увидит, так начинает горизонты мне раскрывать:
– Почему ты, Степан, не запишешься в наш литературный кружок? Ты так хорошо умеешь рассказывать. А твоя биография! Горький позавидовал бы. Опиши свою жизнь и сразу станешь знаменитым…
Посмотрю я на нее критическим взглядом, что она шутит, или это новый вариант моего поражения. А потом, чтобы отвязаться, говорю:
– Пробовал, Наташа, писал и стихами и прозой. Посылал в «Поволжскую правду», в «Огонек», даже в «Молодую гвардию» и, как в могилу, никакого ответа.
Отрежу ей так, а про себя подумаю: «Степан Меркулов, а почему бы тебе и не попробовать написать рассказик или на худой конец роман? Глядишь, и напечатают где-нибудь с продолжением».
Да и так прикину: «Неужели уже исчерпались все мои таланты? Овладел же я токарным мастерством, слесарным, электротехнику изучил так, что могу любого монтера на практике за пояс заткнуть.
Артистом и то был. Да разве перечтешь все мои профессии? И неужели я не могу вдобавок добиться такого пустяка, как писательское ремесло? Ведь добились же Горький и другие…». Подумал, подумал и вынес сам для себя такую резолюцию: «Как найду подходящую тему, так и сажусь и пишу». А Наташе об этом молчок. Вообще, язык у меня насчет звона плохой.
Ну вот, брожу я однажды по заводу в таком лирическом настроении, тему разыскиваю. Гляжу, навстречу мне шагах в сорока паровой кран движется с охапкой листового железа тонны в четыре. А перед ним на рельсах новенькая деревянная лопата лежит. Еще один момент, и кран раздавит лопату. И тут же рядом Горбунов Григорий курит на болванке. Ему без всякой опасности для собственного здоровья можно было бы согнуть спину и убрать лопату, а он даже и не глядит на нее. Как будто не для него каждый день газеты пишут об охране социалистической собственности. Не выдержал я и пропустил сквозь горло:
– Лопату убери-и!.. – И прибавил к этому другие дефицитные слова, которые, надо сказать, теперь в литературе запрещены. А вы же, наверно, знаете, какой у нас грохот на заводе? Не только в сорока, а и в двух шагах ничего не разберешь. Бросился я тогда к лопате что есть духу, как при сдаче нормы на значок ГТО. Только подбежал, а она уже хрустнула под колесами.
– Почему лопату не убрал?.. – зарычал я на Горбунова и боксерскую позу принял.
А он мне спокойно, невинным тенорком запел:
– Кто клал, тот и убирать должен. Обезлички теперь нету…
В этот момент я, конечно, забыл про свое хладнокровие. Кровью налились у меня кулаки и такие стали жесткие, тяжелые, что, кажется, я с одного удара мог бы стать мировым чемпионом по боксу. Но прежде чем продемонстрировать ему свое искусство, я решил уничтожить его морально:
– Ты мне Сталина не цитируй. Я сам политминимум на отлично сдал. Ты мне отвечай, у кого работаешь? На ДЮМО или на социалистическом производстве? Кто ты, рабочий или ржавчина? Или, наконец, твоя фамилия давно в газете не фигурировала?
В общем, высказался я, как на прениях. А потом вспомнил, что я все-таки кандидат партии и человек хладнокровный, и разжал свои кулаки. Безо всякой резолюции разошлись. Только подумал я: «Вот она и тема». Решил об этом случае в газету написать, сижу вечером час, другой и вытаскиваю из головы разные прилагательные и другие части речи, чтоб мой фельетон не был похож на десятикопеечный морс. А для образца перед собой Антона Павловича Чехова положил. И как ни посмотрю, все у товарища Чехова лучше, чем у меня. Ну, думаю, нет таких крепостей, которых большевики не могли бы взять, и перенес свое литературное занятие на другой вечер. А дело опять не двинулось дальше первой странички. Тогда свернул я свои труды трубочкой и сунул их за зеркальце до следующего вдохновения.
Но меня опять опередили. На четвертый день в нашей многотиражке появился фельетон о лопате, да с таким соком был написан, что я не читал, а прямо захлебывался. И вот с этого момента началась у меня литературная слава. В цехе первым встретил Горбунов и поздравляет:
– Написал… Писать ты можешь… Только как бы в двух местах гонорар не пришлось получать…
– Дурак ты, – отвечаю ему, смекнув в чем дело. – Да ты откуда узнал? Кто это «Свёрлышко»?
Гляжу я, и оказывается, что все ребята считают меня автором этого фельетона. Как нарочно кто-то распространил эту версию и поддерживает ее. Да так, что сколько я ни пробовал доказать обратное, мне в ответ только ухмылялись: «Знаем вашего брата. Скромничаете!». Ну, думаю, черт с вами, поговорите и замолчите.
Но все это были только капельки, настоящая гроза разразилась на следующей пятидневке. Газету прямо вырывали из рук. Захватили меня ребята в плен и давай восхищаться:
– Вот это ты разделал! На все корки!
А я стою и ушами хлопаю. Только попробовал сказать, что это совсем не я, а мне в ответ хором:
– Брось, Степа! Мы точно знаем, что это ты. Ты!.. Ты!!!
И все на меня пальцами, как пиками, норовят попасть. А я стою между ними и пот хладнокровно с лица сгребаю.
В обед вызвал меня в конторку мастер. Как хорошего человека на стул посадил. Сижу, жду, мастером любуюсь, профиль его лица изучаю. Он тоже сидит против меня и жирно красным карандашом требования подписывает. А потом бросит на меня из-под бровей нежный взгляд, вскочит, пробежит по конторке и опять на стул. Посидели мы в гробовом молчании минуты три, и стал он мне про свои подвиги рассказывать.
– Товарищ Меркулов, знаете ли вы, что я заслуженный красный партизан, что я никогда от Будённого не отставал? Орден имею!
– Тысячу раз об этом слышал, Антон Захарыч.
– А как ты думаешь, – развивал он дискуссию и напрягал голос, – могу я тебя к ответственности притянуть за клевету?
– Конечно, можете, – хладнокровно говорю я. – Если только докажете, что я хоть когда-нибудь, хоть одним словом неправильно задел вас.
Взглянул я тут на мастера и ужаснулся: лицо у него стало красным, как разрезанный спелый арбуз. Ну, думаю: припадок случится или расширение сердца… А он только заскрипел челюстями и успокоился.
– Товарищ Меркулов, любопытно мне еще услышать от вас, кто это в нашей цеховой столовой порядок навел? Рукомойники, вешалки поставил, гардины повесил, скамейками, столами, посудой, водой обеспечил? Кто больше всех шефствует над столовой?
– Антон Захарыч, да об этом все мухи знают, которых вы, можно сказать, как класс ликвидировали из столовой.
– Хорошо, значит, я. А кто в цехе вентиляторы поставил?
– Тоже вы, – хладнокровно соглашаюсь я.
Мастер глубоко вздохнул и давай меня дальше гонять, как прокурор подсудимого.
– Ну, а теперь скажи мне, кто это полный штат рабочих подобрал и создал им такие условия, что все они, как один, закрепились на всю вторую пятилетку за нашим цехом?
– Антон Захарыч, да что вы мне такие вопросы задаете? – наконец с протестом выступил я.
– Нет, ты мне отвечай, я или не я?
– Ясно вы!
– Я, говоришь!.. Я?!
Тут Антон Захарыч, как говорят у нас в электрическом, на короткое замкнулся. Просто аварийный случай с человеком произошел. Поднялась над столом его длинная худая фигура и закачалась, как на ветру. Стукая по столу костяшками кулака, он принялся не ругаться, а прямо декламировать:
– А теперь отвечай мне, молодой человек… Зная, что я всегда иду навстречу рабочим предложениям, какое вы имели право, не сказав мне ни слова, писать в газету об этих самых несчастных чайниках, урнах, вениках, паутине, инструменте и…
И пошел, и пошел громыхать, как трактор на третьей скорости… Я даже удивился – никогда не слышал, чтобы он так гладко говорил. А под конец, передохнув, он с еще большей силой обрушился на меня:
– Да знаешь ли ты, молодой человек, почему у меня всего этого нет? Ты решил, что я-то об этом не думал? На, посмотри!.. Это что?.. Что?..
Вытащив из ящика груду требований и лихорадочно роясь в них, Антон Захарыч кричал:
– Это, это что?.. Грамотный?.. Читай!.. «Прошу главный магазин отпустить для электроцеха пять метелок, две дюжины чайников и… и…»
– Подождите, успокойтесь, Антон Захарыч. – Я попробовал оправдать автора фельетона. – Чайники мы могли бы сделать сами, у нас есть слесаря, которые… А метелки из обрезков стальной проволоки такие бы получились!.. Это одно, а второе… Если вы думаете, что это я фельетон… Клянусь!..
Но мастер, кажется, всё готов был услышать, но только не это.
– Ложь!.. Ты… Кто у нас еще в цехе говорит такими словечками, какими вся статейка написана? Нет, я знаю!..
Мастер, точно обессиленный, упал на стул и сразу другим, ослабевшим и разбитым голосом стал меня укорять:
– Чайники будут… урны будут… окна застеклю… запасные части будут. Но знай, Меркулов, нехо-о-ро-шо ты сделал! Обидел ты меня до мозга костей. Нельзя старика обходить. Когда я отказываюсь что делать, тогда и пиши. Ведь я тридцать два года на этом заводе! Ни одного выговора, с двенадцатого года, ни одного пятна! И вот на старости…
Тут голос мастера дрогнул, и он посмотрел на меня такими глазами, что сердце мое защемило. Гляжу, а у него уже слеза по щеке катится… И почему люди так не любят самокритику, думаю? А Антон Захарыч ни с того ни с сего вдруг как вскочит, как замашет руками и давай опять декламировать:
– Уходи!.. Иди на работу, иначе я тебе прогул запишу!
Вижу я, что старик невменяемый, и, чтоб не портить ему больше крови, ведь все-таки он человек хороший, я вылетел из конторки, как из жаркой бани. Ну, думаю, надо обязательно в газету опровержение написать.
В этот день домой я пришел поздно и все-таки успел за ночь две тетради исписать. И уж потом хладнокровно подумал: «Напечатают ли? Не посоветоваться ли со знающим человеком? С кем? С Наташей? А вдруг это она фельетон написала? Узнаю хорошенько, а тогда уже и поговорю», – решил я.
Встретил Наташу в саду, усадил на скамью рядом с собой и дипломатически стал щупать почву:
– Уезжаю, Наташа, в Магнитогорск.
– Это почему? – встрепенулась она.
Ага, думаю, попал в точку.
– Да видишь ли, мастер меня изживает. Кто-то на него фельетоны пишет, а он на меня думает…
– Степа, и ты не знаешь, что делать? Ха-ха-ха! – засмеялась Наташа, и ее глаза загорелись, как звездочки. – Напиши в газету опровержение…
Будто в голове у меня прочитала. И дальше расшифровывает:
– А пиши так. Конечно, слов нет, что ты хороший ударник, даже один из лучших. Но ведь и на солнце есть пятна. Так вот, раскритикуй все свои тайные и явные недостатки, как бы со стороны другой человек. И подпиши «Свёрлышко». Все сразу отстанут. Только покороче пиши, все равно сократят.
– Наташа, да у тебя литвиновская[1] голова!
И в благодарность на прощание так сдавил ей руку, что она от удовольствия чуть ли не заплакала и, сдвинув брови, подарила мне комплимент:
– Тебе, Степа, как видно, больше к лицу гулять с медведицами в зоологическом саду. Они более чувствительны к таким нежностям…
Я поступил по совету Наташи и такое написал опровержение, так раскритиковал себя! А когда в газете появилась моя заметка, так, поверите, несмотря на то, что я человек хладнокровный, на этот раз порядочно, до кружения головы хватил и, как козленок, от радости прыгал. Ведь это надо подумать – мою заметку напечатали! Как говорила Наташа, так и случилось: сразу все разубедились, что это я автор фельетонов. А я наоборот – если до этого только славу рабкоровскую пожинал, то теперь из меня, как из вулкана, стали заметки извергаться. И уже не было номера газеты, где бы не фигурировали жертвы моего пера.
Здорово мне понравилось это дело, потому что действительно чувствуешь себя хозяином завода: всё тебя касается и во всё ты вникать должен. Сразу у меня кругозор шире стал. С сотнями различных профессий познакомился и все тонкости изучил. И как лучше обвешивать покупателей. И как можно не работая деньги получать. Какие заводы мы сталью снабжаем, а какие нас чугуном и ферросплавами. Все тормоза изучил от знаменитого «Вестингауза» до начальника транспортного отдела. С поварами, завами фабрики-кухни перезнакомился – все их секреты освоил… Просто университет прошел. Ну, думаю, теперь мне можно и в писатели. Подошел к Наташе, когда она магнит «пришабривала», и заявляю:
– Записывай меня в свой литературный кружок.
– Наконец-то! – обрадовалась она и так засияла, что любой неграмотный человек мог бы прочитать на ее лице: «Степа, как долго я тебя ждала». Но я человек хладнокровный и всегда свои чувства в руках держу. Серьезно спросил ее:
– Наташа, дело прошлое, сознайся: ты это фельетон тогда написала?
А она показала мне свои зубки, такие ровные и красивые, какие ни один зубной техник не сделает, и, моргнув глазками, сказала:
– Я, Степа, изучила твой характер. Раз слывешь ты рабкором, значит, и будешь им, а от рабкора до литкружковца расстояние короче воробьиного носика.
Конечно, если бы только я, ежедневно обливаясь холодной водой, не упражнял свои нервы, то при всем народе крутанул бы ее, как в вальсе, вокруг себя. Но нервы у меня, как шпагат, выдержали.
Да, крепкая у нас после этого объяснения дружба завязалась.
И когда я уехал на курорт, то она мне каждый день пакеты присылала. А какие письма! Сроду не поверишь, что это краснознаменный слесарь седьмого разряда писал. Как только она меня не называла. И Степаном, и Степочкой, и Степушкой. И прямо Степью!.. Как начну читать, так у меня все нутро расплавляется.
С курорта я вернулся в самый расцвет весны. На вокзале встретила Наташа. После стандартных приветствий – «Здравствуй, Степа. Ну как? Какой же ты толстый стал!» – сует она мне зеленый билетик. А на нем написано: «Уважаемый товарищ! Вы приглашаетесь на торжественный вечер, посвященный встрече ударников печати и производства. Просьба прибыть без опозданий…». Прочитал я, а Наташа посмотрела на меня, как браковщица на недоделанную деталь, и говорит:
– Часов в шесть завтра заходи за мной, и вместе пойдем. Только смотри, если появишься в этом сером мешке, то лучше и не попадайся на глаза.
Когда я уже дома посмотрел на свои праздничные костюмы, то и сам убедился, что они имеют очень большое сходство с потрепанными мешками. Деньги у меня были, и я решил купить себе новый костюм. Еще с вечера положил бумажник в карман брюк, чтобы не забыть его утром, и лег спать. На другой день отправился в город. Хожу я таким образом: пересекаю улицы во всех направлениях. А настроение у меня самого высшего качества. Поверите, язык зудит, так и хочется остановить первого встречного гражданина, дать ему закурить и потом рассказать всю свою биографию. Что я слесарь седьмого разряда, был на курорте, а завтра опять выхожу на работу в электрический цех. Окружит меня наша братва, каждому руку пожму, закурить торгсиновских[2] дам. А потом и начну им расписывать про курорт: какая природа на Кавказе, как за нами ухаживали, про этих самых старикашек докторов, как кормили нас. Уж я им так развезу, что все рты поразинут. А если кто сомневаться начнет, так на самого себя, как на иллюстрацию, покажу.
