Читать онлайн Вдоль белой полосы бесплатно

Вдоль белой полосы

Пролог

Май 1994 года

Агата с трудом дождалась вечера, когда родители сели у телевизора, а она смогла уйти в свою комнату так, чтобы никто ничего не заподозрил, и достать толстую тетрадь. Дневник она не вела. Пробовала лет в одиннадцать-двенадцать, да быстро забросила. Всерьёз писать о школьных проблемах показалось смешным и неинтересным, а ничего важного и увлекательного в её жизни не происходило. Школа обычная и школа искусств – вот и вся жизнь. Утром уроки, потом бегом домой, чтобы переодеться, быстро съесть что-нибудь, взять сумку – и на танцы. Не на дискотеку, конечно. А на занятия хореографического отделения одной из лучших в Москве школы искусств. Домой она приползала без сил и уже в темноте, борясь со сном, делала уроки и падала на кровать, чтобы утром опять идти в школу. И о чём писать?

Но сейчас ей было просто необходимо высказаться. Только поделиться не с кем. Подруги у неё были, разумеется. Но про Никиту она никогда и никому не рассказывала. Сама не знала почему. Словно было между ними что-то особенно ценное и хрупкое, что она боялась сломать неосторожным движением или даже словом. Хотя ничего и не было на самом-то деле. Вернее, с её стороны как раз было. Но не с его. И всё равно она не чувствовала себя готовой хоть кого-то посвятить в то, что ощущала вот уже шесть лет.

Агата взяла ручку, открыла тетрадь, но записать так ничего и не смогла. Вместо этого она с ногами забралась на письменный стол, стоявший около окна, распахнула одну из створок и стала смотреть на город. Далеко внизу разговаривали люди, шуршали покрышками машины, изредка лаяли собаки, которых хозяева вывели на вечернюю прогулку.

На глаза выступили слёзы, весенняя Москва в розово-сиреневой дымке закачалась, стала расплываться и терять привычные очертания. Наконец слёзы пролились сквозь ресницы и заструились по щекам. Где найти силы, чтобы жить дальше, Агата не знала.

  • Вдоль белой полосы.
  • И заступить нельзя.
  • Вдоль белой полосы.
  • За ней мои друзья.
  • Я к ним шагнуть хочу —
  • И не могу.
  • Вдоль белой полосы
  • Одна бегу.

Глава первая

Конец света. Она

Июнь 1993 года

«Отсюда видно все семь высоток», – сказала мама, когда Агата в восхищении замерла возле окна. – Вон, смотри, там, левее, МГУ. Поступишь туда, натянем канат, и будешь по прямой с ветерком добираться, – пошутила она. Агата улыбнулась, всё ещё глядя вниз и вдаль, туда, где расстилалась перед ней июньская Москва.

Казалось бы, ну что там – семнадцатый этаж? Но их новый дом стоял на небольшом возвышении, вокруг него только девятиэтажки. Поэтому и вид такой потрясающий: как на ладони весёлая, разнежившаяся под тёплым вечерним солнцем столица. А на горизонте да, права мама, все семь высоток. Дух захватывает.

Агата любила природу, безлюдье и тишину, но и родной город, шумный и густо населённый, тоже. Он казался ей очень красивым и живым, а ещё тёплым, уютным и безопасным. Во всяком случае сейчас, летним светлым вечером. Потому что бывали, конечно, и другие вечера, мрачные и холодные, пугающие темнотой и разбитыми или просто неработающими фонарями.

Но теперь было лето, были длинные дни, только что закончившийся учебный год и предстоящие каникулы. А впереди одиннадцатый класс, подготовка к поступлению в институт и… Никита… Сейчас ей пятнадцать, и она ещё школьница. Но через год станет студенткой. И лет ей будет уже шестнадцать с половиной. Вот тогда… Тогда она наберётся смелости и решится. Обязательно. А может, он и сам разглядит её. Всё-таки она вроде бы начала наконец хорошеть и превращаться из нескладного подростка во вполне симпатичную девушку. Во всяком случае, подружки убеждают её именно в этом. Или лукавят по доброте душевной? Ах, как бы узнать…

С ребятами-то Агата по-прежнему в исключительно дружеских отношениях. Правда, никаких других она и сама не хочет. Начало завязываться что-то похожее на симпатию с Максом из параллельного класса. Но ничего из этого не вышло. Да и как могло выйти, когда у неё в сердце, в голове и даже перед мысленным взором только один человек едва ли не круглосуточно? Во сне и то приходит.

Когда Агате было двенадцать, дачная подружка Люба по секрету открыла ей «страшно редкий» и «ужасно точный» способ узнать суженого. Для этого нужно было насчитать сто красных машин и одну белую. С белыми проблем не возникло, в их дачном товариществе недостатка в них не наблюдалось, даже на улице, где жила Агата, имелось аж две. Но вот красных в те годы, когда автомобили были далеко не в каждой семье, явно не хватало. Они с Любой набирали необходимую сотню аж несколько недель. Агата втайне подозревала, что считали они в том числе и одни и те же машины, то приезжающие на дачу, то уезжающие обратно в город. Но Любе говорить об этом она не стала, да и от себя эту здравую мысль гнала. Потому что дождаться осени, чтобы начать считать уже в Москве, где красных машин, конечно, было гораздо больше, она не смогла бы. Да и кто из девчонок сумел бы? Как ждать, если не терпится узнать, кто он, её суженый?

Когда заветная сотня была, наконец, насчитана, Люба торжественно сообщила:

– А теперь ночью тебе приснится твой будущий муж.

– Прямо этой? – обмерла от счастья Агата.

– Этой, – авторитетно кивнула Люба, но потом немного подумала и милосердно добавила: – Или на вторую или третью ночь.

– А если не приснится? – заинтересовалась любознательная Агата и сама же ответила себе и подруге: – Значит, где-то мы ошиблись. Может, обсчитались, например.

– Да, я тоже так думаю, – серьёзно согласилась с ней Люба.

Спать Агата легла возбуждённая и немного испуганная: а ну как и правда ошиблась, и суженый не приснится. Или всё же во второй или даже третий раз увиденные машины всё же не в счёт? Но ещё больше её испугала мысль, явившаяся, когда она уже засыпала, на границе сна и яви.

– А что, если приснится не он? – пробормотала вслух Агата.

– Что, Агатушка? – спросила бабушка, с которой они спали в одной комнате.

– Ничего-ничего, бабуля. – Агата постаралась унять забившееся от страшной мысли сердце. Никто другой ей был не нужен. Только Никита. – Спокойной ночи.

– И тебе тоже, моя сладкая. И тебе, – сонно пожелала бабушка.

Агата постаралась успокоиться, недолго поразглядывала тёмные тени на дощатом потолке и вскоре заснула.

Утром из сладкого крепкого сна она вынырнула мгновенно и тут же счастливо улыбнулась. Приснился. Именно он. Уже под утро, но всё же приснился. Значит, не ошибается она. Теперь осталось только дождаться. И она непременно дождётся.

Подружка Люба, единственная, кто догадывался о чувствах Агаты, прибежала ещё до завтрака и возбуждённо прошептала:

– Ну?!

– Да, – только и выдохнула Агата.

– А мне нет, – расстроилась Люба. – Я думала, может, мы плохо считали. Но раз тебе приснился, значит, дело не в этом. Неужели я замуж не выйду?

– Обязательно выйдешь, – утешила её Агата. Может, ты просто крепко спала и не помнишь, как жених тебе приснился…

– Вы только послушайте, какие у них разговоры! – не то удивилась, не то возмутилась бабушка и скомандовала: – А ну мыть руки и за стол! Рано вам ещё о женихах думать.

Девчонки покраснели, прыснули в ладони и побежали к умывальнику. Люба уже забыла о гадании и думала только о вкусных блинчиках. Агата брызнула в неё водой и отпрыгнула в сторону. Обе засмеялись и вприпрыжку помчались на кухню. День обещал быть солнечным и тёплым, а жизнь – прекрасной.

Если бы маленькой Агате сказали, что дети могут полюбить в десять лет, она бы ни за что не поверила. Она была очень разумным и начитанным ребёнком и по книжкам знала, что любовь есть, но понимала, что это чувство не детское. Нет, конечно, многие влюбляются и раньше, чуть ли не в яслях. Но разве это настоящая любовь? И это тоже понимала не по годам серьёзная Агата. Но сама она в десять лет умудрилась полюбить по-настоящему. И, как ни удивительно, всегда, даже тогда, в самом начале, знала, что это то самое, редкое, что даётся не всем. А ей вот далось. В десять лет.

Это рано, конечно, потому что тяжело маленькому ещё, в общем-то, человеку любить. Почти непосильно. Но как там? Господь не даёт того, что нам не по силам? Если так, то Он не ошибся. Ей любить Никиту оказалось по силам. Тяжело. Но по силам.

Почему-то Агата совершенно не помнила, как увидела Никиту впервые. Но точно знала, что уже в первое лето любила его. Как только они оказались соседями по даче, как только встретились, поговорили – всё, жизнь её, по ощущениям самой Агаты, оказалась предрешена. Звучало это, конечно, как понимала уже почти взрослая, пятнадцатилетняя, Агата, несколько пафосно. Но было правдой. Теперь, по прошествии почти шести лет, она считала, что может с уверенностью говорить об этом.

Знакомство их было совсем-совсем обычным. Ничего особенного. Всего лишь соседи по даче. Никакой романтики, о которой так грезят девочки-подростки. Но для Агаты это ровным счётом ничего не значило. Потому что она обмирала, только видя Никиту. И никакие особенные обстоятельства ей были не нужны. Сколько раз она тайком смотрела из-за куста смородины, который рос на границе их участков, как он идёт по дорожке от дома к хозблоку. Высокий, светловолосый… Просто идёт. И всё. А она смотрела и сердце замирало от любви. В десять лет.

Как зарождается любовь? В какой момент? Никто не знает. А тот, кто говорит, что знает, – обманывает. Или окружающих, или сам себя. Только Господь знает. Но молчит. Ибо «тайна сия велика есть». И каждый сам с этой самой любовью должен разобраться. И полюбить сам. Или не суметь. А уж разлюбить-то и вовсе по собственному желанию невозможно. Вот и Агата не смогла. Хотя, если уж честно, и не хотела. Совсем.

И жизнь её с тех пор делилась на лето и всё остальное. Лето начиналось в мае, когда открывали дачный сезон. Агата приезжала и ровно, спокойно здоровалась со всеми соседями и с Никитой тоже. Хотя бедное её сердце то просто растекалось, будто мармелад на солнце, то сжималось, как высохшая раскрытая сосновая шишка, напитавшаяся дождевой водой. Но Агата старательно делала вид, что ей совершенно всё равно, кто живёт по соседству. Тем более что строгие её бабушки чем старше становилась Агата, тем решительнее запрещали ей гулять с Никитой.

Он этого, конечно, не знал. И часто звал соседку вместе покататься на великах, или поплавать в их пруду, или поиграть в вышибалы. Агата понимала, что его внимание объяснялось просто: Никита всегда был очень приветливым и добрым. Ему было жаль маленькую соседку, которая много помогала родным и мало гуляла. Вот он и приглашал её. Только симпатия и жалость. И ничего больше. Агата всё понимала, но ей тогда хватало и этого. Лишь бы видеть почаще. Лишь бы говорить о чём угодно…

Так Агата и росла, живя и дыша полной грудью только летом, когда Никита был поблизости, и впадая в странное состояние ожидания и оцепенения зимой.

Однажды – Агате тогда было тринадцать лет – Никита в очередной раз позвал её купаться, а она стояла напротив него и лепетала:

– Я не могу. Мне нельзя.

Никита смотрел на неё весёлыми серыми глазами и всё никак не мог понять, почему это. И она не знала, как ему объяснить, что ей запрещают гулять с ним. Она была уже довольно взрослая и понимала, о чём думают её бабушки и почему не разрешают уходить или уезжать далеко от дома вместе с Никитой. Они считали, что девочке, даже уже девушке, неприлично вот так запросто гулять с девятнадцатилетним юношей. Её славные, добрые, консервативные бабушки. Они ещё мыслили категориями «прилично – неприлично». И Агата, воспитанная на мировой классике, их понимала. Она вообще всех всегда понимала. Но объяснить это Никите не могла: не хотелось оскорблять его строгим и, как ей казалось, обидным запретом. И Агата беспомощно повторяла:

– Я не могу. Мне нельзя.

Никита стоял очень близко, опершись на свой велосипед, и смотрел на неё озадаченно. А потом вдруг в его глазах мелькнули понимание и смущение, и он сказал:

– Понятно. Прости меня, вот ведь привязался к тебе. Ну, нельзя – значит, нельзя. Тогда, может, через недельку?

Агата поняла, чем он объяснил себе её отказ, и тут же вспыхнула. Никита, как ей показалось, тоже покраснел и начал рассказывать о чём-то незначащем и забавном, явно стараясь сгладить впервые омрачившую их безмятежные соседские отношения неловкость.

Иногда Агате всё же разрешали пойти погулять с Никитой. Правда, при условии, что с ними отправится ещё и её младшая сестра Кира. Конечно, Агата, которая вообще-то сестру любила и брала её с собой почти везде, была не слишком рада такому сопровождению. Зато так она могла пусть и изредка, но всё же видеть Никиту не только на расстоянии нескольких метров или и вовсе через забор.

Как-то раз они отправились на дачное озеро купаться. Было пасмурно и жарко. Но Кира, по указанию бабушек и без особого желания принявшая на себя роль дуэньи, в воду не полезла и стояла под деревом, обхватив обеими руками полотенца, которые повесили на неё. А Никита и Агата со смехом ринулись в озеро, обдавая брызгами заросли осоки, и быстро поплыли на другой берег.

Тогда Агате уже исполнилось четырнадцать, и им было интересно вместе. Во всяком случае, они наперегонки сплавали на другую сторону озера и не спеша вернулись обратно, а Никита всё не говорил о том, что ему пора домой. Агата же плыла в метре от него, медленно, словно во сне, раздвигая плотную коричневую воду и желая только одного: быть рядом с ним вечно. Если для этого ей пришлось бы превратиться в какую-нибудь русалку или даже лягушку, то она без колебаний согласилась бы на любое обличье и на любое условие. В этот момент она понимала сказочную Русалочку и жалела её всем своим нестерпимо ноющим и одновременно разрывающимся от счастья девичьим сердцем. О чём думал в это время Никита, она, конечно, не знала. Зато видела его мокрые волосы, капли воды на лбу и щеках, тёплую улыбку и внимание, с которым он слушал её и отвечал ей, и была счастлива.

Разговаривая, они поплыли вдоль длинного озера, не обращая внимания на начавшийся дождь. Краем глаза Агата видела, как семилетняя её сестра стоит, прижав к груди полотенца, под чёрной ольхой. Она понимала, что той грустно, а может быть, и страшно одной на безлюдном берегу под начинающимся дождём и низким серым небом, но не могла, никак не могла повернуть обратно. И крикнуть Кире, чтобы та шла домой, тоже не могла. Ведь это означало бы перебить, разрушить то незримое, но отчётливо ощущаемое, что возникло между ними с Никитой.

Они ещё долго плавали и разговаривали о чём-то неважном, и Агата думала о том, что никогда ничего лучше не случалось в её четырнадцатилетней жизни.

А потом на озеро прибежала мама Никиты и стала громко звать их и требовать, чтобы они немедленно выбирались на берег. Как она ругала их тогда! Кричала что-то о грозе, молнии, высокой электропроводности воды. А они с Никитой быстро вытирались, украдкой переглядывались и улыбались друг другу. И Агате всё казалось, что это не просто так, что и она ему если и не нравится, то хотя бы интересна. И даже это казалось ей невозможным, невероятным счастьем. Ведь Никита-то ей не просто нравился. К тому моменту она уже четыре года безнадёжно обожала его.

С озера они возвращались следом за Кларой Петровной, мамой Никиты, которая не переставая ворчала. Агате хотелось, чтобы дома их были ещё очень далеко, и чтобы они долго-долго шли до них. Пусть и под аккомпанемент усиливающегося дождя и недовольного монолога Клары Петровны. Но, разумеется, дошли они быстро, а около дома их уже ждала не менее рассерженная бабушка Агаты.

Подойдя к своей калитке, Никита оглянулся, подмигнул Агате, а её бабушке сказал:

– Мария Евгеньевна, не ругайте, пожалуйста, Агату. Это я виноват, не сообразил, что дождь скоро начнётся. Вот мы и уплыли далеко.

