Читать онлайн Согретые солнцем бесплатно
![Согретые солнцем](/pics/b/90950/90950.jpg)
Согретые их теплом
- Светла, чиста… Который год
- Ей счастья, кажется, не надо,
- И никого она не ждет,
- И на лице ее отрада.
- Летает мыслью в мир другой —
- Где нет обиды, зла и мести,
- И между этой суетой
- Не ждет – ни похвалы, ни лести.
- Все дни сливаются в один,
- И календарь листать устала.
- И в небе журавлиный клин
- Глазами грустными достала.
- Не станет пить с любым вино —
- С единственным ей лишь хотелось…
- Так уж в душе заведено,
- Что в мудрость женщина оделась.
- Погладит ветер ее прядь,
- А ночь луну вплетает в косы,
- Не всем, увы, дано понять,
- Что крик сильней у безголосых!
- Подводных много есть камней —
- Но черное не побелеет!
- И Богу с высоты видней:
- В ком есть огонь, а кто лишь тлеет!
2018 год
От родительского дома в Липовом до соседнего районного центра Ангелина и Злата ехали молча. Всего-то тридцать километров по ухабистой дороге, но путь казался им бесконечным. «Рено» Ангелины цвета мокрого асфальта раскачивался из стороны в сторону, как откормленная по осени жирная утка. Вспыльчивая Геля, как все ее звали, не имела сил возмущаться дорогой, похожей на полигон для танков. Она всматривалась вперед, чтобы не «поймать» очередную яму. Рядом с ней, яркой брюнеткой, сидела, погрузившись в свои мысли, ее сестра Злата. Природа не наградила ее такими роскошными, ровными и блестящими длинными волосами, как у Гели. Сестре достались темно-русые волосы, не столь густые и без естественного блеска. Поэтому Злата предпочитала коротко стричься и красить волосы в белый цвет, хотя чаще всего после этого они приобретали желтовато-пшеничный оттенок.
Обе сестры погрузились в печальные размышления. Они так давно не были близки душевно и даже физически, что ни одна из них не могла вспомнить, когда они сидели рядом в машине. Если бы не горе, которое обрушилось на них нежданно-негаданно, то, возможно, они увиделись бы еще нескоро.
Тридцать километров ужасной дороги, а воспоминания о прожитой жизни успели уложиться в такой короткий промежуток времени. По выражению лица Ангелины трудно было догадаться, о чем именно она сейчас думает. Она всегда, с самого детства отличалась не только дерзким и напористым характером, но и умением при необходимости скрывать свои чувства. Злата имела более спокойный, уравновешенный характер. Она могла расплакаться из-за обидного слова, брошенного кем-то в ее адрес, но и отходила быстро, не копя злость. Мысленно сестры уносились в прошлое, но каждая из них знала, что думают они о разном. Единственная их общая мысль была о том, что они давно не виделись и не сближались, как сейчас, в трудную минуту жизни. Ангелина и Злата помнили, что их объединяло только несчастье, а почему так, они не знали. Впрочем, сейчас был не тот случай, чтобы искать ответ на такой сложный вопрос.
– Наконец-то! – с облегчением произнесла Ангелина, увидев знак с надписью «Храповка». – Ну и название у райцентра! Прочти мне еще раз адрес, – попросила она сестру.
Открыв сумочку, Злата достала паспорт и вынула из него обрывок тетрадного листа в клеточку.
– Улица Переездная, дом одиннадцать, квартира четвертая, – прочла она и снова аккуратно сложила все в сумочку. – Скорее всего, это второй этаж.
«Все такая же педантичная и аккуратная», – подумала Ангелина, покосившись на Злату.
Остановив машину, Ангелина расспросила прохожих, как найти улицу Переездную, и «рено» снова тронулся с места.
– Вот она! – указала Злата на перекошенную табличку с названием нужной им улицы на двухэтажном доме из белого кирпича, который со временем приобрел грязновато-серый оттенок.
– Вижу! – буркнула Ангелина и изящным жестом поправила волосы, откинув их на спину.
Она припарковала машину у первого подъезда старой хрущевки.
– Кажется, здесь, – вздохнула она и вышла из салона.
Злата всерьез разволновалась. Она остановилась у подъезда дома, прислонилась к стене.
– Тебе плохо? – спросила ее Геля.
– Сейчас пройдет, – тихо ответила сестра. Она сделала глубокий вдох, выдохнула и сказала: – Я готова. Пойдем.
Сестры медленно поднимались по ступенькам вверх, будто их неспешность могла отложить предстоящую встречу. Они остановились на площадке второго этажа в размышлениях, в какую дверь позвонить сначала: под номером четыре или пять, где жила Валерия. Ангелина нажала на кнопку звонка квартиры номер четыре, и сразу же послышался басовитый лай крупной собаки. За дверью женский голос что-то сказал животному, и лай сразу же прекратился. Щелкнул замок, дверь распахнулась, и сестры увидели светловолосую женщину лет тридцати.
– Здравствуйте, – сказала Злата. – Мы…
– Я знаю: вы Ангелина и Злата.
– Я – Ангелина, а это – Злата, – Геля сделала шаг вперед, но переступить порог не решилась.
– Я Валерия, – представилась женщина. – Можете звать просто Лерой. Проходите, они вас уже ждут.
Увидев замешательство на лицах сестер, Лера сказала, что они могут смело входить, собака их не тронет. Ангелина не решилась зайти в помещение первой, она побаивалась собак, а судя по лаю, который она слышала, собака была не маленькой. Злата последовала за Лерой по узкому коридорчику. Слева была кухонька, впереди – комната. Сестры вошли в нее и замерли на месте. На коврике сидел ребенок, а рядом с ним – огромный пес.
– Дэм, это свои, – сказала ему Лера.
Пес настороженно смотрел на незнакомок. Он подтянул и сжал губы, готовый мгновенно встать на защиту ребенка.
– Демирчик, это свои, – повторила Лера. – Вы обратитесь к нему, чтобы он понял, что вы не причините вреда мальчику, – посоветовала она сестрам.
– Обратиться… к кому? – негромко спросила Ангелина.
– К Демиру! – улыбнулась Лера.
– Вы хотите сказать, что я должна… разговаривать с псом? – недовольно произнесла Ангелина.
– Именно так!
– Можно подумать, что собака понимает человеческий язык, – буркнула Геля. – Ну здравствуй, Демир!
– Демирчик, мы свои, – вслед за сестрой произнесла Злата.
Пес, услышав свою кличку, взглянул на Леру, словно прося подтверждения слов незнакомых людей.
– Они свои, Дэмчик, свои, – повторила Лера и погладила собаку.
Похоже, что пес понял: он открыл рот, растянув губы в улыбке и обнажив крепкие белые зубы.
– Боже, какой ужас! – прошептала Ангелина.
Лера отошла в сторону, и сестры переключили внимание на мальчика, который сидел рядом с собакой. У него были светлые, как у его матери, волосы, раскосые глаза и широкая искренняя улыбка.
– Тетя? – спросил он, взглянув на Леру.
– Да, тетя, – ответила она.
Мальчик указал пальчиком на незнакомых женщин.
– Тетя и тетя, – произнес он, улыбаясь.
– Да, малыш, это твои тети, – подтвердила Валерия. – Это тетя Геля, а это – тетя Злата. А это наш мальчик! Скажи тетям, как тебя зовут.
– Дэн! – сказал ребенок и, показав на пса, произнес: – Дэм!
– Умница! – похвалила его Валерия. – Вот и познакомились. Нашего мальчика зовут Денис, а собачку – Демир. А теперь проходите, присаживайтесь, нам предстоит решить судьбу Дэна и Дэма. – И она тяжело вздохнула.
Часть первая
1994–1998 годы
Романия была на кухне, когда случайно услышала разговор родителей в соседней комнате, дверь в которую осталась приоткрытой. Сперва отец долго не мог откашляться, а потом сказал, что в доме нет хлеба на ужин.
– Может быть, девочек послать в магазин? – спросила его жена.
– Не надо, обойдемся. Там такой ветер и гололед, что еще упадут и сломают себе ногу или руку, – ответил отец. – Нам только этого не хватало.
– И то верно, – согласилась с ним женщина.
Отец с матерью заболели одновременно. Когда на занятия в их класс не пришла половина учеников, в школе объявили карантин, а на следующий день грипп свалил родителей Романии. Они вызвали фельдшера на дом, тот прописал множество лекарств, но болезнь не отступала, и уже третий день подряд они лежали с высокой температурой. Романия, или, как ее чаще называли домашние, Рома, сделала для родителей чай с калиной и медом.
– Я вам чаек принесла, – сказала девочка, поставив на тумбочку у кровати две чашки на блюдцах.
– Спасибо, Ромочка, – хрипло произнесла мать. – Ты иди отсюда, чтобы не заразиться.
– Хорошо. Вы не голодны?
– Ничего не хочется, – ответила мать и снова попросила ее уйти из комнаты.
Романия вернулась на кухню. В хлебнице действительно оставался лишь один небольшой кусок хлеба. Девочка направилась к сестрам, которые увлеченно шили куклам платья.
– Всё шьете? – спросила их Романия.
– Ну да! – ответила Геля, не отрываясь от работы. – Это ты у нас взрослая, а мы, по-твоему, еще дети.
Романия различила иронию в голосе Гели, но не обиделась – она привыкла к тому, что они, все трое, были совсем разными, хоть и родились в один день.
– Ромка, а как ты считаешь, одиннадцать лет – это еще дети или уже подростки? – взглянула на сестру Злата, вдевая нитку в иголку.
– Откуда я знаю? – пожала плечами Романия. – Но шить куклам одежку с вами не собираюсь.
– А что делать будешь?
– Папа и мама лежат с температурой, а в доме нет хлеба, – сказала Романия.
– Ну и что?
– Может быть, сходим все вместе?
– С ума сошла?! – возмутилась Ангелина. – Там такое на улице творится, что нос из дому неохота высовывать!
– Можно подумать, без хлеба с голоду умрем! – поддержала сестру Злата. – Завтра непогода утихнет и сходим в магазин.
– Да! Завтра пойдем! – согласилась Ангелина.
Романия взглянула в окно. Ветер раскачивал деревья так, словно пытался вырвать их с корнем из мерзлой земли, но снег не шел, хотя небо нависло сплошным темным облаком. Девочка тихонько открыла дверь и вышла на просторную летнюю веранду. Ее зимой не отапливали, и Рома поежилась от холода. Ветер выл, как голодный зверь в лесу, но она смело распахнула дверь на улицу. Силы были неравны, и худенькая невысокая девочка, вцепившись в дверную ручку, чуть не вылетела на крыльцо с порывом ветра. Скользя на бетоне крылечка, сплошь покрытого льдом, она кое-как сумела вернуться в дом и закрыть дверь.
Романия зашла в свою спальню. В большом доме Фоменко была одна большая комната для девочек, где каждая из них имела свой стол для занятий, полочку для книг и шкаф для одежды, а вот спальня у каждой была собственная. Романия очень любила свою комнату, свое небольшое личное пространство, где она занималась своими делами. Никто не мог ворваться в ее маленький мир, так как отец поставил на двери спален дочерей замки. Девочка любила уединяться в своей комнатке и просто мечтать о чем-то хорошем.
Запершись в спальне, Рома подумала, что сходить в магазин за хлебом кому-то придется. Маме хлеба требовалось немного, а вот папа мог съесть за обедом полбуханки, даже пельмени без хлеба не ел. Девочка знала, что родители не пойдут сегодня в магазин, поскольку лежат с высокой температурой, сестры отказались, значит, надо идти ей. Романия представила себе, как принесет в дом хлеб и как обрадуется отец.
«Папа скажет: “Какая у меня хорошая дочь Рома! Никто в такую непогоду не вышел из дома, а Ромашка решилась!”» – мечтала девочка, доставая из шкафа теплую одежду.
Заметно хромая на правую ногу, она присела на невысокий стульчик и поверх колготок надела шерстяные вязаные носки. В ее правой ноге, которая была короче левой с рождения, стояла металлическая пластина, и при малейшем морозе эта нога у нее сильно мерзла. Девочка тихонько вышла из своей спальни, на кухне достала деньги на хлеб из шкатулки. Доступ к этой шкатулке имели все в доме – там всегда лежала определенная сумма на продукты. Поэтому Романия со спокойной душой отсчитала, сколько нужно, взяла пакет для хлеба, в коридоре натянула на голову вязаную шапочку, не забыла и про шарфик, а рукавички лежали в кармане куртки. Тихо, чтобы не потревожить больных родителей, девочка вышла на улицу.
Морозный ветер сразу же безжалостно набросился на нее, ударил в лицо невидимыми колючками. Романия подняла воротник куртки и, прихрамывая, смело двинулась навстречу ветру.
По земле, ставшей похожей на сплошной каток, идти было трудно. Она хромала и все время скользила по льду. Рома перешла на обочину дороги, где лежало хоть немного снега. Так идти стало легче, и, довольная, она ускорила шаг. На улице не было никого, будто из поселка исчезли все жители, даже собаки спрятались в будки и не лаяли.
Девочка преодолела половину пути, когда заметила мужчину, идущего ей навстречу. Она узнала своего соседа дядю Гришу.
– Ромашка, куда это ты собралась? – спросил он, поравнявшись с девочкой.
– В магазин за хлебом, – ответила Рома и потерла варежкой кончик носа.
– Тебя родители в такую непогоду погнали за хлебом?
– Нет, я сама пошла.
– Детонька, возвращайся домой, магазин закрыт, продавщица заболела, да и хлеб по такому гололеду в наше Липовое никто не повезет. Автобусы рейсовые и те сегодня не пустили.
– Да? – переспросила девочка.
– Довести тебя домой?
– Нет-нет! Я сама дойду! – ответила Романия.
Ей нередко казалось, что помощь предлагают из-за ее хромоты, и в таких случаях Рома всегда отказывалась ее принимать.
– Ну, смотри сама, – сказал сосед, – а то ветром унесет!
Романии ничего не оставалось, как вернуться домой. Дядя Гриша быстро ее опередил, потом повернулся и помахал рукой. Девочка добралась до трассы, которая вела в райцентр. До соседнего села Яблоньского было не так уж и далеко. Летом Романия с сестрами несколько раз ходила туда в магазин пешком.
«В Яблоньском мог остаться вчерашний хлеб, – подумала Романия. – Пока не метет снег, а только ветер, я успею сходить туда и вернуться».
Девочка повернула в сторону соседней деревни. Она ускорила шаг, но сразу же поскользнулась и растянулась на льду так, что шапочка слетела с головы. Рома оглянулась: никто не видел, как она упала? Вокруг – ни души, только унылый вой ветра. Ей пришлось снова идти по обочине дороги, где можно было зацепиться подошвами сапожек за лежалый снег. Ветер дул ей в спину, подгоняя вперед. Казалось, что он пронизывает холодом до самих костей, но Романия не собиралась отступать: она решила сходить в магазин и принести хлеб, значит, так и сделает.