Выбрал я в таком настроении самый большой магазин, где продавалось готовое платье. Пробираюсь сквозь толпу покупателей к прилавку и тоном человека, имеющего в кармане большие деньги, спрашиваю у продавца:
– Гражданин, есть ли у вас подходящий для меня костюм, недорогой, рублей на четыреста?
Высокий, этакий культурный продавец с тонким носом вежливо объяснил мне:
– О, за такую цену у нас можно великолепный костюмчик приобрести. Вы какой размер носите?
– Точно не могу сказать. Я прямо из Пятигорска, меня там порядком подремонтировали, так что я килограммов на семь прибавился. Но если у вас есть кронциркуль или чем вы там измеряете, то можно прикинуть.
Прищурив глаза, культурный продавец осмотрел меня с ног до головы и с достоинством высококвалифицированного специалиста определил:
– Вам хорошо должен подойти сорок девятый номер.
– Можно и сорок девятый, – согласился я. – Мне все равно, какой бы на нем номер ни стоял. Главное, чтобы он был не тесный и не широкий. Чтоб он на мне впритирку сидел, как подшипник на валу. К примеру сказать, когда ставишь его, подшипник, на вал, а он слабину имеет, то дело пропащее, мотор работать не будет.
Привел я ему еще один пример насчет зазора в шариковых подшипниках. Продавец дослушал меня внимательно, только усмехнулся под конец и говорит:
– Какой вам цвет желательно: серый, черный?
– А по-вашему, какой будет надежней? К примеру сказать, в нашем деле, когда накаливаешь сталь под синий цвет, так закал совсем слабый получается, а вот когда производишь закалку под соломенный цвет…
И пошел я ему лекцию читать насчет холодной и термической обработки металлов. Так разошелся, что покупатели стали мне вопросы не по существу задавать. Продавец опять дослушал меня до конца. Вот что значит культурный! А мне это на руку. Потому что люблю я поделиться опытом с умным человеком, а особенно который интересуется нашим делом. Наконец продавец мне объяснил:
– Видите ли, прочность материи от цвета не зависит.
– Ну тогда дайте что-либо потемней. В нашем электрическом цехе хотя и чисто, но бывают и такие моменты. К примеру сказать, прихожу я как-то в выходной день в завод, а в мартеновском цехе, на завалочной машине авария случилась, коммутатор сгорел. Пришлось бежать к ребятам и срочно помогать. Так я вымазался!.. Там дело горячее, некогда разбирать…
– Тогда для работы вам лучше у нас спецовку взять. Замечательные штучки имеются, прорезиненные и недорого, – предложил мне продавец.
А я ему напротив:
– Нет, мне костюм надо. Я в скором времени думаю регистрироваться. А в спецовке как-то неудобно в ЗАГС идти. Такой торжественный случай, и вдруг в спецовке. Конечно, может быть, через это и без очереди пропустят, возможно, что и скидка какая-нибудь будет. Дескать, ударник пришел, прямо с производства. Ну, а все-таки неудобно, – приврал я для эффекта. Потому что договоренности насчет ЗАГСа у меня с Наташей в то время еще не было.
Костюмов десять снимал продавец с вешалок. Я долго в них возился, выбирая получше. Просматривал на свет, нет ли дырочек или других изъянов. А когда продавец один костюм назвал шерстяным, я посомневался. Выдернул из материи несколько волосинок и, сжигая их на спичке, потянул носом, чтобы убедиться, запахнет ли паленой шерстью. И вот тут-то культурный продавец не выдержал. Посмотрел на меня, как на легкого кавалериста, надулся и задребезжал с достоинством:
– Гражданин, не забывайте, что вы в государственном магазине, а не в какой-нибудь лавчонке купца Надувалого.
Но я как человек хладнокровный спокойно ему разъяснил:
– Не беспокойтесь. Нам тоже привозят с государственных заводов контроллеры или моторы, поставишь их на машину, глядишь, а на другой день они уже из строя вышли. Я так понимаю: если ты государственное учреждение, так это еще не значит, что тебя контролировать нельзя. Я, дорогой товарищ, за качество всей душой стою. Недаром меня во все ревизионные комиссии выбирают.
Наконец некоторые покупатели и продавец решили, что мне лучше всего подойдет костюм стального цвета. Я согласился, взял чек и направился в кассу. Я сиял, как полный месяц, мечтая о том, как обрадуется Наташа, увидев меня в этой обмундировке. Лезу в карман, шарю, а бумажника нет. Я в другой – то же самое. Даже никаких следов от бумажника не осталось. Как будто его никогда и не было в кармане. Сперва меня точно стужей обдало, а затем чем-то горячим ошпарило. И чувствую я, как переливается у меня лицо всеми цветами радуги.
Но и тут мне мое хладнокровие помогло. Спокойно стал разгружать свои карманы: вынимаю спички, папиросы, блокнот, профсоюзный билет, удостоверение ударника, карандаш, справочник… В тридцатый раз прощупал все складочки, а бумажника так и не нашел. Окружила меня публика со всех сторон. Одни смотрят, как на диковину, а другие с сочувствием. Какая-то женщина с большим зембелем вдруг как заголосит:
– Не иначе как шпана!.. Надысь они у меня из грудей гаманок вытянули, стервецы.
– Да брось ты, тетка, выть! – успокоил ее толстый несимпатичный гражданин. – Ведь это он только для отвода глаз ищет. Он, может быть, сам думал, у кого б вытянуть.
И толстый несимпатичный гражданин на моих глазах стал ощупывать свои карманы. Подумайте, каково было мне это видеть? Мне, не имеющему ни одного выговора, взыскания, замечания и даже судимости! И я, конечно, хладнокровно исчез из магазина.
На улице у меня в глазах закружились люди, трамваи… Обида кипела в груди, а в голове догадки: «Вытащили? Потерял?». Но где, как? Ведь как сейчас помню, что еще с вечера положил бумажник в карман брюк. Как я потом добрался до городского сада и завладел одной скамьей, сам не помню. По аллеям гуляли парни и разодетые в шелк девушки. А я по сравнению с ними, как беспризорник, грязным пятном украшал скамью.
Первый раз в жизни я крепко задумался над своим положением. До справедливости стал докапываться. Почему, дескать, так: на производстве я ударник из ударников. По общественной линии везу все, чем бы меня ни нагрузили. Другие отработают семь часов и домой, а Степан на заседания. А после собраний кто будет лозунги писать? Степан Меркулов. Интересно было бы спросить всех председателей да секретарей: знают ли они о том, что я не против бы походить в новом костюме и в блестящих желтых полуботинках? Знают ли, что я, можно сказать, даже не имел времени, чтобы сходить в магазин и приобрести себе обмундировку? А теперь и денег нет. Такая меня забрала тут обида и досада, что не пошел я на вечер. Да и сами подумайте: как я покажусь ей на глаза в мешке, как сформулировала Наташа мнение о моем костюме. Что я делал в течение этого вечера, будет навсегда скрыто от человечества…
Домой вернулся в час ночи. Открываю дверь и начинаю часто-часто моргать глазами: «Что за оказия, неужели я не в свою дверь попал?» Глазам не верю. У меня в комнате Наташа порядок наводит. А как увидела меня, такую торжественную встречу устроила! Что там челюскинцы, что Водопьянов?! Совсем в другом духе.
– Ты где это изволил пропадать? – спросила она меня таким тоном, как будто мы с ней еще при старом режиме у попа зарегистрировались. – Почему на вечере не был?
Пришлось рассказывать ей всю историю с покупкой костюма. Как на чистке все выложил, ничего не скрыл.
– Хо-хо-хо…
И пошла, и пошла надрываться… Ну, думаю, сейчас истерика начнется или какая-нибудь женская мигрень приключится. А она как бросится первый раз в жизни мне на шею и, поверите, не своим голосом:
– Какой же ты, Степа, чудак. Я же тебе принесла костюмчик!
Схватила с койки сверток, и ко мне. Развернул я газету, а там костюм. Да такой, против которого виденные мною в магазине просто рогожные кули.
– Где ты его раскопала? – спрашиваю я Наташу, еще не веря в то, что могу обладать таким сокровищем.
– Об этом разговор будет в конце. Примеряй.
Я сопротивляться. Как-то неудобно при девушке… А ширмы у меня нет. Наташа настаивает, грозит… Я сопротивляюсь…
– В баню не ходил… – глуповато сострил я для убедительности. Она опять нажимает. Хотя и против закона, а пришлось женщине подчиниться. Я слово с нее взял, чтобы она отвернулась. А посмотрели бы вы, товарищи, каким я выглядел в новом костюме! Наташа от радости просто запрыгала вокруг меня.
– Послушай, а где ж я столько денег возьму, чтобы расплатиться? Ведь у меня сегодня рублей пятьсот вытащили, – чуть ли не простонал я, конечно, для виду.
А Наташка опять в смех:
– Глупый, за тебя уже заплатили. Сегодня на вечере тебя премировали этим костюмом, как лучшего рабкора и ударника. А ты, дурень, не пришел.
Нет, не могу описать дальше, что у нас произошло… Я хотя человек хладнокровный, но руки у меня трясутся от избытка каких-то, наверно, неидеологических чувств, и я делаю по семи грамматических ошибок на каждом слове. Кончаю. Только для сведения сообщу, что когда на другой день собирался на завод, то нашел в кармане рабочих брюк бумажник с пятьюстами рублями. Оказалось, что деньги-то я положил в карман, да только не в те штаны.
После всех этих переживаний как-то стыдно было вспоминать минуты малодушия в городском саду…
1934
Сталевар Алешкин
Печь № 5 полыхает жаром. Человек восемь потных рабочих с лопатами в руках извиваются у раскаленной пасти. Они хватают лопатами известняковый камень, магнезитовый песок и кидают в печь, подскакивая к раскрытому завалочному окну так близко, что кажется, пламя уже охватывает их. Потные лица напряжены и внимательны; к козырькам фуражек прицеплены синие очки. Люди яростно дерутся с пламенем печи. Иногда я слышу крик, свист, и тогда окно закрывается крышкой, которая спускается на блоке, и тотчас же открывается другое окно. Даже в стороне стоять нестерпимо, жар пронизывает одежду, жжет тело.
К печи я подошел перед самым гудком, но из новой смены еще никого не было. Вскоре неожиданно появилось знакомое лицо.
– Алешкин!
– Здорово!
Передо мной маленькая, но крепкая, как дубовый чурбачок, фигура Алешкина. Он будто бы только что вылез из воды; рубашка прилипла к телу, а там, где она еще сухая, видны соляные пятна. Он тяжело дышит, объясняя мне:
– Пришли пораньше, а у печи после спуска плавки задняя стена отвалилась, пришлось помочь заделать.
Подошли все его дружные, спаянные ребята, окружили нас. Они тоже помогали ликвидировать аварию. Их было трое. Федор Елхов, еще меньше Алешкина ростом, на нем чрезмерно широкая спецовка, надетая на голое тело, застегнутая только на одну верхнюю пуговицу. Я вижу его большой живот. Штаны спустились низко, и кажется, что они мешают ему ходить. С загорелым, пропитанным пылью лицом он не вызывает восторга. Не лучше его выглядит и Недожогин, второй подручный. Он совсем безусый мальчик, на которого надели папашину спецовку, и он путается в ней. Наконец, Данилов, но он совсем недавно работает на мартене.
Алешкин представил меня своей бригаде как новичка (мы так с ним уговорились). Указывая на меня рукой в горелой рукавичке, он небрежно бросил:
– С нами работать будет. Натаскать нужно. Пусть пока приглядывается, что спросит – объясняйте. Можно начинать заваливать. Ты, Елхов, хорошенько гляди за желобом, понял? Желоб и отверстие береги, как глаз. А ты, Недожогин, если только будет шихта плохо заправлена в мульдах, то хоть в печь тогда полезай, на самопроверке все равно дожигать будем.
Недожогин глядит в сторону, он будто не слушает бригадира.
– Сами знаем, не впервой, – отвечает за него Елхов и скребет пальцами по животу.
– Вот товарищ Данилов, – сказал Елхов, – струмент бросает где попало, так нельзя делать. Крышки тоже поживей открывать надо. Их за день-то две сотни раз открыть да закрыть приходится. Ты грамотный? Подсчитай, если по секунде опаздывать, сколько составится времени? Вовремя открывать и закрывать – великое дело.
– Правильно! – согласился Алешкин. – Ну, теперь по местам. За семь часов чтобы плавку дать!
– Можно и за семь, чай не впервой. – И Елхов заковылял за печь.
Когда все разошлись, Алешкин достал из ящика кусок пробы, разбитой в лепешку под паровым молотом. Показывая излом, он спросил:
– Это что?
Я работаю слесарем по шестому разряду и поэтому без труда определил:
– Это очень хорошая сталь.
– Правильно, это сталь хромоникелевая, марка 3120. Вчера мы варили ее. И сегодня будем такую же варить. Взглянь-ка на излом! Не сталь, а серебро… А какая крепость, плотность. Сталь, которую мы варим, идет исключительно на изготовление самых ответственных частей моторов, тракторов, автомобилей, аэропланов, – гордо заявил Алешкин. – Хром и никель, как это говорят, облагораживают сталь. Хромоникелевая сталь почти не ржавеет, очень мало расширяется при нагревании. Вот поэтому ее и употребляют на самые ответственные приборы.
Я внимательно разглядывал кусочек пробы с серебристым изломом, а Алешкин с достоинством продолжал рассказывать, выкладывая передо мной свои знания.
– В этом кусочке основной процент состава – простое железо, но имеются примеси: две десятых процента углерода, четыре десятых процента марганца, один процент никеля, шесть десятых процента хрома, три десятых процента кремния. Вот эти примеси делают металл качественным.
Все эти проценты Алешкин передал, как заученный стишок. Помолчав, он продолжал свои объяснения:
– В стали есть и вредные примеси, хотя их очень мало, около двух сотых процента – это фосфор и сера. Они, можно сказать, как чуждый элемент в металле, и чем меньше их, тем лучше. Ну, а теперь присматривайся, как будем варить.
Восемь вагонеток стояло около печи, на каждой из них по две-три мульды – больших железных корыт, наполненных всевозможным железным ломом. Тут были порезанные автогеном рельсы, колеса из-под вагонов, обрезки болванок с блюминга, шестеренки, болты, кубиками спрессованные стружки из-под токарных станков, разбитые моторы. Недожогин лазал с ломиками по мульдам и старательно укладывал все, что торчало, что могло помешать мульде пролезать в печь через окна. Подошла завалочная машина. Она хоботом взяла мульду и легко, точно это ложка с кашей, потащила ее в раскрытый рот печи.
Алешкин зорко наблюдает за завалкой. Хорошо и быстро завалить – это значит сделать половину дела. Металл надо завалить так, чтобы он быстро прогревался и плавился. Я вижу сигнализатора Алешкина: он четко командует Даниловым и машинистом, поднял руку с указательным пальцем вверх, и тут же открылось первое окно. Я не вижу ничего в печи, меня ослепило. Хочу смотреть по сторонам, но весь цех – машины, люди плавают в каком-то тумане. В печи температура выше тысячи градусов. Если всунуть железный лом в печь и подержать его там две-три минуты, он сгорит, как палка, не найдешь и следов от него. А попробуйте затушить этот жар, плесните ведро воды в печь – раздастся оглушительный взрыв, который может повредить печь.
Алешкин дал знак машинисту, и мульда с железным ломом утонула в пламени. Я гляжу теперь в печь через синее стекло, пламя уже не режет глаза. Я вижу, как мульда перевернулась и тонны полторы железного лома упали на подину печи.
Алешкин поднял руку, и открылось третье окно. Сюда завалили следующую мульду.
Когда во все три окна дали по две мульды, все содержимое печи засыпали сверху известняковым камнем, предварительно прогрев хорошо нижний слой металла. Затем сверху опять завалили железный лом.
Алешкин объясняет мне:
– Вот, к примеру, возьмем такой случай. Скажем, нагрели мы сковороду, ну хотя на примусе, и положили на нее кусок льда в килограмм весом. На другую сковороду положили тоже кило льда, но не куском, не в кучу, а по всей сковородке разбросали. Где прежде растает лед?