Этого хватило, чтобы бабушка сразу же успокоилась. Никиту любила вся улица, и она не была исключением. Он нравился ей своей серьёзностью, трогательной постоянной заботой о родителях, многочисленными мужскими умениями, которые вполне подходили под определение «золотые руки», и безотказностью и готовностью помочь. Всё это она неоднократно перечисляла внучке, расхваливая соседского сына, даже не предполагая, каким восторгом и трепетом отзывается душа Агаты на каждое слово.

– Не буду, не буду, Никита. Не переживай. – Бабушка улыбнулась соседу, мягко подтолкнула внучку в спину и закрыла за собой калитку.

Агата, скрывая счастливую улыбку, пробежала по дорожке к дому, ворвалась на веранду, взлетела вверх по лестнице в их с сестрой комнату и уже стянула с себя мокрый сарафан, когда в приоткрытую дверь услышала, как внизу, на первом этаже, одна её бабушка сказала другой:

– Вот бы Никита Агату нашу дождался. До чего ж парень хорош! Лучше и не пожелаешь.

– Маленькая она пока, – вздохнула вторая бабушка. – Не дождётся он. До её восемнадцатилетия ещё четыре года. Да и рано в восемнадцать замуж выходить. А он старше её на шесть лет. Да такого парня наверняка и осаждают уже… Нет, не дождётся, – снова вздохнула она.

Агата, доставая из шкафа сухое платье, заметила, как дрожат у неё руки. Неужели она не успеет? Неужели Никита женится раньше? Но ведь он только что заступился за неё! Он не хотел, чтобы её ругали! Он…

Агата прижала платье к себе и закрыла глаза. Только бы поскорее вырасти!

Май 1994 года

Но Агата не успела.

В ту весну Агате было уже шестнадцать с половиной лет. Она заканчивала школу и собиралась поступать в институт. Удивительное время, когда перед тобой вся жизнь, а позади только детство. Взрослые люди сказали бы «целое детство» или даже «всё детство» и никогда не «только детство». Но в шестнадцать лет, пусть даже и с половиной, никто не думает такими категориями. Для шестнадцатилетних детство, словно старая кожа для змеи, ненужное и мешающее жить прошлое. Его, как эту самую кожу, они торопятся сбросить и тут же забыть о том, что осталось позади. Просто они ещё ничего не знают, эти шестнадцатилетние. И Агата тоже не знала.

Ей нужно было поступать в институт, а она могла думать только об одном: вот приедет на дачу, а там – он. И он увидит, наконец, что она выросла, что она уже девушка и, может быть, посмотрит на неё не как на славную маленькую соседку.

Это была невероятная весна: весна-предвкушение, весна-ожидание, весна-надежда. В общем, такая весна, которая случается хоть раз в жизни, наверное, у каждого. И погода соответствовала: прозрачный весенний воздух днём прогревался, а к вечеру остывал, клубился туманами, придавая звукам и запахам весны пронзительную эфемерность и призрачность.

В первое воскресенье мая папа вернулся с дачи, куда ездил для того, чтобы проветрить после зимы дом и отвезти вещи. В следующие выходные они собирались выбраться из города уже всей семьёй. Открывать сезон, как это называлось у них.

Был тихий вечер начала мая. Уходящее за все семь высоток солнце лилось в окно их кухни на семнадцатом этаже. Папа и мама сидели за столом, а Агата мыла посуду после ужина. Новостей у папы было много. За зиму с их дачными соседями чего только не произошло. Папа рассказывал и рассказывал. Агата с мамой слушали и слушали. А потом папа между прочим сообщил:

– Кстати, а наш сосед женился.

И Агата почему-то сразу поняла, что это про Никиту. Хотя соседями они называли всех, кто жил на их улице. В книгах про такие случаи пишут «свет померк» или «как громом поразило». Ничего такого не было. Агата не упала в обморок, не уронила тарелку, не зарыдала в голос. Она не могла себе этого позволить: рядом были родители, которые ничего не знали о её чувствах и с которыми они никогда не были близки настолько, чтобы Агата могла рассказать им об этом. Поэтому, пока мама удивлённо ахала и говорила о том, что Никиту и его жену нужно будет обязательно поздравить, Агата домыла посуду и молча вышла. Жить ей не хотелось настолько, что даже плакать она толком не могла. Скатились по щекам несколько слезинок – и всё. Посидев на столе у окна и немного придя в себя, она взяла на поводок свою собаку и отправилась на улицу.

Гуляли они в тот вечер, наверное, часа два. Огромная её южнорусская овчарка Веста, которую нельзя было спускать с поводка, потому что она дралась смертным боем с любой мало-мальски подходящей по размеру собакой, таскала свою хозяйку на поводке по всему району, а Агата, вопреки обыкновению покорно моталась следом. Сил у неё не было ни на что.

А ведь ей предстояло ещё одно испытание.

У школы, в которой она училась, был договор с одним из вузов о предварительных экзаменах. Поэтому через несколько дней их одиннадцатый класс писал вступительное сочинение в институт. Это была прекрасная, редкая возможность – поступить в высшее учебное заведение, ещё не окончив среднее. Но Агата, которая всегда хорошо училась, не поступила. Первый же экзамен завалила, получив за сочинение невероятные пять баллов из десяти возможных. Как это случилось, не понял никто. Её учительница русского языка и литературы, узнав результаты, онемела: сочинения Агата всегда писала прекрасно. Все её одноклассники тоже были поражены. Родители расстроились неимоверно. Сама же Агата совсем не удивилась.

Никита женился.

И. Её. Больше. Ничего. Не. Интересовало.

Совсем. Точка.

Глава вторая

Начало начал. Он

Время было странное. Невероятное. Как закрутилось всё в восемьдесят девятом, когда Никита закончил школу, так и шло, только набирая скорость.

В институт он поступил неожиданно легко. Даже сам удивился. Нет, учился он всегда хорошо, а в последний год родители смогли и репетиторов по физике, алгебре и геометрии ему нанять. Но всё равно Никита волновался. Сам себя и маму уговаривал тем, что его обожаемый дедушка только и закончил, что семилетку ещё до войны. И был при этом прекрасным специалистом, уважаемым человеком. Его даже на фронт не взяли, хотя он неоднократно ходил в военкомат. Но его так ценили, что бронь не сняли, несмотря на просьбы и горячее желание пойти защищать страну.

Вот Никита и напоминал маме об этом. А ещё рассказывал, в какие ПТУ и техникумы собираются поступать его одноклассники. На всякий случай готовил к возможному провалу. Но мама с его доводами не соглашалась, сердилась и объясняла:

– Никит, ты пойми, друзья друзьями. Я знаю, что из твоих одноклассников в Бауманку больше никто не пойдёт. Да и вообще в институты мало кто поступает. Но ты на это не должен ориентироваться. У каждого свой путь. А ты можешь многое. И техникумы – это для тебя не предел мечтаний и далеко не потолок. Я-то знаю.

Никита кивал, не желая, чтобы она переживала. А сам всё подбирал запасные варианты. Маму он понимал. У них в семье все работали на оборонку. Даже дедушка с его семью классами умудрился попасть на закрытое предприятие и там научиться всему, что другие постигали в техникумах и институтах. В итоге он проработал в одном цеху почти сорок лет и стал живой легендой. А родители на их градообразующее предприятие и вовсе пришли сразу после институтов. Да так там и остались на долгие годы.

Отец Никиты лично знал многих космонавтов, в том числе и Гагарина. В детстве Никита любил разглядывать толстую книгу о космосе и космонавтах, на форзаце которой отец собирал автографы тех из них, с кем близко общался. Его сын был готов часами листать эту книгу, разглядывать фотографии отца, на которых он стоял рядом с прославленными покорителями космоса, и мечтать о том, как сам полетит к звёздам. Потом он подрос, и мечта его трансформировалась. Теперь он хотел, как и родители, быть инженером. Поэтому и волновался перед поступлением так сильно, старательно маскируя беспокойство лёгким пренебрежением и наивным гусарством: мол, где наша не пропадала.

Но поступить удалось. В тот день, когда вывесили списки, Никита приехал из Москвы в Реутов и не выдержал, прибежал к главной проходной встречать родителей. Мама поняла всё, едва выйдя из высоких тяжёлых дверей и под деревьями у пруда увидев сына. Её радостное, сразу помолодевшее лицо стало для него лучшим подарком к поступлению. Отец отреагировал сдержанно, но и он – Никита видел и гордился этим – был доволен.

Учиться в институте было нелегко, но интересно. Группа у них подобралась дружная, весёлая. Многие оказались соседями по городкам и посёлкам, прилепившимся к Горьковскому направлению железной дороги. А ещё почти все они были детьми инженеров, жили одинаково скромно, а потому отлично понимали друг друга, ладили и домой частенько ездили вместе. Да и вообще много времени проводили в обществе друг друга: выполняли институтские задания, изобретали, придумывали что-то новое, подрабатывали, чтобы помочь родителям, которые на своих оборонных предприятиях в то время уже получали смешные и нерегулярные зарплаты. Семьям их приходилось нелегко, вот они и крутились как могли, стараясь не забросить при этом учёбу.

В первые же дни Никита познакомился с братьями Мишей и Витей Соколовыми и Артёмом Васиным. Так они и держались друг друга все годы учёбы. Старший из Соколовых, Витя, оказался человеком невероятно предприимчивым, с явной коммерческой жилкой. С его подачи они то и дело придумывали разные способы заработать. То ездили в ставшую вдруг отдельной страной Белоруссию за обувью, которую потом продавали на уличном рынке, то на деньги, вырученные за разгрузку машин с иностранной гуманитарной помощью, покупали в универмаге в Салтыковке часы, которые везли на Украину и перепродавали там.

Никите всё это было чуждо и не очень интересно. Но друзей он бросать не хотел. Вот и ездил с ними везде в качестве водителя, охранника и человека, который умеет одинаково успешно починить в придорожной грязи забарахлившую машину и договориться о ночлеге с неласковой администраторшей дешёвой гостиницы.

Первым умением он был обязан отцу и работникам автопарка, в котором старшеклассники их школы проходили обучение во время занятий в УПК, учебно-производственном комбинате. Никита один из немногих выбрал не более популярные в те годы торговлю или строительные специальности, а автокомбинат. И не пожалел. Его там научили водить грузовики, чинить всё подряд при помощи подручных средств и права с открытой датой выдали, когда он ещё не закончил десятый класс. Этим он тоже успокаивал маму, чтобы не слишком нервничала:

– Мамуль, в крайнем случае пойду в дальнобойщики или автослесари.

– Только этого не хватало! – почему-то пугалась мама.

А Никита был уверен, что, благодаря автокомбинату, и сам не пропадёт, и родителям поможет.

Вторая его способность проявилась в самом обычном озорном мальчишке непонятно откуда. Ещё в школе его любили буквально все, хотя он и хулиганил не меньше других, и частенько задавал неудобные вопросы, и спорить с учителями осмеливался. Но обострённое чувство справедливости, готовность вступиться за слабого и умение смело встречать любую опасность сделали Никиту тем, к кому прислушивались, кого уважали и ценили. Постепенно он понял, что научился разговаривать с любым собеседником, и понемногу стал пользоваться этим умением. Не в корыстных целях, конечно. Ведь не считать же, на самом деле, серьёзной корыстью способность получить номер в гостинице, на дверях которой висит категоричная табличка «Свободных мест нет».

Как-то они с ребятами в очередной раз приехали за обувью в Белоруссию, уже переименованную в Беларусь. Друзья его эти поездки очень любили. Ещё бы, девушки в соседней республике, ставшей сопредельным государством, были ещё лучше отечественных. Во всяком случае, их в этом уверял прожжённый циник и ловелас Витёк Соколов, предпочитавший, чтобы его звали Виктором, с ударением на второй слог.

В этот раз они, разобравшись с делами, как всегда, пошли гулять по улицам Минска. Виктор с Мишкой и Артёмом не переставая крутили головами.

– Ник, ну ты глянь, какие красавицы! – пихал его в бок Соколов-младший. – Или тебе блондинки не нравятся?

– Почему? Нравятся. Но тёмненькие больше.

– Это ж какие такие тёмненькие? – тут же вмешался любитель давать советы Соколов-старший. – Это не наша ли Милка?

– Какая Милка? – не понял Никита, который вдруг совершенно внезапно вспомнил вовсе не Милку, а ещё одну тёмненькую девушку, о которой в таком контексте никогда не думал и думать не привык.

– Ну, наша, Куликова! – засмеялся Виктор. – Ты что, забыл?

Мила Куликова была одной из немногих девушек в их группе. Нельзя сказать, чтобы очень красивая, она тем не менее пользовалась сумасшедшим успехом у их не избалованных женским обществом парней. Никите она нравилась, поскольку была весёлой и невредной, но он-то думал о совсем другой девушке. Поэтому и не понял.

– А… нет, – очнулся он. – Я не про Милу, а просто так. Чисто теоретически.

– Теоретик ты наш, – усмехнулся Виктор. – Главное, не застрянь на теории надолго. Пора бы уже и к практике переходить.

– Перейду, не волнуйся, – притянул его рукой за шею и чуть придушил более высокий Никита. Виктор театрально задёргался, изображая конвульсии, чем привлёк внимание стайки весёлых девушек. Настроение у него из хорошего сразу стало превосходным: он получил то, к чему и стремился. В итоге вечер прошёл как нельзя лучше, и, пообещав приветливым красавицам скоро вернуться, рано утром Никита с друзьями уже отправились в обратный путь.

Никита, который, в отличие от братьев Соколовых и Артёма, хорошо выспался, как всегда, был за рулём. Лучше него в их компании не водил никто.

– Ты просто кентавр какой-то, – восхищался поначалу Артём. – Только те помесь людей и коней, а ты – человека и машины. Я никогда не видел, чтобы водитель настолько чувствовал тачку…

– Это точно, – соглашались с ним все, кто хотя бы один раз ездил с Никитой.

Так и повелось, что возил друзей всегда он, подменяли его, только если Никита уж совсем уставал, чего за рулём с ним практически не случалось.

Гулявшие до утра с минскими красавицами друзья вскоре заснули на заднем сиденье, чему Никита неожиданно даже обрадовался. Ему хотелось подумать о темноволосой девушке, почти девочке, чей образ вдруг неожиданно всплыл в памяти накануне.

Она появилась в его жизни, когда он уже заканчивал девятый класс. В ту весну у него умерла бабушка. Двумя годами раньше не стало деда. Никита с бабушкой по нему очень скучали. Внук стал часто оставаться у неё на ночь, чтобы ей было не так тоскливо. И они ещё больше сроднились, проросли друг в друга. Но бабушка тоже ушла от него. И он, уже почти взрослый шестнадцатилетний парень, страшно тосковал по ней самой, её ласковым рукам и внимательным улыбчивым глазам.

На майские праздники они с родителями поехали на их новую дачу. В первый же день, с самого утра, Никита занимался тем, что конопатил их новый дом. Сруб простоял зиму, весной шустрые трясогузки и синицы вытащили изрядную долю пакли и растащили себе в гнёзда. И теперь нужно было скатывать из пакли длинные жгуты и забивать их в щели, чем Никита и занялся.

Рядом всё время толокся Митя, девятилетний мальчик, живший через два дома от них. Никита вообще любил малышей, защищал их и мог даже поболтать под настроение. И они к нему всегда очень тянулись. А к ласковому улыбчивому Мите он и вовсе привязался, как к младшему брату, которого у него не было. Славный симпатичный мальчишка был застенчивым и почему-то не любил играть с ровесниками, зато Никиту обожал всем своим существом и всегда делился с ним немудрёными радостями и бедами.

Вот и с утра он всё болтал о школе и секции по футболу, но вскоре Никита, который периодически от этого фонового звукового сопровождения отключался, заметил, что Митя то и дело повторяет редкое девичье имя: Агата то, Агата сё, Агата это…

– А кто это, Агата? – вынырнул из задумчивости Никита. – Твоя родственница? Или ты про Агату Кристи?

– Да нет же! – то ли удивился, то ли возмутился Митя. – Это твоя соседка!

– Какая соседка? – не понял Никита. Участок в этом дачном кооперативе они купили только прошлым летом, приезжали сюда несколько раз, потом была зима. Он видел нескольких соседей. Среди них никакой Агаты не было: с одной стороны, от них жила бездетная пожилая семейная пара, а с другой одновременно с ними поставили щитовой дом, но с его обитателями он был ещё не знаком.

– Да вот эта же! – Митя махнул рукой как раз в сторону щитового дома. – Там две девочки теперь живут. Старшую зовут Агата. Мы с ней подружились.

