Читать онлайн Спасти Кэрол бесплатно

Джош Малерман
Спасти Кэрол

Josh Malerman

UNBURY CAROL

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Nelson Literary Agency, LLC и Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

© Josh Malerman, 2018

© Перевод. В. Миловидов, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

«Спасти Кэрол» – своего рода смесь спагетти-вестерна, «Спящей красавицы» братьев Гримм и, осмелюсь ли сказать, – фильма Квентина Тарантино. Читая, я постоянно представлял себе, как Тарантино оживил эту книгу.

Читатели «Птичьего короба» хвалят Малермана в своих рецензиях за способность создавать напряжение и страх через незримое присутствие чего-то неизвестного. «Спасти Кэрол» – это глубоко гуманная история, в которой говорится о самом большом нашем страхе – страхе смерти.

Отзывы с goodreads.com
* * *

Дереку, Райану, Рейчел и Кевину.


Похороны Джона Боуи

Большая дорога

Лето

Округа Укатанани и Мискалуса


Городок Хэрроуз, раскинувшийся у северной оконечности Большой дороги, наслаждался миром и покоем, которые были дарованы ему его удаленным местоположением. Вдобавок он считался самым богатым поселением из всех, что были разбросаны по двум округам, – и дома здесь были больше, и построены они были из роскошного камня, а иные насчитывали до десяти спален! Садики, прятавшиеся за домами, шириной не уступали самой Большой дороге, а крыши вздымались выше верхушек стоящих вдоль улицы ив. И ко всему этому Хэрроузу доставалось гораздо больше солнечного света, чем всем прочим городкам и поселениям в округе, – густые тени деревьев, достигавшие самой кромки полей, не затеняли фасадов. Залитый солнечными лучами, удаленный от дорожного шума и гама, богатый внутри и снаружи, Хэрроуз представлялся идеальным местом для жизни.

Но все достоинства городка не мешали его жителям умирать.

Джон Боуи убедился в этом на собственном опыте.

– Вот и он уходит, – сказала Кэрол Эверс. Она стояла подле своего мужа, Дуайта Эверса, и смотрела в открытую могилу, где лежал ее друг Джон Боуи. В слезах, стоявших в глазах Кэрол, отражалось тело умершего. Гроба у Джона Боуи не было.

Один из тех, кого более других любили в Хэрроуз, Боуи был остроумцем и весельчаком и неизменно становился душой любой компании. Его искрящиеся весельем глаза задорно смотрели через толстые стекла очков, а неумеренный аппетит льстил хозяйкам, которые целый день стояли у плиты, готовя снедь для вечеринки.

Джон Боуи был отличным человеком.

Как говорится, человек-праздник.

Для Дуайта Эверса Джон Боуи, ближайший друг Кэрол, не представлял никакой опасности, поскольку был гомосексуалом. И именно своему другу – единственному человеку, за исключением мужа, – Кэрол рассказала о своей тайне. Раскрыть ее было непросто, и тем не менее Кэрол пошла на это как-то ясным вечером, сидя с Боуи на заднем крыльце их с Дуайтом дома.

Джон, как обычно, болтал о двух предметах, составлявших его живейший интерес, – о книгах и фокусах, когда Кэрол неожиданно встала со своего места и сказала:

– Я ведь уже умирала, Джон, и много раз.

Хотя Боуи и славился своим чувством юмора, это заявление он принял серьезно – в серых глазах Кэрол не было и искорки веселья.

– Расскажи мне все, – попросил он, не меняя своей излюбленной позы: сам сидит в кресле-качалке, а ноги покоятся на высоком табурете. Кэрол тоже нравилась эта его поза, почему, наверное, она и решила открыть Джону свою тайну.

– Расскажи мне про каждый из случаев!