Я даже улыбнулся над простой задачей Алешкина.
– Нет, ты говори, где?
– Ну, ясно, толченый скорее растает.
– Верно! Это я к примеру. Когда завалку делаешь, завалишь первый слой поровнее, потоньше, второй соберешься заваливать, а первый почти уже плавится. Есть такие сталевары, которые не глядят и валят кучами, лишь бы скорей, а потом и возятся с плавкой, сами мучаются, и печь надрывают. Она не осилит прогреть и стынет. Так-то вот. А сейчас мы будем делать заправку печи. Многие сталевары заправку откосов делают до завалки, а мы в середине. Вперед железо, потом заправку, а после чугун. Это вот почему: перед тем как заваливать чугун, железо требует прогрева, оно плавится при 1400 и 1500 градусов, а чугун при 1200 градусов. Если мы заправляем печь между завалкой железа и чугуна во время прогрева, мы время экономим. Оно и получается: там полчаса урвем, да там пять минут, вот тебе и наберется перевыполнение плана. Ты думаешь, перевыполнение плана с крыши готовым падает? Нет, оно вот из таких крохотных минут да секунд собирается. Зачем заправку делаем? Был ты на Волге? Видал, как волны из года в год правый берег подмывают? Так и в печи: когда плавка кипит, она подмывает откосы. А тут еще шлак помогает, примеси разные. Вот и приходится на откосы известняку подбавлять да магнезиту… – Ну, ребята, айда, – махнул рукой Алешкин.
Машина, освободившись, отъехала в сторону. Повторилась почти та же картина, что и прежде. Брали лопатами известняковый камень, магнезит и бросали в печь на откосы. В этот момент особенно сильно бушевало пламя в печи. Громадные огненные языки лизали всю подину, загруженную железом до самого перевала.
После я сказал Алешкину, что если бы уменьшить газ, то было бы легче работать. Он мне ответил:
– Верно, но уменьшить газ и заправлять печь при открытых окнах – это значит застудить металл, а тогда с ним беда; еще больше нажжешься, чем теперь. Нет, во время прогрева да плавления жалеть и пламя и себя не приходится. Потом, когда ванна уже будет кипеть, тогда другое дело. Об этом после разговор будет.
Во время работы, когда заправляли печь, я не видел в бригаде Алешкина ни расхлябанности, ни бестолковщины. Наоборот, все время чувствовался ритм. Казалось, что они не работают под грохот и рев цеха, а делают своеобразный танец под оркестр музыки. На первый взгляд неуклюжие, они лохматыми шарами в широких спецовках катались по рабочей площадке один за другим к печи и обратно, понимая каждый кивок головы Алешкина, взмах его поднятой руки. Только один раз ритм работы был нарушен, когда еще неопытный Данилов вместо известнякового камня схватил лопатой плавиковый шпат и хотел было бросить на откос в печь. Но к нему мигом подскочил разозленный Алешкин, вышиб из рук Данилова лопату и загородил печь.
– Ты что же это, каши твоей матери, не видишь, что бросаешь? Я же тебе говорил: шпат не тронь! – Его серые глаза сверкнули. – Бери лопату, что разинул хабалу! Надо знать, что делаешь!
И снова ритм, и снова танец.
Да, они крепко держали печь в своих руках. Я не видел в их глазах страха перед этим рычащим, раскаленным зверем. Они укротили его.
После заправки печи, когда железо, как говорят сталевары, начинало «плакать», то есть оплавляться, стали заваливать чугун. Он лежал в мульдах чушками, как сайки черного хлеба на возах. Его заваливали, предварительно подержав несколько минут мульду в пламени. Прогрев чушки, вываливали их в печь. Чугун, попав в почти расплавленное железо, быстро таял, как лед в горячей воде.
Во время завалки чугуна я пошел посмотреть зад печи. Там работал первый подручный Елхов. Он основательно заделывал желоб и выпускное отверстие печи. Встретил меня добродушной улыбкой:
– Ну как, прочел «лекцию» Алешкин? Он всем первичкам так: сперва хорошо объяснит, что к чему, спросит, понял, дескать, а уж если ты понял, давай делай. Горяч маленько. У меня, говорит, нервы не терпят, когда хандру в работе вижу. Сам работу любит и с других требует. Да и нельзя не требовать, нельзя не быть горячим – дело горячее. Минуту прозевал – часом не догонишь…
Начав снова заделывать желоб, Елхов нравоучительно продолжал:
– Вот, к разговору, взять желоб: дело немудреное, а сделать надо с понятием. Слепи как-нибудь, металл и пойдет полыхать мимо ковша. Бывали такие случаи. Вот гляди, как надо делать. Учись. Есть такие ребятки: выпустят плавку, а в проходе наросты, как чирьи, вздулись или ямины повыело. А он, стервец, натыркает в проход магнезита и думает – хорошо. Напакостит, а вытирать-то, расхлебывать другим приходится. Металл – не вода, когда плавину будут пускать, размоет еще хлеще, а там и совсем прорвет. Так вот: надо все бугорки очистить, яминки позаделать, подсушить, чтоб проход был как проход – ровный, гладкий. Другим сдаешь когда, делай все равно как для себя, а принимаешь – поблажки не давай. Плохо сделано, пусть после работы останутся да исправят. Мы так делаем: как сдаем, так и принимаем. А когда Алешкин покричит на тебя, сорвет сердце – не пугайся. Это сгоряча. К тебе же первому закуривать придет.
Разговаривая, Елхов брал деревянной лопаткой огнеупорную глину, мокрый магнезитовый порошок и любовно заделывал трещинки, ямки. Его движения были ласковые, как у матери, готовящей постельку ребенку. Он гладил глину, приминая ее лопаткой и рукой.
Чугун весь был завален. Окна плотно прикрыты. Шла плавка. Стены печи сотрясались от внутреннего напора пламени. Оно иногда прорывалось сквозь крышки, и тогда короткие и жгучие язычки лизали стены.
Пользуясь маленькой передышкой, подручные заготовляли добавочный материал: принесли ферромарганец, очень похожий на чугун, но более хрупкий (на изломе у него побежалые радужные цвета); ферросилиций, или, как проще его называют сталевары, «силик», блестящий, ноздреватый, как хорошо пропеченный хлеб; серебристый феррохром, или просто хром. Принесли несколько ведерок никеля, нарезанного маленькими квадратными пластиночками. Издали сваленный никель напоминает кучу печений. Рядом лежит несколько столбиков алюминия. Все эти материалы должны добавляться в печь в конце плавки.
Алешкин идет ко мне. Его серые глаза горят. Он слегка волнуется.
– Сейчас мы будем шлак сгонять. Шлак – это, можно сказать, пена, навар, который получается над плавкой. Сейчас в этом шлаке много вредных примесей: фосфор, сера и другие. Эти примеси есть еще и в металле, и наша задача – эти примеси перевести в шлак, а шлак мы выбросим из печи. Вот оно какое дело. К примеру, можно сказать так: что строить социализм, что варить сталь – похоже друг на друга. Социализм строит рабочий класс, но без руководства он социализма не построит, нужны руководящие организации – партия, советская власть, профсоюз, комсомол. Без них, можно сказать, рабочий класс – это простое железо, а с ними – качественная сталь. С ними, дорогой товарищ, рабочий класс и не гнется, и не ломается. Они вроде как бы облагораживают коллектив, как хром и никель облагораживают сталь. Но тут надо и вот что сказать: мы должны делать так, чтобы в рабочем классе не было чуждого, примазавшегося элемента. Я считаю, что кулаки, разная белогвардейщина, вредители, бюрократы, весь этот сор в нашем обществе все одно что фосфор и сера в металле. Знаешь, как мы кулаков ликвидировали? Послали в деревню двадцатипятитысячников, укрепили деревню рабочим костяком, они и взбудоражили крестьянскую массу, открыли ей глаза. Беднота-то и выперла кулаков. Так и мы вот сейчас будем делать: командируем в печь руду. Вон ту, – и Алешкин указал на кучу железной черной руды, очень похожей на хороший тамбовский чернозем, – а она, можно сказать, полную реконструкцию в металле сделает. Она ускорит нам плавление – это раз, а во-вторых, фосфор и серу в шлак выкинет. Сейчас мы пробу на анализ в лабораторию отнесем и точно узнаем, что в металле имеется и что прибавлять надо.
Недожогин принес железную ложку на длинном прутке. Поднялась крышка среднего окна, и я уже не вижу в печи ни кусков железа, ни чугуна. В печи – озеро расплавленного металла, покрытого пенистым шлаком. Сквозь шлак прорываются красноватые пузыри, образующиеся от сгорания в металле углерода. Недожогин, защищая одной рукой лицо, подошел вплотную к печи. Несколько раз перевернул он ложку в пенистом шлаке, чтобы она хорошо отшлаковалась и металл не приварился бы потом к ней, и сунул ее на самое дно. Зачерпнув, он быстро отскочил от печи, неся в ложке ослепляющий металл. Он нес его осторожно, боясь расплескать, как драгоценную жидкость. На расчищенной площадке стоит маленький чугунный стаканчик. Алешкин проволокой раскидал слегка шлак с ложки, и после этого Недожогин вылил металл в стаканчик. Над стаканчиком поднялись красивым букетом искры высотою в полметра. Искры разрывались звездочками, и получался изумительный фейерверк. Но как раз этот букет искр, разрывающихся в воздухе, и доказывает, что металл еще не готов, и далеко не готов. Он только успел расплавиться, он еще крепок, много содержит углерода. Данилов схватил стаканчик и стремительно побежал к паровому молоту. Я наблюдал за ним. Он сразу же выбил из стаканчика белый кусочек металла поменьше кулака. Паровой молот в несколько ударов разбил его в тонкую пластинку. Данилов тотчас же погрузил ее в бак с водой. Я видел, как лепешка быстро темнела в воде. После этого под паровым молотом лепешка треснула, как стекло. Когда мы вернулись к печи, все осматривали серебристый, с большими зернами излом и сильно разорванные края лепешки.
– Когда в металле много серы, кислорода, он во время ковки и вообще во время горячей обработки рвется, ломается, как края этой лепешки, а если еще и фосфора, углерода порядочно, то в холодном виде металл легко ломается. Вот по этим признакам мы и определяем металл. Это на глаз, а сейчас мы возьмем пробу на химический анализ, это дело вернее будет. Как ни опытен мастер, сталевар, а может ошибаться, а лаборатория уже не подведет.
Вторую пробу брали иначе. Металл тонкой струйкой лили прямо на площадку, а в это время Алешкин ловко пересек струйку металла железной лопаткой, на которой остался тонкий, сетчатый блинчик. Его замочили в ведре с водой и отправили в лабораторию.
– Можно приниматься за шлак, – сказал Алешкин. – В нашем деле так: получить хороший шлак – значит получить хорошую сталь. Если мы это сумеем сделать – мы сталевары, нам почет и уважение. Да, да, – Алешкин подмигнул, улыбаясь. Он по-видимому знал уже, какой у него получится шлак.
В печь стали бросать руду, ровно по всей подине. После каждой лопаты Алешкин заглядывал в печь. Когда порядочная куча руды подходила к концу, Алешкин махал рукой, и все, как по команде, складывали лопаты в одно место. Алешкин бросил в печь несколько лопат плавикового шпата, затем прикрыл доступ в печь горячего воздуха из регенераторов и прикрутил вентиля мазута. В печи сразу прекратилось пламя, и она, вздохнув последний раз, замерла. Этот прием частичного охлаждения печи необходим для наведения хорошего шлака, для перехода фосфора в шлак. Несколько минут ожидания, и я увидел изумительную картину: через порог третьего окна лавиной пошел шлак. Он был густоватый, как кислое молоко, и ослепительный, как солнце.
И до этого в цехе было светло, но теперь, кажется, зажгли десятки прожекторов и направили их на нашу рабочую площадку. От раскаленного шлака исходила обжигающая жара, но это не разгоняло, а, наоборот, стягивало к печи людей. Инженер Савкин и мастер глядят на шлак сквозь синие стекла. Их лица довольны. «Шлак хороший, молодец Алешкин», – читаю я на лице украинца Девченко и на мясистом красном лице Федорова. Алешкин свистнул, махнул рукой. Подручные бросились к лопатам. Один момент – и на пороге выросла гряда известнякового камня. Шлак кончился.
Приступили к наводке второго шлака.
В печь ввели около полуторы мульды извести, немного руды. Образовался новый шлак. Но на этот раз его не скачивали, а заделывали пороги с таким расчетом, чтоб он остался в печи. Этот вторично наведенный шлак нужен металлу, в него перейдут остальные вредные примеси. Но шлак должен быть жидким, так как металл во все время плавки должен кипеть, а под густым шлаком он плохо прогревается. Густой шлак после выпуска металла в ковш может остаться в печи, и тогда раздетый металл во время разливки по изложницам застынет и останется в ковше «козлом» (слитком). Да мало ли других ненормальных явлений может случиться от густого шлака! И вот поэтому-то Алешкин время от времени подбрасывает в печь на лопате плавикового шпата, который хорошо разжижает шлак.
– Знаешь, в чем секрет моих успехов, – сказал Алешкин, оторвавшись на минуту от работы, чтобы напиться воды, в которой плавает лед. – В том секрет, что я зорко гляжу с самого начала, чтобы не делать даже маленькой ошибки. Ох как слежу! Заметил, как я выругал Данилова, когда он вместо известняка да чуть плавиковый шпат при заправке не бросил? Мне самому его потом жалко было. Да разве можно так делать? Ведь в нашем деле за одну ошибку ухватится другая, за другой третья явится, и пока будешь их исправлять – авария грянет. Печь – это не станок. На станке сломалось что, взял да остановил. А тут минуты стоять нельзя, борьба идет: или печь подчинить себе, или печь тобой командовать будет, а это хуже всего. Сталевар – это рулевой во время шторма: заглядись в сторону, и пошла плавка в брак. Так-то вот.
Все чаще стали брать пробы в стаканчик. Отослали вторую пробу в лабораторию. Завалили никель. Таская его лопатами и любуясь этим металлическим печением, которым кормили печь, Недожогин, облизываясь, на ходу бросил:
– Сам бы ел, да печи надо.
Лаборатория вторично сообщила результат анализа. Проценты все ближе подходят к заданной норме. Все чаще появляются у печи мастера, высокий, с вытянутой шеей инженер Савкин. Я знаю, что они гордятся печью номер пять, бригадой Алешкина. Они надеются, что эти ребята не подведут. Но разве можно не остановиться и не полюбоваться их дружной, горячей работой?
Все чаще берут пробу в стаканчик, и когда разбивают в лепешку, края получаются ровнее, излом серебристее, с сизым оттенком. А если стукнуть половинками, как в ладоши, они звенят.
Алешкин уже не отходит от печи. Как опытный врач, он вслушивается в ее вздохи. Среди тысячи других звуков он слышит только, как бьется ее огненный пульс. Он позабыл обо всем и видит только ее местами добела раскаленные стены. Все чаще он перебегает от вентиля к вентилю, регулируя и перекидывая пламя. Теперь пламя короткое, но горячее, так как регенераторы во время завалки и плавления прогреты хорошо, воздух, который поступает в печь через посадку регенераторов, нагревается до температуры тысячи градусов, а поэтому нет нужды давать много мазута, и Алешкин скупо подкручивает вентиля.
Он то и дело заглядывает в печь, готовый кажется влезть в самое пекло. Он наблюдает за сводом, чтоб не подгорел, за откосами, чтобы они были в надлежащем порядке, не разъедались. Повар стали, он уже предвкушает, какое великолепное получится блюдо металла, какие румяные потом выйдут болванки, сочные, глянцевитые, с каким аппетитом они будут поедаться прокатными цехами.