Дорога до соседнего села летом казалась девочке короткой, а сейчас у нее появилось ощущение, что она не двигается вперед, а топчется на месте.
«Неправда! Я иду вперед, и, чтобы дорога показалась короче, буду считать свои шаги, – решила она. – Один, два, три, четыре, пять…»
Романия успела досчитать до трехсот, когда услышала позади гул машины. Она обернулась и увидела на дороге грузовик.
«Если там незнакомый водитель и он будет предлагать подвезти, я не сяду», – мелькнула мысль.
Девочке стало страшно. А вдруг в грузовике маньяк-насильник? Ей некуда было спрятаться, некого позвать на помощь, и она решила идти, не оглядываясь. Гул машины приближался. Вот она уже позади Романии, совсем близко! Девочка сделала неосторожный шаг, поскользнулась и перед тем, как провалиться в темную пропасть, успела увидеть перед собой большой грузовик.
Романия открыла глаза и не поняла, где она и что произошло. Она резко подняла голову, но дикая боль пронзила все тело, и она снова провалилась в темноту. Через некоторое время девочка снова открыла глаза, теперь стараясь не делать резких движений. Над собой она увидела небо, темное, зловещее и ужасно холодное. Что-то жидкое потекло по лицу, попало в глаза, окрасив темно-синее небо в красный цвет. Она медленно поднесла правую руку к глазам, протерла их и на ладонях увидела кровь. Болели висок и правая нога. Романия попыталась пошевелить ногой, но снова резкая боль пронзила все ее тело от пятки до головы, и девочка потеряла сознание.
Сколько времени Романия пролежала теперь, она не знала. Придя в себя, она уже не пыталась шевелиться. Глаза не открывались – они были залиты чем-то теплым. Девочка вспомнила, как услышала позади шум грузовика, потом поскользнулась и упала. А затем в одно мгновение пришла боль и она провалилась в темноту.
«Меня сбила машина, – внезапно осознала она. – Но где она? Где водитель грузовика?»
Ей стало страшно. Романия предположила, что пластина в ее ноге лопнула и теперь она не сможет идти, а на улице ветер и мороз. Девочка протерла глаза холодной ладонью и сразу же зажмурилась – с неба сыпал густой снег. Она дотронулась до лба и нашла там рану, которая болела и кровоточила. Романия потихоньку повернулась на бок и увидела, что ее шапочка валяется в нескольких метрах от нее на дороге, уже припорошенная снегом. Неподалеку от головного убора лежала ее варежка.
«Надо доползти до них, иначе я замерзну», – подумала она.
Перекатываясь с боку на бок, теряя сознание, Романия сумела добраться до своей одежды. Она натянула вязаную шапочку на голову, надела варежку, но это не спасло ее от холода. Ее знобило так, что стучали зубы. Дальше двигаться она не могла, поэтому свернулась клубком посреди дороги в надежде, что ее заметит проезжающий мимо автомобиль и довезет домой. Романия приложила варежку к ране на голове, но кровь не останавливалась, и вскоре ледяная корка дороги окрасилась в красный цвет. Девочке стало страшно так, как никогда в жизни. Она была одна-одинешенька, вокруг – только поля и заунывный вой разгулявшейся на просторе вьюги. Романии хотелось плакать от отчаяния и беспомощности, и наконец слезы хлынули у нее из глаз. Никто не услышал ее призывов о помощи, и Романия, спрятав под себя ладони, улеглась поудобнее и закрыла глаза – ее клонило в сон.
Романия не могла понять, не снится ли ей это, когда ощутила теплое и нежное прикосновение к ране на голове. Ей хотелось снова уснуть, но любопытство победило – она с трудом подняла тяжелые веки. Прямо перед своим лицом она увидела что-то непонятное – большие зубы, шерсть… И только когда «чудовище» лизнуло ей рану, она поняла, что это собака. Обыкновенная дворняжка почти сплошного черного окраса, с вислыми ушами. Собака, увидев, что девочка смотрит на нее, радостно вильнула хвостом и облизала ей лицо. Ее язык был мягким, не шероховатым, как у котов, и теплым.
– Боня! – произнесла Рома хрипловатым голосом. – Бонечка, не бросай меня!
Почему именно Боня, девочка не знала. Такая кличка пришла ей на ум сразу, когда она увидела рядом с собой дворняжку. Шерсть собаки была тоже припорошена снегом, который повалил с неба сплошной белой массой, но Боня, в отличие от Ромы, периодически от него отряхивалась. Романии стало не так страшно и одиноко, когда Боня, лизнув девочку в кончик носа, легла на дорогу рядом, прижавшись к ней всем телом. Рома чувствовала, как Боня дрожит от холода, поэтому обняла ее, прижала к себе. И ее снова сморил сон.
Мать и отец отказались ужинать, когда Ангелина накрыла на стол.
– Молока теплого попью на ночь, и все, – сказала Любовь Валентиновна.
– А мне чай принеси, дочка, – попросил Павел Тихонович. – Придавил грипп меня неслабо.
Ангелина принесла напитки родителям, и они попросили ее уйти, чтобы она не подхватила инфекцию.
– Сами ужинайте, – сказала девочке мать.
– Хорошо, – ответила Геля.
– И не забудьте о Ромашке, – напомнил отец.
– Не забудем, – пообещала Ангелина.
Злата уже сидела за столом на кухне и уминала тушеный картофель с утятиной. Геля присоединилась к ней, и, когда девочки поели, Злата сказала, что надо бы позвать Рому.
– Можно подумать, что она не слышит, как мы тут звеним посудой! – недовольно произнесла Геля. – Как королеве, нужно особое приглашение на ужин!
– Может, она уснула в своей комнате? Пойду позову, а ты мне чаю налей.
– Сходи, пусть соизволит подняться с постели и прийти на все готовое.
– Не злись, – улыбнулась Злата, выходя из кухни.
Девочка постучала в комнату сестры, но никто не ответил. Она толкнула дверь – было не заперто, кровать Ромы аккуратно заправлена, но самой ее в спальне не оказалось.
– Ромашка! – позвала она. – Ты где?
Никто ей не ответил. Злата заглянула во все комнаты, даже проверила туалет и ванную, но сестры нигде не нашла.
– Ромки нигде нет, – сказала она Геле, вернувшись на кухню.
– Как это нет? – Сестра удивленно вскинула брови и взглянула в окно. – Может, пошла дорожки во дворе от снега чистить?
– По такой метели?
– А что? Она ведь у нас не от мира сего, – заметила Геля. – От нее можно чего угодно ожидать.
– Я выйду из дома, посмотрю, – сказала Злата.
Она обула мамины большие резиновые калоши, закуталась в ее пуховый платок и вышла на крыльцо. Снег сыпал с такой силой, что вокруг ничего не было видно, к тому же на улице уже стемнело.
– Ромашка! Ты где? – крикнула девочка в темноту.
Дорожки явно никто не чистил, и Злата прошла по двору до калитки, проваливаясь по колени в снег. Она выглянула на улицу – нигде ни души, словно люди в поселке вымерли, дав возможность разгуляться и вовсю хозяйничать метели. Поеживаясь от холода, Злата вернулась в дом.
– Ее нигде нет, – сказала она сестре.
– А ты хорошо в доме искала? – спросила Геля.
Злата кивнула, но Ангелина решила сама проверить все комнаты. Вернувшись на кухню, она застала Злату за мытьем посуды, только миска Романии стояла нетронутая на столе.
– Ромки действительно нет в доме, – сказала Геля. – Я заметила, что нет ее сапожек, шапки и куртки.
– И что… это значит? – растерянно произнесла Злата.
– Она куда-то ушла из дому. Наверное, к своей крестной! – после паузы воскликнула Ангелина. – Точно! Она у нее! Как мы сразу не догадались?
– Тогда почему крестная не позвонила нам?
– Может, и звонила, но мы не услышали, – предположила Геля.
– Надо маме и папе все рассказать.
– Давай подождем до девяти вечера. Если не объявится, тогда и скажем родителям!
– Нам может влететь за это, – тихо произнесла Злата. – Лучше сразу сказать.
– Мы не нанимались ей в няньки! – недовольным тоном пробурчала Ангелина. – В конце концов, она не маленький ребенок.
– И родились мы все трое в один день, – добавила Злата в знак согласия с сестрой.
Девочки включили телевизор, чтобы отвлечься, но время все равно тянулось ужасно медленно. Они прислушивались к каждому звуку, доносящемуся с улицы, но слышали только завывание ветра, да еще ветвь старой яблони била в окно. Сестры посматривали на настенные часы, и, как только они показали девять, девочки вздохнули и отправились в комнату родителей.
– Можно? – постучав в дверь, спросила Злата.
– Да! Заходи, – ответила мать. – Что там у вас? Все нормально?
– Да, у нас все хорошо… – запинаясь от волнения, сказала Ангелина. – Только вот… Ромашка…
– Что с ней? – с тревогой спросил отец.
– Не знаем, – промямлила Злата.
– Не понял. – Отец приподнялся на кровати и посмотрел на Злату. – Как это «не знаем»? Вы не знаете, что с вашей сестрой?
– Не знаем, потому что ее нет дома. – Геля пришла на выручку Злате.
– Нет дома? В такую непогоду?! – Мать вскочила с постели и накинула халат. – Куда она пошла?
– Мы же говорим, что не знаем, – ответила Злата. – Рома нам не докладывала.
– И давно ее нет дома?
– Не знаем, – опустив голову, ответила Злата.
– Когда вы заметили, что Ромашки нет? – спросил Павел Тихонович.
– Часа полтора назад, – призналась Геля. – Она не пришла на ужин, и мы…
– И вы до этого времени молчали?! – вскипел отец. – Почему нам с матерью не сказали сразу, что сестры нет дома?!
Злата с Гелей переглянулись, и Ангелина ответила, что они решили не тревожить родителей, предположив, что Рома ушла к своей крестной. Павел Тихонович бросился к телефону в коридоре, но, приложив ухо к трубке, сказал, что нет связи. Он принялся поспешно одеваться.
– Я с тобой! – сказала ему жена.
– Вы все, – он взглянул каждой из присутствующих в глаза, – остаетесь дома. Ясно?
Никто перечить не стал, и Павел Тихонович, подняв воротник дубленки, вышел из дома. Он вернулся через полчаса, весь засыпанный снегом. Сняв дубленку и шапку, отряхнул их, повесил на вешалку и сказал:
– Ромашки у крестной не было. Я прошелся по улицам, но ее нигде нет.
– Надо идти к участковому, – дрогнувшим от волнения голосом произнесла Любовь Валентиновна.
– Не дурак, сам знаю, – пробурчал Павел Тихонович. – Был я у него. Телефон и у него не работает, так что в район сообщить нет возможности.
– Но… Мы же не будем сидеть дома, в тепле, когда на улице наступает ночь и такая метель. – Любовь Валентиновна закусила нижнюю губу от волнения. – Надо организовать поиски Ромашки.
– Как? – спросила Ангелина и сразу же пожалела, что подала голос. Отец исподлобья бросил на нее осуждающий взгляд.
– Сидите дома, а я пойду подымать мужиков, будем искать дочь с фонарями, – сказал он и снова стал одеваться.
Павел Тихонович ушел, а Любовь Валентиновна расплакалась.
– Как вы могли?! Почему молчали? Неужели вам безразлично, что случилось с Ромашкой?! – упрекнула она девочек.
– Мы не думали… Мы же не знали, – тихо произнесла Злата.
– Идите в свои спальни и носа оттуда не высовывайте! – в сердцах бросила мать и пошла на кухню выпить успокоительное.
Отец вернулся в три часа ночи, усталый и хмурый.
– Нигде нет, обошли все улицы, – сказал он жене.
– О боже! – заплакала та. – Неужели ее никто не видел?
– Гришка, наш сосед, встретил ее еще засветло, – проговорил Павел Тихонович, раздеваясь. – Рома шла в магазин за хлебом, он ей сказал, что там закрыто, и она, по его словам, повернула домой.
– Я пойду ее искать, сама пойду, я найду мою девочку, – взволнованно повторяла женщина, ища свой платок.
Павел Тихонович взял ее за плечи, слегка встряхнул и посмотрел прямо в глаза.
– Люба, поверь мне, мы все обошли, все холмики осмотрели – нигде Ромашки нет.
– Тогда где она?! – воскликнула в истерике его жена. – Скажи мне, где наша дочь?! Что с ней случилось?!
Он обнял ее, прижал к себе, погладил по спине, вздрагивающей в рыданиях.
– Нам остается только ждать утра, когда рассветет и будут чистить дороги, появится связь… Все будет хорошо. Поверь мне.
Любовь Валентиновна сидела у кровати Романии, накинув на плечи белый халат. После того как девочку нашли на дороге, почти замерзшую, окровавленную, ее прооперировали, и три дня она находилась в реанимации районной больницы. На четвертый день, когда Романия стала ненадолго приходить в себя и ее состояние более-менее стабилизировалось, больную перевели в общую палату и разрешили матери с ней увидеться.
– Боня, Бонечка, ноги… Мерзнут ноги… Ложись к моей спине… Больно… Голова болит… Боня, мы же не замерзнем? Нас не занесет снегом? – металась девочка в бреду.
Мать смочила марлю в воде и приложила ее к растрескавшимся губам дочери. Та немного успокоилась и только тихо повторяла: «Боня, Бонечка, не уходи от меня, не бросай одну».
Кто такая Боня, Любовь Валентиновна могла только догадываться. Утром из района выслали бульдозер для расчистки дорог и грузовик с песком, чтобы посыпать скользкую трассу. Водитель бульдозера увидел посреди дороги холмик, но решил, что это сугроб, и, возможно, наехал бы транспортом на девочку, если бы из этого сугроба не выскочила дворняга, которая начала лаять, время от времени поглядывая на снежный холм.
Водитель вышел из бульдозера и, подойдя ближе, заметил лежащую на дороге Романию. Ее сразу же отправили в районную больницу. Когда восстановили телефонную связь, в милиции узнали, что накануне вечером пропала девочка одиннадцати лет из Липового. Сразу же сообщили родителям, и они приехали в больницу, где в едва не замерзшем ребенке узнали свою дочь Фоменко Романию. Медсестра, которая принимала больную в приемном покое, рассказала, как ее нашел бульдозерист благодаря собаке. Поэтому Любовь Валентиновна предположила, что дворняжку зовут Боней, но как Ромашка оказалась на дороге с собакой, она не знала.
– Боня, согрей меня, – просила девочка, кого-то ища руками.