И Кэрол рассказала обо всем, что помнила. У врачей, сказала она, не было слов для описания того, что с ней происходит. Кома? Можно сказать и так, но это не очень-то корректное выражение. Просто «состояние»? Поди-ка пойми. «Приступ»? Приступ длится недолго, а ее состояние могло тянуться днями и даже неделями. Она сама нашла подходящее слово – много лет назад. То место, куда Кэрол попадала во время своих приступов, она назвала Воющий город. Она сказала:

– Так я его назвала, когда мне было восемь. Наверное, это все из-за Большой дороги. Тут же у нас тоже города. Вот и у меня был город. Только без шерифа, без дощатых тротуаров, без банка и пабов. Вообще без всего. Но это действительно город, город на Большой дороге. Несмотря на то что я его единственный житель.

Кэрол замолчала, и Джон увидел на ее лице странное и вместе с тем столь знакомое выражение – Кэрол вспоминала юность, времена, когда дала имя своим приступам и впервые впала в отчаяние от факта своей обреченности.

Она продолжила:

– Для постороннего я как бы… умирала. Сердце билось едва-едва. Если к губам поднести зеркало – никакого эффекта. Пульс не прощупывался. Света там нет, Джон. Я слышу, что вокруг происходит, но не могу и пальцем пошевелить. И ветер… он все время воет. Воющий город. Это ужасно!

Она рассказала Джону, как в первый раз испугалась этого состояния полной изоляции и как потом ее мать, Хэтти, в таких случаях всегда старалась погромче шуметь в своей мастерской, чтобы не рвались связи Кэрол с реальным миром.

– Без Хэтти я бы сломалась. Сошла бы с ума.

Она рассказала Джону о хриплом дыхании, которое слышала в Воющем городе. Это была музыка города, хотя Хэтти сказала ей, что, вероятно, она просто слышала свое собственное дыхание. И еще Кэрол рассказала Джону о том, как это с ней происходит.

– Как только это начинается, я словно бы… падаю. Впадаю в кому и ничего не чувствую, пока не приду в себя.

Кэрол рассказывала, и Джон видел, как с каждым словом с ее плеч словно бы спадает тяжесть. Он знал, что о своих состояниях она не говорила никому, кроме Дуайта. Наверное, думал он, ее смущали эти приступы и она была убеждена: всякий, узнавший о ее коме, бежал бы от нее без оглядки, лишь бы не брать на себя груз этих сведений. Оказывается, кое-кто так и сделал – давным-давно. Джон выслушал Кэрол внимательнейшим образом и поделился своими мыслями. Пока он говорил, Кэрол поняла, почему она внезапно для самой себя решила открыть свою тайну другу. Она сделала это не только из соображений безопасности, хотя это, вероятно, была главная причина: если Дуайт умрет, кто сможет сказать, что у Кэрол приступ, что она пребывает в состоянии комы? Кто будет знать, что она жива?

Нет, рассказывая о своей тайне Джону, она еще хотела услышать, что он об этом думает. А Джон мог многое сказать. Сколь темным был Воющий город, столь же светлым был ум Джона Боуи.

И вот Джон Боуи мертв. И лежит босой, в сером костюме, на неровном дне могилы, а Кэрол в своих желтых туфлях стоит над ее краем. Джон болел и знал, что смерть не за горами, а потому сам попросил, чтобы его хоронили без гроба. Кэрол проследила, чтобы последняя воля ее друга – натуралиста и пантеиста – была должным образом исполнена и он был предоставлен земле так, как того пожелал.

Прямо в землю, без лишних оболочек.

– Похоже, словно он… просто упал в могилу, – прошептал Дуайт на ухо жене, стоящей с ним плечо к плечу. Желтое платье Кэрол билось на ветру, который, казалось, даже не касался черного костюма Дуайта.

– Именно так он и хотел, – прошептала в ответ Кэрол. Если судить по голосу, сегодня она была гораздо старше своих тридцати восьми лет.

Распорядитель похорон Роберт Мандерс взгромоздился на подиум в голове могилы и рассказывал скорбящим то, что они знали и без него.

– Светлый ум, – перечислял Мандерс достоинства почившего, – энтузиаст, которого отличала страсть к знаниям во всех сферах науки…

Кэрол думала о тех фокусах, которые Джон исполнял на вечеринках. Оливки у него исчезали неведомо куда. Из ушей изрядно подпивших дам он извлекал сливы. Кэрол попыталась улыбнуться, но не смогла.