Но не меньше Алешкина болеют за плавку и подручные. Пузатый Елхов уже не ковыляет, он вошел в азарт и соревнуется с поворотливым, быстрым вьюнком Недожогиным. Когда надо подбросить что-нибудь, Елхов берет полную лопату, шаром подкатывается к печи и на обратном пути успевает подобрать, ловко подхватывая лопатой, куски известняка или марганца, что уронил Данилов.
Девушка в сером халате в третий раз записала на доске анализ металла. Мы смотрим на проценты: углерода 0,41 %, марганца 0,35 %, фосфора 0,02 %, никеля 0,6 % и следы хрома.
– Так, – говорит Алешкин, разглядывая исписанную мелом доску, – подбавим марганцу, дадим хрома, раскислим хорошенько и кончим. – И, обращаясь ко мне, добавляет: – Было время, когда вот эта доска была для меня китайской грамотой, а печь – фокусной коробкой. А вот при сильном желании я освоил выплавку сталей таких марок, какие раньше мы привозили из-за границы… И это я освоил за два-три года. А теперь я перед собой такую задачу поставил: за год или два стать лучшим сталеваром нашего Союза. Я хочу быть первым, и баста. Пусть гонятся за мной. По-моему, каждый человек, завод, весь край, вся страна должны ставить перед собой такие задачи. Всю нашу страну мы превратим в сплошной стадион: кто вперед, кто больше, кто лучше! Мы поднимем такие темпы, что весь мир со своего места тронется. Право слово!.. Ну, ребята, держи крепче! – бодро крикнул Алешкин.
Наступил последний момент плавки. Только теперь я заметил, что, наблюдая за печью, пропустил обед. Да ведь не обедала и вся бригада печи № 5.
– Хром давай! – кричит Алешкин Елхову. Голоса почти не слышно в грохоте, но Елхов знает, что надо делать. Обутый в растоптанные валенки, на которые сползают широкие, местами прогорелые штаны, он уже ведет за собой завалочную машину с лотком, полным хрома, прогретого в соседней печи.
Наша печь, накаленная до последней возможности, местами становится белой. Я удивляюсь, как это она не взорвется, распираемая внутренним жаром. Но Алешкин не снижает температуры, только чаще перебегает от вентиля к вентилю, перекидывая и регулируя газ. Вслед за хромом бросили в печь несколько лопат марганца.
Елхов и Недожогин всунули в печь длинный железный прут и вдвоем стали мешать плавку, чтобы лучше разошелся хром да марганец. Перед раскрытым окном было так жарко, что от одежды рабочих пошел дым. Я испугался, как бы не загорелись их спецовки, но рабочие только отряхнулись, отскочив в сторону.
Наконец отнесли последнюю контрольную пробу в лабораторию и разбили еще одну лепешку паровым молотом. Края получились гладкие, и казалось, что теперь можно ее разбивать до бесконечности, в тонкий-тонкий блинчик, и все-таки на краях не будет рванин.
Но когда пробу закалили, паровой молот с трудом сломал ее. Сталь сварилась изумительно крепкая, плотная.
«Да! – думал я, глядя на излом. – Из этой стали можно делать моторы для тракторов и аэропланов. Наши летчики могут спокойно делать мертвые петли. Сердце мотора не подведет их. Ведь оно сделано из стали, которую варил Алешкин».
Мастер Федоров скомандовал:
– Давай пускать!
Елхов и Недожогин пошли за печь. Там под желобом уже стоит разливная машина с ковшом, похожим на бадью, но громадным, выложенным внутри огнеупорным кирпичом. Тонким ломиком и железной лопаткой Елхов разделывает проход, который за несколько часов перед этим так старательно умазывал.
Дошли до белого раскаленного слоя. Один удар ломом, и подручные бросаются в стороны. Взрывом прорвалась и хлынула огненная река. А в это время с передней стороны Алешкин и Данилов «шомполом» (длинным железным прутом) разделали пробитое отверстие, чтобы скорее сошла плавка. Мастер Федоров бросает в ковш несколько кусков алюминия, а Елхов в желоб, прямо в бурлящий металл – «силик». «Силик» и алюминий добавляются для того, чтобы металл окончательно раскислился и не кипел в изложницах, чтоб, застывая, он получился плотным, не пузырчатым.
Металл, падая в ковш, шумит, как водопад. От него по цеху зарево пожара, искры. Огненная пыль, как раскаленное радужное облако, висит над ковшом, над желобом. В такую минуту забываешь, что ты в цехе, в горячем мартене. Это больше похоже на торжественный праздник, когда жгут ракеты под грохот музыки и бенгальские огни и когда фейерверки ослепляют глаза. Я вижу мастера Федорова, Алешкина, всех его подручных, инженера Савкина. Все они сквозь синие очка глядят на металл. Они довольны. Веселы. И мне кажется, что там, в ковше – не сталь, а тонны золота горят радужными огнями.
Ковш, наполненный до краев, медленно поплыл по цеху к рядам изложниц, чтобы напоить их жидким стальным молоком.
Печь заправили и сдали смене. Плавку закончили в семь с половиной часов. Мы идем с Алешкиным по цеху домой. Нам встречается разносчик заводской газеты «Красный Октябрь». Я беру листок. Жирным шрифтом во всю страницу аншлаг: «Гордость цеха, лучшие из лучших сталевары: Алешкин. Трубников, Ремизов, Мордвинов».
– Слушай, – говорю я Алешкину и читаю на ходу: – «В период конкурса на лучшую хозрасчетную бригаду образцово показала себя бригада Алешкина с печи № 5. О ней говорят сами цифры. На протяжении всего конкурса бригада Алешкина шла на уровне перевыполнения плана: в мае – 149,7 процента, в июне – 137. Бригада Алешкина в период конкурса не дала ни одной тонны брака и сократила расход мазута. В результате в июне бригада дала экономии на 175 руб. 55 коп. Бригада Алешкина – лучшая в заводе».
– Она будет лучшей в Советском Союзе, – гордо сказал Алешкин. – Но радоваться я буду, когда и все бригады будут такими.
Я вижу по его лицу, что он говорит правду.
– Да ведь и много ли осталось! Пусть каждая бригада покрепче спаяется, организует работу. Пусть они полюбят печь вот так, как любим ее мы. Кажись, жизнь бы отдал за нее. Пусть они печь и весь процесс плавки изучат, как свою ладошку. Вот и всё.
За воротами я тепло пожал руку Алешкину, и мы расстались.
1934
Тарас Квитко
Повесть
Глава первая
Каменская улица, по которой идет Тарас с родителями, похожа на большой пересохший овраг. То в одну сторону повернет она, то в другую. Домишки, будто размытые, скособочились, того и гляди рухнут. На дороге по щиколотку песок. Дунет ветер, и пыль тучами несется по пустым, словно вымершим переулкам.
Родители Тараса идут не торопясь, но он все-таки отстает от них. То заглядится в окно на клетку с щеглом, то задерет голову в глубокое-глубокое синее небо. И видит, как медленно, словно нехотя, ползут по синеве облака. Хочется Тарасу взять кругляш и лукнуть им в похожее на барашка облачко, как в скворечницу. «Не долетит, – тут же решает он. – А вот пуля из винтовки долетела бы…».
Штаны и рубаха Тараса в заплатах. На непокрытой голове волосы кудрявые и черные, глаза поблескивают, как две дикие ягодки, омытые дождем.
Временами облака закрывают горячее предавгустовское солнце, но затем оно снова калит песок, который до боли обжигает босые Тарасовы ноги.
Скучно Тарасу, так скучно, что хоть обратно домой возвращайся. Но что дома делать? На стариков смотреть да казниться? Вот разве на Волгу бежать купаться. Но скрыться самовольно от родителей сегодня Тарас не решается. Видя, что отец с матерью уже порядочно ушли вперед, он вприпрыжку догоняет их, озорует, поднимает пыль ногами.
Вот он уже рядом с ними. Сегодня родители сердитые и хмурые, такими они были в прошлом году, когда возвращались с кладбища после похорон Павлика – меньшего брата Тараса. Они идут осторожно, кажется, выбирают мягкую землю, чтобы беречь обувку.
На отце Тараса бурая, выцветшая рубаха. У него рябое и точно прокопченное лицо. От него пахнет мазутом и керосином, как от машины. Даже когда сходит в баню и наденет чистое белье. На матери кофточка из дешевой клетчатой сарпинки и темная длинная и плотная юбка. Стройная, с большими черными глазами, мать похожа на цыганку.
Когда Тарас родился, повитуха бабка Ксеня сказала: «Литой в мать. – Потом добавила: – Может, хоть он счастливым будет…»
Рос он крепышом. Затем родился худенький, болезненный Павлик и вскоре умер. С тех пор мать еще больше привязалась к Тарасу, как бы боясь потерять и этого сына.
Когда Тарас окончил четырехклассную школу, родители решили, что сыну надо продолжить образование, определили его в городское училище. Но тут Тарасу не повезло…
Вместе с ним в одном классе училась Надя Зотова – с круглым, как яблоко, личиком и темными озорными глазами. Она была самая бойкая и смелая ученица. Надя охотно принимала участие в играх, которые затевал Тарас, а когда она почему-то не являлась в школу, Тарас замечал, что он скучает и беспокоится. А при встречах с ней его охватывала стыдливая робость: и одет-то он хуже других, чуть ли не по-нищенски, и руки у него такие неуклюжие, что деть их некуда. Когда же Зотова обращалась к Тарасу с просьбой помочь ей решить задачку, то он, самый способный ученик в классе, вспыхивал, терялся и отвечал невпопад. А после ругал себя за эту надоедливую робость.
В этой же школе, но в старшем классе, учился Арнольд Бояринцев. Не по-юношески тучный, он выделялся не только неповоротливостью, но и туповатостью. Несмотря на это, Арнольд исправно переходил из класса в класс без всяких задержек. По этому поводу в школе поговаривали, что его богатый дядя, хозяин гастрономического магазина, перед каждым экзаменом обходил с подарками учителей, инспектора и других важных лиц. Будто бы эти визиты и выручали Бояринцева.
Однажды, возвращаясь поздно вечером домой, Тарас разглядел в темноте две движущиеся впереди фигуры, показавшиеся ему знакомыми. Прибавив ходу, он догнал их и стал прислушиваться, о чем это они так горячо спорят. И вдруг его охватило волнение. Не было никакого сомнения, что это голоса Бояринцева и Зотовой…
– Наденька, так вы по-прежнему не согласны дружить со мной? – с раздражением выспрашивал Арнольд.
– Отстань… Пока по роже не дала, – грубо отрезала Зотова и вдруг громко взвизгнула.
Тарас затрясся всем телом, увидев, как тени сцепились и Арнольд поволок куда-то девушку. Не успел Тарас решить, что делать дальше, как до него донесся озлобленный рев ухажера, а Надя, вырвавшись, скрылась в темноте. Тарас схватил ком глины и запустил им в толстую фигуру. Тень Бояринцева рванулась в противоположный переулок и тоже исчезла.
В ту ночь Тарас спал плохо, думал, как отомстить за Надю. На другой день, в перемену, когда все учащиеся были на дворе, Тарас забрался в старший класс, облил тетради и учебники нахального Арнольда чернилами и воткнул в сиденье парты крупную иголку.
Бояринцев бегал в магазин за завтраком и потому заявился в класс с опозданием, после звонка, урок Закона Божьего уже начался. Отец Пантелеймон, сидя за столом, чуть поглаживал солидную бороду. Бояринцев, извинившись перед вероучителем, торопливо упал на сиденье парты. И сразу вскочил, заорал… Поднялась суматоха, урок был сорван. Хулиганские деяния ученика Квитко быстро раскрыли, и его исключили из школы.
После всего этого Тарас стал чаще бывать на заводе, где работал отец.
Вот он в очередной раз видит, как всю смену, ровно половину суток, его родитель стоит на мостике в жарком и чадном цехе. Под несмолкаемый грохот крутит он штурвалы и дергает какие-то рычаги. А в это время среди огромных машин катается по роликам раскаленная болванка, обжимается станами, вытягивается и потом огненной змеей длиною с телеграфный столб уползает в глубину цеха.
Все цеховые рабочие, как и отец Тараса, мокрые от пота, словно из воды вылезли. Их лица будто в саже и маслянистые…
С работы отец обычно возвращается хмурый и злой. Немного отдохнув, садится за маленький верстачок починять замки, примуса, лампы, которые приносят соседи.
Лишившись школы, Тарас стал понемногу помогать отцу. Он наловчился работать пилой и ножовкой и как заправский слесарь смело рубит зубилом железо. Он уже самостоятельно берется ремонтировать простенькие замки, вставлять донья в ведра.
Глядя, как сын с увлечением вертится у тисков, привинченных к подоконнику, мать порою спрашивает:
– Тарас, кем ты будешь?
– Машинистом. Сам буду делать все, – решительно отвечает Тарас.
Когда отец бывает в веселом настроении, он заставляет Тараса читать книжки вслух. Приносит он книжки с завода и не велит их никому показывать.
Тарас читает, но мало чего понимает. В книжках часто повторяются такие мудреные слова, как капиталисты, буржуазия, рабочий класс, экономика. Он просит отца разъяснять непонятное, например, что такое меньшевики. Отец доходчиво объясняет:
– Меньшевики это такая группа в партии, она против большевиков…
Тарас старается внимательно слушать отца, но ему скучно…
Однажды отец принес веселую книжку о казачьем атамане Разине, вольное войско которого громило толстосумов, забирая их добро, нажитое на народном горе. Тарас прочитал, поразмыслил и захотелось ему сделать такое судно, которое могло бы не только плыть под водой, но и летать по воздуху, как аэроплан. На таком корабле Тарас появлялся бы во всех концах света и, как Степан Разин, мстил богатеям за угнетаемых и бедных.
В очередной раз мечтая об освободительных походах, Тарас не замечает, что они уже миновали Астраханский мост и поднялись на гору. Показалась яркая зелень городского сквера.
Весь сквер и улицы, прилегающие к зданию мужской Александровской гимназии, запружены людьми. Никогда не видел Тарас здесь такой толпы. Она гудит, как прибой, перекликается сотнями криков. То там, то тут попадаются цветные шарфы и шляпки, но больше – серых и черных платков, грязноватых картузов и шапок. В толпе почти не слышно смеха и шуток. Какая-то женщина в стороне с надрывом голосит, точно по покойнику:
– И на кого же ты нас, кормилец, по-кида-а-ешь!.. И-и…
Долго тянется скребущий душу голос.
С другой стороны несется хриплая ухарская песня:
- У саратовской гармошки Тонки,
- толсты голоса,
- У германского вояки
- Нет ни бога, ни креста.
Рявкнула гармошка, зазвенели колокольчики, и снова горланит группа пьяных разряженных парней:
- Нас забреют, мы покажем,
- Золотистый, золотой.
- Немцу зубы поломаем,
- Ты в окопы, я с тобой.
Парни идут через толпу мимо Тараса – с цветами, приколотыми на грудь, в лихо заломленных фуражках. Они машут платками, как на свадьбе. В центре рыхловатый парень с гармонью, со взбитыми вихрами и красным, точно вспухшим лицом. Кумачовая рубаха горит на солнце, как пламя. Взглянув на него, Тарас узнаёт Бояринцева.
– Гад… – брезгливо шепчет он.
Люди нехотя расступаются, хмуро смотрят на парней.
– Радуются, рожи лакейские… – ворчит старый грузчик в потертых синих шароварах.
Тарас с трудом пробрался вслед за родителями к зданию гимназии. По лестнице поднялись в зал. Здесь за столами призывная комиссия, воинское начальство. Несколько полицейских блюдут порядок, не допуская близко к комиссии жен и матерей, пришедших с запасными. Женщины явились узнать, какая помощь будет оказана семьям запасных, которых забирают на фронт.