Мать взяла ее руки в свои – они пылали жаром. Она ничем не могла помочь дочери – врачи кололи ей антибиотики, ставили капельницы два раза в день. Иногда Романия открывала глаза и смотрела на мать, но взгляд ее был лишен сознания. Только к вечеру девочка тихонько произнесла:
– Мама? Это ты?
– Да, Ромашка, это я, твоя мама.
– А где Боня? – взволнованно спросила Рома.
– Боня? Кто это?
– Это… Это моя Боня… Мы с ней провели ночь на дороге. Где она? Она замерзла?
– Я не знаю, где она, – призналась женщина.
– Эта Боня спасла ей жизнь, – сказала медсестра, которая пришла ставить капельницу и услышала разговор. – Собака зализала ей рану на голове, остановив кровотечение, а потом теплом своего тела согревала до утра.
– Это не опасно? – спросила ее Любовь Валентиновна.
– Что именно?
– То, что собака лизала рану.
– А лучше бы девочка к утру истекла кровью? – проворчала медсестра, ища на руке Романии вену.
Когда она ушла, мать спросила Рому, как та оказалась на дороге.
– Наш магазин был закрыт, и тогда я решила сходить в Яблоньское за хлебом.
– Зачем?! В такую непогоду!
– Я хотела порадовать тебя, а особенно папу, – объяснила Романия. – Он ведь все любит есть с хлебом. Если бы я не поскользнулась и не упала, машина меня не сбила бы и я бы до темноты вернулась домой.
– Ладно, отдыхай, набирайся сил.
– Мама, я сломала в ноге пластину?
– Сломана нога выше пластины, теперь их будет у тебя две.
– И я буду еще больше хромать?
– Наоборот. Врач сказал, что нога немного удлинится. Так что все будет хорошо.
– А как же Боня?
– Ты сегодня отдохни, а завтра поговорим о ней. Договорились?
– Боня жива?
Женщине пришлось сказать, что Боня жива, чтобы дочь успокоилась и уснула.
Павел Тихонович зашел на кухню, открыл холодильник и сразу же его закрыл. Он давно не ел: сначала не было аппетита из-за болезни, потом – от переживаний за Романию. Коварный грипп все еще не хотел отступать, хотя температура уже понизилась. Под ложечкой сосало, но запах пищи вызывал отвращение, и он решил обойтись кружкой молока на ночь.
Его жена Люба уже несколько дней находилась в районной больнице рядом с дочерью и не хотела уступать свое место мужу. Сегодня днем она позвонила домой и сказала Павлу, что Ромашка пришла в себя. Он сразу же пожелал приехать на своем «москвиче» в больницу, но жена попросила его не торопиться. Павел подогрел на газовой плите кружку молока, добавил туда чайную ложку меда, поставил на стол и принялся помешивать напиток.
Он погрузился в воспоминания и уже машинально двигал ложкой в кружке с молоком. Почему-то вспомнилась молодость, когда он, высокий и плечистый брюнет, всегда находился в центре внимания местных девушек. Он встречался то с одной, то с другой, забывая о предыдущих, выбирал новую пассию. Ему было двадцать пять лет, а он и не думал о женитьбе. Все изменилось за один месяц. От рака легких умер его отец, а мать ушла за ним через две недели – сердечный приступ. Когда юноша остался совсем один, без родителей, братьев и сестер, он впервые задумался о будущей судьбе.
И то ли так совпало, то ли было предназначено свыше, но он, заведующий гаражами в колхозе, впервые другими глазами посмотрел на бухгалтершу Любу. Он и раньше видел ее не раз, но почему-то не обращал внимания на скромную девушку-ровесницу. Может быть, потому, что Люба ни разу не посмотрела на него влюбленным взглядом, не флиртовала, а вела себя с ним так, как со всеми остальными рабочими.
Павел был в конторе колхоза по делам, когда Люба прошла мимо него, бросив на ходу тихое: «Доброе утро». Он посмотрел ей вслед и только тогда заметил, какая у нее красивая фигура, тоненькая талия и стройные ноги. Ни минуты не мешкая, Павел забежал в бухгалтерию, чтобы еще раз увидеть Любу. Она сидела за столом, склонив голову над бумагами. Павел замер, глядя, как Люба поправляет светло-русую челку короткой стрижки, как сосредоточенно всматривается в записи и иногда покусывает нижнюю губу.
На ней не было слоя косметики, даже губной помады, и казалось, что подобные ухищрения были бы лишними, испортили бы ее свежесть и естественную красоту. Впервые при виде девушки сердце Павла готово было вырваться из груди. Он не замечал, что стоит как истукан у двери уже минут пять, уставившись на Любу.
– Глаз положил на бухгалтершу? – Голос председателя колхоза вынудил Павла оторвать взгляд от Любы. – Тебе других девок в поселке мало?
– Да… я… вот… – растерянно промямлил Павел, застигнутый врасплох.
– Не вздумай портить девку, – тихо сказал председатель. – Она не из тех, кто в первый же день к тебе в постель прыгнет. Ясно?
– Ясно, – вздохнул Павел.
С того дня мысль о Любе его не отпускала ни днем, ни ночью. Он впервые не знал, как подойти к девушке, пригласить ее в клуб на танцы. Несколько раз подступал к ней, но терялся, и слова застревали в горле.
«Может, меня тянет к ней, потому что она недоступна?» – думал он по вечерам, но Люба являлась к нему в снах каждую ночь.
Через десять дней терзаний Павел решился дождаться девушку после работы и пригласить в субботу в клуб.
– Я подумаю, – ответила Люба, едва взглянув на него.
В ту ночь Павел вовсе не мог уснуть, а с самого утра побрился, критически осмотрел свое лицо в зеркале и принялся искать подходящую рубашку.
Люба пришла в клуб, и в тот вечер Павел впервые пригласил ее на танец. Больше всего он боялся, что девушка почувствует, как мелко дрожат его пальцы от волнения, когда он прикоснулся к ее талии и руке. На миг их взгляды встретились, и ее васильковые, широко распахнутые глаза окончательно покорили Павла.
С того времени они начали встречаться каждый вечер, но у юноши даже мысли не было затащить Любу в постель – он дорожил ею больше всего на свете и боялся ее потерять. Спустя месяц Павел сделал ей предложение, и Люба его приняла.
– Отгуляем такую свадьбу, чтобы весь поселок гудел! – на радостях пообещал он невесте.
– Свадьбы не будет, – категорически заявила девушка. – Не прошло и полгода после смерти твоих родителей. Просто распишемся в сельсовете, посидим дома с близкими, и все.
Павел до сих пор не знал, почему Люба приняла такое решение: действительно потому, что недавно умерли его родители, или потому, что его девушка была сиротой, ее воспитывала бабушка и у них не было лишних денег на свадьбу. Впрочем, все на свете казалось ему не важным, кроме того, что любимая будет рядом с ним, уже навсегда.
Только после заключения брака в сельсовете и скромной домашней вечеринки они очутились в одной постели. Избранница Павла оказалась девственницей в свои двадцать пять лет, и из-за этого Павел стал относиться к ней еще более бережно и нежно. Молодожены поселились в доме родителей Павла. Еще при жизни его отец наметил расширить дом, перекрыть крышу и достроить летнюю веранду, но не успел, хотя все стройматериалы были заготовлены. Задумки отца решил воплотить в жизнь Павел сразу же после женитьбы.
– Дети пойдут, а у нас дом небольшой, – сказал он жене. – Хочется, чтобы они жили в просторных комнатах.
Люба была не против. Дом строился, а она никак не могла забеременеть. Супруги прошли обследование, врачи сказали, что они оба здоровы.
– Тогда почему у нас нет детей? – спросила Люба.
– Значит, еще не пришло время, – ответила врач.
Шли годы. Большой дом уже был выстроен, а дети у них так и не появились. Они еще несколько раз прошли медицинское обследование, и каждый раз врачи разводили руками: они не могли объяснить, почему у здоровой пары нет детей. Павел потерял надежду, когда им было уже за сорок, и предложил взять ребенка из детдома.
– Давай подождем еще года три, – сказала ему жена, и он согласился.
Люба забеременела, когда им обоим исполнилось сорок четыре года. Супруги не верили в такое долгожданное счастье, поэтому, когда врач подтвердила беременность, они решили никому об этом не рассказывать.
В связи с возрастом беременной ее записали в категорию пациентов с риском, и Любе приходилось время от времени ложиться в больницу. Когда Павла спрашивали, где его жена, он отвечал, что в санатории. Лишь тогда, когда выпирающий округлый живот Любы красноречиво засвидетельствовал беременность, в поселке узнали эту новость. Вскоре жена обрадовала мужа: врачи предполагают, что у них будет двойня. Эта новость привела Павла в еще больший восторг.
– Вот и дождались! – воскликнул он. – Всевышний смилостивился и вознаградил наши ожидания двойной радостью.
– Не спеши, – сказала Люба, – надо еще благополучно родить.
– Все у нас будет хорошо, я это чувствую, – успокоил он жену.
Роды начались преждевременно, но женщина была готова к такому развитию событий. Рожала Люба трудно и долго. Сначала у нее приняли первую девочку, которая весила почти два килограмма. Через полчаса родилась вторая – весом кило семьсот грамм. Люба вздохнула с облегчением, но схватки продолжались.
– Похоже, что у вас еще один ребеночек будет, – сказала ей акушер-гинеколог.
Действительно, через полчаса Люба родила третью девочку, совсем маленькую.
– Ровно килограмм и сто грамм, – сказали ей.
– С ней все в порядке? – спросила роженица.
Что-то тревожно екнуло в ее груди, когда она увидела третью дочь. Медсестра с акушеркой переглянулись и заверили Любу, что ребенок нормальный, но сердце матери не обманешь – она почувствовала, что это не так. Она не ошиблась. При выписке ей сообщили, что у малышки небольшие проблемы с сердцем, но ребенок может это перерасти, а кроме того, ее правая ножка заметно короче левой.
– Вы особенно не расстраивайтесь. Когда девочка подрастет, ей сделают операцию на ножке и все исправят, – заверила Любу врач.
Павел вспомнил, как впервые взял на руки новорожденных, когда забирал жену из роддома. От счастья у него перехватило дыхание. Ему до последнего не верилось, что у них с Любой не один, а сразу три ребенка. Дома они распеленали девочек. Первая была с темными волосами, у второй они оказались посветлее, а у третьей на головке виднелся белый пушок.
– Как мы их назовем? – полушепотом спросил Павел.
– Раз они родились неожиданно и поздно, то давай подберем им редкие имена, – предложила Люба.
– Как скажешь, – согласился счастливый отец.
– Пусть черненькая будет Ангелиной, Гелей, – говорила женщина. – Вторая – Златой, у нее золотистые волосики. А эта, маленькая, беленькая, как ромашечка… Твоя очередь называть, – улыбнулась Люба.
– Ромашка, говоришь? Пусть будет Ромашкой!
– Такого имени нет.
– У нас будет Романия, Рома, Ромашка. Тебе нравится?
– Да! – кивнула жена. – Вот только как быть с ее здоровьем?
– Все у нее будет хорошо! – уверенно произнес Павел. Он обнял жену, нежно поцеловал в губы. – Спасибо тебе, любимая, за дочерей!
Две девочки росли здоровенькими и крепкими, а вот с Ромашкой им пришлось нелегко. Два раза в год девочку клали на обследование в кардиологию, потом подлечивали. Затем были две операции на ноге с перерывом в несколько лет. Ей распиливали кость, вставляли металлическую пластину и загипсовывали на несколько месяцев, чтобы нарастал хрящ, потом ей приходилось ходить на костылях.
– Мы не должны к Роме относиться как к больной, – сказала однажды Люба. – Девочки должны чувствовать себя одинаковыми.
– Предлагаешь не показывать, что мы ее больше любим? – удивился Павел.
– Нет, что мы ее жалеем. Так она не будет чувствовать себя ущербной, – объяснила Люба.
Ромашка, несмотря на две операции, все равно сильно хромала, но родители не делали ей никаких поблажек. Они относились ко всем девочкам одинаково, но Павел видел, что они растут совершенно разными – и внешне, и по характеру.
А теперь Ромашка снова оказалась в больнице.
Павел перестал помешивать ложкой молоко, попробовал его – оно совсем остыло. И он выпил его залпом до дна.
– А про таблетки забыл! – спохватился он, когда помыл чашку.
В это время кто-то открыл ключом входную дверь.
– Люба? – удивился он. – Что с Ромашкой?!
– Все в порядке, – выдохнула женщина. – Ей вкололи на ночь обезболивающее и снотворное и сказали, что мне нет надобности сидеть возле дочери.
Павел помог ей раздеться и попросил рассказать, как дела у Ромы.
– Оказывается, ее сбила машина, – сообщила Люба.
– Водитель сбил ее и не оказал помощь?! Вот тварь! Я сам найду этого водилу! – возмутился Павел Тихонович. – Она ведь могла истечь кровью до утра и замерзнуть! То, что этого не произошло, просто везение!
– Так бы и случилось, если бы не дворняжка, которая зализала ей на голове рану, остановив кровотечение, а потом целую ночь согревала Рому своим теплом. Когда бульдозер расчищал утром дорогу, эта собака лаем привела машиниста к нашей девочке, – объяснила Люба.
– Надо же! Бездомное животное оказалось более чувствительным и благородным, чем человек в машине. Рома не запомнила машину или ее номер?
– Давай поговорим завтра, – попросила женщина. – Я просто валюсь с ног от усталости. Я – в душ и спать.
Павел метнулся в ванную, включил воду, достал свежее полотенце, затем снял покрывало с кровати.
– Любаня, поешь что-нибудь? – крикнул он жене под дверью, за которой шумела вода.
– Спасибо. Я ничего не хочу, – ответила она. – Только ужасно хочу спать.
Павел все-таки подогрел ей молока и принес в постель.
– Попей, будешь лучше спать, – сказал он, протягивая ей чашку.
Люба слабо улыбнулась, послушно взяла из его рук чашку и выпила молоко. Павел забрал пустую посуду, а его жена тут же упала на подушку.
– Спасибо тебе, – тихо произнесла она, проваливаясь в глубокий сон.
Когда Любовь Валентиновна проснулась утром, ее муж уже хлопотал по хозяйству. Она чувствовала себя отдохнувшей, но полностью усталость ее еще не отпустила. Женщина взглянула на часы, и сон как ветром сдуло. Было семь утра, и она уже опоздала на первый автобус, который шел из поселка в районный центр. Недовольная собой, она собралась уже упрекнуть мужа, что не разбудил ее, но тут увидела улыбающуюся мордашку Ангелины в дверном проеме.
– Мамуля, мы со Златой приготовили завтрак! – сообщила девочка. – Злата пошла позвать папу, а я ждала, когда ты проснешься.