– Да ты что? – с лёгкой усмешкой изумился Никита. – А не влюбился ли ты в неё, мой дорогой друг Дмитрий? – И тут же пожалел о сказанном. Потому что маленький его приятель вспыхнул сразу и так сильно, что на багровом лице перестали быть видны трогательные крупные конопушки. Митя ненатурально возмутился:

– Ты что?! Глупости не говори!

– И правда, неудачная шутка получилась. Прости Дмитрий Ильич, – искренне раскаялся Никита, которого детская влюблённость приятеля позабавила и даже умилила. – Ну, и что за девчонка, эта твоя Агата? Я пока с ней не знаком…

– Она не моя, – напомнил Митя и тут же затараторил:

– Отличная девчонка, добрая, весёлая, на велике гоняет, как пацан. Что надо девчонка. Ей десять лет. Я тебя с ней познакомлю, хочешь?

– Ну, как-нибудь при случае, – постарался не показать отсутствие желания знакомиться с очередной мелкой соседкой Никита.

– Ага, – кивнул Митя и протянул очередную скатанную тугую колбаску из пакли, которые он помогал ему крутить, пока Никита забивал в щели предыдущие. Через минуту Никита повернулся за следующей, но своего маленького приятеля за спиной не обнаружил. Он пожал плечами и продолжил своё однообразное дело, которое теперь, без Митиной помощи, пошло медленнее.

Но через несколько минут на улице раздались голоса. Заборов пока ни у кого не было, и Никита краем глаза увидел, как от соседского участка к нему направляются две фигуры.

– А вот и мы! – радостно сообщил ему в спину Митя.

Никита вздохнул тихонько, чтобы никто не заметил, и обернулся. Рядом с Митей стояла невысокая девочка. Тёмные волосы её были заплетены в тугую, довольно длинную косу, а карие глаза смотрели спокойно и доброжелательно.

– Привет! – с улыбкой поздоровался Никита. Новая соседка ему понравилась.

– Здравствуйте, – кивнула она.

– Давай на «ты», а? Я не так чтобы очень стар.

– Хорошо, – так же спокойно согласилась она и улыбнулась.

– Агат, это Никита, мой друг!.. Ник, это Агата, я тебе про неё рассказывал, – тем временем радостно представил их друг другу сияющий Митя.

Его горячая первая влюблённость была такой явной, что Никите стоило больших трудов сдерживать рвущийся наружу добрый смех. Но он, конечно, не позволил себе обидеть Митю. Агата же, казалось, ничего такого не видела и общалась с Митей доброжелательно и ровно.

Незаметно для себя Никита разговорился с ней. Новая соседка тоже стала скатывать из пакли жгуты и подсовывать их ему, между делом рассказывая о своей семье и расспрашивая о его. И только когда Агату позвали обедать, Никита вдруг понял, что и не заметил, как пробежали несколько часов, а он при помощи Мити и его подружки закончил конопатить одну из стен. Подивившись этому, Никита тоже отправился есть.

Разливая борщ в их маленьком тёмном хозблоке, доставшемся от предыдущих хозяев, мама спросила его:

– Я смотрю, ты уже с Агатой познакомился?

– А ты её знаешь?

– Мне её бабушки о внучках рассказали. Похоже, повезло нам с соседями. Хорошая семья, дружная, девочки у них спокойные. Жалко только, что на всей улице нет твоих ровесников, я надеялась, что, хотя бы в этом доме будут твои одногодки. Но нет. Не с кем тебе общаться.

– Ему на следующий год в институт поступать, некогда будет развлекаться, – напомнил папа, – а заскучать и Митя не даст. Просто не отходит от нашего Никиты.

– Вот именно, – кивнул их сын.

– Ну, тогда ладно, вы меня успокоили, – улыбнулась мама. – Никит, ты Митю опекай. Они в прошлом году всей семьёй в тяжёлую аварию попали. Родители ничего, а вот Митя чуть ли не год в больницах пролежал, отвык с ровесниками общаться. Да и славный он такой…

– Когда наш Никита слабых не поддерживал? – хмыкнул папа. – Ты же знаешь, мимо никогда не пройдёт.

– Ну, вот и хорошо. А то мне уже Лада, мама Мити, сказала, что его другие мальчишки с нашей улицы с собой играть не берут. Одиноко ему.

– Не знаю, как мальчишки, а Агата с ним дружит, – поспешил успокоить её Никита, с аппетитом отправляя в рот ложку за ложкой.

– Да, её бабушки мне уже сказали. Она у них добрая, похоже, и на поводу у других не идёт. Решила для себя, что будет с Митей дружить, и внимания на остальных не обращает.

– Сдаётся мне, скоро их дразнить начнут, – покачал головой Никита.

– Как? – не понял папа.

– Тили-тили-тесто…

Глава третья

На руинах. Она

Агате иногда казалось, что её влюблённость заметна многим. Уж бабушкам – совершенно точно. Но они, узнав о женитьбе Никиты, повели себя так, что стало ясно: о страданиях внучки и не догадывались. Агата вдруг поняла, что об этом не знает вообще никто: ни родители Никиты, ни её многочисленное семейство, ни глазастые соседи, ни даже он сам. Разве что подружка Люба, возможно, подозревает. Но и то не уверена. Видимо, Агата очень старалась не выдать себя и преуспела в этом. Её старания были вознаграждены. Хотя какая же это награда, когда все вокруг радуются за Никиту и то и дело обсуждают подробности свадьбы и жизни молодых, не зная, что всё у неё внутри корчится от боли?

Зато чему Агата научилась в тот период, так это держать лицо и собирать себя по кусочкам. Отличное умение для взрослой жизни, в которую она вступила в майский день, когда вдребезги разбилось её полное многолетней любви к Никите сердце.

С самого страшного дня в её жизни прошло чуть больше полутора месяцев, а Агата уже смогла прекрасно сдать выпускные экзамены в школе и вернуться к мыслям о будущем. Жить по-прежнему не хотелось, но Агата понимала, что придётся. И следовало сделать всё, чтобы эта жизнь не полетела совсем уж в тартарары.

В этот институт её затянули одноклассницы Валя с Наташей. Сама-то она мечтала о журфаке или филфаке МГУ, но понимала, что в таком состоянии просто не сможет поступить. Для того, чтобы хорошо сдать экзамены, особенно устные, ей нужен был кураж, лёгкое весёлое безумие, обычно охватывающее её в серьёзных ситуациях и помогающее справиться со страхом и природной скромностью. Но сейчас не до куража. Поэтому придётся отползать к запасному аэродрому. Но это Агату нисколько не пугало, во всяком случае, там она будет не одна, а с подругами. Да и правы они: бывший заочный пединститут, в последнее время набиравший популярность и явно целящийся занять новую ступень, самоё то в её ситуации. Поступить бы только…

Документы они подавали долго. В холле перед дверьми приёмной комиссии клубились толпы абитуриентов. Агата смотрела на них с интересом. Она вообще любила смотреть на людей. Их лица, эмоции, чувства – всё это всегда занимало её. И в тот день ей не было скучно, хотя они с подружками Валей и Наташей простояли в коридоре несколько часов.

Агата поддалась на уговоры родителей и на всякий случай подала документы в два института. Расписание экзаменов было составлено таким образом, что ей приходилось ездить в оба попеременно. Она надеялась, что уже по результатам сочинения решит, куда принесёт оригинал аттестата, но за первый экзамен получила одинаковые оценки, «четвёрки», в обоих вузах. Родители были счастливы: для гуманитарных специальностей это был хороший результат. Но зато пришлось и устные экзамены сдавать дважды. И лишь перед последним из них Агата решила всё же выбрать тот, куда поступали Валя и Наташа.

На экзамене по русскому языку одна из преподавательниц взяла в руки её экзаменационный лист и вдруг сказала:

– Я проверяла ваше сочинение, Агата Алексеевна. Очень хорошая работа. Оригинальная, самостоятельная. Буду рада, если вы поступите к нам.

Агата смутилась и обрадовалась одновременно. Пожалуй, это была первая радость с того дня. Уже выйдя с «пятёркой» по русскому из аудитории, она внезапно поняла, что теперь всю свою жизнь мысленно делит на «до» и «после». Так и думает «до того дня» или «после него». Осознание, что так теперь будет всегда, расстроило её. Но на следующий день был очередной экзамен, и слишком долго хандрить было нельзя. Она старательно училась жить на руинах. И понемногу это у неё начинало получаться.

Последней сдавали литературу. Многие из тех, кто выходил из аудитории, пугали дожидавшихся своей очереди бледным видом и безумными взглядами.

– Что? Ну, что там? – кидались все к вышедшим.

– Там кошмар какой-то, – отмахивались сдавшие. – Дядька один просто зверь!

Агата и её подруги должны были идти в последних рядах. Вообще-то Агата всегда предпочитала сдавать экзамены первой, но пробиться пораньше не удалось. Да она и не слишком старалась: не любила распихивать окружающих ни буквально, ни фигурально выражаясь. Поэтому, когда она вошла в аудиторию, день уже катился к вечеру.

Погода была по-настоящему летней. Светило солнце, в аудиторию на втором этаже заглядывали клёны и берёзы. Агата поздоровалась с экзаменаторами и взяла билет. Ещё в метро, когда они только ехали на экзамен, она сказала Вале с Наташей:

– Только бы не Достоевский и не Есенин.

Почему-то ей казалось, что творчество этих авторов она знает не слишком хорошо. Но, когда вытащила билет, с невесёлой усмешкой прочла в нём именно эти две фамилии. «Ну, надо же, просто два в одном, – мелькнула мысль, – видимо, чтобы жизнь малиной не казалась». Агата еле слышно вздохнула и пошла готовиться.

Председательствовал в комиссии крупный бородатый мужчина. Одним своим грозным видом он нагонял на абитуриентов такой страх, что отвечавшие перед Агатой девушки лепетали бессвязно и не по делу. Бородатый сердился, то и дело вскакивал, начинал бегать по аудитории или нависал над абитуриентами, внимательно прислушиваясь к тому, что они говорили. На глазах Агаты разворачивалась одна драма за другой.

– Вон, – негромко, но крайне раздражённо говорил бородатый, – подите вон! Вы куда поступаете? В заборостроительное ПТУ?!

– Нет, – в полуобморочном состоянии еле слышно отвечали девушки.

– А тем временем место вам именно там! – едва не трясся от гнева бородатый. – Коллеги, вы разделяете мою точку зрения?

Коллеги, рядком сидящие за длинным столом, кивали: разделяем. И бородатый проникновенно прощался:

– Всего хорошего! Успехов вам в важном деле строительства заборов.

Когда три абитуриентки буквально выпали из аудитории с таким напутствием, подошла очередь отвечать Агате. Бородатый поначалу по-прежнему бегал между рядами. Но через пару минут бег его замедлился, мужчина подошёл к Агате, заинтересованно посмотрел на неё и вдруг сел, навалился широкой грудью на стол и стал то ли театрально демонстрировать, то ли и правда проявлять – Агата не поняла – живейший интерес. Его пристальное внимание несколько озадачило Агату, но она уже поймала то самое настроение, которое ей всегда помогало во время устных экзаменов, поэтому отвечала хотя и волнуясь, но уверенно.

– Про Достоевского достаточно. Вижу, что вы прекрасно подготовились. Давайте про Есенина, – перебил её с довольной улыбкой бородатый. Но и про поэта рассказывать долго не дал:

– «Собаке Качалова» учили наизусть?

– Нет, – честно ответила Агата, которая всегда предпочитала учить малоизвестные стихотворения. Но объяснить это она не успела. Бородатый помрачнел, резко отодвинув стул, вскочил и навис над ней:

– А «Вот оно, глупое счастье…»?

– Нет…

– А «Письмо матери»?

– Нет…

– Так хоть что-нибудь вы вообще учили?! – Он снова завёлся, повысил голос, в сердитых глазах его появилось разочарование. В образовавшейся паузе Агата успела сказать:

– Хотите, я прочту вам «Кантату»?

Расстроенные глаза бородатого тут же зажглись весельем:

– «Кантату»?! Хочу! – энергично потёр он крупные ладони. – Такого нам никто ещё не читал, да, коллеги?

– Да, – подал голос второй мужчина. – Давайте, Агата Алексеевна, «Кантату».

– Где ж тебя так хорошо подготовили? – спросил, ставя ей «пятёрку», бородатый.

– В 975-й школе, – честно ответила Агата.

Потом тот же вопрос задали и Вале с Наташей.

– Где же это у нас такая школа? – заинтересовался грозный экзаменатор. – Где нам таких студентов готовят? Передайте своим учителям мой нижайший поклон.

– Передадим, – пообещали подружки и, счастливые, выскочили в коридор, а потом и на улицу, в объятья тёплого летнего дня.

Смотреть результаты Агата ехала, уже понимая, что поступила. Валя с Наташей волновались, они хуже сдали русский язык и теперь сомневались в успехе. Но и их тоже приняли. И тройному счастью не было предела. Первому настоящему счастью «после того дня».

Учиться Агате нравилось. Её очень полюбил декан их факультета, тот самый грозный бородатый экзаменатор. На первой же лекции он подмигнул ей:

– Ну, Агата Алексеевна, здорово ты меня «Кантатой» тогда уела.

Однокурсники начали шушукаться, не понимая, о чём это они. Но декан, которого вообще-то звали Сергей Александрович Головин, грозно цыкнул:

– Вот вам и первое задание на следующее занятие: найти, у кого из русских авторов есть произведение с названием «Кантата», и подумать, каким образом ваша однокурсница могла меня этим произведением уесть.

– Хотя бы наводку дайте, – жалобно попросили с последних рядов, – у кого искать: у поэта или прозаика.

– Тогда будет слишком легко.

– Ну хотя бы период…

– И не надейтесь. А Агате Алексеевне я вам подсказывать запрещаю под страхом смертной казни.

Новоиспечённые студенты засмеялись.

– Не её. Вашей, – кровожадно хмыкнул в бороду декан и скомандовал: – Открывайте тетради, неучи. Буду из вас специалистов делать.

Школа, учителям которой была в значительной мере обязана своим поступлением в институт Агата, и правда была особенной. В жизни Агаты она стала третьей и самой любимой.

До этого пять долгих лет Агата училась через силу. Вернее, учиться-то она всегда любила, но вот ходить в эту школу заставляла себя просто из последних сил. Из хорошей школы, в которую она попала после сада и где проучилась первые три года, она была вынуждена уйти: их семья переехала в новый район. Пришлось привыкать к такому, что Агате казалось совершенно диким. В новой школе было принято ненавидеть одноклассников, называть друг друга исключительно по фамилиям или злым прозвищам и дружно трепать нервы учителям. Из тридцати человек в их классе хорошо учились только четверо. И этим четверым ежедневно приходилось проявить немалое мужество, чтобы отстоять своё право жить, как хочется им самим, а не следовать за большинством.

Из всех четверых Агате было тяжелее других, потому что после уроков она сразу же убегала домой – ей каждый день нужно было торопиться на занятия в школу искусств – и не успевала участвовать ни в каких классных делах или гулять с теми, кто мог бы стать её друзьями. Но постепенно отношения если не наладились, то вышли на тот уровень, когда даже самые отъявленные хулиганы поняли, что трогать тихую и спокойную внешне Агату не стоит. Для этого ей пришлось один раз уничтожить сочинение своего соседа по парте.

Сёмка Палий, один из заводил их класса, тогда долго цеплялся к ней, а когда она не выдержала и порвала двойной лист с работой, зло прошипел что-то, вскочил и замахнулся на неё кулаком. Агату словно подбросило пружиной. Она резко отодвинула стул, сама шагнула навстречу обидчику и в упор уставилась на него, сдерживая всё то отчаянье, что накопилось в ней за долгие месяцы в этой школе. Белый от бешенства мальчишка в ответ посмотрел на неё с ненавистью – весь класс замер в предвкушении зрелища – и вдруг опустил руку. В это время в кабинет вошла учительница русского и потребовала сдать сочинения. Отважный двоечник Сёмка Палий вдруг сжался, лицо его из злого сделалось независимо-несчастным.

– Палий, а тебе что, отдельное приглашение нужно? – поинтересовалась Светлана Александровна, увидев, что он замешкался и не несёт к её столу сочинение.

– У меня его нет, – глухо буркнул тот.

– Ты что, не знаешь, какая у тебя ситуация? Тебе же «пара» в четверти светит.