В зале душно и тесно. Прибывают все новые и новые группы запасных и сопровождающих их женщин, детей, стариков. Тарас не отступает от матери. Он слышит, что все говорят об одном и том же.
– Был бы как перст и слова не сказал. Пошел бы. А то ведь их орава, душу мутят, – жалуется худой мужик с жидкой, будто выщипанной бороденкой.
– Ну и иди, – отвечает ему женщина в платке с черными крапинами. – А я принесу дитё и на стол им брошу. Мудруют… Сынов забрали, а теперь и отцов тянут.
– Не бросишь, матушка, – укоризненно возражает писклявый голос из толпы. – Дети-то, они не щенки, в землю не закопаешь. Надо в резон рассуждать. Его, мужа-то, убьют или без ног вернется, калекой. Что с ним тогда делать? Могила.
– Это еще ничего, коли без ног, а то вовсе убьют иль отравят…. Без ног он еще может милостыню собирать, особливо ежели какую кокарду иль кресты на грудь заслужит. Таким больше подают. А вот плохо, что их там тыщами, как комаров, газами душат. Вон у наших соседей пришел Демьян, парень, как арбуз спелый, был, а там ему всё нутро спалили. Вконец замучил его кашель. Будто куренок кудахчет и на глазах тает, почернел весь, сердечный…
– Истинно правда, – подтвердил мужик с жидкой бороденкой. – Если с крестом, больше дадут. У нас на лесопилке один работал, так ему на войне ногу оторвало и, значит, еще ухо задело. Пришел он, значит, в контору и просит: «Может, дадите подходящую службу, сторожем али еще что, как кавалеру Георгиевскому». А Семен Павлыч, хозяин-то, в ответ: «Службы нет такой, а за геройство вот тебе, нашему защитнику». И, ей-богу, на моих глазах синенькую дал, пятерку не пожалел.
– Вот тебе и пенсия! – с ехидцей ухмыльнулась женщина в платке с черными крапинами.
Между тем в залу явился пристав. Окинув важным взглядом малопочтенную публику, он, сморщившись, приказал полицейским:
– Тотчас же очистить помещение!
Полицейские попытались вытеснить женщин из залы, но те еще сильнее заволновались и напористо двинулись вперед. Мать Тараса оказалась впереди. С ее головы сполз платок. Покрытое румянцем лицо было возбуждено. Она кричала полицейскому приставу:
– Отцов и мужей забираете, а что пить-есть будем!..
Щекастый пристав, разглаживая усы, насмешливо глянул на мать Тараса масляными глазками.
– Да ты своим подолом заработаешь больше, чем десяток таких, как этот вот червяк!.. – кивнул пристав на мужичка с жидкой бороденкой и захохотал, обнаружив крупные желтоватые зубы.
Слова эти хлестнули женщин. Они на минуту притихли, словно раздумывая над ответом. В наступившей тишине был слышен только утихающий хохот пристава. Лицо матери Тараса стало полотняным. Темные глаза ее на миг сузились, но вдруг загорелись яростью. Она быстро протиснулась вперед, оказалась лицом к лицу с приставом, резко махнула рукой, и пощечина громким хлопком отозвалась в зале.
Такого оборота пристав не ожидал. Он схватил мать Тараса за плечи и, наваливаясь всей тушей, стал с рычащей руганью трясти ее.
Тарас бросился защитить мать, стал колотить пристава в спину. Словно очнувшись, женщины кольцом окружили обидчика, а затем с криками вцепились в него. Казалось, они желали разорвать, растащить его в разные стороны. Полицейским было не пробиться к своему начальнику. Без фуражки, с содранной кокардой и исцарапанным в кровь мясистым лицом пристав оказался на полу…
Тарас заметил, что из расстегнутой кобуры пристава выглядывает револьвер. Он нагнулся и схватил рукоятку. Но револьвер, зацепившись за что-то, не выдергивался. Тарас с силой толкнул его внутрь, затем рванул на себя. В этот миг глухо хлопнул выстрел, и револьвер выскочил из кобуры.
Толпа вздрогнула, люди не поняли, в чём дело, кто в кого стрелял. Пристав, который до этого отбивался и матершинил, вдруг замолк.
Тарас решил, что он убил пристава. Испугавшись, сам не зная, для чего это нужно, он сунул револьвер в карман, быстро и ловко пробрался сквозь толпу и сбежал вниз по лестнице…
Между тем перепуганные полицейские и воинское начальство, решив, что в толпе есть немало вооруженных и что может вспыхнуть нешуточный бунт, ретировались из зала в заднюю дверь.
После этого разгоряченные женщины бросились к столам, стали рвать списки и заливать чернилами прочие документы. В окна на улицу под грохот опрокидываемых столов и стульев полетели бумажные клочки…
Разгромив помещение, оставив в зале трудно приходившего в себя пристава, возмутительницы спокойствия вышли на улицу.
Здесь уже знали о происшедшем в гимназии. Люди с какой-то растерянной радостью встречали бунтарок. Темнолицый работяга, забравшись на изгородь сквера, одной рукой держался за столб, а другой неуклюже размахивал, хрипло и смело крича в толпу:
– Не пойдем!.. Пусть те идут, кому война на руку… А нам там яма. И царя к чертовой матери!..
Через минуту появилось уже несколько ораторов. Схожие призывы слышались с разных сторон. Были в толпе и осторожные, сомневающиеся. Но они молчали, будто пережидали в укрытии ураган…
Среди этой сумятицы Тарасу становилось всё веселее, вслед за другими он громко кричал:
– Долой! Долой гадов!..
Ему казалось, что все эти окружавшие его бабы и мужики, перебивая друг друга, тоже торопились прокричать проклятия хозяевам власти и богатеям.
Тараса бросало течением толпы, как щепку, то в одну, то в другую сторону. Он был один – вырвавшись из гимназии, он потерял отца с матерью из вида и теперь искал их.
Наконец ему удалось выбраться из самой гущи к небольшой улочке, которая выходила на площадь. Здесь он неожиданно услыхал испуганные крики, словно на людей надвигались какие-то звери и неминуемо должны были их подавить и уничтожить.
– Солдаты идут!
– Разгонять бу-дут!
Откуда-то вывернулся Бояринцев с гармошкой, перед тем храбро распевавший песни. Теперь он орал совсем другим голосом:
– Про-пали!.. Бежим!
Но сквозь плотно затертую толпой улочку пробиться было невозможно.
Бояринцев бегал взад и вперед, ища выход, как жирная крыса, попавшая в мышеловку.
Из толпы выскочил отец Тараса и грозно бросил:
– Куда?.. Не бежать, драться надо!.. Не посмеют стрелять!.. – Отец Тараса с такой твердостью и жаром оборвал трусливого детину, что несколько мужиков, которые уже бросились за Бояринцевым, вдруг остановились.
Тарас с удивлением взглянул на отца. Как же он изменился! На рябом лице вздрагивали желваки, голос властно гудел. «Вот какой у меня батя, солдат не боится», – с гордостью подумал Тарас.
Плотно сбившаяся толпа, настороженная и притихшая, угрюмо ожидала солдат. Серые колонны шли быстро, почти бежали. Штыки винтовок мерно качались над головами. Но, как показалось Тарасу, солдаты совсем не были страшны. С правой стороны колонны мелкой иноходью припрыгивал тонкий, перетянутый желтыми ремнями офицер.
Когда солдаты почти вплотную подошли к толпе, офицер громко, врастяжку рявкнул:
– Ра-асходи-ись!..
Офицер так широко раскрывал рот, что Тарасу стало смешно, в его голове мелькнуло: «Сам вроде скворец, а каркает, как ворона». Он заметил, что на пятерне офицера, сжимавшей револьвер, сверкал на солнце перстень. Офицер подозрительно дрожал, словно его била лихорадка.
Толпа вновь всколыхнулась, но в этот момент отец Тараса вышел вперед и, щуря глаза, хладнокровно спросил:
– А куда прикажете, ваше благородие, идти? Ежели по домам, то согласны, а ежели на войну, что ж вы-то туда не идете? А мы там чего не видали?
Офицер побагровел, стал орать еще громче:
– Ра-азойди-ись!.. За такие слова!.. Стрелять будем!.. За-аря-жа-ай!..
Как от вихря взметнулась толпа.
– Пугают… Не посмеют! – раздались уверенные голоса. Зловеще защелкали стальные затворы. Отец Тараса продолжал стоять впереди. Растерянный вид солдат еще больше придавал уверенности, что стрелять они не решатся. Из толпы отделились несколько человек и подошли к отцу. И все они вразнобой выкрикивали, глядя на солдат:
– Убивайте своих братов!..
– Что здесь помирать, что на войне…
– Стреляйте!..
Сжимая в кармане рукоятку револьвера и глядя на офицера, Тарас решил: «Пусть только попробует, первого уложу…»
Точно боясь упустить момент, офицер, изогнувшись, взвизгнул:
– Рота-а!.. Пли!..
В толпе кто-то вскрикнул и заголосил. Но не раздалось ни одного выстрела. Солдаты опустили винтовки к земле. Смущенные, они топтались на месте, нагнув головы… Офицер завертелся, словно ошпаренный. Размахивая револьвером, грозил солдатам:
– Я вам покажу, сволочи… Изменники!.. Назад, шаго-о-м… а-арш!..
Солдаты вразнобой, расстроенными колоннами двинулись обратно и скрылись за углом.
Доставшаяся победа опьянила людей радостью. Толпа, стиснутая на улице высокими домами, забурлила, как могучий водоворот. Гул голосов, то вспыхивая, то затихая, отзывался далеко в улицах. Еще больше появилось ораторов. Выше летели картузы, уверенней неслись крики.
– По до-ма-ам!.. Отвоевали!..
– Не пойдем!..
– Надо брать тюрьму!.. Выпустить политических!..
Из улиц и переулков со всех сторон прибывали новые группы мужчин и ребятишек. Люди бежали, как на пожар, торопились, еще не зная, в чем дело. Явились мелкие торговцы и, перебивая ораторов, кричали:
– Яблочки, яблочки первые!.. Пятак пара, три копейки штука.
– Пирожки горячие!
– Газеты, журналы! Союзники потопили турецкий крейсер… Последние известия!..
– Это что, малец? – спросила Тараса сгорбленная старушка – Крестный ход, что ли, собирается?
Тарас махнул рукой – какой, мол, бабуля, тебе тут крестный ход – и направился в другую сторону. Он увидел около ораторов людей со свертками. Появились листовки. Тарас взял одну и стал читать: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Долой самодержавие! Долой войну!».
– Квитко! – услышал Тарас свою фамилию. Обернувшись, неожиданно увидел круглое, разрумянившееся от жары лицо Нади Зотовой. Он растерялся и, теребя листовку, спросил невпопад:
– Тоже тут?
Зотова улыбнулась, но тут же посерьезнела, протянула Тарасу пачку листовок:
– Скорее раздавай… Да своим, рабочим… Понял?
Она так же неожиданно скрылась в толпе, предлагая направо и налево листовки. Проводив девушку широкой улыбкой, Тарас рванулся вперед.
– Долой войну! Царя долой!.. Дядя, прочитай, прочитай… Передай другому…
В этот момент вновь появились солдаты. Они шли по той же улице. Но команда была уже другая. Где-то скакали лошади. Цокот копыт о мостовую напоминал шум приближающегося ливня.
Неожиданно, и на этот раз без предупреждения, раздался резкий грохот винтовочных выстрелов. Взвизгнули пули.
Люди шарахнулись прочь. В охваченную смятением толпу врезался отряд казаков. Ударяя нагайками направо и налево, казаки давили людей лошадьми. Взмыленные кони фыркали, дыбились.
Тарас бежал, сам не зная куда. Он спотыкался, падал, снова вставал и бросался в сторону. Вопли, выстрелы, брань оглушали его.
Вот казак стеганул здорового грузчика. Но тот выдернул у него плеть из рук и с силой хлестанул лошадь по морде. Присев на задние ноги, лошадь подпрыгнула, и казак неуклюже свалился на мостовую. Грузчик пихнул его ногой и ударил по заду плеткой так, что у того лопнула штанина.
Тарас заметил отца, который бежал вместе с другими и, грозя кому-то кулаком, кричал:
– Сволочи!.. И мы будем стрелять!
Тарас бросился за ним, но тотчас же отстал. Припертый к ограде сквера, он снова увидел мордастого Бояринцева. Охваченный паникой, тот бежал с расцарапанной щекой. Гармонь выпала из его рук, но он продолжал тащить ее за ремень. Растянувшись, она прыгала за ним по камням мостовой, как пес, словно стараясь ухватить за икры.
Тарас нырнул в кусты сквера и притаился.
Расправа продолжалась несколько минут.
Точно чудовищный вихрь пронесся по улице… Повалял, поковеркал людей, как деревья, и исчез.
Когда все затихло, Тарас подполз к ограде и глянул на улицу. Она была усеяна ранеными, были и убитые… Отовсюду неслись стоны. Некоторые люди ворочались, пробовали подняться и вновь падали. Другие ползли, волоча ноги и руки, оставляя красные следы…
Вдруг Тарас увидел мать. Она с разбитой головой тащилась на четвереньках. Густые черные волосы распустились, смешались с кровью и пылью… Выбравшись из кустов, он бросился помочь ей встать на ноги. Но дорогу преградил бородатый солдат с винтовкой. Он схватил Тараса за шиворот, толкнул обратно:
– Пшел, щенок, пока цел!
Тарас отбежал в сторону, снова нырнул под забор сквера и, спрятавшись в кустах, наблюдал за матерью.
Он видел, как она, пробуя подняться, упала и замерла.
Вскоре появились подводы. Солдаты стали торопливо грузить в них раненых, словно мешки, бросили нескольких убитых…
Очередь дошла до матери. Ее взвалили на подводу вместе с мертвыми.
До этого момента Тарас смотрел на мать с еще большим страхом, чем когда-то на мертвого Павлика, лежавшего в гробу. Но теперь, когда подвода тронулась, Тарас почувствовал, как в груди поднялся горячий ком и застрял в горле. Он разревелся, как девчонка… «У, гад!..» – грозился он, размазывая кулаками слезы по лицу, полный ненависти к бородатому солдату. Вспомнив, что у него есть оружие, Тарас, не раздумывая, решил убить этого солдата и отомстить за мать. А там что будет. Он вытащил из кармана револьвер, неуверенно осмотрел его, нацелился в широкую спину. Но прежде чем нажать на курок, стал считать до трех.
– Раз, два… – шептал Тарас, но тут его кто-то потянул за рукав. Он вздрогнул и, обернувшись, увидел Надю Зотову.
– Ты что делаешь!.. – укоризненно качала она головой. – Дурак, прибьют тебя, и всё. Их не поодиночке нужно, а всех сразу…
Зотова была бледная. Под сомкнувшимися бровями метались возмущенные глаза.
– Как это… всех? – растерянно спросил Тарас, снова залезая в кусты.
Надежда, пытливо взглянув на Тараса, прошептала:
– Как во Франции коммунары, знаешь?
– Нет.
– Через революцию…
– Революцию… знаю, – подделываясь под тон Надежды, неуверенно сказал Тарас.
Ему стало стыдно перед девушкой, что он ничего не понимает в этих вопросах. Воспользовавшись замешательством Тараса, Зотова вырвала у него револьвер и твердо заявила:
– Молод еще, чтоб с оружием…
У кого-то другого Тарас с рукой оторвал бы свой револьвер, а здесь не посмел…
Часа через полтора, когда улица была очищена и возобновилось обычное движение, Тарас с Надей выбрались из засады. Они шли долгое время вместе, не разговаривая.
– Ну, вы что же… Не отдадите, что ли? – спросил Тарас, косясь на ученический передничек, в который был завернут револьвер. Зотова усмехнулась, подошла вплотную к Тарасу, покрутила пуговку ворота его рубашки.