Геля казалась такой беззаботной и смешной с заколотыми над ушами волосами, что мать перестала сердиться и улыбнулась. Она сказала дочери, что через пять минут будет за столом.
«Поеду вторым рейсом», – решила она и, нащупав ногами у кровати тапочки, обулась и прошла в ванную комнату.
«Как хорошо, что Павел отстроил дом, сделал ванную и туалет, – подумала она, открывая кран с горячей водой. – Не надо каждое утро греть воду в ведре или бежать по морозу на улицу».
Любовь Валентиновна встретила мужа в коридоре, когда шла из ванной на кухню.
– Почему ты меня не разбудил? – спросила она Павла.
– Ты хоть немного отдохнула за ночь? – ответил он вопросом на вопрос.
– Немного, но проспала первый рейс автобуса.
– Я специально не стал тебя будить – поедем вдвоем на своей машине. Я тоже скучаю по нашей Ромашке. Кстати, ты мне вчера так и не сказала, как наша дочь оказалась на той трассе.
– Ты не поверишь, – вздохнула жена. – Она решила сходить в Яблоньское, чтобы купить там хлеба и порадовать тебя.
– Боже мой! Бедная девочка! Хотя бы сказала мне, я б ее не отпустил!
– Ты же знаешь нашу Рому. Если что ей в голову взбрело, то обязательно сделает, – сказала его жена и пошла завтракать.
«Я должен был догадаться, где искать Ромашку, – подумал Павел. – После того как сосед Гришка сказал, что видел, как она шла в магазин, не трудно было догадаться, куда она направилась».
С чувством вины он сел за стол и принялся медленно хлебать суп. Он отвлекся и не слушал болтовню дочерей с матерью – мысленно он был в прошлом, когда они узнали, что у Ромашки проблемы со здоровьем. Тогда они с женой приняли, по их мнению, единственно правильное решение: относиться ко всем дочерям одинаково и не делать поблажек Ромашке. В семье девочек приучали к работе с раннего детства, и ему было жаль Рому, которая пыталась ни в чем не отставать от сестер, но не всегда получалось. Они не баловали детей, а поддерживали с ними определенную дистанцию, чтобы они выросли трудолюбивыми и самостоятельными.
«Почему именно сейчас я засомневался, правильно ли мы все делаем? – думал отец, вперив в миску невидящий взгляд. – Сколько раз мне хотелось побыть для малышей «лошадкой», катая их на спине по очереди? А я так не поступал – держал дистанцию. Как иногда хотелось обхватить их всех руками и каждую расцеловать в розовые щечки – не мог, боялся избаловать девочек».
В прошлом году они с женой решили взять кредит, чтобы купить трактор, комбайн и грузовик у разваливающегося колхоза. У них имелись арендованные земельные паи, а брать в аренду технику для обработки земли было невыгодно. Павел решил стать настоящим фермером, побольше заработать. Для чего? Не для себя, а чтобы обеспечить безбедную жизнь дочерям. Никого дороже их в его жизни не было, и ради них он пахал бы с утра до ночи, но и девочек привлекал к работе. Они высаживали на своих землях подсолнечник, и Павел решил после продажи нового урожая построить свою маслобойню – так получилось бы намного выгоднее, чем продавать семечки задешево другим. Павел сажал и сахарную свеклу, а затем сдавал ее на переработку сахарозаводу.
Но вырастить свеклу было не так-то просто, поэтому дочерям приходилось пропалывать ее вручную, проходя в день длинные ряды до самого горизонта. Родители давали девочкам задание на один или несколько дней, обещая, что купят что-нибудь из одежды той, кто первая справится. Отец видел, как старалась Рома, но ей из-за хромоты было тяжелее всех, и она никогда не оказывалась первой. Павел только сейчас задумался о том, что Романия больше всех сестер нуждалась во внимании. Об этом стоило поговорить с женой.
«Только не в ближайшие дни, – подумал он. – Пусть Ромашка поправляется, а потом и поговорю».
– Папа, ты уснул над тарелкой? – Голос Златы отвлек его от размышлений.
– Спасибо, я уже наелся, – ответил он, отодвигая миску.
– Папа, мы тоже хотим увидеться с Ромой! – заявила Ангелина.
Мать строго взглянула на дочь, а Павел ответил, что возьмет их с собой.
Обрадовавшись, девочки бросились убирать со стола и мыть посуду.
В больнице с Романией сначала увиделись родители и только потом, выйдя из палаты, разрешили сестрам зайти к Роме. Девочки с опаской зашли, но, увидев улыбку на лице сестры, осмелели.
– Ничего себе! – кивнула на перебинтованную голову Романии Ангелина. – Тебе делали операцию? Зашивали рану?
– Да, было такое, – ответила Романия, – но уже почти не болит.
– А шрам-то останется, – вздохнула Геля.
– На всю жизнь, – поддержала Гелю Злата. – И на таком видном месте! Всю красоту портить будет.
Романия не задумывалась над тем, что останется шрам. А теперь она поникла, как увядший цветок. Но затем ее осенило:
– А я буду прикрывать шрам челкой!
– И всю жизнь ходить, как школьница, с челкой? – Геля криво усмехнулась.
– Не обязательно! – с воодушевлением произнесла Романия. – С челкой много всяких причесок. Что-нибудь подберу подходящее.
– Рома, а куда ты пошла… той ночью? – осторожно спросила Злата.
– А вам родители не рассказали? – Девочка посмотрела по очереди на обеих сестер. Похоже, они и вправду не знали. – В поселке магазин был закрыт, тогда я решила пойти в Яблоньское, чтобы порадовать папу свежим хлебом!
– Значит, хотела показать, что мы плохие дочери, а ты одна у нас такая хорошая и благородная? – съязвила Геля.
– Я просто хотела его порадовать, – повторила Романия.
– Ты просто подлиза, – склонившись над сестрой, сказала Злата. – Стало завидно, что ты всегда пасешь задних и все подарки достаются нам?
– Зачем ты так? – дрогнувшим от обиды голосом спросила Романия. – Я же хотела как лучше…
– Ты не такая, как мы, – вполголоса произнесла Геля. – И никогда такой не станешь, как ни старайся. Ты не только кривоножка, но и криворучка.
– А теперь мы знаем, что ты еще и подлиза! – добавила Злата.
– Девочки, зачем вы так? Я вас чем-то обидела? Мы же сестры, а вы… – Романия замолчала. Горло сжалось, нахлынули слезы, но она сдержалась и только повернулась к сестрам спиной.
Рома слышала, как они ушли, как зашел попрощаться отец.
– Ромашечка, что-то случилось? Они тебя обидели? – спросил он, увидев, как помрачнела дочь.
– Нет, папа, все нормально, – ответила девочка с натянутой улыбкой.
– Если даже ляпнули что-то неприятное, не обращай внимания. – Отец погладил ее по голове.
Такая ласка взволновала Романию не меньше, чем слова сестер, и она готова была вновь расплакаться, только уже от нахлынувших чувств.
– Рома, я оценил твое желание порадовать меня свежим хлебом, – сказал отец.
– Я же его так и не принесла, – виновато улыбнулась девочка. – Только волнений и хлопот вам добавила.
– Наши желания не всегда совпадают с возможностями. Что бы ты хотела за свое рвение?
– Мне ничего не надо, кроме одного, – сказала девочка и смутилась. Она никогда и ничего не просила у родителей для себя.
– Выполню твой любой каприз, – сказал отец и добавил: – А ты, в свою очередь, пообещай мне быстренько выздороветь и вернуться домой.
– Обещаю!
– Так чего ты хочешь?
– Я хочу… Я… Папа, я не только хочу, я просто обязана найти Боню и забрать ее к себе!
– Боню? Кто это?
– Это та бездомная дворняжка, которая согревала меня целую ночь своим теплом. И рану мою она зализала.
– Ромашка, ты же знаешь, что содержать домашнее животное нелегко. Это и время, и большая ответственность. А я не уверен, что ты будешь успевать ухаживать за этой дворняжкой. К тому же у нас много кур, уток, которые гуляют по двору, и еще неизвестно, не порвет ли их эта бездомная собака.
Романия сразу опечалилась. Она давно мечтала о собаке, но родители не хотели даже слышать ее слабые намеки. Сейчас зима, на улице – трескучий мороз, а бедной Боне некуда спрятаться от ветра и снега. Рома была уверена, что наступил удобный момент, чтобы уговорить отца приютить Боню, которая спасла ей жизнь.
– Можно сделать для нее вольер и будку, а в свободное время я буду водить ее гулять на поводке, – сказала девочка.
– Рома, скажу тебе откровенно: я не уверен, что эта дворняжка, которая тебя спасла, существовала на самом деле. Это не твои фантазии? Или от мороза ты бредила, и тебе все это померещилось? – Мужчина внимательно посмотрел в глаза дочери.
– Папа, я не жалею о том, что пошла за хлебом, – произнесла Романия, сдерживая непрошеные слезы, – жалею о том, что не дошла до магазина и принесла вам столько волнений. А еще я очень сожалею, что у меня такие бездушные сестры… и вы с мамой такие же. Не приезжайте больше ко мне, не надо, – сказала она и укрылась одеялом, натянув его на голову.
Романия отказалась от еды и до вечера тихонько плакала. Девочка вспоминала ту ночь, которую ей пришлось пережить на дороге, когда мела метель, было холодно, на обочине дороги зловеще гудели и скрипели деревья, раскачиваемые ветром. Ей было страшно, одиноко и больно. Рома понимала, что добраться домой своими силами она не сможет, транспорт не ходит; она просто истечет кровью и замерзнет. Девочке было жаль себя, а также своих родных, которые будут безутешно рыдать у ее гроба. А потом ее просто закопают в землю, навсегда.
Девочка обрадовалась Боне так, как никому ранее. Она поцеловала собаку в холодный и мокрый нос, и Боня уже без опаски принялась зализывать ее кровоточащую рану. Когда глаза слипались и Рома на короткое время погружалась в сон, Боня лизала ей веки и Рома просыпалась.
– Бонечка, ноги, – указывала она пальцем, – ножки замерзают, я их не чувствую.
Собака послушно ложилась в ногах девочки, согревая их.
– Бонечка, милая, моя хорошая, только не бросай меня, – просила Романия. – Если мы с тобой переживем эту ночь, то будем вместе, всегда. Тогда тебе не придется ходить голодной целыми днями в поисках еды – я своей порцией буду делиться с тобой, а если надо будет, то наймусь к какой-нибудь старушке ухаживать за огородом. Мы же вдвоем не пропадем, Боня? Главное, не замерзнуть и дожить до утра.
Когда у Ромы замерзала спина, собака ложилась позади и обнимала ее лапами.
– Боня, тебя, наверное, никто не любил? Меня тоже не особенно любят и родители, и сестры, хотя я их люблю, но тебя я буду любить больше всех! Ты мне веришь? Попрошу папу сделать тебе теплую и уютную будку, постелю тебе свою старую курточку – я уже выросла из нее. Ты будешь моим верным другом и забудешь, что такое одиночество.
Романия представила, как Боня одна-одинешенька бродит на морозе у дороги, пытаясь найти место, чтобы согреться, вспоминает ее и провожает взглядом все проезжающие мимо машины. Девочка снова заплакала. Она чувствовала себя такой же ненужной, как бездомная собака.
«Я же ей пообещала, что заберу к себе домой, – думала Романия. – Выходит, что она меня спасла, а я ее предала? Нет, так нельзя поступать, так нечестно по отношению к Боне, и нужно что-то придумать».
На ужин Роме принесли манную кашу, и, чтобы ей не мешали искать выход из положения, она быстро ее съела и снова натянула одеяло на голову…
Утром Романия тоже не стала отказываться от завтрака. Затем ей сделали перевязку пальцев ног, которые она слегка отморозила. Рома лежала под капельницей, когда услышала разговор, доносившийся из коридора. Женщина и мужчина просили пустить их к Фоменко Романии на десять минут.
– Зачем вам это нужно? – прозвучал голос дежурной медсестры. – Ей только что поставили капельницу.
– Мы с районного телевидения, – ответил мужской голос. – Вот наши удостоверения.
– Понятно. А Фоменко вам зачем?
– Нам стало известно, что эту девочку целую ночь согревала своим телом бездомная собака, и мы хотели бы сделать об этой истории небольшой репортаж.
– Делайте. А девочка вам зачем? – нервно переспросила медсестра.
– Чтобы зрители увидели ее своими глазами и услышали ее рассказ о тех событиях.
– Я… Я даже не знаю, – неуверенно произнесла та. – Фоменко – несовершеннолетняя. Можно ли вам с ней общаться без разрешения родителей?
– Мы поговорим с ней, а потом спросим у родителей разрешения, – сказала девушка. – Если они будут против, то мы не пустим эти кадры в эфир, и все дела! Так можно нам войти в палату?
– Сейчас спрошу Фоменко, захочет ли она с вами общаться, – сказала медсестра.
– Я все слышала, – сказала Романия, едва та открыла дверь. – Я согласна!
Медсестра пригласила телевизионщиков войти. Увидев камеру, Романия разволновалась – она и не думала о том, что когда-нибудь попадет на телевидение. Пока оператор устанавливал камеру, девушка подошла к Роме и обменялась с ней несколькими фразами. Ее голос немного успокоил Романию, и она уже была готова говорить. Начала свой рассказ с того, как пошла за хлебом в магазин в своем поселке, как встретила дядю Гришу… И вот уже девочка совсем успокоилась и увлеченно описала ту ночь, которую провела с Боней.
– Романия, вы хотите еще что-то добавить к своему рассказу? – спросила девушка с микрофоном в руках.
– Да, хочу, – уверенно кивнула та. – Вернее, я хотела бы обратиться к людям. Иногда собаки добрее и преданнее людей. Даже близкие могут вас не понять, а собака поймет и никогда не предаст. Заберите домой бездомное животное, и оно станет вам верным другом на всю жизнь!
– Просто супер! – восхищенно произнес оператор. – Умничка! Теперь нужно согласовать запись с твоими родителями.
– Возьмите номер нашего телефона и обязательно поговорите с папой, – попросила девочка. – Именно с ним, а не с мамой. Его зовут Фоменко Павел Тихонович.
Они ушли, и Романия стала размышлять: «Если папа даст добро на запись, то он увидит и услышит меня. Он догадается, что я имела в виду в своем обращении к людям, и поверит, что я не соврала про Боню. Если он и после этого не согласится забрать домой мою спасительницу, тогда я уйду из дома к ней. Построю за лето шалаш, буду ходить на работу и жить вместе с Боней, а папа с мамой пусть живут со своими любимыми Гелей и Златой».
Романия знала, что при согласии папы репортаж выйдет в местных новостях сегодня вечером. Родители обещали приезжать через день, значит, они будут завтра утром.
«Вот и посмотрим, какое решение примет папа, – думала Романия. – Если откажет после этого, значит, у него вместо сердца камень».