– В конечном итоге, – прошептал Дуайт, – фокусы не спасают никого.

– Что?

– Все это очень грустно, – ответил Дуайт. – Только и всего…

– Между вами так же много общего, как между мной и каким-нибудь дамским угодником, – сказал как-то Джон, когда Дуайта не было поблизости. – Мне кажется, он женился на тебе из-за твоих денег.

Но Кэрол шутка не понравилась, о чем она не преминула заявить.

Дуайт приветливо кивнул своей знакомой, Лафайетт, стоявшей по ту сторону могилы. Кэрол перехватила этот знак внимания. Из всех деловых партнеров, с которыми так или иначе был связан Дуайт, эта Лафайетт нравилась ей меньше всех. Ее живот гордо нависал над черным кожаным поясом, испытывая на прочность серебряные пуговицы на белой шерстяной блузке. Кладбищенский ветер играл с ее длинным «конским хвостом», разбрасывая волосы по изборожденному глубокими морщинами лицу. Кэрол эта женщина всегда казалась ведьмой, и она с трудом могла представить, чтобы Джон Боуи, такой чудесный, лежавший теперь босым в сырой могиле, мог в жизни хоть словом переброситься с этой напыщенной ханжой.

Не исключено, что отсутствие гроба заставило консервативно мыслящего Мандерса побыстрее свернуть погребальную речь. Да, собственно, и сам Боуи свернул свою жизнь несколько более поспешно, чем ожидала Кэрол. С Болезнью не шутят. Хотя Кэрол, столько раз уже умиравшая, страшилась Болезни и смерти меньше, чем все остальные.

– Черт бы их всех побрал! – прошипел Дуайт. – Это невыносимо.

Кэрол, едва не касаясь губами уха мужа, прошептала:

– Заткнись, Дуайт!

У Дуайта с Джоном было так же мало общего, как и у этой ведьмы, Лафайетт. Обычно это страшно удручало Кэрол. Как это ее угораздило выйти замуж за человека, который ни в грош не ставит блеск и очарование ее любимого друга? Почему Дуайт никогда не смеялся шуткам Джона? Почему…

Но сегодня предметом ее горя был не Дуайт.

Хотя, стоило это признать, согласия между ними не было.

– Это потому, что он, в отличие от меня, ничем не интересуется и не задает вопросов, – сказал однажды Джон. Кэрол как будто наяву слышала голос Боуи. – Но у него множество других достоинств, пусть и скрытых.

Джон всегда шутил. Но, что было куда важнее, он заставлял Кэрол смеяться.

Кэрол посмотрела на губы Джона – как раз в тот момент, когда могильщики Лукас и Хэнк принялись лопатами бросать землю на его грудь и лицо. Затем своим внутренним слухом Кэрол услышала слова, которые Джон никогда не говорил и которые он наверняка произнес бы сейчас, если бы мог.

– Кому еще вы расскажете? – сказал бы Джон. – Кто-то обязательно должен знать. А что, если вы впадете в кому прямо сейчас, а Дуайт умрет, пока вы там будете находиться? Обязательно нужна страховка. Безопасность прежде всего. Меня больше нет. Сделайте так, чтобы мой дух и дух вашей матери были спокойны. Расскажите кому-нибудь еще.

– Нужно еще кому-нибудь рассказать, – неожиданно прошептала Кэрол. Дуайт повернулся к ней.

– Рассказать что? – спросил он.

Мандерс закрыл свою записную книжку, Лукас и Хэнк уже почти засыпали могилу, а Кэрол стояла и повторяла:

– Нужно рассказать кому-нибудь еще…

– Идем, дорогая, – сказал Дуайт, потянув ее за локоть в сторону, куда уже отправились остальные участники церемонии. – Обсудим это дома.

Только вот понял ли Дуайт, что она имела в виду? Кэрол была не уверена. Ну не может же он быть таким тупым! Ее мать, Хэтти, сразу бы сообразила и немедленно принялась бы разрабатывать детали плана «Б». И Джон бы сообразил.