– Подумаешь, обиделся! Отдам, но потом, сейчас он мне нужен. Хорошо? Ведь мы еще встретимся? Да? – И, улыбнувшись, она резко свернула за угол.
«Ну и девка…» – подумал Тарас, провожая ее глазами.
Глава вторая
Архангельская улица, как большой канал. Бурлит и пенится на улице толпа празднично разодетого люда. По тротуарам, мимо крепко вросших в землю купеческих особняков, магазинов и ресторанов потоками движется народ. Идут офицеры, окруженные стайками разряженных барышень. Прогуливаются степенные купцы и мелкие лавочники.
Одни волокут под руки жен, солидных и добротных, как ломовые битюги, другие семенят с суховатыми заморенными старушками. Важно вышагивают жандармы и городовые. С подскоком, бочком, стараясь не задеть более важных особ, пробираются чиновники, приказчики. Со смехом шныряют гимназисты и гимназистки.
Майские костюмы, шелковые платья, военные мундиры, блескучие пуговицы – все смешалось, и улица горит при заходящем солнце, как радуга.
Весь цвет города собирается здесь вечерами – людей посмотреть и себя показать. Иногда на поверхность этого сверкающего потока вдруг вынырнет откуда-то из глубины сукатая и неуклюжая, как карга, фигура нищего или солдата в заплатанной шинели.
Протягивая культю руки, солдат просит:
– Подайте… за отечество пострадавшему…
Но появляется полицейский и, подталкивая солдата в бок, ворчит:
– Ты, служивый, давай-ка ближе к церкви. Не разрешается здесь просить.
Иногда попадаются маленькие босяки. Одни из них, барабаня щетками о деревянный коробок, назойливо предлагают:
– Чистим-блистим сапоги… Кавалер, у вашей барышни туфельки забрызганы, разрешите смахнуть пыльцу. Один пятачок! Барышня вас за его лишний раз поцелует.
Другие босячата слоняются в толпе или заглядывают в витрины гастрономических магазинов.
Тарас врывается в эту толпу с кипой газет и журналов. Он громко выкрикивает:
– «Нива», «Родина», московские и местные газеты! Интересные сообщения: бой подводных лодок на Немецком море… Французский президент прибыл на фронт и раздает кресты и медали… В Германии голод, из убитых солдат делают колбасу… Карикатуры на кайзера и султана со стихами…
Затем Тарас, гримасничая, начинает кричать нараспев:
- Ворчит султан калека:
- Ох, эти доктора!
- Больного человека
- Все гонят со двора.
- Мне в Азию убраться
- Настойчиво велят.
- В Европе оставаться
- Вам вредно, говорят…
Рядом с Тарасом стоит солидный господин в шляпе и парусиновом костюме. Золоченая цепь изогнулась по брюшку. Господин слушает Тараса, раскрыв рот, словно боясь проронить слово. Под конец он с полной удовлетворенностью замечает:
– Как ловко с-сочинено, уморительно! Газетчик, дай мне журнальчик с этим романсиком.
Господина обрывает еще более солидная супруга, которая башней возвышается над ним. Воркуя, как голубка, она высказывает свое недовольство:
– Артурчик, опять ты покупаешь на улице журналы… Ты не принимаешь мои замечания в резон. Ведь здесь в три шкуры дерут!
Солидный Артурчик шепчет что-то супруге на ухо и, порывшись в кошельке, протягивает газетчику двугривенный. При этом он выжидающе глядит через очки, готовясь получить сдачу.
Тарас это заметил, но и виду не подал, что собирается отсчитать пятак. С деланой благодарностью он улыбается и раскланивается…
– Спасибо!
Сунув двугривенный в карман, Тарас мигом исчезает в толпе. Господин запоздало грозит толстой суковатой тростью вслед Тарасу и что-то брюзжит. А высокая супруга рычит без стеснения:
– Балда!.. Феофан!.. Мотыга!.. – крестит она своего Артурчика. Тот еле поспевает за супругой.
А Тарас уже далеко и продолжает выкрикивать:
– Журналы с красочными картинами… Газеты… Кто прочтет, ума наберет… Самая популярная, всегда нарасхват мировая газета, местные «Ведомости»!..
Худенький мужчина в потертой и выцветшей фетровой шляпе пробежал мимо Тараса и вернулся.
– Здорово ты рекламируешь! – признал он Тарасово мастерство. – Не хотел брать, все равно одни враки, но у тебя возьму… Нравится мне твоя предприимчивость.
Получив деньги, Тарас бежит дальше. Ему некогда слушать комплименты. Надо скорее наторговать семьдесят-восемьдесят копеек, иначе не на что будет ужинать с матерью сегодня и завтракать на другой день.
Уже около года прошло с тех пор, как Тарас потерял отца при разгоне бунтовщиков возле городского сквера. Отец тогда как в воду канул. Мать же, раненая, без сознания, попала в мертвецкую, а когда очнулась, ее перевели в больницу, где она лежала два месяца.
Тарас ясно помнит тот день, когда мать вернулась домой. Поздно вечером открылась дверь, и в кухню вошла худая сгорбленная женщина. Одной рукой она опиралась на палку, в другой держала узелок, похожий на нищенскую суму.
Тарас принял вошедшую за обычную побирушку.
– Не прогневайтесь, тетя. Сами по миру таскаемся.
Пришелица как-то странно, с удушьем закашляла и хрипло проговорила:
– Тарасик, ай не узнал мамку свою… – Покачнувшись, она села на скамью рядом с ведрами.
Тарас вздрогнул, как от удара, в груди вдруг больно заныло. Так больно, терпенья нет! Он вскочил со стула и в момент оказался около женщины.
Да, это была мать, хотя из-под платка незнакомо выбивались сильно пробитые сединой волосы, а один глаз был завязан серой полотняной тряпкой. Часто моргая, Тарас не знал, что сейчас нужно делать, как говорить. Он поднял с пола узелок.
– Куда его положить, мам?..
Но мать вдруг схватила Тараса, прижала к себе и заголосила на весь дом. Она кричала дико, сильнее, чем в тот день, когда рожала Павлика. На крик пришаркали старики из другой комнаты и привидениями встали над своей дочерью. Тарасу казалось, что они выглядят даже лучше, нежели его мать. Подпирая рукой крючковатый подбородок, бабка чуть не плачет:
– Бог-то что же, бог-то что смотрит!.. И что же он смерти мне не дает… Не глядели бы глаза на эту муку…
Но дед еще храбрится и утешает. Смахивая одеревеневшей ладонью слезу, он заикается:
– Б-б-ог-то б-б-ог… Да с-с-сам не будь д-дурак. П-по-пла-кала и б-будя… В-впе-ереди м-оже не т-то б-будет… Т-тон-кая н-нитка, он-на с-скорей рвется. Что их лить зря – за с-слезы х-хлебба не к-купишь…
Что было дальше, Тарас помнит смутно.
Умерли дед, бабка. У матери осталась одна надежда – сын.
Сначала Тарас на пристанях таскал чемоданы пассажирам. Но заработок был неровный. Иной день удачным выпадет – рубль сшибешь, а потом и два, и три дня пустые. Тарас перешел на другое: брал в киоске газеты, журналы и продавал их на копейку-две дороже за номер. Правда, занятие побеспокойнее, но день побегаешь – пятьдесят, а то и семьдесят копеек наверняка в кармане.
Проводя целые дни на улице, Тарас приобрел много новых товарищей-босячат.
Один из них, называвший себя Соловьем, часто учил Тараса:
– Плохая у тебя, парень, профессия. Ты торгуй газетами, а сам поглядывай, куда твой покупатель кошель закладывает. Если место ненадежное, – возьми и вытащи. Платок выглядывает – тяни его. Это дело повыгоднее газет.
Сначала Тарасу совсем не нравились такие предложения. Но когда особенно сильно начинал пробирать голод, он стал задумываться над советами Соловья и даже мечтать втайне, что однажды выхватит из буржуйского кармана сказочный кошель с сотней рублей…
Однажды, уже под вечер, продавая последние газеты, Тарас столкнулся с Надей Зотовой. Она вышла из магазина с зембелем, из которого виднелся каравай хлеба, торчала хвостом крупная селедка и еще какие-то свертки.
– Моё вам!.. – кивнул головой Тарас и широко улыбнулся.
– Ты продаешь газеты? А чего же мне не оставил? – шутливо сказала Зотова.
– Почем я знал, что встречусь с вами, а то бы оставил журнальчик с картинками.
Они оживленно говорили несколько минут, обрадованные встречей, и вдруг Надежда воскликнула:
– А что же мы не поздороваемся! – И крепко, по-мужски пожала руку Тараса.
Последний раз Тарас видел Зотову в сквере, когда она забрала его револьвер. С того времени Надежда сильно изменилась, стала превращаться в стройную барышню. Круглое лицо похудело и чуть вытянулось, но от этого стало только лучше. Глаза остались такими же решительными, тёмными, таящими какую-то тайну.
Встретившись теперь с Надеждой, Тарас почувствовал былую неловкость. Но прошло несколько минут, и он словно сбросил груз, стал говорить с ней совсем свободно, перейдя на «ты».
– Торопишься, Тарас? – спросила Надя, перекладывая зембель в другую руку.
– Нет. Газеты я продал.
– Пойдем в сквер, посидим. Мне нужно через час в аптеку зайти – лекарство приготовят к тому времени.
– Хоть два, – согласился Тарас.
Они зашли в боковую аллею и сели на скамью. Минуты две оба молчали. Надя отряхнулась, поправила платок, вынула маленькое зеркальце, оглядела лицо. Тем временем Тарас успел осмотреть деревья, безлюдную аллею и понаблюдать, как воробей подбирал в траве пушок, соломинки и, весело чирикая, улетел за кущи акации. «Тоже старается», – подумал Тарас и обратился к Зотовой:
– Ты что же, все учишься?
– Нет, исключили меня, – покачала она головой.
– Исключили! За что? – удивился Тарас и немного придвинулся к Наде.
– Да так…
– Нет, как же так? Поди, на отца Пантелеймона карикатуру нарисовала? Ты, я помню, мастерица была на такие штуки.
– Нет, – снова покачала головой Надежда.
– Училась хорошо… Тогда за что же?.. – не понимая, пожал Тарас плечами. И, вспомнив что-то, решительно предложил: – Давай погадаю на руке, зараз узнаю.
– Ладно, скажу. Да это и не секрет, многие знают. Только ты все-таки никому не болтай, – попросила девушка.
– Надька! – порывисто вскрикнул Тарас. – Что в воду, что в меня…
– Я знаю, что ты свой человек. У меня отец политический – вот за это и исключили.
– Как это, политический? – Уставился Тарас на Зотову.
– Ты что, в лесу вырос?
– Я понимаю… Но политических ведь в тюрьму сажают. Отец-то в тюрьме, значит?
– А я почем знаю, где он.
Тарас недоверчиво засмеялся.
– Как же это ты не знаешь?
– Видишь, – стала разъяснять Надя, – была забастовка на заводе. А потом пришли к нам домой жандармы арестовать отца, а его нет. Они туда, сюда, обыск сделали, брошюры, бумаги забрали и ушли. С тех пор отец домой не приходил. Вот я и не знаю, где он.
– Знаешь, – покосился Тарас.
– А вот и не знаю! – резко оборвала Надежда. – И больше меня об этом не спрашивай. Понял?! – с какой-то угрозой закончила она.
Наступило неловкое молчание. Тарас подумал-подумал, о чем бы еще заговорить, и неожиданно бросил:
– А револьвер мой ты куда дела?
Зотова вздрогнула, поморщилась и соврала, что жандармы его при обыске нашли и отобрали. Чувствуя, что Тарас не верит, резковато добавила:
– Черт меня надоумил взять его у тебя!..
– А что?.. – вздрогнул Тарас, впомнив, как у него появилось это оружие.
– Понимаешь, новая улика. Брошюры, наверно, запрещенные… А тут еще револьвер…
Снова замолчали. Тарас чувствовал себя виноватым перед девушкой. И когда молчание стало особенно тягостным, высказал первое, что пришло ему в голову:
– У меня отец тоже был политический.
– Политический? – удивилась Зотова.
– Да. Тоже забастовку устраивал, – многозначительно сказал Тарас.
– Расскажи, как это было? – Надежда ожила, оглянулась по сторонам и еще раз попросила, с детским любопытством заглядывая Тарасу в глаза: – Расскажи, мне это очень интересно. Только негромко…
От такого внимания у Тараса замерло сердце. И он, вроде выкапывая носком ботинка ямку в песке, начал:
– Я тогда маленький был, плохо помню. Но мне потом мать кое-что досказывала. Отец мой на станции Таволтанке служил. В тридцати верстах от Балашова. Во все стороны через эту станцию поезда идут. И на Москву, и на Саратов, и на Балашов, и еще куда-то. Узловая она. И вот на этой станции, значит, начальник вредный такой был человек. Взяли все служащие, стрелочники, сторожа, слесаря разные и пришли к вредному начальнику. Разреши, говорят, шпал взять старых. Мы землянку выроем и баню себе сделаем. А в баню мы ходили за семь верст в Кислое, село такое там есть, или на тормозных площадках в город ездили. А в этом Кислом речка есть, Хопер. Под мостом она глубокая, дна не достанешь. Щуки там во какие попадались. – Тарас широко развел руками. – Начальник подумал и говорит: «Раз хотите делать, делайте», – разрешил шпалы взять. Ну, рабочие, значит, в две недели сколотили баню. А начальник туда загнал свиней и запер замком. Ну у него и свинки были…. Здоровенные, звери, а не свинки! Не поверишь, одна свинья ребенка сожрала. Вот ей-богу! Провалиться мне сквозь землю! Пошла как-то Егориха, жена сторожа, к этому начальнику на его вредный огород картошку полоть, а грудного сосунка под кустом в холодке оставила. Спал он. Свинья и растерзала его… Увидала Егориха, и ум у ней за разум зашел…. А сторож-то, Иван Перепелкин, стал таскаться по судам да адвокатам, а начальник поет, дескать, это собаки заели. Так и отказался. А какие же собаки, когда все видели свиные копыта. Ну, тут все рабочие и говорят: «Натерпелись! Не будем работать». И давай бастовать. Не принимают поезда, и всё. А куда же паровоз пойдет, когда семафор закрыт и стрелочник не дудит? Поезда через Таволтанку проходили в час по нескольку штук. И грузовые, и с нефтью, и разные пассажирские. Гудят поезда, а семафоры закрытые, рабочие не велят никому открывать. В общем, остановка полная и суматоха. Вызвали жандармов, и кого куда. Кого плетьми стегали, а Перепелкина вовсе на каторгу как зачинщика. Многих посадили. А отца моего только уволили. Он переехал сюда и на завод поступил. Вот такая забастовка! Была. А отец у меня храбрый. Ему расстрел так расстрел, прямо идет! – с гордостью закончил Тарас.
Пока Тарас рассказывал про забастовку, Надежда слушала его затаив дыхание. А потом спросила:
– А ты как же, кем будешь?
– Я? Вот газеты продаю. Но все равно буду машинистом. Я уже слесарем могу работать, да сейчас никуда не принимают. Любой замок исправлю и ведро сделаю. Хоть с утором, хоть без утора. Как война кончится, так и поступлю работать.
– Я не об этом тебя спрашиваю… Ты книжки читаешь?
– Читаю, – решительно подтвердил Тарас.
– А какие больше любишь?
– С приключениями которые… Отец иногда забавные приносил. Про Степана Разина, про бога и про чертей. Хочешь, расскажу?
Надежда насторожилась.
– Давай.