– Знаю…

И тут Агата, которая уже сдала свою работу и села на место, не выдержала и снова вскочила:

– Светлана Александровна! У Сёмы было сочинение. Он написал. Это я виновата. Я его порвала.

Светлана Александровна, одна из тех немногих учителей, кого если не любили, то хотя бы уважали в этой школе, изумлённо посмотрела на свою лучшую ученицу:

– Что случилось, Агата? Он тебя довёл? Опять цеплялся?

Агата видела и чувствовала, что весь класс с интересом смотрит на неё, ожидая развлечения. Но она твёрдо посмотрела на учительницу и покачала головой:

– Нет, Светлана Александровна. Не довёл. Просто я неловкая очень. Случайно дёрнула лист… Ну, и… Не ругайте его. Это я виновата. Если надо, поставьте «двойку» мне.

Палий, который сидел рядом, шевельнулся, и Агата почувствовала, что он тянет её за юбку коричневого форменного платья вниз.

– Ты чё? С ума сошла? Садись! – шипел он еле слышно.

– Понятно, – коротко кивнула Светлана Александровна, с интересом глядя на Агату и её соседа. – Семён, завтра принеси переписанное сочинение. Пока ставлю точку карандашом.

– Спасибо! – обрадовался тот.

– Спасибо! – присоединилась к его радости Агата.

– И чтобы впредь оба были осторожнее. А то один бросает сочинение, а вторая задевает…

– Обязательно! – хором громко отозвались виновники происшествия. А Агата тихонько предложила Семёну:

– Давай листы сюда, я тебе ошибки исправлю.

– Да ладно, не надо, – растерянно попытался отказаться Сёмка.

– Давай, давай. – Агата ладонью потянула на себя пострадавшее сочинение, подняла глаза на Семёна и неожиданно для себя увидела на его худом угловатом лице неуверенную улыбку.

С того дня жизнь её стала немного лучше. Нет, они не подружились с Семёном, но он перестал цепляться к Агате, а другие мальчишки как-то сразу тоже стали придерживаться в отношении к ней нейтралитета. Разве что кто-нибудь из других классов толкал иногда на перемене. Но это были мелочи, практически не омрачавшие жизнь Агаты: она уже научилась давать отпор.

Однако всё равно уйти из этой школы ей хотелось почти нестерпимо. В то время как раз начали появляться разномастные лицеи и гимназии. И мама Агаты задалась целью перевести дочь в учебное заведение получше. Но всё никак не складывалось: то ездить нужно было уж очень далеко, то вступительные экзамены уже закончились.

Как-то в марте в их квартире раздался звонок. Мама сняла трубку и заулыбалась. Звонила тётя Дина, с чьей дочкой Верой Агата нежно и преданно дружила с яслей до окончания детского сада. Потом их семьи получили новые квартиры в разных районах, и девочки оказались оторванными друг от друга, хотя и регулярно перезванивались, а иногда и встречались.

Положив трубку, мама сообщила:

– Вера собирается поступать в одну хорошую школу. И тётя Дина предлагает тебе присоединиться к ней. Как раз школа на полпути от нас к ним. Если получится, будете вместе учиться.

Агата обрадованно согласилась попробовать.

Все три экзамена назначены были на ближайшую субботу. Бабушка Веры съездила в школу и по телефону продиктовала Агате длиннющий список литературы, которую было необходимо прочесть. И все оставшиеся дни Агата читала везде: в школе на переменах, в транспорте, в перерывах между уроками на танцах, стараясь подготовиться как можно лучше.

Первым экзаменом была литература. Агата с Верой в коридоре стояли среди остальных поступающих и по разговорам поняли, что почти все они ученики этой школы и хорошо знают экзаменаторов.

– А вы, девчонки, не наши, я смотрю? – обратилась к ним высокая худенькая девушка.

– Нет.

– И на что вы рассчитываете тогда? – изумилась та. – Даже мы Малюту боимся. А уж вам и вовсе ловить нечего. Она терпеть не может пришлых.

– Малюту? Пришлых? – не поняли Агата с Верой.

– Ну да. Малюта – это Малютина Зинаида Осиповна. Она у нас завкафедрой литературы. Зверь просто, а не училка. Зато наши все после её муштры элементарно литературу в вузы сдают безо всяких репетиторов. А пришлые – это те, кто со стороны поступает. Мы-то свои. Она нас всех знает, понимает, кто на что способен. Экзамены в нашем случае – это так, формальность. Чтобы не расслаблялись. А вот вам я не завидую. От неё не знаешь, чего ожидать. В прошлом году на экзамене она у всех спрашивала, на каком инструменте играет в «Горе от ума» Молчалин… Ты вот знаешь?

– На флейте, – вспомнила Агата.

– Ну ты даёшь! – восхитилась девушка. – Тогда, может, и сдашь. Хотя вдруг повезёт ещё, и ты не к ней попадёшь…

В этот момент дверь ближайшего кабинета распахнулась, и молодая женщина позвала:

– Князева!

– Спасибо за предупреждение, – кивнула Агата их с Верой собеседнице и шагнула к кабинету.

– О! Ну всё! – шепнула ей в ухо высокая девушка. – Не повезло. Ты прямо к тигру в пасть. В этом кабинете сама Малюта экзамен и принимает. Ты это… не очень расстраивайся. Дело не в тебе, а в ней. Это не ты тупая, а она зверюга…

Последние слова Агата услышала, уже подходя к кабинету и чувствуя локтем подбадривающее пожатие верной подруги. Страшно было так, что даже сердце замирало и хотелось убежать. Но Агата была твёрдо убеждена, что лучше жалеть о сделанном, шагнула в дверной проём и внешне спокойно сказала:

– Здравствуйте!

Малюта оказалась маленькой глазастой женщиной со смешной растрёпанной шевелюрой. Времени на подготовку она Агате почти не дала:

– Идите сюда. Если вы что-то знаете, то я это и безо всякой подготовки пойму. А если не знаете – вам никакая подготовка не поможет.

Агата на секунду замерла, но тут же встала и на трясущихся ногах пошла к столу экзаменаторов, стараясь выглядеть как можно более спокойной и уверенной в себе. Всё происходившее потом она впоследствии вспоминала с трудом. Помнила только, как Малюта засыпала её таким количеством вопросов по тексту «Евгения Онегина», что Агата, которая роман в стихах прочла аж два раза, могла думать только о том, что и как ответить.

Спрашивали её долго. Вторая учительница уже пару раз шептала Малюте:

– Может быть, всё, Зинаида Осиповна? Ведь хороший полный ответ…

Но та лишь отмахивалась и продолжала задавать вопросы. Постепенно неодобрение во взгляде, с которым она встретила Агату, стало уступать место чему-то другому. Неужели симпатии?

– А расскажите-ка мне про Ленского, – уже гораздо теплее велела экзаменаторша.

Агата начала было отвечать, но Малюта остановила её уточнением:

– Чем вы можете объяснить выбор причёски, которую он носит? Почему у него локоны до плеч?

Ну вот и всё. И как ответить на этот вопрос? Агата почувствовала, что глаза у неё наполняются слезами. За полчаса перед Малютой она успела устать так, как не уставала за весь учебный день. И получается, что всё зря? И даже самой смешно: срезалась на причёске Ленского. Словно она парикмахер… Агата нервно сглотнула слёзы и сказала:

– Ленский романтик, он любит Шиллера, а у того именно такая причёска…

– Вы видели портреты Шиллера? – вскинула тонкие чёрные брови Малюта.

– Видела. Я много читаю и люблю классическую музыку.

– Умница, – вдруг совершенно человеческим голосом сказала ей экзаменатор. – Что ты плачешь? Ты просто умница, девочка. Иди. Девять баллов.

– Простите, что? – не поняла Агата.

– Я ставлю тебе за экзамен девять баллов, – сунула ей в руки какую-то сложенную вдвое зеленоватую бумажку Малюта.

– Спасибо. До свидания, – пролепетала Агата, так и не поняв, хорошо девять баллов или плохо.

Когда она, еле живая, выпала из кабинета в коридор, знакомая высокая девушка сразу же подскочила к ней:

– Ну? Что? Совсем замучила? Что поставила?

– Девять.

– Девять баллов?! – Глаза девушки стали такими круглыми, что Агата невольно улыбнулась. А та оглянулась и сообщила остальным:

– Ребят, ей Малюта «девятку» поставила.

– Не может быть!

– Покажи экзаменационный лист!

Агата протянула собравшимся вокруг неё девушкам и парням бумажку, которую ей сунула в руки Малюта.

– И правда… «Девятка»…

– И подпись Малютина…

– Ну ты даёшь!

– Как тебе это удалось?

– Она пришлым больше «пятаков» или «шестёрок» в жизни не ставила!

– Да она и своим-то максимум на «восьмёрки» расщедривается… Да и то, совсем уж «ботанам»…

– Слушай, тебя как хоть зовут?

– Агата.

– Агат, считай, ты уже поступила к нам. Тебе история и русский семечками после Малюты покажутся…

Пока оглушённую, растерянную Агату теребили и расспрашивали, из кабинета вышла бледно-зелёная Вера. Малюта поставила ей шесть баллов, лишив надежды на поступление.

– Ну что, дочунь, дальше пойдёшь? – спросила мама, которая вместе с тётей Диной ждала девочек в классе, который выделили взволнованным родителям.

– Пойду, – кивнула Агата, – хочу попробовать сдать всё. Но учиться здесь без Веруни я не хочу.

Она думала, что мама будет недовольна и начнёт уговаривать. Но та лишь кивнула:

– Да, далековато ездить. Да ещё и с двумя пересадками. И ладно бы с Верой, а то одна…

Историю и русский язык Агата сдала легко. Ей показалось, что экзаменаторы, увидев «девятку» по литературе за подписью Малюты, сразу же начинали смотреть на неё с уважением. Но без Веры в этой школе она остаться всё же не захотела.

Глава четвёртая

Неожиданный друг. Он

С того мая в жизни Никиты появился новый, неожиданный друг. Именно так. Подругой он Агату даже в мыслях никогда не называл. Но и просто одной из соседок не считал. С Митей-то всё было очевидно: добрый искренний мальчик стал для него скорее младшим братом, о котором он всегда мечтал. А вот Агата… С ней всё было иначе.

Маленькая ещё эта девочка оказалась не по годам умной и умеющей слушать. Несмотря на разницу в возрасте, которая хотя и не была огромной, но очень ощущалась, потому что Агата оставалась ещё ребёнком, а Никита уже становился юношей, ему с ней было легко и при этом интересно. Она много читала, была очень наблюдательной и неожиданно ироничной. А в её глазах Никите иногда мерещилось такое, чему он и названия-то никак не мог подобрать. Ну, не мудрость же, в самом деле, в девочке, только-только начинающей взрослеть?

Вообще Никита всегда одинаково легко находил общий язык и с мальчишками, и с девчонками. Не было у него с этим никаких проблем. Его считали одним из лидеров класса и двора, с ним советовались, его уважали и ценили. Так было всегда. Ничего не изменилось и сейчас, когда они стали уже почти совсем взрослыми. Одноклассницы Никите, конечно, нравились. Возраст у него был такой, когда детские симпатии переходили в другую, не известную ещё плоскость. Он, как и все его ровесники, уже довольно давно стал замечать явственно обозначившиеся под мешковатыми синими пиджаками округлившиеся формы вчерашних подружек по играм в школьных коридорах и изменения в их поведении.

Всё это его волновало. Не могло не волновать. Но вечно кокетничающие и строящие глазки одноклассницы почему-то перестали понимать дружеское отношение, всё сводя к флирту. И теперь поговорить с ними о чём-то серьёзном было невозможно. Да и с друзьями тоже. Всех словно охватило какое-то весёлое, пьянящее, но при этом напрочь лишающее умения и – главное – желания думать состояние. А Никиту почему-то не охватило. Ему тоже было весело, тоже казалось, что впереди только счастье и целый мир лежит у самых ног, покорно ожидая, когда он решится шагнуть вперёд. Но при этом головы Никита не терял и иногда чувствовал себя на фоне окружающего повального легкомыслия слишком уж серьёзным.

А тут вдруг оказалось, что он такой не один, что рядом живёт маленькая соседка, с которой можно обсуждать всё, что придёт на ум. Ну, почти всё, конечно. И, когда влюблённый первой нежной и хрупкой влюблённостью Митя звал Агату с ними на озеро или велосипедную прогулку, Никита, сам не отдавая себе отчёт в этом, радовался, а то и напоминал:

– Дмитрий Ильич, а ты Агату позвал с нами?

Однажды мама, увидевшая, что на улице сына снова поджидает Митя Якушев, спросила:

– Не устал ты от них?

– От кого?

– Да от своих пажей?

– Ты про Митю с Агатой? – Никите вдруг стало неприятно от этих маминых слов.

– Про них. Митя же от тебя не отходит. Да и Агата частенько с вами… а ты у меня добрый, не можешь им сказать, что они тебе мешают.

– Нет, мам, – мотнул головой Никита. – Не устал. И они мне не мешают.

Он мог бы сказать, что дружит с ними, а не снисходит, но почему-то ему вдруг подумалось, что мама и не поймёт, и обеспокоится. Ей казалась неправильной и немного странной эта его дружба с теми, кто намного младше. И Никита почти не соврал:

– Ты же знаешь, я всегда хотел младшего брата или сестру. Вот они у меня и появились. Причём комплектом.

– А, ну тогда ладно, – явно успокоилась мама.

А Никита, который как раз уже доделал всё, что запланировал на этот день, вывел свою «Каму» на улицу и спросил у просиявшего счастливой улыбкой, открывшей дырку от очередного выпавшего зуба, Мити:

– Агату позвал?

Тот лишь радостно кивнул.

По тропинке, ведущей вдоль Клязьмы, они втроём поехали в сторону Павловского Посада. Уже вечерело, Никита смотрел, как впереди него быстро летят в сиреневой тени деревьев на своих велосипедах Митя и Агата, и улыбался. Его немного удивляло то, что и застенчивый, не умеющий дать отпор сверстникам младший приятель, и скромная спокойная соседка, едва сев на велосипеды, превращались в смелых и даже немного рисковых наездников. Но это было так, и ему нравилось видеть их счастливые раскрасневшиеся лица и слышать, как позвякивают на кочках звонки их великов.

С Митей они то и дело усовершенствовали своих «коней»: ставили фары, крепили трещотки и дополнительные катафоты, подкрашивали и усиливали багажники. У Агаты велосипед был совершенно девичий в том смысле, что никаких дополнительных «красивостей» на нём не имелось, только то, что было установлено на заводе. Но это не мешало ей гонять на нём так лихо, что иногда Никите становилось страшно: девочка всё же, а велосипед большой, совсем взрослый.

Агата со своего верного коня регулярно «летала», как со смехом называла это сама, то и дело появлялась на улице с зелёными коленками и локтями, но снова и снова садилась на велик, и снова гнала вперёд. Однажды Митя и вовсе Никиту страшно напугал. Заявился как-то к нему под вечер бледный и расстроенный и ляпнул:

– Агата в аварию попала.

Никите сразу представилась изуродованная, смятая, словно кусок фольги, в которой его мама запекала на праздники мясо, «копейка» соседей. И Агата в ней. Но оказалось, что она в очередной раз упала с велосипеда, а Митя был свидетелем этого падения.

Дороги в их дачном посёлке зачем-то выложили большими бетонными плитами. Они были разных размеров и толщины, лежали вкривь и вкось, образуя ступеньки и неожиданные провалы, заросшие травой. И если машины всё это, хотя и с возмущённым кряхтением, но всё же терпели, то на велосипедах ездить было неудобно: трясёт, да и риск соскользнуть колесом с внезапно закончившейся плиты или напороться на выскочившую из бетона арматуру велик.

Дети посёлка, конечно, все эти опасные места хорошо знали. Но то и дело появлялись новые, а в сумерках их было плохо видно. В тот вечер Митя с Агатой решили прокатиться после дождя. Они мчались под горку, когда Агата в последний момент увидела новую рытвину, резко вильнула в сторону, но на мокрой дороге велосипед повело, девочка перелетела через руль и упала. На неё рухнули младшая сестра, которую она везла на багажнике, и велосипед.

Ничего особенно страшного не случилось. Только едва поджившие колени и локти снова оказались содранными до крови да велосипед пострадал. Да ещё практически невредимая Кира рыдала от испуга так громко, что переполошила жителей окрестных домов. Подскочивший к ним Митя вместе с трудом вставшей с плит Агатой подняли Киру и покорёженный велосипед и пешком поплелись домой. Проводив подругу, взбудораженный Митя прибежал к старшему другу и напугал его неожиданным сообщением.