Утром Любовь Валентиновна и Павел Тихонович первым делом пошли в кабинет лечащего врача Романии, чтобы узнать о состоянии ее здоровья. Геля и Злата отправились в палату к сестре. Рома, увидев их, недовольно нахмурила брови.
– Гелечка и Златочка, вы немножко опоздали, – произнесла Романия с иронией, которой сестры не заметили.
– Как это опоздали? – Ангелина в недоумении переглянулась со Златой.
– Опоздали на перевязку и упустили возможность рассмотреть мой ужасный шрам на лбу, – сказала Рома и усмехнулась.
– Зачем ты так? – с обидой произнесла Злата. – Мы же, как-никак, сестры.
– Вот я и говорю вам, мои дорогие сестрички, что вы сегодня многое потеряли. – Романия демонстративно отвернулась от них.
– Ну конечно! Ты же у нас теперь телезвезда, которую спасла бродячая блохастая собака! – съязвила Геля.
Романию прямо-таки обожгли эти слова сестры. Она резко повернулась и бросила гневный взгляд на Гелю.
– Пошла вон отсюда! – сквозь зубы прошипела Романия. – И чтобы больше ко мне сюда не приезжала! Поняла?!
– Больно надо! Ты думаешь, я так жаждала с тобой увидеться? Не угадала! Просто захотелось покататься на машине. – Геля не полезла за словом в карман.
– А я хотела с тобой встретиться и извиниться за вчерашнее, – негромко произнесла Злата, покосившись на Гелю.
– Надо сначала думать, а потом говорить, чтобы не приходилось просить прощения, – уже спокойно ответила ей Романия. – А теперь идите. Обе.
Романия не видела, как Геля, уходя, показала ей язык, а Злата толкнула ее в бок.
Вскоре в палату зашли родители Романии. Мама принесла ей домашний творог со сметаной и сахаром, отварную курятину, моченые яблоки, конфеты.
– Ешь, а то я знаю, как кормят в больнице, – сказала она. – Понимаю, что настали трудные времена, и хорошо, что хоть горячий супчик дают, пусть даже и прозрачный, как стекло.
– Спасибо, я наедаюсь, – ответила дочь, взглянув на отца пытливым взглядом.
– Ромашка, ты не капризничай, а ешь хорошо. Ты ведь хочешь быстрее выздороветь и вернуться домой? – спросил отец, присаживаясь на стул у кровати.
На него смотрели большие, выразительные глаза василькового цвета – глаза любимой дочери. Да, именно любимой, хотя он ни разу не показал, что любит Романию больше всех, – он считал, что просто жалеет самую слабую из своих дочерей. В глазах девочки застыл вопрос, и он знал, какой именно.
– Вернуться домой? – переспросила она. – Не особенно хочу, мне и здесь неплохо.
Павел понял – это вызов. Или, возможно, протест? Он молча сунул руку в свою сумку, переброшенную через плечо, и достал поводок с ошейником. Выражение лица Романии вмиг изменилось. Теперь она смотрела на отца с такой надеждой, что если бы она попросила в этот миг достать звезду с неба, он бы и это сделал, чтобы еще раз увидеть огонек радости в ее глазах.
– Это?.. – дрогнувшим голосом спросила дочь, не отрывая взгляда от отца.
– Да! Это то, о чем ты думаешь! – улыбнулся он.
– Мне… я смогу забрать Боню? – все еще не веря, спросила Романия.
– Конечно! Я уже купил сетку-рабицу, чтобы сделать ей вольер, а доски для будки у нас найдутся!
В широко распахнутых глазах Романии было столько благодарности и счастья, что они едва не выплеснулись слезами. Ей хотелось обнять отца за шею, прижаться к нему и поцеловать в щетинистую колючую бороду, но в их семье не принято было «сюсюкаться», как выражалась мама, поэтому девочка только радостно воскликнула:
– Спасибо, папа! Ты… Ты очень хороший! Мама, спасибо за передачку – я все-все съем, чтобы быстрее вернуться домой.
– Ромашка, а ты уверена, что сможешь найти эту собаку? – спросил отец.
– Конечно! Я же ей пообещала! – радостно ответила девочка. – Она меня ждет – я это знаю!
Романия была вне себя от счастья из-за того, что родители разрешили ей забрать домой Боню. И все-таки ее тревожило: удастся ли найти собаку, не замерзла ли та, пока стоял трескучий мороз? Каждый день на обходе она спрашивала врача, когда ее выпишут.
– Скоро! – всегда одинаково отвечал он.
Для Романии это его «скоро» тянулось бесконечно долго. Девочка старалась съедать все, что ей приносили, чтобы быстрее выздороветь и выписаться из отделения.
– Сегодня мы тебя выпишем, – наконец сказал врач, – но тебе придется еще долечиваться дома, а главное – не переохлаждаться.
– Правда?! – не веря услышанному, воскликнула девочка. – Доктор, вы позвоните моему папе, чтобы он меня сегодня забрал?
– Уже.
– Что уже?
– Уже позвонил, – пояснил доктор. – Пока он доедет, я подготовлю эпикриз, а ты давай, собирай свои вещи!
Романия уже могла передвигаться с одним костылем, нога еще была закована в гипс, но это не помешало ей застелить постель и собраться. Усевшись на стул у кровати, она с нетерпением ждала приезда отца. Время тянулось ужасно долго, и Романия волновалась в предвкушении встречи со своей спасительницей.
Наконец-то пришел отец Романии с ее курткой и сапожками.
– Здравствуй, Ромашка! – улыбнулся он с порога. – Уже собралась?
– Давно собралась!
– Тогда пойдем!
– Ты один приехал?
– Да, один. Давай я тебе помогу.
– Не надо, я сама! – настойчиво произнесла девочка.
Сидя на заднем сиденье легковушки, Романия вертела головой во все стороны, ища глазами собаку.
– Папа, можешь ехать медленнее? – попросила она.
– Боишься ее не увидеть?
– Еще как боюсь! – призналась девочка.
Павел снизил скорость автомобиля. Романия смотрела на расчищенную дорогу, на обочинах которой все еще лежали холмики снега.
– Из-за них я не увижу Боню, – разволновалась Рома.
Возле того места, где она провела ночь с собакой, девочка попросила отца остановиться.
– Чего ты хочешь? В туалет?
– Нет. Хочу пройтись пешком по дороге, – объяснила Рома. – Может быть, увижу ее следы.
– Что ты надумала?! Нога в гипсе, дорога скользкая. Хочешь и вторую ногу сломать?
– Папа, пожалуйста, – тихо произнесла Романия.
– Даже не проси! Если не увидим твою Боню, значит, она нашла себе где-то приют, и нечего морочить мне голову!
– Папа, если ты не остановишься, то я на ходу выпрыгну, встречусь с Боней и никогда, слышишь, никогда не вернусь домой! Вы меня больше не увидите! – сквозь слезы прокричала дочь.
Отец тяжело вздохнул и нажал на педаль тормоза. Романия с трудом выбралась из салона и огляделась по сторонам. Вокруг – заснеженные поля, словно зима набросила на землю огромное белое покрывало; тихо, глухо, даже ветер не подает голос.
Отец подошел к дочери и сказал:
– Я тебя одну не отпущу. Будем вдвоем идти потихоньку, а я стану тебя поддерживать.
– Я не калека и сама могу ходить. У меня есть помощник – костыль. Я пойду по обочине, где не скользко, а ты поезжай потихоньку, – ответила Романия.
Хромая и опираясь на своего «помощника», девочка медленно двинулась вперед. Отцу ничего не оставалось, как сесть в машину.
Романии было больно ступать на поврежденную ногу, но она, сцепив зубы, шла и шла. Ей было не привыкать и к физической боли, и душевной. В школе она часто слышала за спиной насмешки, обидные слова: «кривенькая уточка», а то и просто «утка», «хромоножка», «кривая» или «уродка». От таких слов ее обдавало жаром, но она никогда не огрызалась, зная, что это вызовет у обидчиков желание еще больше ее дразнить. Эту свою боль она прятала глубоко в душе, как и физическую.
Девочка дошла до того места, где встретила Боню. Сейчас здесь никого не было.
– Боня! Бонечка! Боня! Это я, Романия! Ты где?! – опираясь на костыль и сложив ладони рупором, кричала она в разные стороны.
Девочку охватило отчаяние, и она уже была готова расплакаться, как вдруг услышала позади веселый лай собаки. Она повернулась и увидела Боню, мчавшуюся по дороге к ней.
– Боня! – радостно закричала Романия. – Моя хорошая! Ты меня ждала?
Подбежав к девочке, собака заливисто залаяла, виляя хвостом и улыбаясь. Рома, присев на снежный холм, обнимала собаку, целовала ее в прохладный и мокрый нос, почесывала шею и за ушками.
– Как я по тебе соскучилась! – говорила девочка. – Ты меня спасла, и я тебе пообещала, что заберу тебя. Так же было? Бонечка, не обижайся, что так долго к тебе не приходила, – я была в больнице. Вот, я еду домой и тебя заберу! Скажи, ты ждала меня?
Лицо Романии стало мокрым, после того как ее несколько раз облизала собака, и, расчувствовавшись, девочка невольно расплакалась. Ее никто не целовал, никто ей так не радовался, как эта дворняжка. Наверное, впервые в жизни Рома почувствовала, каково это – быть любимой. Конечно, родители ее тоже любили, но сдержанно, по-своему, воспитывая девочек в строгости, а ей так иногда хотелось, чтобы мама ее обняла и поцеловала хотя бы в макушку!
Романия увидела, что Боня насторожилась и подняла вверх уши.
– Это свои, свои, Боня! Это – мой папа, – спокойным голосом произнесла девочка и погладила собаку. – Его трогать нельзя!
Собака по ее интонации поняла, что мужчина, идущий к ним, не опасен, и прижалась всем телом к девочке. Отец со стороны наблюдал за этой встречей. Он видел неподдельную, искреннюю радость обеих, и ему стало неловко за то, что при первом разговоре с дочерью он отказал ей в просьбе забрать собаку домой.
«Она так счастлива, а я хотел лишить ее этого счастья, – подумал он и двинулся к дочери, которая сидела на снегу. – Надо ее забрать, а то еще простудится».
Павел подошел ближе и, с довольным видом улыбнувшись, протянул руку Романии.
– Вставай со снега, а то заболеешь, – сказал он.
На него внимательно смотрела собака.
– Боня, пойдем со мной, – сказала ей девочка, поднимаясь.
Собака, вмиг опечалившись, перевела взгляд на Рому.
– Идем, не бойся! Мы теперь всегда будем вместе!
Боня молча смотрела, как Романия с трудом забралась в машину на заднее сиденье. Собака подбежала к ней и, не желая расставаться, залаяла.
– Садись рядом со мной! – сказала ей девочка и похлопала ладонью по сиденью рядом с собой.
Собака подошла ближе и с опаской взглянула на мужчину.
– Не бойся, я никому тебя не дам в обиду, – ласково приговаривала Романия. – Ты ни разу не ездила в машине? Я это знаю, но ведь я с тобой! Иди ко мне!
Рома протянула к ней руки для объятий, и собака запрыгнула в салон. Она тесно прижалась к девочке, дрожа то ли от страха, то ли от холода, то ли от волнения. Отец закрыл дверь и сел на водительское сиденье. Романия прижала собаку к себе, поцеловала ее в голову и тихо шепнула на ухо:
– Все будет хорошо! Ты теперь будешь иметь дом, и я буду любить тебя, всегда-всегда! Ты мне веришь, Бонечка?
Романия обрадовалась вольеру и собачьей будке, как собственному дому. Она зашла за сетчатую ограду, за ней – Боня.
– Бонечка, ты будешь здесь жить, – объяснила девочка. Она заглянула в будку – пол был деревянный, никакой подстилки. – Это твой домик, я сейчас принесу тебе свою куртку и миску с едой.
Романия закрыла вольер и увидела в глазах собаки испуг.
– Не бойся, я с тобой! – ласково проговорила Рома и, опираясь на костыль, пошла в дом.
– Ромашка, с возвращением домой! – сказала ей мать.
– Мама, мне срочно нужна миска и еда для Бони! – быстро и взволнованно произнесла дочь.
– Нашла свою Боню? Теперь у нас забот прибавится, – холодно ответила женщина, но прошла на кухню. Она вынесла старую алюминиевую миску с остатками вчерашнего супа. – Давай я сама отнесу, тебе же неудобно, – предложила она.
– Нет-нет! – запротестовала дочь. – Боня моя, и я сама отнесу!
Мать, вздохнув, отдала Романии миску. Девочка и в самом деле расплескала немного супа по дороге. Боня, увидев на крыльце свою подругу, радостно запрыгала, завиляла хвостом и взвизгнула.
– Голодная? Ешь, моя радость! – сказала Рома и поставила миску перед собакой.
Боня набросилась на еду так, словно несколько дней ничего не ела. Она лакала взахлеб, разбрызгивая жидкость вокруг миски. Тщательно вылизав посуду, она принялась собирать мелкие остатки вокруг нее. Покормив животное, Романия нашла свою куртку, из которой уже выросла, постелила ее в будке, подозвала Боню.
– Это твой домик, – объяснила она, похлопав ладошкой по куртке. – Можешь смело залезать и спать здесь.
Собака недоверчиво подошла к будке, но зашла в нее только тогда, когда тщательно обнюхала куртку Романии. Запах девочки ее, похоже, успокоил, и она залезла в будку. Потоптавшись на месте, Боня с удовольствием улеглась. Только сейчас Романия почувствовала, как сильно болит от нагрузки прооперированная нога. Она сказала собаке, что придет к ней чуть позже, и вернулась в дом.
– Привет, Ромка! – сказала ей Злата.
– О! Кого я вижу? – За сестрой стояла Геля. – Наша собачница уже дома! Рада видеть!
– Не вижу ни капельки радости на твоем красивом личике, – ответила ей Романия, направляясь в свою комнату.
– А я вот слышу запах псины. Ромка, не от тебя ли так прет? – съехидничала Ангелина.
– Запах псины лучше и приятнее, чем твои вонючие слова! – сердито кинула ей Романия и громко хлопнула дверью.
За обедом мать сказала, что нужно бы Боне протравить глистов и вывести блох.
– Надо сводить ее к ветеринару, а я сама ее не доведу, – в растерянности сказала Романия. – И на поводке она ходить еще не умеет. Что теперь делать?
– Забери себе всех блох своей вонючки! – хихикнула Геля, но отец бросил на нее такой строгий и осуждающий взгляд, что девочка покраснела и опустила голову.
– Не проблема, – сказал отец. – Можно собаку никуда не вести, я сам зайду в ветбольницу и куплю в аптеке все, что нужно.