– Пришел один черт к солдатам в окопы. Это дело было зимой, на австрийском фронте. И попросил у солдат разок затянуться. Давно, видать, не курил. У них ведь в аду табаку не продают. «Хорошо, дадим, – согласились солдаты. – Только ты за нас день-другой в окопах посидишь. А мы тем временем в деревню до баб слетаем, посмотрим, как наши жинки живут». Черт веки-вечные в аду сидит, надоело, ну и согласился он два дня в окопах посидеть. Оставили ему солдаты пачку махорки и отобрали у него метлу, на которой он прилетел. А у солдат была маленькая землянка в окопах. Вот они взяли и, согласно уговору, чтоб никто из этой землянки солдатских вещей не утащил за их отсутствие, привязали черта за хвост к дверям землянки. Пусть, мол, покараулит. Сели на метлу, и как взошел месяц, они и айда… Прямо как немецкий дирижабль. Сидит черт на привязи день, два, три и начинает беспокоиться. Не возвращаются солдаты. Сунется черт в землянку, а там на него тучей вошь да клопы. Вылетит он оттуда, как ошпаренный, а в окопах мороз, вьюга и от газов не продыхнуть. Он опять в землянку, а потом обратно. Кидался он, кидался, дверь за ним хлоп-хлоп, да и открутила ему хвост. Обрадовался он и бежать собрался. А куда ему бежать, когда ни метлы, ни хвоста нет. Сел он тогда на камушек и заплакал. Обледенел весь и примерзать стал к земле. В это время прилетают солдаты и спрашивают: «Ну как, чертик, живешь?» А у черта зуб на зуб не попадает. «Нет, – говорит, – лучше сто лет в аду сидеть, чем два дня в ваших окопах». Оседлал черт метлу и давай бог ноги. В ад удрал.
Только Тарас закончил, Надежда тут же предложила:
– Хочешь, я тебе завтра сюда книжку хорошую принесу?
– Давай, – согласился Тарас. – Только чтоб с приключениями и картинками.
У разгоряченного Тараса глаза светились озорством, и он, указывая рукой в сторону, вдруг зашептал:
– Гляди, гляди, подслушивают!
Надежда вздрогнула и глянула в ту сторону, куда показывал парень. А Тарас тем временем нагнулся к зембелю, что-то взял из него и рассмеялся:
– Какая ты пугливая! Пошутил я.
Поговорили еще кое о чем, вспомнили школу, и Тарас предложил:
– Хочешь, фокус покажу?
– Какой?
– А вот увидишь. Дай-ка платок.
После минуты уговоров Тарас уже помахивал платком с ловкостью бывалого фокусника.
– Гляди, нет ничего?
– Нет, – согласилась Зотова.
– Оп-па! – крикнул Тарас и вытащил вроде бы из уха Нади пятачок. – Гляди, нет? – снова спросил Тарас, показывая руки.
– Нет, – удивилась Надежда.
– Оп-па!.. – и Тарас вытащил из другого уха девушки гривенник.
Затем он находил у нее деньги в складках платья, в волосах. А под конец, помахав платочком, вытащил из своего рта кошелечек. Надя бросила взгляд в зембель.
– Да это мой кошелек!
– Правильно, – спокойно согласился Тарас. – Деньги тоже твои, сосчитай – все целы.
Оба долго смеялись.
– Ну что ж, мне пора в аптеку, – вздохнула Надя, когда стало темнеть.
– Давай провожу? – предложил Тарас и ухватился за зембель.
– Я дорогу знаю, – оборвала Надежда. И сама испугалась резкости. Мягко загладила: – Жди, завтра книжку принесу.
– Как хочешь, – согласился Тарас. Вроде бы случайно тронув девушку за плечо, тихо спросил: – Скажи… Что с тобой тогда Бояринцев хотел сделать?
– Когда? – вскинула свои решительные глаза Надежда.
– Не помнишь? Это когда я еще учился. А ты с ним по Слободской шла, около пустыря…
Зотова засмеялась и игриво, словно обиделась, легонько ударила Тараса по щеке.
– Я тебе это припомню! – И она побежала по аллее.
– Завтра журналы принесу, с картинками! – прокричал он ей вслед.
Надежда обманула Тараса и в аптеку не зашла. Темными улицами она направилась на окраину города, где скрывался ее отец. Она несла ему провизию.
На другой день, явившись в условленное время в сквер, Тарас просидел несколько часов, но так и не дождался Надю. Не пришла она и через день, и через два. Тарас обиделся и перестал ходить в этот сквер, но всякий раз, когда вспоминал Зотову, ему становилось не по себе…
Глава третья
Уже день напролет Тарас бродит по магазинам, вокзалу, пристаням, базару, снует около трамвайных остановок в бесплодных поисках денег. Он не мог сегодня раздобыть даже носового платка, ридикюля или другой вещицы, которые во многих «обжорках» имеют хождение наравне с медной или серебряной монетой.
А между тем за Тарасом все настойчивее гоняются ароматы желанной пищи… Они летят за ним от харчевни, напоминая о жаренной на подсолнечном масле картошке, о вкусной гречневой каше и пахучих говяжьих щах; они носятся по базару, соблазняя пирожками, начиненными печенкой…
Таких неудачных дней в последние месяцы у Тараса случалось немало. Но сегодня в пустом животе ноет чересчур мучительно…
К вечеру Тарасом овладевает отчаяние. Словно человек, желающий закупить оптом воз овощей, он подходит на базаре к одной телеге и спрашивает у бородача-крестьянина:
– Почем твоя капуста? – А затем с видом знатока, взвешивая на руках вилок, добавляет: – Кочаны-то легкие… – Не дождавшись ответа, он вдруг хватает морковину размером с добрую репу и рвется бежать, слыша за спиной возмущенный крик бородача. И тут же в ушах звякнули колокольчики, а в глазах поплыли радужные круги – так силен был удар по голове… Морковина шлепнулась в грязь, но Тарас устоял на ногах и, петляя меж повозок, прилавков и гуртов, убежал с базара.
Весь тот день с перерывами шел дождь. Из-за Волги дул холодный сырой ветер, гнал по небу стада туч, грязных, как свиньи, вывалявшиеся в болоте. Под ногами вязла и хлюпала слякоть, липкая и черная, точно вакса.
Один за другим запирались магазины, лавки, лабазы; закрывались ставни домов. На улицах становилось темней и глуше. Все реже встречались запоздалые прохожие. Тарас с завистью смотрел на их дождевики, зонтики, галоши. Быть сейчас в тепле, сытым – это представлялось ему недосягаемым счастьем. А всё будущее казалось таким же мрачным, как ночь, опустившаяся на город. Временами появлялось диковатое желание громко завыть голодной собакой. Но он только крепче стискивал зубы и шлепал дальше по лужам.
Как-то неожиданно Тарас очутился перед большой, залитой ярким электрическим светом витриной гастрономического магазина. Всеми цветами радуги сверкали перед глазами вкусные вещи. За стеклом на ярких, окрашенных под цвет травы тонких стружках были разложены пирамидки консервов, копченые окорока, розовые шары сыра, коробки печенья, халвы, изюма. И над всем этим сказочным пиршеством висели гирлянды сосисок…
У Тараса где-то под языком забила слюна, он так близко придвинулся к витрине, что нос прилип к стеклу.
Все стены внутри магазина разукрашены картинами с военными эпизодами. Вот лихие чубатые казаки рубят, как капусту, перепуганных австрийцев, давят их конями, насаживают на пики. На другой картине кипит и пылает морской бой.
Тарас замечает, что покупателей в магазине нет, а за прилавком стоит только один приказчик. Когда тот повернул свое мясистое лицо со шрамом на левой щеке, Тарас, вздрогнув, узнал Бояринцева. Сначала он испуганно отшатнулся, но потом, словно загипнотизированный, продолжил глядеть в разноцветное нутро магазина.
Вот рыхлый приказчик аккуратно отрезает кружочки колбасы… Словно любуясь, медленно кладет их на ломтик французской булки… Не торопясь сует в рот… Начинает жевать, и его прыгающие щеки кажутся еще мясистее…
Тарас следит за трапезой приказчика и глотает слюну. У него как-то неожиданно появляется мысль: как ни в чем не бывало зайти в магазин, поздороваться с Бояринцевым, попросить взвесить фунта два колбасы. А затем схватить ее и убежать. Пока тот выберется из-за прилавка, пока то да это, можно уже далеко удрать. Но Тарас отбрасывает этот план, как слишком опасный.
Постояв еще несколько минут, он косится на дверь магазина и вдруг чувствует, как сильно забилось сердце и начинает кружиться голова. Собрав силенки, с опаской бросая взгляды по сторонам безлюдной улицы, лишь кое-где освещенной фонарями, Тарас торопливо скрывается в ближайшем переулке. В темноте, среди ровного шума начавшегося дождя, раздается треск. Через минуту Тарас уже возвращается к магазинной двери с корявой дубиной в руках…
Улица по-прежнему пуста. Ноет ветер. Из водосточной трубы плещет дождевая вода. Тарас поворачивается лицом к витринному свету, его глаза лихорадочно сверкают голодным блеском.
От волнения зубы Тараса стучат, в груди спирается дыхание. Но все же он действует решительно. Дубиной припирает дверь, чтобы ее нельзя было открыть изнутри. Затем хватает присмотренный заранее кирпич, подбегает к витрине и в два удара разбивает стекло. Осколки, звеня, сыплются на подоконник и тротуар. Схватив несколько кружков колбасы, Тарас бросается бежать прочь вдоль улицы.
Он так голоден, что прямо на бегу рвет зубами колбасу и глотает, не прожевывая… Но уже слышит хриплые крики:
– Держи… Караул!..
Рванулся в переулок, но крики «Держи вора-а!» раздаются всё явственней. Вот уже слышен за спиной тяжелый топот. Мятущийся Тарас представляет, какова будет расправа, если настигнут.
Машинально бросив добычу, он прибавляет ходу через лужи и грязь. Ветер свистит в ушах, когда он, спасаясь, летит по мраку переулка. Но с каждым его шагом и прыжком топот за спиной не утихает, а приближается…
Тарасом начинает овладевать злость, он уже уверен, что будет сопротивляться до конца. Споткнувшись о груду камней, он хватает подвернувшийся булыжник и со всей оставшейся силой кидает его навстречу погоне. Сырой осенний мрак, кажется, задрожал от яростного крика и матершинной ругани. Тарас понимает, что попал в цель.
Миновав еще несколько поворотов, он останавливается. Погони уже не слышно. С трудом переведя дыхание, он чувствует сильную слабость и весь трясется. В горле что-то зудит и душит. Но сколько Тарас ни откашливается, зуд не прекращается, рот наполняется чем-то липким. Отплевываясь, Тарас подходит к фонарю и здесь при тусклом свете видит кровавую мокроту… «Как у матери», – думает он, и ему становится жалко себя до слёз.
Тарас знает (об этом говорят все соседи), что его мать может скоро умереть. Ее неизлечимую болезнь называли непонятным ему словом «чахотка». И теперь решив, что у него тоже чахотка, Тарас вдруг обессиливает. Холодный пот выступает на лбу. Мысль о том, что он может тоже умереть, леденит его.
Нет, он хочет жить и будет жить, несмотря ни на что!
Не желая сдаваться, он грозит кому-то в темноту кулаком, хрипло крича:
– У, гады!..
Затем снова, шлепая по лужам, он бредет дальше в беспросветную муть ночи, не разбираясь, куда приведет его улица. После долгого плутанья неожиданно оказывается на набережной Волги.
Весь берег был в огнях. Но в дождливом мраке эти огни настолько бледны, что Тарасу кажется, будто он глядит на них через грязное стекло. С такими же тусклыми огнями неторопливо идет пароход посредине Волги.
Тарас наблюдает, как судно медленно разворачивается и подходит к пристани «Кавказ и Меркурий».
Новая надежда мелькает в голове Тараса, он быстро сбегает по ступеням лестницы к берегу Волги.
Вместе с толпой пассажиров, ожидающих пароход, Тарас следит, как громадный «Цесаревич», хлопая колесами о воду, причаливает к пристани.
Когда матросы положили трап и люди с мешками, корзинами, чемоданами беспорядочной толпой ринулись с парохода на пристань, Тарас попятился назад и решил хоть здесь немного подзаработать. Он стоял на мостках и громко предлагал:
– Кому снести, кому снести, на своих двоих, на дешевых?
То ли голос у Тараса подозрительно дрожал, то ли вид не внушал доверия, но пассажиры, бросив на босячонка недоверчивый взгляд, проходили мимо.
Точно прося милостыню, Тарас умолял последних пассажиров, заглядывая им в глаза:
– Господин благородный, давайте за пятачок снесу.
– Дяденька, дозвольте помочь! – И, не дождавшись согласия, услужливо хватал чемоданы.
Но и это не помогало. Пассажиры отталкивали Тараса, как отгоняют одичалую голодную собаку, когда она пытается украсть мясо с прилавка на базаре. Но, получив удар, собака возвращается обратно и не моргая, с блеском в глазах вожделенно глядит на куски…
Кажется, все пассажиры выбрались из парохода и уже нечего ждать, не на что надеяться. Но Тарас продолжает стоять. Да и куда ему идти? Он еще никогда не возвращался к матери без денег или без куска хлеба. Теперь же у него нет и десяти копеек на краюху черного хлеба. Уже началась посадка, пассажиры хлынули на пароход. И в этот безнадежный для Тараса момент перед ним остановился пожилой человек в офицерской шинели и форменной фуражке. Он передвигался с помощью костыля и, по-видимому, с большим трудом вытащил свой чемодан с парохода. Поставив ношу на доски, он провел ладонью по лбу, а потом, хлопнув Тараса по плечу, грубовато простецки сказал:
– Пошли, сынок, насчет платы не обижу.
Бритое лицо офицера с хитроватой усмешкой под щетинистыми усами понравилось Тарасу. Оно даже напоминало ему лицо отца. Только у отца были крупные рябины на щеках, а у этого лицо гладкое.
Тарасу сразу стало веселее, и он поднял на плечи ношу.
Чемодан был страшно тяжел. Тарас тут же пришел к выводу, что убежать с такой добычей даже от хромого человека никому не получится.
Офицер ковылял за Тарасом по пятам, словно боясь за свой багаж. Иногда он задавал короткие вопросы.
– Ты что же это по ночам промышляешь, или отца нет?
– Без вести он пропал.
– На войне?
– Сам не знаю. Может, на войне, а может, еще где. Когда пошёл призываться, там стреляли в несогласных людей. С тех пор он и сгинул. Не видали его, и письма не было, – откровенно рассказывал Тарас незнакомцу, с трудом переводя дыхание под тяжелым чемоданом.
– Вон оно что, какое дело… – неопределенно промычал офицер. Больше за всю дорогу он не проронил ни слова.
Дождь перестал, но по-прежнему дул ветер, холодный и резкий, пронизывающий до костей.
Прошли несколько безлюдных улиц. Около одной дешевой гостиницы офицер задержал Тараса.
– Ну, вот мы и приехали, – шутливо заметил он.
Поднялись на второй этаж и остановились около двери крайнего номера. В коридоре горела единственная электрическая лампочка, ее свет едва разгонял темноту. В другом конце коридора виднелась лестница. Под ней лежали какие-то ящики и поваленный набок стол.
Впуская офицера в номер, лакей вежливо поклонился и спросил:
– Прикажете заказать ужин?
– Благодарю. Ого, отличная комната! Немного свежо. Ну да я сегодня, уважаемый, ночевать не буду. Чемоданчик только оставлю здесь. Дело есть у знакомых, а номерок за мной останется. Понятно?
Повернувшись в сторону Тараса, офицер порылся в своем бумажнике и, вынув новенькую, еще хрустящую трехрублевку, сказал:
– На, парень, за работу. Купи ботинки и не озорничай. Тарас никак не ожидал такого исхода. Он даже подумал: «А не шутка ли это?». Но когда трешница хрустнула в его кармане, он, улыбаясь, широко раскрыл рот. Лакей укоризненно покосился на щедрого офицера и пробурчал под нос что-то непонятное.
– Обиделись? – участливо спросил Тарас лакея и совершенно искренним тоном добавил: – Давайте разделим пополам.