– Дмитрий Ильич, ты в следующий раз свои мысли чётче формулируй, – попенял ему Никита, – а то меня удар хватит.

Митя улыбнулся и откровенно сказал:

– А я знаешь, как испугался!

К счастью, «аварии» эти всё же были редкими и случайными, Агата ездила и правда хорошо, смело и при этом уверенно. Так же здорово, совсем по-мальчишечьи, она плавала, хотя научилась недавно. Но на этом сходство Агаты с мальчишками и заканчивалось. Во всём остальном она оставалась совершеннейшей девочкой. У неё были длинные волосы, которые она заплетала то в одну, то в две косы, застенчивая нежная улыбка, а ещё она почти всегда носила не брюки или шорты, а яркие разноцветные платья и сарафаны, которые ей шила одна из бабушек. И всё это в ней нравилось Никите. Всё это молча обожал в ней и влюблённый Митя, вскоре переставший скрывать своё чувство от старшего друга.

Соседская семья казалась Никите очень интересной. Их было несовременно много, целых восемь человек. Нет, детей имелось всего двое: Агата и Кира. Но зато одним домом жили мама и папа девочек, три бабушки (две родных и одна двоюродная) и дед.

Девочек воспитывали строго. Никита очень удивился, когда услышал, что Агата к бабушкам и деду обращается на «вы». Среди его знакомых он такого не встречал ни разу.

Все в этой семье были очень работящими и от мала до велика целыми днями обихаживали свои шесть соток и то достраивали дом, то возводили хозблок. Разве что маленькая Кира пока больше играла, чем помогала взрослым. Но и её иногда можно было увидеть рядом с сестрой на грядке, сосредоточенно выдирающей сорняки. А уж Агата и вовсе почти всё время была при деле.

По вечерам она выходила гулять. И тогда освободившиеся Никита с Митей, которые тоже много помогали родителям, звали её поиграть вместе с ними в вышибалы или, как в этот день, покататься на велосипедах. Вскоре их троица стала почти неразлучной.

Глядя на летящих впереди Агату и Митю, Никита и не заметил, как они отъехали уже далеко от дач. Митя с Агатой нашли на берегу поваленное дерево и уселись на него, глядя, как внизу, в тёмной торфяной воде Клязьмы, крутятся маленькие водовороты. Никита прислонил велосипед к дубу и присоединился к ним.

Река у них была быстрая, неспокойная, норовистая, и все трое любили наблюдать за ней и танцем упавших в воду веток.

– Никит, – спросил Митя, прервав молчание, – вот ты учишься хорошо…

– Ну да.

– А как с поведением?

– Да обычно, – усмехнулся Никита, – и замечания в дневнике есть, и родителей пару раз вызывали в школу.

– Да ты что? – удивился Митя, а Агата широко распахнула глаза и даже чёрные бровки её взлетели вверх, на загорелый лоб.

– А вы как думали? Разумеется, – едва не рассмеялся от такой их реакции Никита.

– А за что?

– Ну… За что… Например, есть у меня в дневнике за пятый класс такое замечание: «Завязал девочке шарф и затянул его изо всей силы».

– Ты что, задушить её собирался?!

– Ну нет, конечно. Просто хотел, чтобы она от меня отстала.

– И как? Сработало?

– Ага. – Никита палочкой на вытоптанной у бревна земле рисовал какие-то узоры и со скрываемым смехом поглядывал на Митю.

– А как всё было-то?

– Она ко мне в раздевалке подошла и потребовала: «Поцелуй меня!»

– И что? – Голубые глаза Мити стали огромными, а Агата деликатно отвернулась и стала смотреть на реку.

– А я не хотел её целовать и предложил: «Давай я тебе сначала шарф завяжу». Она согласилась. Наверное, решила, что это я ей так свою симпатию выказываю. Я и завязал. Но получилось слишком сильно…

– Это ты специально?

– Да нет. Просто так вышло. А девочка обиделась и пожаловалась учителю. А может, обиделась она на то, что я шарф завязал, схватил портфель и убежал. И целовать её не стал.

Митя пару раз моргнул и вдруг рассмеялся.

– Что? Правда?

– Угу.

– А почему не стал?

– Почему-почему? Ну и вопросы вас интересуют, Дмитрий Ильич! Не нравилась она мне. Неужели не ясно?

– Поня-а-а-атно, – кивнул всё ещё смеющийся Митя. – То есть ты не хотел целоваться с кем попало?

Никита не выдержал, фыркнул и кивнул:

– С кем попало не хотел. А ты считаешь, что нужно было?

– Да нет, – смутился Митя. – Целоваться нужно по любви. Но получается, что она, когда побежала жаловаться, отомстить тебе хотела?

– Ну, это слишком громко сказано. Но обиделась – это факт.

– Почему обиделась? Она же сама виновата. Девочки не должны себя так вести. Это же неправильно, самой приставать…

Никите стало интересно, и он не удержался, спросил:

– А как они должны себя вести?

Митя задумался на секунду и неожиданно сказал:

– Как наша Агата.

Заминка, последовавшая за этим, была секундной. Вслед за этим Агата неловко дёрнула ногой, с неё соскочил шлёпанец и покатился вниз по крутому склону к воде.

– Ой! – вскрикнула Агата, а Никита с Митей кинулись догонять утрату.

Разговор был тут же забыт. И только перед сном Никита вспомнил о нём и подумал, что, пожалуй, неловкость Агаты не была случайной. И в очередной раз он удивился невероятной душевной тонкости и чуткости этой совсем ещё девочки. И её потрясающей реакции. Надо же было в один миг придумать, как отвлечь их внимание от зашедшего не туда разговора…

Когда дачный сезон закрылся, Никита почувствовал какую-то неопределённую не то чтобы тоску, но пустоту. Рыться в себе в поисках причины не стал: списал всё на невозможность уезжать из города на дачу, которую очень полюбил, и принялся ждать весну.

Этот год был последним в школе. Курсы в институте и репетиторы практически не оставляли свободного времени. И даже открывать дачный сезон Никита приехал с целым рюкзаком учебников и тетрадей – готовился. Май выдался очень тёплым, и сидеть в не прогревшемся ещё после зимы доме было обидно. Никита подумал и перебрался на крыльцо.

На соседнем участке что-то делали взрослые, то и дело пробегала мимо Агата. Когда Никите совсем уж становилось невмоготу от вынужденной привязанности к учебникам и физических формул, он поднимал глаза и пару минут позволял себе понаблюдать за её весёлой весенней суетой. Агата убирала лапник, которым закрывали на зиму нежные растения, готовила какие-то грядки под посев, собирала что-то с ещё не покрывшихся листьями кустов смородины. Разговаривала она непривычно тихо, как, впрочем, и остальные члены её семьи. Никита улыбнулся: вся улица знала, что он в этом году заканчивает школу и поступает в институт, вот соседи и старались не мешать.

Эта забота забавляла и трогала его. Замечательная у них всё-таки дача. Участки давали сотрудникам огромного оборонного завода, того самого, на котором работали его родители и дедушка с бабушкой, и дед Агаты, и родители Мити. Поэтому чуть ли не все владельцы стандартных шести соток были знакомы друг с другом, а атмосфера царила удивительная, такая, как бывает, пожалуй, только в академгородках: полное доверие и взаимопонимание. Заборы ставили в последнюю очередь, да и то только для того, чтобы не убегали на улицу маленькие дети или куры, которых многие завели, чтобы прокормиться в непростые их времена. Дверей же не запирали. И даже машины у многих стояли за пределами участков с ключами в замках зажигания.

А их улица и вовсе была особенная. Отношения между соседями были почти семейными. Никита часто видел, как одна из соседок, бездетная Таисия Дмитриевна, то и дело зазывала всех малышей с их улицы в гости и давала каждому по аккуратному кулёчку с сухариками. Ребятня рядком сидела на длинной, крашенной зелёной краской лавочке в её уютном дворе, болтала ногами и с весёлым хрустом грызла сухари. А Таисия Дмитриевна, ласково поглядывая на них, за столом под навесом уже резала и раскладывала на противне следующую партию. Другая соседка, Наталия Андреевна, выйдя на пенсию, осуществила свою мечту – научилась вязать. И теперь, немного стесняясь неровных пока петель и вольно извивающихся в разные стороны рядов, одаривала всю улицу смешными пёстрыми вязаными тапочками. Были такие и у родителей, и Никите в холода нравилось ходить по дому именно в них. Сам же Никита тоже не отставал: с готовностью помогал всем соседям чинить их то и дело капризничавшие «Запорожцы» и «Жигули». Так у них было принято. И все жили именно так, хотя привычный большой мир уже начал шататься. Но в их маленьком мире по-прежнему было тихо, спокойно и уютно.

Вот и сейчас Никиту опекали буквально все и волновались за него тоже все. Когда одна из бабушек Агаты пришла к ним с миской, полной некрупных белых яиц от молодых кур, его мама поначалу растерялась:

– Что вы, Анастасия Васильевна, не нужно…

– Как это не нужно, Клара Петровна? Мальчик сейчас должен хорошо питаться. Ему силы просто необходимы. А в каком магазине вы найдёте такие свежие яйца? Я всю неделю копила, чтобы вы с собой в город побольше взяли.

Это не демонстративное, искреннее желание добра или всё же то, что Никита к выпускным и вступительным экзаменам начал готовиться загодя, помогло ему, и школу он закончил без проблем, и из абитуриентов в студенты перешёл как-то удивительно легко.

Когда они с родителями приехали на дачу в первые после поступления выходные, поздравлять его сбежались почти все. Первым, конечно, примчался Митя, у которого в разгаре были каникулы. Узнав радостную новость, он вприпрыжку поскакал по улице, громко крича:

– Ура! Ура! Поступил! Никита в Бауманку поступил!

И тут же изо всех дворов стали выходить и даже выбегать соседи. Они улыбались, шли к их участку и поздравляли родителей Никиты, его самого и почему-то даже друг друга. Словно это была общая радость и их общий ребёнок, которым они все гордились. А Агатины родители даже сделали подарок, сборник политических детективов. Никита принёс его к себе в комнату и положил на письменный стол так, чтобы видеть книгу отовсюду. Почему-то ему доставляло удовольствие смотреть на её чёрную обложку с жёлтыми буквами.

Это было очень счастливое лето, наполненное свободой, ощущением света и радости. И только позже Никита понял, что так с ним прощалось детство. Он пошёл дальше, а Митя с Агатой всё ещё были там, в той удивительной поре, куда ему вход уже был заказан. И только на даче ему иногда казалось, что дверь в детство не закрылась окончательно и что он может хотя бы ненадолго возвращаться туда, если пожелает.

Но институтская жизнь закрутила так, что дома он оказывался лишь поздними вечерами. А ведь ещё нужно было готовиться к занятиям. Даже в субботу у них было по четыре пары. Поэтому следующей весной Никита уже не приезжал на дачу вместе с родителями в пятницу, а добирался на электричке лишь ближе к вечеру субботы. На безмятежное детское счастье у него оставалось совсем мало времени: дела-то никто не отменял.

Ему уже исполнилось восемнадцать, и теперь, если вдруг родители решали дождаться его и поехать на дачу вместе, за руль садился он, а не отец. И тогда Никите доставляло особенное удовольствие не мчаться по Горьковскому шоссе, хотя скорость он любил, а въезжать в их дачный посёлок и сворачивать с главной улицы на их тихую и зелёную. По ней бегали малыши, среди которых были и Кира, сестрёнка Агаты, и Снежана, племянница Мити. Иногда ребята постарше играли с ними в какие-то шумные весёлые игры, и тогда Никите невыносимо хотелось к ним, в их счастливую кучу малу.

Митя за те два года, что они были знакомы, заметно подрос, вытянулся. Круглое лицо его вдруг стало тоньше и красивее. Никите он напоминал Маленького принца. Агата тоже менялась. И Никита, приехавший на дачу после трёхнедельной институтской практики, вдруг заметил, что яркий детский купальник с розовым зайцем на животе сменил изящный синий. Агата непривычного раздельного купальника поначалу явно стеснялась. Но вскоре освоилась и стала бегать в нём, как и все их дачные девчонки, целыми днями. Смуглая от природы, она хорошо и быстро загорала и на фоне светлокожих Никиты и Мити к концу лета выглядела этакой индианкой. Митя смотрел на неё влюблёнными глазами и иногда за её спиной тихо спрашивал Никиту:

– Правда она красивая?

Никита кивал и улыбался. Агата и ему тоже казалась на удивление симпатичной девочкой. Но он изо всех сил старался не любоваться ею: первое чувство Мити было так прекрасно, что омрачать его хотя бы мимолётной ревностью Никита не хотел. Хотя, пожалуй, обожавший его мальчишка вряд ли вздумал бы ревновать к старшему другу. Но всё равно Никита влюблённость Мити берёг и всячески защищал.

А защищать было от кого. Напротив дома Агаты жили ещё два мальчика. Двоюродные братья Серёжка и Гошка были хотя и ненамного, но постарше Мити и в свои шумные игры брать тихого соседа, за которым ещё и постоянно ходила хвостиком его маленькая племянница Снежана, не хотели. Зато Агату то и дело приглашали присоединиться к ним. Она поначалу не отказывалась, и сама звала их, когда затевалась игра в вышибалы. Но вскоре Никита заметил, что всё изменилось. Агата общества Серёжки и Гошки стала явно избегать. Да и Митя сторонился их.

Самого Никиту братья уважали и при нём никогда Агату с Митей не задирали. Поэтому, чтобы разобраться в ситуации, пришлось ненадолго влезть в шкуру разведчика, что Никита и поторопился сделать, опасаясь за своих друзей.

Долго скрытно приглядывать за соседями не пришлось. Всё стало ясно в первый же субботний вечер. Уже было почти темно, когда Никита услышал, как по улице продребезжал велосипед. Это ехал откуда-то Митя. Вдруг раздался звук трения резины о бетонные плиты: мальчик резко затормозил. Никита незаметно подошёл к дому, откуда было хорошо видно, что происходит на улице. А там Серёжка и Гошка, преградив своими велосипедами дорогу Мите, негромко и глумливо допрашивали растерявшегося мальчишку:

– Ну, и откуда же едет наш женишок? Тебе что было сказано?

– Здесь не ездить, – буркнул Митя.

– А ты что? – Гошка сунул руль своего велика в руку брату, обошёл его и начал наступать на Митю, толкая того плечом.

– А я буду ездить. Это и моя улица тоже.

– Нет, ты посмотри на него, Серый! – демонстративно возмутился Гошка. – Твоя часть улицы там. – Он махнул рукой в сторону дома Якушевых, едва не задев Митю по носу. И было непонятно, специально или намеренно. – А здесь – наша. И ты здесь не ходи и не езди. Понял?! – Гошка выпятил грудь и сделал ещё один шаг в сторону оппонента.

– Но мне нужно к сторожке, – не согласился с таким разделением улицы Митя. – И я никак не смогу попасть туда по-другому. Только мимо вас.

– А придётся научиться, да, Серый? – снова обратился к брату Гошка. – Хочешь летай, хочешь круг делай и с другой стороны проходи или проезжай. Но здесь появляться не смей. А то…

Чем собирались угрожать Мите разошедшиеся братья, Никита слушать не стал. Он уже шагнул к мальчишкам, когда вдруг с соседнего участка на улицу выбежала Агата:

– А ну отойдите от него! – звонко крикнула она и подскочила к Мите, сильно толкнув подошедшего почти впритык к нему Гошку. Судя по распущенным волосам, она уже собиралась спать, но в окно их с сестрой мансардной комнаты увидела, что её друга обижают, и кинулась на помощь.

– Агата! – громким испуганным шёпотом позвала её в распахнутую створку Кира. – Иди скорее домой! Бабушка сейчас придёт и будет сердиться.

– Я сейчас! – пообещала её сестра и гневно уставилась на Гошку. Тот нехорошо улыбнулся:

– А вот и невеста явилась… – и издевательски поинтересовался: – Не запылилась?

– Тили-тили-тесто! – поддержал брата, молчавший до этого Серёжка.

Больше Никита, который, не желая смущать Митю и Агату, при появлении девочки замер в тени калины, ждать не стал и шагнул на дорогу.

– О, ребят, привет!

Серёжка с Гошкой тут же растеряли весь свой пыл, а Агата с Митей вопреки обыкновению встретили его появление не обычными радостными улыбками, а серьёзными и какими-то повзрослевшими лицами.

Никита окинул всех четверых коротким внимательным взглядом и решил сделать вид, что ничего не видел.