– Спасибо, папа! – В синих, как небо, глазах дочери отразилась благодарность.
– Не за что, – проговорил отец и добавил, что есть еще важное дело, которое надо немедленно решить.
– Какое? – спросила его жена.
– Об учебе Ромашки. Ей нужно поберечь ногу, а до школы ходить далеко, да и опасно: вдруг будет гололед или заметет дорогу снегом?
– Я смогу, папа, – тихо произнесла девочка. – Буду выходить из дому на час раньше и потихоньку идти. Если устану, то где-то на скамеечке отдохну.
– Сядешь на пенек, съешь пирожок, – пошутила Злата, но на ее слова никто не обратил внимания.
– Мне хотелось бы, чтобы наши дочери все вместе ходили в один класс и стали выпускницами тоже вместе, – заявила мать.
– Согласен! – кивнул отец. – Тем более что Ромашка почти полгода уже отучилась. Поэтому я предлагаю заняться этим вопросом.
– И что мы будем делать? – Любовь Валентиновна взглянула на мужа.
– Попытаюсь добиться обучения на дому, – ответил он. – А там уже и лето, каникулы три месяца. К осени, я уверен, Ромашка уже будет бегать.
– Хромать, – тихонько, себе под нос, буркнула Геля, и, на ее счастье, отец ее не услышал.
– Да, только так! – согласилась с мужем Любовь Валентиновна.
Отец Романии с трудом, но добился для дочери обучения на дому. После зимних каникул девочка долго сидела дома одна. Учителя приходили после занятий в школе, и у Ромы было много свободного времени. Утром она кормила Боню, возвращалась в дом и старалась побыстрее приготовить обед, чтобы подольше побыть со своей собакой. Хоть родители и запрещали ей гулять на улице, девочка их не слушалась. Она надевала на Боню ошейник и учила ее ходить рядом на поводке. Сначала собака боялась ошейника, но постепенно стала привыкать к нему.
Романию, как и других дочерей, родители учили быть честными и не обманывать, но девочке пришлось так поступить.
«Это не для меня, для Бони», – успокаивала она свою совесть, разбивая куриные яйца в собачью миску.
Собака мгновенно их съедала и снова смотрела на девочку умоляющим взглядом.
– Больше двух никак не могу! – объясняла ей Романия. – Мама сразу заметит, и тогда я вообще не смогу приносить тебе яйца.
Собака понимающе вздыхала. Когда Романию заходила проведать крестная, то приносила ей немного конфет, иногда – шоколадку. Девочка сама ее не ела: угощала сестер, а свою часть отдавала собаке. Иногда ей удавалось схитрить и незаметно отложить свою котлетку для Бони. Но однажды это заметила Геля и начала шантажировать сестру тем, что все расскажет родителям.
– Что ты хочешь за свое молчание? – хорошо ее зная, прямо спросила Романия.
– Когда тебе крестная принесет шоколадку, то я хочу ее всю!
– Завидно, что моя крестная добрая, а твоя жадина?
– Как хочешь! – произнесла Геля и демонстративно отвернулась. – Придется сдать тебя с потрохами родителям.
– Не надо. Отдам я тебе шоколадку, проглот! – сказала ей Романия.
С каждым днем Ромашка все больше сближалась с Боней. Она нашла в ней верного друга, который был рад ей в любое время суток. Девочка знала, что от собаки никогда нельзя ждать подлости или предательства, как от сестер. Боня была открытой, не умела хитрить или делать пакости. Романии теперь было с кем поговорить, кому пожаловаться, иногда поплакаться. Девочка душой чувствовала, что собака намного прямее, честнее и добрее людей.
Иногда сестры ныли, что Боня лает по ночам и мешает им спать.
– Она же не просто так лает, она нас всех защищает, – пыталась доказать им Рома.
– От кого? – кривилась в ухмылке Геля.
– От воров и бандитов.
– Ха-ха! Не смеши меня! Какие у нас тут бандиты и воры?
– Обыкновенные! У людей ни работы, ни денег, даже у своих соседей воруют! – не успокаивалась Романия.
– У нас нечего воровать, – вмешалась в разговор Злата.
– А вот представь себе, что к нам в дом забрались воры и украли все наши зимние вещи и обувь. В чем тогда нам ходить?
Это еще больше рассмешило сестер.
– Родители новую одежду купят! – сказала Злата.
– Конечно! Куда они денутся? – поддержала ее Геля.
– Вот вы думаете только о себе! – раскрасневшись, доказывала им Романия. – А то, что кредит им выплачивать, забыли? А если трактор или грузовик ночью угонят? Что тогда? Прощай урожай, и кредит гасить нечем. Вы этого хотите?
– Нет, мы просто хотим спокойно спать по ночам, – вздохнула Геля. – А ты слышишь только себя и гавканье своей псины!
– А ничего, что у наших соседей по обе стороны собаки тоже по ночам лают? – не сдавалась Романия. – Или вы слышите только голос Бони?
– Представь себе, что да! – сказала Геля.
– Ну почему ты такая злая? – со слезами на глазах спросила Рома. – Собака добрее тебя в тысячу раз!
– Ну да! Я, значит, хуже собаки?
– Что мы с Боней тебе сделали? В суп нагадили?
– Знала давно, что ты дурочка, но думала, что мозгов хоть как у курицы осталось. Увы, ошиблась!
– Девочки, давайте разойдемся по своим комнатам и все успокоимся, – спокойно произнесла Злата и подтолкнула сестер в разные стороны. – Надоели ваши ссоры!
– Можно подумать, что ты одна из нас святая! – Геля переключилась на Злату. – Никогда ни с кем не ссоришься, слова плохого от тебя не услышишь! Ну прям ангел и все! Дай пощупаю: крылышки на плечах еще не пробиваются?
– Лучше я пощупаю твою башку, – рассердилась Злата. – Рожки уже проклюнулись?
Романия молча ушла в свою комнату и заперлась на ключ. Она прилегла на кровать и пыталась понять, разобраться, почему они, сестры, так часто ссорятся? Ведь они в материнском лоне были вместе не один месяц, рядом спали и бодрствовали, в них течет одна и та же кровь, а понимания между ними нет. Родители относятся ко всем одинаково, одевают, поят и кормят, но с самого раннего возраста девочки не могли общаться мирно. И чем дальше, тем быстрее росло между ними расстояние.
Весной сестры Романии работали в поле, пололи свеклу, а с приходом летних каникул родители еще больше нагружали их заданиями. Платили им в десять раз меньше, чем наемным работникам.
– Ваша норма гораздо меньше, чем у взрослых, поэтому и заработок меньше, – объяснил Геле и Злате отец.
– Но мы ведь свои, – сказала Геля.
– К тому же ваши дети, – поддержала ее Злата.
– И поэтому тоже ваша зарплата меньше. Если по-честному, то вы эту работу, как свои, должны выполнять совсем бесплатно. Для кого мы с матерью стараемся? Для себя, что ли? Нужно погасить кредит, и тогда начнем откладывать деньги для вас, наших дочерей, – пояснил отец. – Вы уже сейчас должны понимать, что у нас осталось немного времени, чтобы обеспечить ваше будущее. Нам уже по пятьдесят семь стукнуло, а вы еще совсем пигалицы.
– Значит, мы будем горбатиться на солнцепеке, а Ромка дома отсиживаться? – спросила Геля.
– Этот вопрос не обсуждается, и вы сами прекрасно понимаете почему! – прогремел грозный голос отца.
Павел резко поднялся и вышел из комнаты.
– Я так и знала, что эта наша собачница ничего не будет делать, кроме как облизываться со своей Боней, – недовольно произнесла Ангелина.
– А как она может работать, когда нога в гипсе? Сама подумай! – сказала сестра. – Рома не просто лежит в постели, она готовит нам еду, моет посуду.
– А в основном сидит в вольере с собакой, – усмехнулась Геля. – Если уж дома без дела околачивается, то пусть стирает все наши вещи.
– Она не откажется, ты же ее хорошо знаешь.
– Лучше бы никогда не знала!
– Почему ты такая злая? – Злата взяла Гелю за руку, посмотрела в ее красивые карие глаза. – На ее месте могла быть и ты.
– Я не злая, – Ангелина отдернула руку, – я справедливая, что, как вижу, в этом доме никому не нравится.
В конце августа отец с матерью отправились в райцентр и привезли дочерям обновки к началу учебного года.
– Ну-ка, ласточки, слетайтесь ко мне! – веселым голосом произнесла мать.
Девочки мгновенно окружили ее и уставились на клетчатую полипропиленовую сумку. Они догадались, что там лежат подарки для них, но сумка была закрыта на «молнию», и ничего не было видно.
– Готовы? – улыбнулся отец и расстегнул сумку.
Он достал оттуда три добротных спортивных костюма и столько же футболок.
– Костюмчики?! – радостно воскликнула Геля. – Настоящий дефицит! Неужели импортные? Не подделка?
– Где вы их достали? – взглянула на родителей Злата, и глаза у нее сияли от радости. – А где чей?
– Смотрите по размерам, – ответила мать. – Чуть побольше – Гелин, средний – Злате и, соответственно, меньший – Роме.
Дочери разобрали костюмы и футболки, стали прикладывать их к телу, примеряя. Романия не отставала от сестер. Со счастливой улыбкой она приложила футболку к плечам, а затем и штаны к бедру, сложив их пополам.
– Угадали с размером! – весело произнесла она. – Спасибо!
– Минутку! – Ангелина подняла вверх указательный палец, и все посмотрели на нее. – Ромке скоро снимут гипс, но это не значит, что ее не освободят от уроков физкультуры.
– Конечно же, ей дадут освобождение, – сказала мать.
– Тогда зачем ей спортивный костюм? – Геля по очереди посмотрела на отца и на мать.
– Как зачем? У нас три дочери, значит, три костюма. А как иначе? – удивилась Любовь Валентиновна.
– Чтобы ходить в вольер к своей блохастой подружке, ей нужен импортный спортивный костюм? – не могла успокоиться Геля.
– Зачем ты так, дочь? – недовольно посмотрел на нее Павел. – Рома может его носить, когда захочет: в доме, во дворе, ходить в нем в магазин или вечерком прогуляться с собакой.
– Папа, ты говоришь, что надо экономить, пока не погасим кредит, мы со Златой все лето пахали как проклятые, а вы покупаете ей костюм, без которого она и так прекрасно обошлась бы! – воскликнула Геля.
– Забирай его! – С застывшими в глазах слезами Рома бросила Геле в лицо свой костюм.
Отец выхватил его из рук Ангелины.
– Разговор окончен! – крикнул он Геле, возвращая одежду Роме. – Решения родителей не обсуждаются! Ясно?!
– Да, яснее не бывает, – вздохнула Геля.
– Все. Инцидент исчерпан, – спокойно произнесла мать и потянулась к сумке.
Она извлекла оттуда три шерстяные кофточки.
– Это теплые кофты, – сказала она. – Можно будет надевать на школьную форму, когда по утрам станет холодно.
– Ух ты! – с восхищением воскликнула Злата. – Тоже дефицит!
– Сейчас чуть ли не все стало дефицитом, но вы – дочери фермера Фомы, как папу у нас называют, значит, должны хорошо выглядеть, пусть даже скромно, но не бедно, – сказала мать. – Эта, розовая, будет к лицу тебе, Геля. А вот эта, зелененькая – для Златы. Ромашке – синяя, под цвет ее глаз.
Разобрав подарки, девочки принялись их рассматривать и примерять. Ангелине досталась кофточка нежно-розового цвета, крупной вязки, с широким откидным воротником и вязаной красной розой на груди. Кофта Златы была скромнее: из гладкого трикотажа с двумя кармашками по бокам. Романии синий цвет был очень к лицу. У ее кофточки имелся небольшой стоячий воротничок, и застегивалась она не на пуговицы, а на «молнию».
– Мне так давно хотелось кофточку на «молнии»! – Глаза Романии сверкнули. – Спасибо вам за такую красоту!
– Рады, что тебе правится! – сказала мать.
– Ей-то угодили, и у Гели вон какая красота, а мне «на тебе, небоже, что мне негоже»? – пробурчала недовольная Злата. – Почему ей достается все лучшее?
– Думаю, что вы бы не обрадовались одинаковым кофтам, – сказала мать.
– Да лучше бы вы мне купили такую же, как у Гели! – расплакалась Злата. – Она, значит, красавица у нас, и ей все самое лучшее?! Я не виновата, что она, – Злата указала пальцем на Ангелину, – забрала у нас двоих красоту, и теперь ей такая красивая кофточка, а мне… бабская, старомодная, еще и с карманами, которые растянутся и будут отвисать, как пустые мешки!
Отец выхватил из рук Златы кофту.
– Не устраивает? – спросил он, еле сдерживая негодование.
– Не-е-т!
– Тогда ничего не получишь! – крикнул он. – Сейчас же разбежались по своим комнатам и чтоб до ужина не попадались мне на глаза!
Девочки быстро ушли. Хлопнула дверью своей комнаты недовольная Злата. Отец заглянул к ней – девочка плакала, уткнувшись в подушку. Он бросил на нее кофту.
– До завтра не передумаешь – отвезу назад и сдам, – сказал он, уже успокоившись, и закрыл за собой дверь.
За ужином никто не произнес ни слова, только тихонько позвякивала столовая посуда.
«Как на поминках», – подумала Романия.
После ужина все молча разошлись, а она осталась на кухне мыть посуду. Ей было не очень удобно с костылем собирать с большого стола тарелки, вилки и чашки, но она уже давно приспособилась. Рома передвигала все в одну сторону, поближе к мойке, потом опиралась на край раковины и доставала посуду со стола без особого труда. Перемыв ее, она садилась на стул и все тщательно вытирала.
После ужина Рома носила остатки пищи Боне. Ей она могла доверить любой свой секрет. Этот вечер не стал исключением – девочка рассказала о реакции сестер на то, что ей купили спортивную одежду. Боня все внимательно выслушала, лизнула Рому в губы и улыбнулась во весь рот, показав свои белые зубы. «Все будет хорошо!» – говорило выражение ее морды, и Романия обняла собаку за шею, прижала к себе.
– Спасибо, моя хорошая! – прошептала девочка и почесала ей шейку.
На следующее утро все уже немного успокоились и сели завтракать в хорошем настроении. День был солнечный, но не очень жаркий, и ничто не предвещало новый скандал. Все поели и уже собрались вставать из-за стола, как вдруг дочерей остановил отец.
– Задержитесь, – сказал он им, – сегодня день вашей зарплаты.
У девочек загорелись глаза. Они целое лето ждали этого момента, и каждая из них уже заранее знала, что себе купит. Павел Тихонович достал три конверта с деньгами, на которых были написаны имена дочерей. Геля схватила свой конверт, достала деньги, пересчитала их и с довольным видом улыбнулась.