У Тараса были такие чистые, невинные глаза и столько простоты и естественности в голосе, что лакей поверил. Торопливо вытащив из кармана горсть серебра, он стал отсчитывать полтора рубля. Тарас в момент стукнул лакея снизу по руке, и серебро горохом посыпалось на пол. Не медля ни мгновенья Тарас с бурной радостью шаром слетел по лестнице, мелькнул мимо растерявшегося швейцара и выскочил из гостиницы.
Он не замечал обжигающего ветра, который трепал его лохмотья и леденил почти голые колени.
Забежав на почту, Тарас разменял трешницу и долго раздумывал над тем, что же ему делать с деньгами. Сперва он положил в левый карман только пятьдесят копеек.
На эти деньги он решил плотно поужинать и, если удастся, достать рюмку спирта – согреться. На остальные, отложенные в правый карман, решил купить хлеб, селедку, сахар, мясо и отнести все это матери. Но затем Тарас передумал, пришел к заключению, что на полтину он и червячка не сумеет заморить как следует.
Когда Тарас подходил к «обжорке» с вывеской «Дешевые обеды и ужины с музыкой», в его карманах денег было поровну. Он оправдывал себя тем, что у него во рту целый день не было маковой росинки и что у него тоже кашель с кровью.
Вскоре Тарас уже сидел в углу сыроватого подвала за неряшливым столиком и заканчивал ужин, состоявший из похлебки с соленым судаком и пшенной каши. С ним сидели два его товарища, такие же бездомные бродяги. Они, еще более голодные, уже успели за счет Тараса съесть такие же порции и теперь с благодарной завистью смотрели на своего благодетеля.
Один из них был маленький, лет двенадцати. На его голове болталась большая солдатская фуражка. Из-под сломанного зеленого козырька выглядывал острый носик, глаз и вовсе не было видно. Имени этого босячонка никто не знал, даже он сам. Но он любил откликаться, когда его называли Соловьем. Это прозвище он заслужил тем, что мог умело на лады свистеть, сунув пальцы в рот.
Другой товарищ Тараса был почти вдвое выше Соловья. Гибкий и сильный, с копной рыжих волос на голове, с расстегнутым всегда воротом рубахи, он был признан своими босяками главарем. Вполне мужицкая фигура и размашистая ухватка мало подходили к его кличке Кошка. Только глаза напоминали днем зеленые щелки, а ночью фосфористые, они улавливали любую тень, издали различали походку городового от запоздалого пешехода.
Босячата с бахвальством рассказывали друг другу про свои сегодняшние похождения. Когда очередь дошла до Тараса, он, как и его товарищи, тоже не поскупился на краски и рассказывал самые невероятные вещи. Он ни словом не обмолвился про морковину, на которую так неудачно покушался, а сочинил историю про кошелек. Этот кошелек он якобы вытащил у самого городового, пробежал пять кварталов и только на шестом вынужден был бросить его, так как погоня начала стрелять. А затем, переврав историю с разбитой витриной, перешел к случаю с офицером в гостинице и мечтательно закончил:
– Вот если бы хапануть этот чемоданчик! Слово даю, что там контрабандный товар. А иначе почему же он мне трешницу дал?
– Трешницу?! – переспросил Кошка, не веря своим ушам, и зло заорал: – Значит, ты брехал, что у тебя полтора рубля!.. А где остальные?
Но Тарас не очень-то напугался. Хоть положение было незавидным, оставлять мать без продуктов он не собирался. Решил вывернуться:
– Это он только сказал про трешницу, а когда полез в бумажник, там оказались одни десятирублевки и мелочи полтора рубля.
– Брешешь… По твоим фонарям вижу! – зашипел Кошка и так стукнул кулаком по столу, что звякнула посуда.
Припертый к стенке перекрестными вопросами, Тарас наконец сознался, что у него есть еще полтора рубля, которые он оставил для продуктов больной матери и должен сейчас же купить их и отнести домой.
– Не помрет! – грубо оборвал Кошка и, вскочив с табуретки, решительно скомандовал: – Вынимай! Не отдашь?.. Тогда мы из тебя мокрое сделаем.
Тарас знал, что сопротивляться этому атаману нет смысла, и выбросил на стол серебро.
Соловей сдвинул свою фуражку на затылок. При виде серебра его глазенки загорелись.
– Ты не ерепенься, – уже подобревшим тоном повел речь Кошка, когда Соловей с деньгами ушел за спиртом к знакомой торговке. – У меня мысль есть насчет твоей матери. Ты говоришь, что в том чемодане хорошие вещи?
– Да.
– И номер пустой?
– Как моя требуха полчаса назад.
– Тогда чего же мы сидим здесь, будто слепые у церкви?
И Кошка стал шепотом развивать план, как можно завладеть богатым чемоданом.
В «обжорке» было шумно. Солдат без ноги и руки, оперевшись на костыль, пел. Голос у него был настолько сильный, что временами заглушал гармошку своего слепого товарища в синих очках. Солдат пел с чувством, многие слушали его внимательно. И Тарас тоже.
- За «великую» Россию
- И за «белого» царя
- На горах Карпатских в зиму
- Резвы ноги потерял.
- Как добрался до деревни,
- Никому-то не узнать,
- А в дому не милу жинку —
- Богатея увидал.
- Облилося сердце кровью,
- И я в городе бренчу,
- Ночью холод, а днем голод
- За «великую» терплю.
- Люди-братья, не казнитесь
- Разнесчастною судьбой.
- Беречь резвы научитесь
- От войны этой лихой.
Закончив одну песню, солдат затягивал другую. Все они были грустные, будто вырывались с кровью из самого сердца. За певцом, в темном углу, парень шептал что-то на ухо толстой пьяной женщине. Она кивала головой и зевала. Кто-то пьяно спорил. Свет керосиновой лампы с трудом пробивался сквозь затхлый прокуренный воздух и слабо освещал серые стены. Тарасу невольно вспомнились распрекрасно-патриотические военные картины, украшающие ярко освещенный гастромический магазин…
Наконец вернулся Соловей со спиртом. Спирт разбавили водой и выпили. Соловей покорно одобрил предложение Кошки. Решили бросать жребий, кому идти в гостиницу.
Кошка оторвал от папиросной бумаги тонкую ленточку. На одном конце он написал крестик и, зорко следя за Тарасом, разорвал ленточку на три части. Быстрым движением спрятал между пальцами бумажку с крестиком, а две другие, чистые, бросил в картуз Соловья. Тарас, недавно принятый в шайку, не заметил шельмовства атамана. Первым вынул пустую бумажку Соловей. Вторым полез Кошка. Он долго возился в картузе, взял пустую бумажку и оставил там с отметкой.
– Эх, досталась бы с крестиком… – вздохнул он с нарочитым сожалением о том, что может вытащить пустую.
Выбор пал на Тараса. Пряча робость, он развязно сказал:
– Попробуем и мы…
– Да, это не каждому достается… – опять с сожалением вздохнул Кошка. – Ну, ничего, другой раз и ко мне завернет счастье.
Минут через сорок Тарас вышел из «обжорки» подгримированный и переодетый в приличный гимназический костюм. Этот костюм был взят на одну ночь у хозяина «обжорки» Карпа Васильевича под обязательство, что четверть всей добычи пойдет в его пользу.
Кроме того, Карп Васильевич, мужичок с ласковым взглядом и с бородой, как у святого с иконы, договорился, что весь остальной украденный товар будет продан ему. А уж насчет оплаты обещал не обидеть.
С группой каких-то загулявшихся жильцов гостиницы Тарас проскользнул мимо швейцара и поднялся на второй этаж. Несколько минут просидел он в уборной, обдумывая, куда бы можно было спрятаться. Затем с видом старожила гостиницы прошелся вдоль дверей номеров. Улучив удобный момент, шмыгнул под лестницу и притих там за ящиками.
Лежать было не совсем удобно, но Тарас с этим мирился. Разгоряченная спиртом голова шумела. Была твердая уверенность в удаче. Тарас уже стал мечтать, как он с товарищами будет делить шелковые вещи, белье, табак, часы, может быть, даже деньги или иные дорогие предметы, которые, несомненно, находятся в чемодане.
Все реже и реже стали хлопать двери номеров, меньше людей ходило по лестнице над Тарасом. Гостиница погружалась в сон.
Тараса тоже стала одолевать дремота. Он пробовал щипать себя, кусать губы, мазать слюной глаза, чтобы прогнать сон, но все это плохо помогало.
Затем какое-то болезненное полузабытье охватило его, и перед глазами поплыли обрывки воспоминаний, путаные, как бред. То серебром сверкала на солнце поверхность Волги, над ней струился теплый, как дыхание, воздух, и Тарас погружается в приятную прохладу. Затем все это заволоклось густым облаком, и Тарас уже бежит по улице с большим тяжелым чемоданом и связкой колбасы. Откуда-то появляется мать. Тарас кидает ей круги колбасы. Мать ловит и глядит на сына жалостливыми глазами. Но тут появляется худая ребристая сука, которая жила на соседнем дворе. Тарас был с ней в дружбе, часто давал ей хлеб и учил ходить на задних лапах. Но Стрекоза (так звали собаку) была непонятлива, так и не освоив это искусство. Вслед за Стрекозой появляется уже огромная стая собак. Они множатся, заполняют улицу. Лохматые кобели бросаются на грудь, рвут штанины, ноги. Тарас бьет их по мордам…
Но что это? Собачьи морды вдруг обращаются в городовых, полицейских. Они цепляют Тараса крючками, тащат, хохочут. Он вырывается, орет и в этот момент открывает глаза. К нему возвращается сознание, на лице выступает холодный пот. Он внимательно прислушивается, не слышал ли кто его крика. Но вокруг темная тишина.
Той храбрости, с которой Тарас пришел в гостиницу, уже нет. Улетучилась и вера в удачу. Тарасу уже мерещится, что за ним кто-то следит из темноты. И стоит только выбраться из-под лестницы, как его поймают, начнут избивать, а затем полуживого поведут в тюрьму.
Но когда Тарас думает о заточении, это почему-то не кажется ему страшным. «Тюрьма так тюрьма…» – примиряюще решает он.
Где-то далеко, точно за стеной, четыре раза пробили часы. Тарас вздрогнул. Его уже давно ждут на улице, надо действовать, иначе…
Тарас осторожно выбирается из своей засады. Неслышными кошачьими шагами крадется к знакомой двери. Вот он всунул отмычку в замок. Раздается металлический хруст, дверь с тихим скрипом открывается…
В номере шторы опущены. Темно, как в погребе. Несколько минут Тарас стоит как столб, без движения, прислушиваясь к любому шороху. Но – чиркает спичка по коробку, и комната озаряется светом. Чемодан стоит на том же месте, где и был оставлен, – в углу возле койки.
Тарас пробует вскрыть его, но не может. Замок сложный, отмычка его не берет. Тогда он открывает окно. На противоположной стороне улицы маячат две тени. Тут же условный знак – визг дерущихся кошек… Значит, можно действовать. На припасенной тонкой длинной веревке он спускает чемодан вниз, а сам обезьянкой соскальзывает по водосточной трубе. Только теперь он облегченно вздыхает.
Чемодан оттащили далеко в сторону, на перекресток улиц. Отсюда хорошо видно во все стороны и можно не бояться погони.
– Давай глянем, чё там, – с решительным нетерпением предложил Кошка.
Тарас возразил, мол, опасно, и вообще, не мешало б на всякий случай отволочь ценный груз еще подальше. Но атаман, храбрясь, громко приказал:
– Вскрывай! Может, там барахло одно…
Оторвали крышку. Все трое нагнулись к чемоданному нутру.
– Бумаги хреновы!.. – досадливо зарычал Кошка. И тут же резко двинул Тараса в бок. – А еще вперед лезет… Сова чертова!.. Тебе только по садам яблочки хапать. Больше ни на что не годишься…
Сбитый с ног Тарас закипел злобой и чуть не набросился на Кошку. Но рассудок взял верх. Все равно атамана не одолеешь. Чувствуя свое бессилие, с ненавистью подумал: «Погоди, тварь рыжая, дай срок, припомню…».
– Какие-то тетради… Исписанные все, – подтвердил Соловей, роясь в чемодане.
Тарас угловато встал, тоже стал выбрасывать из чемодана на тротуар какие-то листовки и брошюрки в надежде, что хоть на дне попадется что-то ценное. Но, к его великому огорчению, до самого дна были только плотно уложенные листки.
– Ни одной порядочной вещи! – Тарас выругался по адресу офицера, а потом немало удивился: – Не иначе как дурак… А еще три рубля заплатил. Я бы и копейки за эту дрянь не дал.
Переругиваясь, воры насовали в карманы листовок для закурки и, вконец разочарованные, закинули разбитый чемодан в кусты при дороге.
К утру ветер успел хорошо подсушить грязь. И теперь подхватывал выброшенные на тротуар бумажки и гнал их вдоль улицы.
Глава четвертая
Приказчик гастрономического магазина Бояринцев саженными прыжками летел за вором, разбившим витрину. Казалось, никакая сила не могла задержать этот стремительный бег. Тяжелый топот разносился далеко по переулку.
Вдруг, вместо того чтобы снова заорать: «Держи вора!», Бояринцев, споткнувшись, взревел и, неуклюже подпрыгнув, с разбегу бахнулся в лужу. Кряхтя и чертыхаясь, стал медленно вылазить из липкой, как тесто, грязи. Хорошо, что в ночи никто не видел этой картины, а то позору было бы еще больше.
Безуспешно смахивая и стирая грязь с лица, живота и коленей, он, сильно хромая, побрел обратно. Боль ниже правого колена, куда угодил булыжник, брошенный Тарасом, была нестерпимой. Кроме того, саднили щека и ухо, которым досталось при падении.
Всю дорогу Бояринцев отборными ругательствами крестил вора. Грозил и клялся, что все равно узнает его и поломает все ребра. И чем ближе он подходил к магазину, тем сильнее хромал. Но причина была не только в ноге. Бояринцев всё более понимал, что самое страшное еще впереди, и потому невольно замедлял шаги.
Приготовив оправдания и набравшись смирения, чтобы выслушать брань хозяина магазина, каковым был его родной дядя, он робко открыл дверь.
Тем временем приземистый, в отличие от племянничка, дядя, точно резиновый, прыгал из одного угла магазина в другой, кружился, топал ножками, поминал всуе бога, одновременно ругаясь самыми грешными матюками. Толстый, с пухнущим лицом, он походил на пузатый графин с жигулевским пивом.
Увидев расхристанного и грязного Бояринцева, дядя схватился за свою лысеющую голову и завопил:
– О, боже ты мой, боже ты мой!.. Сколько ж раз я приказывал тебе… Христом богом просил, чтоб ты, сволочь, меньше жрал, а смотрел бы за магазином. Чтобы днем разбили витрину!.. Позволить запереть себя… Боже мой, боже мой… Я тебя, свинью, проучу, – брызгая слюной и тыча в лицо племянника кулаками, орал хозяин.
Бояринцев краснел, пыхтел, отдувался, вытирал фартуком с лица грязь и пробовал оправдываться.
– Где же день… В девять часов… С каждым может так, Ананий Ермолаич. Это ж разбой форменный. И ни одного городового, – соврал он.
– Я тебе, мерзавец, дам разбой… Городового ему не было!.. – еще яростнее набрасывался дядя. – Не родня ты больше… За твой счет вставлю стекло… Всё вычту. И завтра же… Завтра же расчет!.. – Хозяин орал фальцетом и топал ножками. – Разориил!.. Скинь фартук мой, скинь! Во-он!.. Чтобы и духа твоего тут не было… – Сорвав фартук, он сунул кулак в лицо разорителю… Размахнулся еще раз, но Бояринцев уже попятился к двери и без боя отступил на улицу.
Оставшись в магазине один, Ананий Ермолаевич еще долго бушевал, негодуя на неблагодарного неумеху-племянника…