– Мить, ты собрался прокатиться?

– Я в сторожку, мама там костей для Багиры собрала, просила Петровичу передать.

Огромная немецкая овчарка Багира жила при сторожке, и её любили и подкармливали все дачники.

– Слушай, я с тобой. Возьмёшь меня? Хочу перед сном развеяться.

– Ага, – обрадовался Митя.

– Агата, ты с нами? Может, прокатимся все втроём? Или вы, ребят, – Никита вопросительно посмотрел на братьев, – присоединитесь к нам с друзьями?

– Мы… – замялся сдувшийся Гошка. – Нет… Нам домой пора…

– Да, пора… – поддержал его Серёжка.

А Агата каким-то незнакомым Никите отчаянно-весёлым голосом сказала:

– А я, пожалуй, составлю вам компанию! Только бабушек предупрежу.

– Мы тебя здесь подождём, – пообещал Никита и поднял глаза к окну второго этажа, в котором бледнело взволнованное личико Киры.

Увидев, что всё обошлось, она распахнула шире створку окна и помахала им рукой. Никита помахал в ответ. Настроение у него отчего-то было замечательным.

Глава пятая

От лета до лета. Она

Теперь вся жизнь Агаты сводилась к одному – ожиданию лета. И без того безрадостные школьные дни тянулись невыносимо долго. Особенно весной. Агата сама себе казалась не человеком, а ожиданием. Но оно всё же приходило, лето. И начиналась жизнь.

Никита заканчивал школу, готовился поступать в институт и приезжал на дачу реже. Но зато рядом с Агатой был его верный оруженосец Митя, готовый часами взахлёб рассказывать о друге и не замечавший, как жадно слушает его дачная подружка. А может, и замечавший, но не видевший в этой её реакции на его рассказы ничего странного. Ведь и он тоже любил Никиту и напряжённое внимание Агаты считал вполне естественным. В последний год Митя учился с Никитой в одной школе, и виделись они ежедневно. Об этих встречах мальчик и рассказывал своей подруге, а Агата благодарно впитывала каждое слово.

– А ещё его работы во всех выставках участвовали! И учился он всегда хорошо. И малышня на нём вечно виснет, потому что он мелких любит… – Сам Митя считал себя уже взрослым и на Никите не вис, хотя они иногда устраивали весёлую возню на траве или в их озере. Тогда Никита хватал младшего друга, подбрасывал вверх, а сам стремительными сажёнками уплывал подальше, спасаясь от брызг, которые поднимал сначала плюхнувшийся в воду, а затем вынырнувший Митя.

Эти ежедневные незамысловатые истории из жизни Никиты были для Агаты радостью и возможностью хотя бы так, опосредованно, быть ближе к нему. В реальности же виделись они нечасто. Агате этих редких встреч не хватало, и, когда Никита, сидя на крыльце, готовился к выпускным и вступительным экзаменам, она время от времени поднималась в комнату родителей, откуда лучше было видно соседний участок, и замирала за шторой, глядя на объект своей страстной влюблённости, почти не дыша и опасаясь только, что её позовут на улицу и ей придётся уйти и оторваться от этого зачарованного созерцания. Но, к счастью, родители и бабушки были заняты, и Агата могла подолгу смотреть на сосредоточенное любимое лицо, на державшие книгу руки и светлую чёлку, падавшую на лоб. Она любовалась Никитой и хотела бы продлить те редкие мгновенья, когда получалось, не опасаясь, что кто-то заметит, делать это. Больше всего Агату удивляло не огромное, заполнившее всё её существо чувство, а то, что она видела недостатки Никиты, но это ничего не меняло. С каждым днём она любила его всё сильнее.

Времена были непростые, и деятельные, не привыкшие сдаваться на милость судьбы бабушки Агаты решили завести кроликов. Сказано – сделано. Симпатичные ушастые звери поселились в домике, за пару дней сколоченном мастеровым дедушкой. А вот прокормом прожорливого хозяйства пришлось заниматься бабушкам и Агате: остальные члены семьи работали и бывали на даче лишь в выходные.

Места у них были не слишком травные. Уже к июлю солнце выжигало ближайшие луга настолько, что, казалось, они устланы сеном. Агата на велосипеде объездила все окрестности, пока не нашла, где можно косить траву. Низинный и от того зелёный луг был не близко, в паре километров от их дома. Теперь они через день отправлялись туда. Бабушки серпами жали траву, а Агата собирала её и туго набивала большие мешки, которые потом крепили к багажнику её велосипеда по одному, а то и по два. Так и курсировала она от луга к дому то с грузом, то без по несколько раз в день.

Не всегда поездки проходили гладко: то мешки отвяжутся, то перекосятся, то тяжёлый велосипед со съехавшим набок грузом потянет в кусты. А однажды Агата и вовсе упала в крапиву. И всё бы ничего, но день был жарким, одета она была легко, и жгучие заросли оставили свои невыносимо чешущиеся метки буквально везде. Да ещё и мешки с велосипедом упали так неудачно, что поднять их сама Агата не смогла, просто не хватало сил. Хорошо хоть в тот раз бабушки уже закончили жать траву и шли следом. Они и помогли несчастной заплаканной внучке.

И хотя в тот момент весело Агате, да и бабушкам не было, но уже на следующий день, рассказывая об их злоключениях приехавшим родителям, участницы события смеялись. Они вообще при всех сложностях умудрялись жить очень радостно и дружно. Неунывающие бабушки, детство которых пришлось на войну, умели видеть хорошее в мелочах, не поддаваться тоске и любить жизнь, и внучек своих учили этому.

Несмотря на то что с появлением питомцев работы стало больше, кроликов Агата очень полюбила. И вскоре в семье именно её уже считали главной по этим зверькам. Она прочла множество книг и статей в журналах и знала о своих подопечных буквально всё. Даже гуляя с подругой Любой, она то и дело поглядывала по сторонам, выискивая любимые кроликами кустики молочая, и, если находила, тут же срывала, чтобы потом совать бледные, с лёгким серебристым отливом листья сквозь решётку клеток, чувствовать, как резко дёргают на себя лакомство и взрослые самцы, и самки, и крохотные крольчата, и видеть, как смешно подрагивают их носики. Но именно кролики чуть не стали причиной величайшего позора своей хозяйки.

Однажды рано утром Агату разбудила взволнованная бабушка. Она вбежала в комнату внучек и позвала:

– Агатушка, вставай, у нас проблемы!

– Что такое, бабуля? – тут же проснулась Агата.

– Кролики сбежали!

– Все?!

– Нет, из нижней клетки… Где крольчата твои любимые…

Агата уже вскочила и судорожно натягивала на себя сарафан.

– А их точно не крысы утащили?

Крольчата были ещё совсем маленькими, и крупная крыса вполне могла справиться с ними. Агата читала о таком и опасалась этого.

– Не знаю, но одного я видела на соседском участке…

– Только бы не крысы! – При мысли о противных грызунах и хорошеньких, нежно-серых, породы шиншилла, крольчатах, Агате стало страшно. Она быстро слетела по крутой лестнице вниз и выскочила на улицу. Бабушка старалась не отставать, но когда она выбежала на крыльцо, её внучка уже успела домчаться до крольчатника, увидеть распахнутые настежь дверцы клетки и пустое нутро.

– Бабуля, где вы одного видели?

– Да вот там! – Бабушка махнула рукой вправо.

Забор между участками поставить ещё не успели. С других сторон он был, и туда кроликам путь был заказан, а здесь границу обозначал лишь невысокий, сантиметров двадцать, бортик длинной клумбы, любовно обустроенной мамой Никиты Кларой Петровной. С соседями семья Агаты жила дружно, и необходимости отгораживаться друг от друга не было. Но тем утром Агата впервые пожалела об этом: низкая преграда не могла стать серьёзным препятствием для шустрых крольчат, и те, оказавшись на воле, отправились исследовать соседний участок.

Агата подбежала к границе участков и всмотрелась в соседские грядки. Первую пару серых ушей она увидела сразу. Кролик сидел в морковке и увлечённо точил зубками ярко-зелёную ботву. Агата взволнованно огляделась. Был понедельник, но, как назло, накануне Никита с родителями не уехали домой, а остались на даче. И теперь Агата очень не хотела, чтобы они застали её по-хозяйски бегающей между грядок и охотящейся на почуявших свободу кроликов. Бабушка перехватила её взгляд и шепнула:

– Спят они ещё. Только семь утра, а они так рано не встают обычно…

– Ну и слава Богу, – кивнула Агата и шагнула к соседям, чувствуя себя так, словно нарушала государственную границу или шла по демаркационной линии.

Первого кролика, того самого, что устроился в морковке, она поймала быстро.

– Раз, – прошептала еле слышно, отдавая его бабушке.

– А сколько их в той клетке было? – спросила та.

– Четырнадцать… – Агата уже снова очень осторожно кралась, чтобы не вспугнуть беглецов и не разбудить соседей, по чужому участку.

Клетка для молодняка и правда была очень большой, в ней прекрасно себя чувствовали целых четырнадцать малышей, самый многочисленный родившийся у них этим летом помёт. И вот теперь тринадцать, за вычетом пойманного, крольчат бегали на воле, а Агате предстояло поймать их всех.

Поначалу ей везло, первых пятерых она умудрилась изловить довольно быстро. Но потом случилась заминка: больше ни одного кролика на участке видно не было. Агата скользила между грядок, ощущая себя ниндзя, которых она видела в каком-то фильме, когда родители водили их с сестрой в видеосалон. Боясь, что родители Никиты или – того хуже! – он сам увидят её за странным занятием, девочка то и дело поглядывала на окна хозблока, в котором, пока в доме заканчивали внутреннюю отделку, спали соседи. В очередной раз бросив быстрый осторожный взгляд туда, она вдруг заметила под крыльцом движение. Присмотревшись, поняла – крольчата. Сделав бабушкам, изнывающим от тревоги и нетерпения на границе участков, знак рукой, Агата кинулась к хозблоку.

Тот был временным, стоял на столбиках, а под ним образовалось большое пустое пространство. Именно там и сидели все девять оставшихся кроликов, в чём убедилась Агата, распластавшаяся у хозблока на животе, пересчитавшая малышей и окончательно растерявшаяся. Хозблок был довольно большим, а крольчата сидели глубоко, подобраться к ним Агата могла только с одной стороны, от крыльца. А это увеличивало вероятность быть обнаруженной в разы. Выйдет кто-нибудь из соседей из двери – и пожалуйста, она под ступенями лежит, сверкает босыми пятками.

Но делать было нечего, Агата тихонько выдохнула и поползла под хозблок. Раз за разом она ныряла вглубь, хватала за уши крольчат, делая невероятные телодвижения и ощущая себя не слишком ловкой змеёй-переростком, и выбиралась обратно. Бабушки забирали у неё беглецов и водворяли в клетку. Их внучка же снова забиралась под хозблок, с каждым разом делаясь всё грязнее и лохматее.

Когда был пойман последний крольчонок, Агата не поверила своему счастью и опрометью бросилась на свой участок. Едва она успела привести себя в порядок, на крыльце появился Никита, увидел свою соседку и поздоровался:

– Доброе утро!

Агата почувствовала привычные падение сердца вниз, дрожь в руках и слабость в ногах, но всё же смогла поздороваться в ответ и даже спросить:

– Как спалось?

– Замечательно, – светло улыбнулся ей тот, кто составлял смысл её жизни, и, когда Агата облегчённо перевела дух, неожиданно добавил:

– Только под утро всё казалось, что кто-то под полом шуршит.

– Наверное, соседские коты, – только и смогла выдавить девочка.

– Наверное, – согласился Никита и снова улыбнулся ей так, что она сразу же забыла об утренних страхах. Жизнь, когда пусть и не рядом, но всё же неподалёку был Никита, казалась ей прекрасной. Жаль только, что жить получалось лишь летом. А в остальное время оставалось только ждать.

В новую школу Агата попала случайно. Мама услышала о ней, когда экзамены уже закончились. Но Агате почему-то разрешили подойти и написать сочинение, пообещав, что если результат устроит комиссию, то её допустят до следующего этапа. И в этот раз всё получилось: сочинение Агата написала хорошо, в тот же день ей позвонили и сообщили, что она может прийти на собеседование.

В назначенное время они с мамой пришли в школу. В светлом кабинете с огромными окнами в тот пятничный вечер было много, человек шестьдесят, подростков. А в большой рекреации на стульях сидели взволнованные родители. В соседний класс ребят приглашали по одному, вызывая по списку. Агата писала сочинение позже всех, и на собеседование она отправилась последней и потому успела изнервничаться, представляя себе длинный стол и строгую комиссию за ним. Наконец позвали и её. Услышав свою фамилию, Агата быстро пересекла коридор и потянула на себя дверь. И опешила.

Не было никакого стола и комиссии. Зато за партами сидели ребята на вид ненамного старше её и несколько учителей. Агате предложили стул, повёрнутый к остальным присутствующим. Она послушно опустилась на него, радуясь, что не пришлось стоять на трясущихся ногах, и не зная, чего ожидать. Среди незнакомых людей она заметила Лилию Эдуардовну, полную учительницу с добрым лицом, которую встретила в тот день, когда только пришла узнавать, как можно поступить в эту школу, и которая пообещала расстроенной известием о закончившихся экзаменах Агате, что ей разрешат написать сочинение.

Лидия Эдуардовна тоже узнала её, улыбнулась ободряюще, и сразу стало не так страшно. Один из учителей тем временем рассказывал собравшимся:

– Народ, это Агата Князева. Очень хочет учиться у нас, успеваемость у неё хорошая, сочинение, по мнению наших словесников, она написала прекрасно. Взгляды на жизнь, судя по этому сочинению, у неё вполне нам подходящие, интересные и нестандартные. Закончила детскую школу искусств, хореографическое отделение, занималась росписью по дереву… Если у кого есть вопросы – задавайте.

Агата растерялась. Такого она не ожидала. Мелькнула надежда, что, может, никаких вопросов ни у кого не будет: вечер же, устали все. Да и вообще, наверняка это просто для проформы… Но старшие ребята так, видимо, не думали. Вопросы посыпались со всех сторон.

С кем дружишь? Нравилось ли заниматься танцами? Почему выбрала их школу? По какой теме писала сочинение и почему именно по ней?

Агата почувствовала себя, словно на сцене. И тут же успокоилась: выступать перед залом она привыкла, всё же с семи лет участвовала во всех концертах, которые проводила её школа искусств. А их было немало, и даже на таких больших площадках, как концертный зал гостиницы «Россия». Поэтому, уловив заинтересованность собравшихся, она почувствовала, как спина привычно выпрямилась, подбородок вздёрнулся, дыхание стало ровным, а на губах появилась лёгкая полуулыбка.

Все, кто хорошо знал Агату, удивлялся тем изменениям, которые с ней всегда происходили во время танцев. Стеснительная и даже робкая, она сразу же преображалась. Природные данные у неё для серьёзных занятий танцами были, как говорили их учителя, слабоватыми. Агату даже не сразу приняли в школу, хотя до поступления родители нанимали опытного педагога, чтобы он подготовил её. Но это не помогло, потому что и «шаг» у неё был маловат, и «подъём» низковат, и «выворотность» слабая, и «растяжка» плохая, как сообщили родителям после вступительных экзаменов педагоги. Ах да, ещё шея и ноги самые обычные, для жизни вполне нормальные, но для хореографии коротковаты, конечно. Однако, когда мама уже совсем потеряла надежду и расстроилась, главный из экзаменаторов, красивый, статный мужчина с удивительно прямой спиной и гривой седых волос, добавил:

– Но зато девочка весьма трудоспособная. Мы её пока в кандидаты зачислим. И если из поступивших кто-то отсеется, а она будет хорошо заниматься, то, возможно, возьмём вашу Агату.

Вскоре так и вышло. Её талантливая одноклассница, на которую возлагали большие надежды, не выдержала напряжённого графика занятий и продолжительных изматывающих уроков и ушла. А не слишком одарённая Агата так старалась, что уже во втором классе её стали задействовать во всех танцах, причём ставили в первый, основной состав.

– Стоп-стоп-стоп! – оглушающе громко хлопала в ладоши преподавательница исторического танца Галина Евгеньевна. – Это что за сборище паралитиков?! – В выражениях их учителя никогда не стеснялись. – Вы в травмпункт направляетесь или всё же на балу танцуете?! Это танец королей, а не пациентов института неотложной травматологии! Посмотрите, как нужно себя нести! – Она выхватывала из стайки одинаково одетых в белые купальники и длинные прозрачные юбки из фатина учениц Агату, а остальных отгоняла к стене с огромной мозаичной картиной, на которой плыли в танце прекрасные нимфы. Аккомпаниаторша Тамара Викторовна, повинуясь её решительному жесту, начинала играть менуэт или гавот. Агата, подталкиваемая Галиной Евгеньевной, начинала танцевать.