– Классно! – сказала она.
Злата тоже осталась довольна – примерно на такую сумму она и рассчитывала. Романия заглянула в конверт и не стала считать деньги.
– Ну-ка, признавайтесь, что надумали себе прикупить? – спросил отец, глядя на счастливые лица девочек.
– Джинсы! – в один голос сообщили Геля и Злата.
– Джинсы? Это хорошо и модно, – согласился отец. – А ты чего молчишь? – Он взглянул на Романию.
– Пока не знаю, мне надо подумать.
– А ей за что зарплата? – Геля уставилась на конверт в руках Романии. – Мы, значит, лето пахали, она дома отсиживалась, и все получили одинаково?
– Не совсем, – ответила Любовь Валентиновна. – У Романии действительно была работа полегче, поэтому мы с отцом решили, что и зарплата у нее будет вдвое меньше. Рома была дома, но ведь с гипсом и на костыле она нам всем готовила обед и ужин, мыла посуду и стирала. Мне кажется, что мы поступили с вами по справедливости.
– Она не стирала, – заявила Злата.
– Как это?! – подала голос Романия. – А кто тогда вас обстирывал?
– Стиральная машинка, а не ты!
– Так нечестно! Все лучшее вы отдаете Ромашке! – возмутилась Ангелина.
– Да! Словно мы виноваты в том, что родились нормальными, а она нет, – сказала Злата.
Ее слова потрясли Павла Тихоновича до глубины души.
– Вы… Вы… Вы знаете, кто вы?! – загремел его голос. Геля и Злата опустили головы. – Вы – подлые и гнусные!
Павел Тихонович стукнул кулаком по столу так, что посуда жалобно задребезжала, а девочки подпрыгнули от неожиданности. Он вышел из кухни.
– Вчера скандал, сегодня скандал, – тихо, с печалью произнесла мать. – Вчера была плохой Геля из-за кофты, сегодня – Ромашка, завтра чья очередь? Неужели вы не понимаете, что мы с отцом вас любим одинаково? Неужели не чувствуете этого? Почему молчите?
– Сказать честно или соврать? – отозвалась Ангелина.
– Говори уже! – вздохнула ее мать.
– Скажу не только за себя, за всех нас, – начала Геля. – Да, мы не чувствуем, что вы нас любите одинаково.
– Какая глупость! Ты ошибаешься.
– Я сказала то, что мы все думаем.
– Почему ты за всех расписываешься? – взглянула на сестру Рома. – Я тебя не просила.
– А что? Я сказала что-то не то? – со злостью набросилась на нее Геля.
– Да перестаньте же вы наконец! – вспылила мать. – Отец собирался вас завтра свозить в город за покупками, а теперь вот не знаю, как оно будет. И вообще, разойдитесь в разные стороны, я сама уберу со стола.
– Я могу помочь, – сказала Злата.
– Идите отсюда, прошу вас! – в сердцах бросила Любовь Валентиновна.
Утром отец уже остыл и спокойно велел дочерям собираться в город. Девчонки, не сказав ни слова, поспешно принялись переодеваться. В райцентр они поехали всей семьей. Мать хотела найти кое-что из продуктов, а дочери – купить себе обновки.
– Вам полтора часа хватит? – спросил отец, закрывая машину.
– Конечно! – хором ответили девочки.
Злата с Гелей сразу же побежали на вещевой рынок, за ними, опираясь на костыль, медленно двинулась Романия. Через час Геля и Злата уже были у машины, счастливые оттого, что нашли такие джинсы, какие им хотелось. Подошли отец с матерью, а Ромы еще не было. Отец взглянул на часы.
– В принципе, нечего волноваться, в запасе еще полчаса, – сказал он, поглядывая по сторонам.
Минут через десять он увидел Рому и пошел ей навстречу. Девочка тащила в одной руке большой пакет, во второй – поменьше.
– Рома, что ты купила такое тяжелое? – спросила ее мать.
– Это корм для собак! – радостно ответила девочка. – А еще я купила Боне витаминные палочки! Уверена, что они ей понравятся!
– А себе хоть что-то приобрела? – вздохнув, спросила мать.
– Да, конечно! На новые туфли денег не хватило, – ответила Рома. – Да и зачем они мне сейчас? Прооперированная нога отечная, в туфли не влезает, поэтому я купила себе тряпочные кеды со шнурками и буду осенью в них ходить в школу!
– В школу в кедах? – округлила глаза Ангелина.
– Да, в школу в кедах.
– Ненормальная! Собаке жрачку покупает, а сама будет ходить в кедах!
– Геля, перестань! – остановил ее отец. – Ты меня знаешь: могу оставить тебя здесь, и добирайся тогда домой, как хочешь!
– Все-все! Молчу! – Ангелина прикрыла ладошкой рот.
В школу Романия пошла уже без гипса на ноге, но с палкой, без которой ей еще трудно было передвигаться. В классе она сидела на первой парте, так как была ниже всех ростом. В прошлом учебном году она сидела за одной партой с Женей. Девочки хорошо ладили между собой и даже успели подружиться. Женю родители на все лето отправили в другое село к дедушке и бабушке, и Рома уже соскучилась по ней. Зайдя в класс, Романия села на свое место, палку спрятала под парту. Вскоре прибежала Женя, радостная и загорелая до такой степени, что веснушки на ее лице стали почти незаметными.
– Ромашечка! – кинулась она в объятья подруги. – Как я рада тебя видеть!
– И я тебя, Женек! – искренне ответила Романия.
После торжественной линейки ученики вновь разошлись по своим классам. Все были взволнованы встречами с друзьями-подружками, любимыми учителями и даже классными комнатами, которые пахли свежей краской.
«Такое происходит каждый раз в начале учебного года, – подумала Романия, – а потом радость поглощают школьные будни и начинаются проблемы: кто-то не выучит нужный параграф, кто-то не справится с домашним заданием и будет нервно искать, у кого бы списать до начала урока».
Романия любила свою классную руководительницу Ольгу Степановну, молодую, красивую, с ярким маникюром, модно одетую. Наверное, каждая девочка в классе втайне мечтала быть похожей на нее, так же стильно одеваться, иметь густые, пышные, слегка вьющиеся русые волосы до плеч. Ольга Степановна всегда была спокойной и справедливой, поэтому ученики ее уважали, прислушивались к ее мнению.
Зайдя в класс, учительница приветливо улыбнулась, сказала, что все они за лето подросли, загорели и повзрослели.
– Смотрю, вы расселись на свои прежние места, – сказала Ольга Степановна. – Но мне придется сделать небольшие замены. Это не моя прихоть, а необходимость. Женечка, ты сядешь на вторую парту, а Андрюша – на заднюю. За лето вон как вымахал, будешь сидеть на месте Ростислава, а ты, Ростик, пересаживайся к Романии.
– Но почему? – недовольно оттопырила губу Женя.
– Женечка, видишь ли, у Ростика испортилось зрение. Врач ему рекомендовал год-два носить очки и, чтобы не напрягать глаза, сидеть за первой партой.
Женя с недовольным видом поволокла за собой портфель на новое место. Рома еще на линейке заметила, что Ростислав теперь в очках. На нем была белоснежная рубашка в мелкий темно-синий горошек, с воротничком тоже синего цвета, и галстук-бабочка. Ростик всегда хорошо одевался. Еще бы!
Отец Романии говорил, что папа его, Николай Еременко, которого в поселке звали не иначе как Бизнесмен Ерема, раньше был первым секретарем райкома, затем подмял под себя много полей, где хорошо росла пшеница, за копейки скупил у колхоза технику, которую и сам использовал, и другим давал в аренду. Затем Ерема построил на берегу большого озера базу отдыха, куда летом приезжали отдыхающие из города, а зимой она пустовала. Люди в поселке еще говорили, что у Бизнесмена в райцентре есть трехкомнатная квартира и магазин, где он продает привезенную из Польши подержанную бытовую технику.
Мальчик подошел к указанному месту и сел, почему-то буркнув Роме: «Привет!» Романия улыбнулась ему в ответ. На переменке одноклассники умчались на школьный двор и стадион, а Рома осталась в классе.
– А ты почему не идешь проветриться? – спросила она Ростика.
– Не хочу, – ответил мальчик.
Он достал из портфеля большое краснобокое яблоко и положил его перед ней.
– Это тебе, – произнес он тихо.
Рома достала свое желтое яблоко и положила перед ним.
– А это тебе!
Они рассмеялись и принялись вдвоем грызть сочные яблоки. Девочка догадалась, почему Ростик не пошел с ребятами на улицу: он стеснялся очков. Романия видела, как он склоняет голову, словно пытаясь спрятать их от посторонних глаз, как без конца их поправляет то на носу, то за ухом. Убеждение не подействовало бы на него так, как наглядный поступок. Рома вытащила из-под парты свою палку и, опираясь на нее, пошла вытирать доску. Она почувствовала на себе взгляд Ростика и сказала:
– Приходится ходить не только с палкой, но и в кедах.
– Почему?
– Одна нога еще отечная, не засунешь ни в какие туфли. А палка… Я рада, что уже могу обходиться без костылей, с палкой намного проще! – объяснила девочка.
– Рома, я хотел спросить, но не знаю, удобно ли?
– Спрашивай!
– Это правда, что ты зимой чуть не замерзла ночью на дороге, когда тебя сбила машина, и тебя спасла собака?
– Правда! Ее зовут Боня.
– Откуда ты знаешь? Она ведь бездомная.
– Уже нет! – радостно сказала Рома. – После выписки из больницы я ее нашла, и теперь она живет у меня!
– Правда?
– Хочешь увидеть мою спасительницу?
– Хочу. Но как и где?
– Часиков в семь вечера я вожу Боню на прогулку. Можем встретиться на бетонной аллейке у озера, – предложила девочка.
– Где наша база отдыха?
– Да. Там мне легче ходить, да и свежесть от озера идет… Значит, договорились?
– Я приду! – уверенно пообещал Ростик.
Вечером Романия, выполнив домашнее задание и покончив с делами, сказала родителям, что пойдет прогуляться с Боней.
– Как в поле работать – болит нога, как шляться со своей блохастой – ты здорова, – упрекнула ее Геля.
– Что за тон? – возмутился отец. – Пусть сестра подышит свежим воздухом.
– У нас и во дворе точно такой же воздух, – тихо добавила Злата.
– Я не поняла, – строго спросила мать, – вы обнаглели? Перечите родителям, огрызаетесь бесконечно. Что все это значит?
– У нас трудный переходный возраст, – с невозмутимым видом ответила Геля.
– Я вам сейчас устрою трудный возраст! – взорвался гневом отец. – Пигалицы еще, чтобы так разговаривать с родителями!
Он схватил Гелю и Злату за руки и потащил в их комнаты.
– Ромке так все можно! – обиженно проскулила Геля.
– Папа, прости их, – тихо произнесла Романия.
– Ты собралась идти гулять? Так иди, иди! – Закрыв двери за дочерьми, Павел Тихонович указал пальцем на выход.
Девочка боялась отца в гневе, хотя он ни разу не поднял руку на своих детей. Однако его басовитый голос, выпученные глаза и покрасневшее лицо наводили страх на Рому. Только что ее обидели сестры, а она сразу же попросила отца их простить.
Романия быстро схватила легкую куртку-ветровку, кеды и выскочила из дома. На крыльце она присела на ступеньки, обулась и взяла свою тросточку. Боня, увидев хозяйку, радостно гавкнула и заметалась по вольеру.
– Иду, Боня, иду! – сказала девочка, поднимаясь со ступеньки.
Поводок в руках Романии всегда приводил Боню в неудержимый восторг.
– Гулять пойдем?
Это был уже верный знак того, что собака отправится на улицу с хозяйкой, и Боня с удовольствием подставила голову для ошейника и поводка. Озеро было близко, по крайней мере, для здорового человека. Романии же преодолеть такое расстояние было непросто, но за прожитые годы она уже смирилась с тем, что каждый шаг – это боль, в лучшем случае неудобство при ходьбе. На этот раз она шла туда с необычным волнением. Такое с ней было впервые, и девочка не могла понять, отчего так волнуется и радуется. Ростика она видела в своем классе каждый день, но такого чувства, как сейчас, никогда не испытывала.
«Так, наверное, бывает, когда девушка идет на первое свидание, – подумала Рома, и ей стало стыдно за такие мысли. – Но я иду не на свидание, а на прогулку с другом. Тогда почему я так разволновалась?»
Боня с довольным видом шла рядом с девочкой. Она то посматривала на Рому, то крутила головой во все стороны, готовая в любой момент броситься на защиту своей хозяйки. Девочка дошла до озера, где начиналась бетонная дорожка, тянувшаяся вдоль берега до домиков отдыхающих. Здесь стоял знак с надписью «База отдыха “Озерная” – 300 м». Романия прошла по дорожке и на миг остановилась у мостика. Его смастерил отец Ростика, а местные жители сразу же дали ему название «Мост любви». Наверное, такой и была задумка Еремы, когда он его строил.
Мостик был небольшой, от берега вели два прохода с перилами до другого, перпендикулярного, и отсюда он выглядел как буква «П». Самое интересное было скрыто от людских глаз. На мостике с одной стороны стояли две отдельные скамейки, а напротив – одна на двоих. Если влюбленные садились на нее рядом, то оказывались под крыльями статуэтки ангела, державшего в руках красное сердечко.
Поговаривали, что если влюбленные подержатся вдвоем за это сердечко, то всегда будут вместе. Две отдельные скамейки располагались почти рядом друг с другом. К ним приходили те, кто поссорился. Они садились напротив ангела, смотрели на него, и он помогал им помириться и понять друг друга, и тогда они пересаживались на общую скамью.
«Когда-нибудь и я приду сюда с кем-то, – подумала Рома. – Хотя кому я такая нужна?»
– Да, Боня? – тихо спросила девочка и посмотрела на собаку. В ее глазах было столько преданности и любви, что Рома невольно улыбнулась. – Я нужна тебе, я знаю, – сказала она и услышала позади чьи-то приближающиеся шаги.
Романия обернулась и увидела Ростика.
– Похоже, что я немного опоздал, – сказал мальчик, тяжело дыша после быстрой ходьбы.
– Нет, все нормально. Мы только что пришли, – ответила ему Рома.
Ростик хотел приблизиться к девочке, но Боня грозно зарычала.
– Нельзя, Бонечка, это свои. – Девочка пригладила поднявшуюся на спине собаки шерсть. – Свои, свои, ясно?
Боня понимающим взглядом посмотрела на хозяйку. Увидев, что она не боится подошедшего человека и даже улыбается ему, собака успокоилась.
– Теперь можешь подойти к ней и даже погладить, – сказала Романия.
– Вот это да! – с восхищением произнес Ростик. – Похоже, она понимает, что ты ей говоришь.