– Вот! Вот как нужно! Посмотрите на её шею, поворот головы, на королевский взгляд! Это выступает императрица. А вы танцуете словно полотёры. – Галина Евгеньевна сердито махала рукой и командовала:

– Теперь чтобы все так себя несли…

Вот и сейчас, сидя перед парой десятков внимательных глаз, Агата почувствовала, что совершенно перестала бояться. На все вопросы она отвечала не бойко, но спокойно, с тем спокойствием, которое неизменно вызывает уважение у окружающих. Красивый худой парень внезапно широко улыбнулся ей и сказал молодому бородатому мужчине:

– Матвей Анатольевич, мне кажется, она нам подходит.

Мужчина улыбнулся и наклонил голову, на лице его смеялись светло-голубые глаза:

– Я тоже так думаю. Но все ли согласны с нами?

– Все, – вразнобой раздалось со всех сторон.

– Тогда, Агата, поздравляем тебя. Ты зачислена в 10 «А».

В тот день она, конечно, ещё не поняла, что в жизни её произошли такие изменения, которые принято называть судьбоносными. Но радость от того, что не придётся возвращаться в ненавистную старую школу, переполняла Агату, и на дачу, к заждавшимся их с родителями, бабушкам, она ехала счастливой.

Жизнь в новой школе началась с того, что в августе их вывезли в лагерь. Накануне Агата с мамой долго собирали рюкзак, складывая в него всё необходимое. Что было нужно на целых две недели жизни вне дома, мама, которая в детстве частенько ездила в пионерские лагеря, знала, а Агата, лишь однажды, после второго класса, проведшая месяц не на даче, а в санатории, – нет. Она помнила только, что в санатории ей не понравилось. Вернее, там было хорошо: добрые воспитатели и нянечки, весёлые ребята, интересные занятия. Но её всё равно неудержимо тянуло домой, а по родителям и бабушкам она скучала так сильно, что никакого удовольствия ни от игр, ни от общения не получала, вместо этого постоянно представляя, что её родные сейчас, пока она далеко от них, делают на даче, чем занимаются и о чём говорят.

Хорошо помня об этом детском опыте, Агата и теперь не слишком хотела ехать в лагерь. Помимо тоски по родителям, у неё теперь была на это ещё одна причина: ей всё время казалось, что именно сейчас, в эти две недели, пока она будет в отъезде, Никита начнёт чаще приезжать на дачу или даже останется там на несколько дней. Он-то приедет, а её там не будет. И Агата всячески пыталась уговорить родителей отменить поездку.

Но в новой школе настаивали на том, что в лагерь ехать нужно, что там все новые ученики перезнакомятся и в школу пойдут уже друзьями. А это обязательно самым лучшим образом скажется на учёбе… Так или примерно так очень темпераментно и убедительно говорил директор школы на родительском собрании, которое провели вскоре после собеседования. Маме Агаты и директор, и всё, что он говорил, понравилось. И она настояла на том, чтобы дочка поехала.

Когда в назначенный день одетая в новую клетчатую рубашку с короткими рукавами и джинсы Агата очутилась в школьном дворе, то оторопела. Она отчего-то думала, что в лагерь поедут только те ребята, кто поступал вместе с ней. А это два класса, всего сорок три отобранных по результатам экзаменов и собеседования человека. Но перед школьным крыльцом она увидела настоящее столпотворение. Прямо посреди двора взрослые ребята, явно уже не школьники, образовав круг и положив руки друг другу на плечи, пели какую-то весёлую песню. Аккомпанировали им на гитарах парень и девушка, пританцовывавшие в центре круга. На ступенях школы сидели человек десять и о чём-то негромко беседовали. То и дело сновали между ребятами и их родителями какие-то люди со списками в руках.

Агата растерянно осмотрелась. Накануне вечером их собирали в школе, чтобы познакомить с классными руководителями. Поэтому своих будущих одноклассников, а их было всего двадцать два человека, – она уже знала не только в лицо, но и по имени: память у неё была хорошая. В весёлой шумной толпе она смогла заметить несколько новых знакомых и позвала родителей, пришедших проводить её в лагерь:

– Пойдёмте туда…

Но в этот момент люди со списками в руках собрались на крыльце, и один из них, симпатичный ясноглазый парень лет двадцати, громко крикнул:

– Народ! Скоро выезжаем, подтягивайтесь сюда!

Агата уже заметила, что в этой интересной школе друг к другу обращаются именно так. Народ. Такого она ещё нигде не слышала и поначалу сильно удивлялась. Но сейчас поймала себя на том, что уже привыкла к такому обращению и сразу же направилась на зов. Все собравшиеся во дворе пришли в движение, подтянулись к крыльцу. А всё тот же парень уже чуть тише объявил:

– У нас заказано четыре автобуса, по количеству отрядов. В каждом отряде по тридцать человек. Отряды смешанные: десятые, одиннадцатые, двенадцатые и тринадцатые классы в каждом. Сейчас наши учителя, они же вожатые, зачитают списки отрядов. Слушайте внимательно, а то запутаетесь. Ничего страшного в этом, конечно, не будет. Всё равно всех довезём до места, а там разберёмся. Но лучше всё же сразу попасть в родной отряд. Поэтому тихо!

Во дворе и правда стало гораздо тише.

Учителя быстро зачитали списки. Агату распределили в третий отряд. Про двенадцатые и тринадцатые классы она не поняла, но разбираться было некогда.

– Вон номер три, – сказал папа и махнул рукой за школу, где вереницей стояли четыре рыжих лобастых автобуса.

– Народ! – снова закричал кто-то. – Грузимся! Сначала вещи подавайте! Прямо в окна! А потом уже и сами!

Удивительно, но погрузка прошла быстро. Пока будущие десятиклассники пытались сориентироваться, ребята и девушки постарше открыли окна и покидали в них разномастные и разноцветные рюкзаки и сумки.

– Уважаемые провожающие! – подражая интонациям железнодорожных объявляющих, гаркнул весёлый мужской голос. – Целуйте детей и не волнуйтесь. Через две недели всех вернём живыми, здоровыми и даже поумневшими.

Было что-то в этом голосе такое, что все сразу засмеялись и принялись обниматься.

– Напоминаю всем, что сначала мы идём в поход. А в лесу телефонов нет. Поэтому дети позвонят вам только через три дня. Так что не нервничайте! – Тот же голос сделал последнее объявление и скомандовал:

– По машинам! Через пять минут отправляемся.

И действительно, ровно через пять минут – Агата ради интереса засекла по своим часикам – двери автобусов с шипением закрылись, и они один за другим поползли из школьных ворот на дорогу.

Агата помахала маме и папе, чувствуя, что, хотя сердце и сжимается от грусти, всеобщее весёлое возбуждение сказывается и на ней тоже. Неожиданно ей показалось, что скоро обязательно случится что-то хорошее.

Глава шестая

Взрослая жизнь. Он

Как только ни встречаются люди, чтобы потом пройти по жизни рядом какой-то промежуток времени. Никита встретил Лику в обстоятельствах, вполне подходящих для начала мелодрамы. Тридцать первого декабря он с длинным списком продуктов, выданным ему мамой, отправился в магазин. Оставалось перейти неширокую дорогу, когда на его глазах резко вывернувший из двора «Москвич» сбил девушку. Никита кинулся к ней. К счастью, пострадала незнакомка не очень сильно, была в сознании, но «скорую» вызвать всё же пришлось. Подоспевшие дворники вытащили из машины не слишком твёрдо державшегося на ногах водителя, а Никита в это время снял куртку и посадил на неё плачущую девушку.

Вокруг собирались сочувствующие и любопытствующие, но Никита почему-то запомнил не эту заинтересованную толпу, а испуганные глаза девушки и бутылку шампанского, которую один из зевак держал подмышкой, и которая то и дело выскальзывала оттуда, падала на асфальт, но при этом каким-то чудом не разбивалась. Уже начавший отмечать праздник хозяин бутылки подбирал её, снова совал под мышку, и всё повторялось.

– Где больно? – краем глаза наблюдая за очередным полётом бутылки, спросил Никита.

– Нога… – простонала девушка сквозь слёзы. – Очень болит…

– Потерпите немножко, сейчас врачи приедут… – Никита протянул пострадавшей носовой платок и сел так, чтобы она могла облокотиться на него. – Так лучше?

– Да. – Девушка уже больше не плакала. – Не уходите, пожалуйста. Подождите, пока «скорая» не приедет. Мне с вами спокойнее.

– Конечно, – пообещал Никита. Я вас не брошу здесь одну.

– Спасибо. – Она слабо улыбнулась.

«Скорой» и сотрудников ГАИ не было долго, уже успела приехать старшая сестра пострадавшей девушки, которой позвонил один из свидетелей происшедшего. За это время Никита с Алей – так представилась раненая – успели чуть ли не подружиться. Девушке было больно и страшно, и Никита, сидя на корточках рядом с ней и поддерживая её под спину, взял Алю за руку и расспрашивал её о жизни, учёбе, друзьях, увлечениях, чтобы хотя бы немного отвлечь от боли.

Примерно через полчаса Аля радостно воскликнула:

– А вот и Лика!

Старшая сестра Али выскочила из подошедшего автобуса и кинулась к ним. Упав на колени, она принялась ощупывать и теребить девушку. Аля поморщилась и попросила:

– Ликуша, пожалуйста, немного полегче. Больно…

– Конечно-конечно, – заплакала Лика и притянула сестру к себе. – Как же так? Ну, как же так? И сидишь тут одна! На холоде!

– Да я не одна. Со мной с самого начала Никита. Он мне и куртку свою постелил…

– Ой, и правда! – обрадовалась её сестра. – Как же я сразу не заметила! – И она засмеялась сквозь слёзы.

Никита удивился такой быстрой смене настроений, но посчитал её естественной в нервной ситуации. В этот момент наконец-то добралась до них «скорая помощь». Но всё время, пока врачи осматривали пострадавшую, Аля искала глазами Никиту и улыбалась ему сквозь вновь подступившие слёзы.

Потом они вместе ехали в «скорой» в больницу. Лика умолила врача позволить Никите сопроводить их. Её слёзы и несчастное умоляющее лицо тронули доктора. Буркнув:

– Ладно, в честь праздника… – он ушёл в кабину, а Никита забрался к девушкам.

В итоге продукты для праздничного стола пришлось покупать уже в сумерках. А когда наконец Никита пришёл домой, и взволнованные долгим отсутствием сына родители увидели его грязную куртку, пришлось ещё долго успокаивать их – другой зимней верхней одежды у него не было – а потом битый час отстирывать куртку в тесной ванной. Но всё же Никита справился, а родители к этому времени успели накрыть на стол и успокоиться. Так что происшествие не омрачило семейного празднования.

Утром первого января неожиданно заявился в гости школьный приятель Славка Мокроусов. Он уже давно бросил техникум, в который поступил после школы, и ходили слухи, что катится под откос. Славка, которого Никита помнил беззлобным весёлым парнем, и правда явно долго и с душой праздновал, вид имел какой-то неопрятный и облезлый. Вместо привычной добродушной улыбки Никиту он приветствовал нервной ухмылкой. Позвав приятеля на кухню, Никита накормил его и попытался вывести на разговор. Но тот только вяло отшучивался и вскоре ушёл. И лишь через пару часов мама заметила, что пропали часы, стоявшие на тумбочке в прихожей.

Когда она рассказала об этом сыну, Никита долго не мог поверить. Накатила вдруг страшная тоска. Он и сам уже видел и слышал от других, что многие его одноклассники после школы словно теряли ориентиры, начинали кидаться из стороны в сторону, и часто всё заканчивалось очень печально. Прошло всего три с половиной года с их выпускного, а двое из класса уже попались на преступлениях, одну из самых симпатичных девчонок постоянно видели в плохой компании нетрезвой и грязной, другая, если верить слухам, и вовсе подалась в проститутки, а ещё один парень погиб в пьяной драке. Пять человек из двадцати пяти. И вот теперь ещё Славка Мокроусов, безобидный добродушный Славка, которого Никита всегда защищал и которому помогал с учёбой. Когда он собирался поступать в институт, Славка ещё успокаивал его:

– Да ничего, Ник, не поступишь, пойдёшь со мной в «путягу». Зато там ты с твоими мозгами лучшим будешь. Получишь профессию, а потом и в институт можно.

А теперь этот Славка пришёл в гости и украл часы. Может, хотел денег попросить, но постеснялся, увидев, как скромно они живут? Ага. А украсть не постеснялся. Никите стало тошно. Чтобы отвлечься, он сел за стол и принялся готовиться к первому в новом году экзамену, назначенному на четвёртое января.

Второго января родители уехали в гости к родственникам в Белоруссию, и Никита остался один. Днём он лёг с книжкой на диван и неожиданно для себя провалился в сон. Глаза с трудом продрал уже в сумерках. Невыносимо ломило горло, слезились глаза, и совершенно не дышал нос.

– Вот и посидел часок без куртки на морозе, – сердито прохрипел Никита и поплёлся на кухню искать, чем подлечиться.

Короткий зимний день начал клониться к раннему вечеру, когда раздался звонок в дверь. Ожидая увидеть кого-нибудь из друзей или соседей, Никита, с трудом встав с кровати, прошаркал в коридор, отпер замок и обомлел. На пороге стояла Лика, старшая сестра пострадавшей девушки Али.

– Как вы меня нашли? – удивился он.

– У нас папа в милиции работает. А фамилию вы Альке в разговоре упомянули. Да и примерно показали, где живёте. Задачка оказалась простейшей.

Лика как-то очень естественно вошла в их маленькую прихожую, будто была здесь уже не первый раз. И принялась снимать скромный тёмно-зелёный пуховик.

– Как Аля? – поинтересовался Никита.

– Ей уже гораздо лучше, перелом оказался не слишком серьёзным, – радостно сообщила Лика, сунув пуховик ему в руки и направившись в ванную. Пока Никита вешал её куртку, раздался звук льющейся воды. На чужой голос в коридор из комнаты вышла полюбопытствовать немолодая кошка Барбариска.

– Ой! У вас животные! – почему-то во множественном числе удивилась появившаяся на пороге ванной Лика.

– Да, – пожал плечами Никита, наклонился и взял Барбариску на руки, та сразу довольно заурчала. – Кошка.

– А-а-а, понятно-о, – протянула Лика, с интересом глядя на него. – Вы меня чаем не угостите?

– Конечно, – Никите больше всего на свете хотелось снова лечь в постель и чтобы Барбариска урчала под боком, но отказать девушке он не мог и, изо всех сил стараясь не показывать своего плохого самочувствия, пошёл на кухню.

Но она всё равно заметила:

– Вы болеете?

– Да простыл немного. Ничего страшного. Я от вас сяду подальше и буду дышать в шарф, чтобы не заразить. – Никита показал на обмотанный вокруг шеи длинный шарф.

– Давайте вы тогда ложитесь в постель, а я рядом посижу, – спокойно, словно они были давно знакомы, предложила Лика.

– Спасибо, не стоит. – Неожиданное предложение удивило его.

– Ложитесь, ложитесь. – Лика встала, взяла чашку с чаем, который пил Никита, и пошла в сторону комнаты. – В какой из двух вам будет удобнее?

– В маленькой, – обречённо вздохнул Никита и направился следом.

В постель ложиться он, конечно, не стал, но на диван сел. Лика тем временем уже по-хозяйски включила телевизор и устроилась рядом с ним, время от времени подавая ему чашку и следя за тем, чтобы он не забывал пить из неё.

Сначала они просто смотрели «Иронию судьбы». Никита ни о чём таком и не думал. Но в середине фильма Лика придвинулась к нему ближе и положила голову на плечо. Сразу стало ещё жарче, чем до этого, как если бы резко подскочила и без того высокая температура. Тёмные длинные волосы Лики рассыпались по руке и груди Никиты, забухало сердце, а всё происходящее в фильме отдалилось и перестало волновать.

Когда утром четвёртого января Никита собирался на экзамен, за ним неожиданно зашли братья Соколовы.

– Ник, мы за тобой!

Первым в прихожую ввалился Виктор, Лика ещё спала, но наблюдательный друг, конечно, заметил, как Никита быстро прикрыл дверь в свою комнату.