– Не «похоже», а точно понимает!
– Ты, наверное, знаешь язык собак.
– Каждый может узнать его, если, конечно, захочет, – улыбнулась девочка.
Ростик попросил дать ему поводок, и они втроем двинулись вдоль берега. Солнце опускалось медленно, оно стало розовым, как мальвы в саду Романии, и тысячи его отблесков заиграли на едва покачивающейся глади водного зеркала. Одинокие желтые листья, упавшие с деревьев, которые, будто задумавшись, стояли на берегу, напоминали маленькие кораблики в большом океане.
– Вот смотри, – обратилась Романия к Ростику, – это огромный океан, – она указала на озеро, – а там плавают маленькие кораблики. Они кажутся такими беспомощными перед стихией, но все равно должны добраться до намеченной цели. Где твой кораблик?
– Вон тот! – Встав на цыпочки, Ростик указал на узкий и длинный лист вербы. – А твой где?
– Рядом с твоим, – не задумываясь, ответила Романия.
Она взглянула на Ростика, загадочно улыбнулась и тут же, смутившись, опустила глаза.
Романия сдружилась с Ростиком, и со временем эта дружба только крепла. Они не обращали внимания на завистливые взгляды одноклассников, когда, взявшись за руки, вместе шли из школы. Рома и Ростик не реагировали, когда им вслед выкрикивали «Жених и невеста колотили тесто!», и казалось, что их мир для двоих никто и никогда не сможет разрушить, потому что нет на земле такой силы.
После того как им исполнилось пятнадцать лет, они впервые поцеловались. Это случилось на берегу озера, весной, когда все пробудилось от зимней спячки и радовалось весне, зарождению всего нового, свежего и прекрасного. Романия и Ростик были недалеко от «Моста любви». Они уже не раз прохаживались по нему, но все не решались сесть на скамейку под крыльями ангела. Они позволяли себе лишь смотреть с моста в воду и разговаривать, опираясь на перила. Ангел молча слушал их разговоры, в которых не было ни слова лжи, а только планы на будущее, в котором они видели себя вместе.
Тот вечер, когда губы влюбленных соприкоснулись, был особенно тихим. Где-то неподалеку заливался трелью соловей, мелкие волны еле слышно плескались о берег, подгоняемые легким свежим ветерком. Пахло речной мятой и какими-то травами, и этот запах кружил голову. Ростик стоял так близко к Роме, как никогда раньше. Девушка ощущала его теплое дыхание, и сердцу ее стало тесно в груди. Она потянулась навстречу его губам, и они слились в первом робком и нежном, как сама весна, поцелуе. Рому обдало жаром, но непреодолимое желание заставило девушку обвить шею Ростика руками и еще раз ласково и несмело коснуться губами его горячих губ.
– Ромашечка, милая ты моя, – тихо произнес он, целуя ее снова, уже более уверенно и страстно.
– Мой Росточек, – прошептала она, задыхаясь от нахлынувших незнакомых и волнующих чувств.
– Как… Как ты сказала? – слегка дрогнувшим голосом переспросил Ростик.
– Росточек, – повторила она, сияя от счастья.
– Пожалуйста, повтори еще раз, – попросил он.
– Милый мой Росточек! Можно я тебя так всегда буду называть?
– Конечно! Это слово я не слышал почти десять лет. Меня так называла мама, а теперь… теперь ты.
Романия помнила, что мать его умерла, когда он еще ходил в садик. О том, что она так называла сына, девушка не знала, все вышло случайно, и она немного растерялась.
– Я сделала тебе больно? – осторожно спросила она. – Прости.
– Нет-нет! Что ты, Ромашечка! Я очень рад, что так меня называл один родной человек, а теперь будет другой. Рома, мы всегда будем вместе? – Он крепко прижал к себе девушку.
– Всегда-всегда, – ответила она.
– А знаешь, что я хочу для тебя сделать?
– Скажешь – буду знать.
– Сейчас не скажу, пусть это будет сюрпризом и нашей маленькой тайной. Согласна?
– Конечно!
Они стояли у озера почти до полуночи, пока Романия не спохватилась, что ее дома отругают за позднее возвращение. Ей не хотелось идти домой. Лучше бы эта их ночь под яркими звездами никогда не заканчивалась! Но Рома боялась гнева родителей. Они разрешали дочерям ходить в клуб, в кино, но при условии, что они будут дома не позже одиннадцати вечера.
Погладив на ночь Боню, Романия разулась на крыльце и тихо, как кошка, проскользнула в дом. Из своей комнаты вышла Ангелина. Она сладко зевнула и потянулась, хотя Рома догадалась, что сестра еще не спала.
«Ждала меня, чтобы сказать какую-нибудь гадость», – подумала Рома и не ошиблась.
– Пришла, гулена? – Сестра сложила руки на груди.
– Выбирай выражения.
– С Ростиком таскаешься до сих пор?
– А ты завидуешь?
– Было бы чему завидовать! Во-первых, он не твоего поля ягода.
– Это почему же?
– Ты что, совсем дурочка? – Она покрутила пальцем у виска. – Кто он и кто ты?
– Мы одноклассники.
– Ага! Только он красив, как Аполлон, а ты – хромая.
– Ну-ну! Что еще?
– Во-вторых, у тебя еще сиськи не выросли, чтобы с парнями гулять. Вон у меня какая грудь, и у Златы тоже, а у тебя два маленьких недоразвитых прыщика. И взяться не за что! – хихикнула Геля.
– А тебе, конечно, хочется, чтобы Ростик потискал тебя?
– Больно нужно! Я уеду учиться в большой город, где найду себе побогаче, чем твой Ростик!
– Тебе лишь бы деньги!
– Да-да, сестричка! Чувства на хлеб не намажешь!
– Как знаешь! – проворчала Рома и ушла к себе в комнату.
Романия не встречалась с Ростиком несколько дней. Он говорил, что занят, но и она не могла ходить на свидания ежедневно – было много домашней работы. Они с Ростиком договорились встретиться в субботу вечером у озера.
Романии казалось, что дорога до озера ужасно длинная. Она спешила, прихрамывая, к Ростику, которого каждый день видела в школе, но именно здесь их сердца могли биться в унисон. Наконец-то она вышла на бетонную дорожку и заметила знакомую фигуру. Ей хотелось побежать, помчаться ему навстречу, но хромота не позволяла. Ростик бросился к ней, и через миг их губы слились в страстном поцелуе.
– Росточек, я скучала по тебе! – прошептала Романия, целуя его щеки, губы, шею.
– А я как скучал! Все время думаю только о тебе, что бы ни делал!
– А чем ты был занят в эти дни?
– Готовил тебе сюрприз.
– Правда? И где же он?
– Идем, я покажу!
Ростик взял Рому за руку и повел за собой. Там, у берега, между двумя вербами, где они узнали вкус первого поцелуя, стояла деревянная лодка. Она была наполнена живыми цветами. Синели стройные ирисы, тихо покачивали головками на ветру распустившиеся желтые тюльпаны, возле бортиков виднелись широкие листья ландышей. У Романии дух перехватило от увиденного.
– Какая красота! – воскликнула она, не скрывая своего восторга.
– Я сделал все своими руками, – улыбался Ростик, – для тебя!
– Мне… Мне еще никто, слышишь, никто и никогда не делал таких подарков! – с чувством произнесла она и с благодарностью посмотрела ему в глаза.
– Ромашечка, обещаю, что буду делать тебе подарки часто-часто, лишь бы увидеть радость в твоих глазах! – сказал Ростик, обнимая Романию.
– Не обманешь?
– Нет, что ты! Ты – самое лучшее, что у меня есть.
– Росточек, ты правда меня не бросишь?
– Об этом не может быть и речи!
– Обещаешь?
– Обещаю. Никогда я тебя не брошу, потому что ты – лучшая в этом мире! Мы всегда будем вместе, и я постараюсь сделать твою жизнь такой же цветущей, как эта лодка! – с жаром и пафосом произнес Ростик.
– Лодка нашего первого поцелуя, – тихо, словно боясь спугнуть свое счастье, произнесла девушка.
Часть вторая
1999–2000 годы
Сестрам Фоменко предстояло немало попотеть над учебниками – оставался последний год учебы в школе, впереди – поступление в вузы и новая жизнь без родителей. Павел Тихонович собирался серьезно поговорить с дочерьми, но сначала хотел посоветоваться с женой. Он выбрал удобный день, когда они были свободны и отдохнули после работы. Возможно, им и не удалось бы уловить момент, когда не надо было спешить в поле или на огород, но в праздник Медового Спаса на селе работать не принято, и семья Фоменко могла насладиться долгожданным однодневным отдыхом.
Любовь Валентиновна вышла в сад, села на удобную скамью со спинкой, подставила лицо теплому ветерку, и он ласкал ее волосы, путался в слегка вьющихся седеющих прядях, успокаивал и убаюкивал. Пригревшись на солнце, женщина прикрыла глаза и наслаждалась, вдыхая пряный аромат спелых яблок в саду и дынь, которые важно разлеглись под забором, тоже с удовольствием подставив солнечным лучам свои бока – желтые, с мелкими трещинками-морщинками.
Благодатная погода позволила фермерам собрать неплохой урожай пшеницы, на славу уродилась сахарная свекла, не тяготил уже кредит, который удалось погасить досрочно, и радовала приличная сумма на счету, отложенная на учебу дочерей.
Все складывалось благополучно, кроме того, что сестры не ладили между собой. Любовь Валентиновна раньше списывала их неприязнь друг к другу на трудный переходный возраст, но с каждым днем ссоры случались все чаще. Женщина тяжело вздохнула, подумав о том, что даже в святой праздник Спаса девчонки с самого утра успели поссориться. И была бы для этого веская причина! Но Геля стала донимать Злату за то, что та якобы обувала ее босоножки.
В свою очередь Злата вспомнила, что Геля брала у нее без разрешения кофточку, а босоножки, скорее всего, надевала Рома. Она вполне могла сунуть ноги в босоножки Гели, когда шла во двор к своей Боне. Романия тоже за словом в карман не полезла и стала огрызаться. Дошло до того, что они все трое кричали, не слыша друг друга, размахивали обувью и кофтами и в конце концов вцепились друг другу в волосы.
– Перестаньте! – воскликнула Любовь Валентиновна, увидев драку, и бросила в дочерей мокрое полотенце, которое несла во двор. – Хотя бы сегодня Бога не гневили! Бессовестные вы! У меня слов нет!
Сестры, надувшись, молча разошлись по своим комнатам.
«Надо поговорить с мужем, – подумала женщина. – Так дальше продолжаться не может».
Ее настроение ухудшилось при мысли о ссорах дочерей. Любовь Валентиновна открыла глаза и засмотрелась на белокрылую бабочку, кружившую над цветком гвоздики. Она подлетала ближе к цветку, намереваясь сесть на него, но, наверное, резкий запах ее отпугивал. Женщина услышала позади приближающиеся шаги. Кто-то шел к ней – об этом говорил легкий шорох уже опавших сухих листьев под ногами человека. Она догадалась, что это муж. Павел Тихонович молча подошел к ней, тяжело опустился рядом с женой, обнял ее за плечи.
– О чем задумалась, родная? – нежно спросил он.
Любовь Валентиновна приятно удивилась такому проявлению нежности. В последние годы их с головой поглотила рутина работы и выживания, и на хорошие и теплые слова друг другу не хватало времени и сил.
– Мой дорогой муж, – в тон ему произнесла она, – я думаю о том, что мы быстро стареем, забывая говорить друг другу, что любим, как прежде, и с каждым днем взросления наших дочерей мы приближаемся к своей конечной точке.
– Ну что ты, Любонька?! Нам рано об этом думать, нужно еще девочек на ноги поставить!
– Знаю-знаю! – нараспев произнесла она. – А вот что с ними делать, чтобы прекратились эти скандалы, этого я не знаю. Казалось бы, мы поступаем правильно: не балуем их, как решили много лет назад, работают все на равных и поощрения получают в зависимости от выполненных работ.
– Все правильно! Сколько заработал – столько и получил! Дух соревнования ведет к лучшим результатам – это доказано не мною.
– Но почему тогда они все время скандалят?
– Не знаю, – пожал плечами Павел Тихонович. Он задумался, но ответ не приходил в голову. – Может быть, мы не правы в чем-то?
– В чем именно?
– Хотелось бы и мне знать, – вздохнул он. – Если логически рассуждать, то дочери ссорятся между собой из-за того, что мы что-то в их воспитании упустили. Согласна со мной?
– Да согласна я! Но неужели они не чувствуют родную кровь? Мы даже Романии никаких поблажек не даем, хотя ей намного труднее, чем Злате и Геле.
– И не надо давать. И так скандал за скандалом! Может быть, ввести систему штрафов за ссоры?
– И где они будут брать деньги на эти штрафы?
– Мы же им отдаем заработанное.
– А они сразу же тратят, – заметила Любовь Валентиновна, – двое – на одежду, а третья – на собаку.
– Ты права, как всегда, – сказал он и пообещал: – Но с девочками я сегодня сам поговорю.
За ужином в тот же день Павел Тихонович обратился к дочерям:
– Мои хорошие, мои красавицы! Скажите-ка мне, почему вы не можете мирно жить?
Дочери положили вилки на стол и внимательно посмотрели на отца. Они почувствовали, что разговор будет неприятный, и замерли в ожидании.
– Вы не любите друг друга? – Отец посмотрел в глаза каждой из них. – Неужели вы не чувствуете родства? Вы, как никто другой, должны жить дружно, поддерживать друг друга во всем, а вы? Не думали ли вы, мои сладкие, что мы с мамой не вечны, что вы – поздние дети и когда-нибудь останетесь в этом мире без родителей? И тогда не от кого будет ждать поддержки и помощи. Только вы сами сможете стать опорой друг для друга.
– Рано об этом говорить, – заметила Злата.
– Я хочу сказать о себе, – заявила Геля, и все взгляды устремились в ее сторону. – Я стану самостоятельной без чьей-либо помощи. Чем мне сможет помочь, к примеру, Рома? Или Злата? Это они будут просить меня о помощи!
– Ты это твердо знаешь? – Мать укоризненно посмотрела на Гелю. – Почему ты такая самоуверенная? А если приболеешь? Если в жизни столкнешься с неудачами? Кто тебя поддержит?
– Мне хватит сил, чтобы выстоять, – уверенно заявила Ангелина. – Как-нибудь обойдусь без того, чтобы сестры мне мандарины в больницу передавали!
– Обходись! – сказала Злата. – Если ты считаешь меня слабой, то глубоко ошибаешься! Я раньше тебя стану самостоятельной!
– Это как же? – усмехнулась Геля.
– Ты поедешь учиться в институт, который далеко от дома, а я – в райцентр, поэтому буду приезжать домой на выходные и брать из дома продукты!