– Кто это у нас там? – вытаращил он глаза.

– Кто надо, – огрызнулся неожиданно смутившийся хозяин.

– Это хорошо, что кто надо. Но ты имей в виду, что в таких случаях необходимы смотрины, – фыркнул беспардонный Виктор. – Тебе ж сейчас гормоны в голову ударили, и ты вряд ли способен трезво оценивать действительность. А я тебя предупреждал о вреде позднего начала…

– Заткнись, – не дал ему договорить Никита.

– Да я-то заткнусь. Но ты, друг, всё же будь поосторожнее. Первые зашедшие так далеко отношения – это бомба замедленного действия.

– Вот именно, – поддакнул старшему брату Миша. – Витёк знает. Он в этих делах…

– И ты заткнись, – фыркнул Никита и не выдержал, засмеялся.

– Я не буду напоминать тебе, кто смеётся последним, – неожиданно серьёзно вздохнул Виктор. – Надеюсь, что эта пословица окажется не про тебя.

Когда до возвращения родителей осталось несколько часов, Лика вдруг засобиралась.

– Ну, мне пора. Не хочу пугать твоих раньше времени.

– Я тебя провожу. – Стараниями Лики Никита уже оправился от болезни и был благодарен ей за всё. Наверное, прав был Витёк, давно посмеивающийся над его излишне рыцарским отношением к женщинам.

– Будьте проще, лягте на пол, – шутил тот, коверкая известную фразу, и добавлял:

– Перестань рыцарствовать – и девушки к тебе потянутся.

Никиту всегда немного коробило от этого потребительского отношения к женщинам, но теперь он вынужден был признаться самому себе, что многое терял, ограничиваясь исключительно платоническими романами.

– Ты у нас позднеспелый, – поддразнивал его всё тот же Витёк. – Зимний сорт, так сказать.

– Я люблю зимние сорта, – отшучивался необидчивый Никита. – Они обычно дольше сохраняются в товарном виде.

Но вот, видимо, пришла и его пора. Случилась в его жизни Лика. За три дня, проведённые в его квартире, она не успела ни надоесть ему, ни показаться излишне навязчивой.

«Наверное – это и есть то самое», – думал он, почему-то даже мысленно не произнося при этом слово «любовь».

Поначалу Лика в его жизни присутствовала лишь вскользь, время от времени. Звонила нечасто, вместе они иногда навещали выздоравливающую Алю и гуляли вечерами. Лика тоже училась, но свободного времени, в отличие от вечно подрабатывающего Никиты, у неё было больше. Поэтому иногда она встречала его у Бауманки, и они отправлялись бродить по улицам города.

– Что ты любишь делать? – спросил её как-то Никита.

– Фехтовать, – пожала плечами Лика.

– На рапирах?

– На саблях.

– Интересное увлечение.

– Просто я ролевик. И мне это нужно.

– Кто? – не понял Никита.

– Ролевик. Ты что, никогда не слышал про ролевиков?

– Нет, а кто это?

В глазах Лики появилось безграничное удивление.

– А Толкиена ты читал?

– Начал, но не пошло. Я больше реализм люблю. Особенно военные романы.

– Дивно, – хмыкнула Лика. В её голосе послышалось явное неодобрение.

– Ты расскажи мне, – попросил Никита, который всегда старался с уважением относиться к увлечениям окружающих. – Я постараюсь понять.

– Ну-у… – протянула Лика без энтузиазма. – Попробую…

Из её рассказа Никита понял всё. И то, что есть достаточно много молодых людей, которые выросли, но продолжают увлечённо играть. И то, что люди эти на основе созданных писательским или их собственным воображением миров устраивают целые «игрища». И про костюмы, ритуалы, философию понял тоже. Не понял только одного и тут же спросил у Лики:

– Зачем?

– Что зачем? – удивилась она.

– Зачем вы это делаете? Вам что, жить скучно? Нет, я понимаю – дети. Сам в казаков-разбойников и войнушку играл. Но вы же уже взрослые.

– Игры вне возраста, – обиженно насупилась Лика. – Среди нас есть и те, кому тридцать и больше.

– Вот я про это и говорю. Ведь они же могут делать что-то нужное, полезное. А вместо этого играют или готовятся к играм, кольчуги мастерят, оружие… Разве это правильно?

Лика тяжело вздохнула:

– Ты слишком приземлённый. Давай мы съездим на полигонную игру, и ты, может быть, поймёшь.

– Хорошо, давай съездим. Может, и правда пойму, – легко согласился Никита.

Игру назначили на последние апрельские выходные. Готовиться Лика начала задолго: шила платье и чинила специальный костюм для соревнований саблистов.

– А что я там буду делать? – поинтересовался Никита, делая для Лики лёгкую кольчугу из проволоки.

– Ну, ты же не захочешь участвовать, – пожала та плечами, – значит, просто посмотришь. У нас интересно.

Никита не слишком любил большие сборища людей и удивительным образом совмещал в себе приветливость и умение общаться с любовью к тишине, одиночеству или небольшим компаниям. Поэтому на игре сразу почувствовал себя не в своей тарелке. Вокруг происходило что-то не слишком понятное, да ещё все время звучали какие-то незнакомые слова. Чтобы разобраться, Никита достал из рюкзака, заранее припасённого Толкиена, сел в сторонке на поваленное бревно и принялся читать.

Читал он быстро и к вечеру первого дня уже более-менее понимал, что происходит на игре. Но теперь ему и вовсе было странно. Как ни пыталась объяснить ему уставшая и счастливая Лика, что к чему, он никак не мог уяснить: почему взрослые уже люди (подростков, которых здесь тоже было достаточно, он в расчёт не брал) предпочитают реальной жизни игру. Никита и азартным тоже никогда не был, потому что всегда считал, что в обычной жизни столько всего интересного, волнующего, увлекательного и даже раздирающего душу, что «перчить» её дополнительно не требуется.

С игры они с Ликой уезжали в недоумении: понять друг друга не получилось. Но это не стало для них проблемой. Никита по-прежнему помогал Лике готовиться к играм, но сам больше не ездил на них. Лика перестала пытаться втолковать ему то, что никак не вязалось с его картиной мира, и только сообщала время от времени:

– Я заняла третье место на соревнованиях.

Никита, который уже понимал, что речь идёт именно о соревнованиях среди ролевиков, а не между серьёзными спортсменами, тем не менее поздравлял её и радовался тому, что Лика счастлива. Иногда ему казалось, что она совсем ещё маленькая и наивная. И её непосредственная радость от незначительных побед трогала его.

Вообще жизни Никиты и Лики соприкасались мало. Их друзья и увлечения были из разных миров, они читали разные книги и слушали разную музыку. Иногда циничный Витька Соколов спрашивал:

– Ник, чего ты с ней связался? Ну да, хорошенькая, спору нет. Но ведь девчонка-то с приветом (порой характеристика бывала и гораздо более жёсткой). Ты ей не пробовал объяснять, что пора вырасти? У неё ж мировосприятие, как у подростка. А лет скоро двадцать. Она хоть в курсе, откуда дети берутся?

– В курсе, – хмыкал Никита.

– Ну-у, ты меня успокоил, – фыркал Витька в ответ. – Слушай, расстался бы ты с ней, что ли? Я тебя с отличной девушкой познакомлю. И внешне она, кстати, на твою Лику похожа. Специально подбирал такой же типаж, раз уж ты на него западаешь. Помню я, как ты мне в Минске сказал, что тебе тёмненькую подавай. Вот я и нашёл брюнетку. Хорошенькая – сил нет. Не хуже твоей Лики. Давай познакомлю, а?

– Виктор, я уж как-нибудь без тебя справлюсь, – по-прежнему невозмутимо отвечал Никита. Друга он любил и совсем на него не обижался, понимал, что тот и правда беспокоится о нём.

– Справится он, – ворчал Витя и качал головой. – Ох, не нравится мне всё это.

Другу Никита не объяснял, но сам уже понял: бросить Лику он не сможет. И уточнял сам себе:

– Она без меня пропадёт.

И правда, узнав Лику поближе, он удивлялся какой-то её невероятной, детской неприспособленности к жизни. Она не умела и не знала многого из того, что умели и знали её ровесницы. Её оторванность от мира и окружающей действительности иногда доходила до реальной оторванности от почвы под ногами: вечно она спотыкалась, падала, поскальзывалась, задевала предметы и роняла их. С тех пор как Лика однажды пришла к Никите в изорванных в клочья плотных колготках, сквозь дыры в которых были видны сильные ссадины, и объяснила, что упала на эскалаторе и пролетела несколько метров вниз на коленях, Никита стал подстраивать своё расписание под её, чтобы как можно чаще отвозить Лику в институт и встречать с занятий. Иногда это у него не получалось. И тогда Лика, совершенно не разбиравшаяся в людях, обязательно попадала в ситуации, при которых только чудом не становилась жертвой мошенников или даже кого похуже.

Как-то раз она пришла к нему с загадочным видом и с порога почти пропела:

– Посмотри-и, что у меня есть.

Никита подошёл, ожидая увидеть что угодно: от интересной книги до подобранного на улице птенца. Но в ладонях Лика согревала деревянный гребень.

– Красивая расчёска, – похвалил ничего не понимавший Никита.

– Это не расчёска, это гребень силы.

– Гребень чего?

Лика уже прошла на кухню, села и, любовно глядя на гребень, сияя, объяснила:

– Сегодня в подземном переходе ко мне подошли очень интересные люди. Они показали этот гребень и сказали, что для моих волос нужен именно он (волосы у Лики и правда были очень красивые, густые и длинные). Потому что только при помощи него, ежедневно проводя им по волосам тысячу раз, я смогу синхронизироваться с космосом.

– Лик… – начал было Никита, у которого от всего этого глаза полезли на лоб.

Но Лика недовольно поморщилась и продолжила:

– Этот гребень стоит у них десять тысяч…

Тут Никита и вовсе дара речи решился.

– Но мне они его отдали совершенно даром. Потому что их поразили мои волосы…

– И что ты дала им взамен? – вздохнул Никита.

– Абсолютно ничего. Мне всегда попадаются удивительные люди. Они видят во мне что-то такое, из-за чего отдают самое ценное даром.

«Да, деревянную расчёску за три рубля», – вздохнул Никита и поцеловал Лику. Эта её удивительная неприспособленность к жизни не раздражала его. Особенно если Лика смотрела на него снизу-вверх своими огромными просящими глазами. Да и как можно сердиться на такого ребёнка, в котором детская наивность сочетается с вполне взрослой привлекательностью?

Глава седьмая

Всё новое. Она

Едва автобус выехал на трассу, сзади кто-то заиграл на гитаре. Агата изумлённо обернулась, и тут почти все, кроме нескольких новеньких, запели. Это была какая-то не известная ей, жизнерадостная и удивительно заводная песня про оранжевого кота и апельсины цвета беж. Ко второму припеву Агата уже даже начала подпевать. Гитаристы сменяли друг друга, играя то весёлые, то лиричные песни, а голоса поющих сливались в довольно слаженный хор. Некоторые песни Агата слышала раньше, но большинство и не знала.

– А что это? – спросила она у Даши, сидящей рядом девушки с длинной косой. Они познакомились накануне, когда их собирали перед поездкой.

– В смысле? – не поняла та.

– Ну, что за песни. Незнакомые какие-то…

– Да? А я все знаю. Это бардовские песни. Ты просто, наверное, в походы никогда не ходила и в пионерских лагерях не была.

– Точно, – рассмеялась Агата, которой было удивительно хорошо ехать вместе со всеми в этом старом, громыхающем на каждой кочке автобусе, слушать, как поют ребята, и даже пробовать подпевать самой.

– Тогда понятно. В этой школе очень сильны бардовские традиции, – несколько назидательно пояснила Даша. – Моя мама директор школы в другом районе. Но там только физмат классы, а я с математикой не дружу. Вот она и подняла все связи, чтобы найти мне хорошую школу с гуманитарными классами. Ей и сказали, что это лучшая в округе. Мама меня сюда отправила экзамены сдавать, разузнала всё о школе и мне рассказала. Поэтому я подготовленная, примерно представляю, что нас ждёт.

– А-а, – протянула Агата и тут же вспомнила: – Тогда, может, ты в курсе, что это за двенадцатые и тринадцатые классы? Мы что, будем учиться дольше, чем в других школах?

– Да нет, конечно, – фыркнула Даша, – просто в этой школе так хорошо, что выпускники не уходят окончательно, а постоянно возвращаются, участвуют во многих делах, вот их для удобства и называют двенадцатым и тринадцатым классом. Школа-то новая, всего два выпуска было…

– Уф-ф, – выдохнула Агата. – А я уж испугалась…

– И совершенно зря. Говорят, здесь так хорошо, что многие с радостью остались бы ещё.

– Неужели так бывает? Моя предыдущая школа – это просто караул.

– Говорят, бывает, – понимающе улыбнулась Даша и мудро добавила: – Поживём – увидим.

Под несмолкающие песни они доехали до места. Автобусы замерли на просёлочной дороге у небольшой речушки. Ребята и учителя высыпали на обочину, со смехом обнаружив, что, оказывается, в одном из автобусов не было заднего стекла, но при этом наваленные на последние сиденья рюкзаки каким-то чудом не выпали на кочках и ухабах.

– Народ, мы с вами везучие! – крикнул кто-то. – А то бы лишились изрядной доли вещей.

Все рассмеялись, разобрали свои вещи и потянулись за учителями, которые уже шли по шаткому мостику на другой берег речушки. Некоторые мальчишки пересекали её вброд, погружаясь в воду почти по пояс, но не обращая на это внимания.

Лагерь разбили в живописном перелеске, с одной стороны которого под уклон стекал луг, а с другой был глубокий овраг. Часа два устанавливали палатки и готовили обед, потом дружно ели, заодно приглядываясь друг к другу.

– Программа у нас такая, – объявила после обеда одна из вожатых, молодая учительница Ксения Владимировна, – сегодня придумываем эмблему, девиз и гимн отряда. После ужина костёр. Потом спать. А завтра начнём соревноваться.

– Бегать и прыгать? – спросил Макс, симпатичный спортивный парень из класса Агаты. А сама Агата напряглась: физкультуру и спорт она, не смотря на хорошую подготовку (спасибо школе искусств, которую она окончила в мае), терпеть не могла.

– Нет, – звонко, переливчато и немного театрально, как показалось Агате, рассмеялась Ксения Владимировна. – У нас творческий лагерь. Соревнования будут совсем иного плана. Но об этом завтра. А сейчас к делу! – Она хлопнула в ладоши, достала листы бумаги, картон, на который их следовало класть, чтобы писать, ручки. – Сочиняем гимн.

Агата, которая ничего подобного никогда не делала, поначалу растерялась. Но совсем новеньких, таких же, как она и длинноволосая Даша, в их отряде почти не было. Даже ребята из её класса в основном раньше учились в этой же школе, поэтому понимали, что происходит. А уж одиннадцатиклассники и выпускники – и подавно. Тут же в руках мальчишек и некоторых девушек появились гитары. Кто-то спросил:

– Народ, что в нашем стане есть такого, чего нет у соседних отрядов?

– Орешник, – вспомнила Агата, – вон, за палатками отличный орешник. А у других нет, я ходила, видела.

– Отлично! – похвалил её взрослый серьёзный парень, и она тут же вспыхнула от смущения. – Про это и споём. – Он начал наигрывать какую-то мелодию. Агата узнала песню «Страна Лимония», которую пела группа «Дюна».

– Точно! – воскликнула яркая смуглая девушка. – У нас будет страна Орехия!

– Страна Орехия живёт без забот… – тут же подхватил один из гитаристов.

– В страну Орехию ведёт волшебный ход… – присоединился к нему второй, на ходу переделывая слова песни.

– Найди попробуй сам! – хором грянули несколько голосов.

– Не будем мы тебя учить! – со смехом запели даже те, кто до этого молчал.

Агата пела и смеялась вместе со всеми. Ей было так хорошо, что она даже и о доме и родных почти не вспоминала. Вокруг неё бурлила какая-то непривычная, незнакомая жизнь. И эта жизнь, словно водоворотом, затягивала и её тоже. И Агата не узнавала себя, такой весёлой и беззаботной она была в тот вечер.

А потом был костёр. И снова песни, много песен, которые в исполнении более чем стоголосого хора под сводами лиственного перелеска звучали просто потрясающе. Уже за полночь еле живая от усталости и впечатлений Агата заползла в палатку и тут же уснула, ещё толком не успев улечься на жёстком ложе.

Teleserial Book