Дуайт раскланялся с Лафайетт и повел Кэрол прочь от свежей могилы.

– Ну, что у тебя? – спросил он.

Кэрол двинулась к их экипажу.

– Что у тебя? – повторил Дуайт.

– Что у меня? У меня умер лучший друг. Только и всего.

– Поверь, я разделяю твои чувства, – отозвался Дуайт, догоняя ее.

Хотя Кэрол было и неприятно в этом признаться, но в отношении Дуайта Джон редко ошибался. А недавно ее муж вообще изменился. Десять, пять, даже три года назад Дуайт держал ее за руку, свободной рукой обняв за плечи, и готов был обсуждать с ней любую тему, которой она интересовалась.

Джон Боуи умер. Кто-то другой должен узнать о Воющем городе.

Хотя для Кэрол Эверс было невероятно тяжело рассказать об этом кому-то еще.

Когда-то она уже обожглась…

Сидя в экипаже, она открылась Дуайту, и обсуждение началось.

– Теперь никто, кроме тебя, ничего не знает, – сказала она, и страх оказаться беззащитной заглушил на время неизбывную печаль по умершему Джону.

– Не знает чего, дорогая? – спросил Дуайт с видом волчонка, отбившегося от стаи.

– Я говорю о своих состояниях. О коме. О приступах.

Дуайт кивнул, но Кэрол не смогла определить, что означал этот кивок.

– Никто теперь о них не знает, – сказал он.

– Кто-нибудь, кроме тебя, должен быть осведомлен. Если этого не будет… есть риск, что со мной поступят не так, как нужно.

Дуайт расхохотался.

Ошеломленная, Кэрол выпрямилась на своем сиденье.

– Тебе смешно?

– Как же не смеяться, Кэрол? Сама подумай, какова вероятность того, что ты немедленно впадешь в кому, а я, не дожидаясь твоего возвращения, отдам концы?

Он произнес это так беспечно, что Кэрол стало немного стыдно за то, что она разозлилась. И тем не менее…

– Если Хэтти меня чему-то и научила, так это не терять время в подобных случаях. Мы просто обязаны кому-то все рассказать. Когда я впадаю в кому, врач не способен даже пульс определить. И, черт побери, Дуайт, ты должен был сам завести этот разговор!

– Прости, Кэрол! Кому бы ты хотела рассказать?

Кэрол услышала отдаленное эхо хриплого дыхания. А, может быть, это просто дышат лошади, везущие их домой?

– Фарре.

– Горничной?

– Да.

Дуайт, подумав мгновение, произнес:

– Не думаю, что это подходящий вариант. Фарра болтушка.

– Ну и что?

– Но ты ведь держишь это в тайне, верно? Я просто думаю о тебе.

Но он не думал о ней, и Кэрол знала это.

– Фарра – самый лучший вариант, – сказала она. – Фарра умная и добрая. И она нам ближе всех.

– Но у нее же муж пьяница. Этот Клайд. Как зальет зенки, так и пойдет чесать языком. Все же все узнают.

– Ну что ж, – покачала головой Кэрол. – Как получится. Узнают, так узнают.

– А ты… уверена, что хочешь этого?

– Да.

И Кэрол вновь подумала о Джоне Боуи. Если Хэтти считала, что ее тайну нужно от всех скрывать (они воспользуются твоим положением, эти гнусные люди с Большой дороги), то Джон, напротив, советовал открыться всем (в конце концов, люди добрее, чем мы думаем, Кэрол; даже те, кто убедил нас в обратном).

– Да, совершенно уверена, – повторила Кэрол.

Но Дуайт понимал, что это не так. Совсем недавно у нее было совершенно противоположное мнение.

Экипаж катился по каменной мостовой, и, помолчав, Дуайт изменил выражение лица, приняв более серьезную мину. Он положил свою руку на руку Кэрол.

– Ты что-то чувствуешь?

Кэрол уже поостыла. В конце концов, Дуайт действительно беспокоится о ней!

– Я не знаю, – покачала она головой.

Некоторое время они ехали молча. В чем они никогда не могли прийти к общему мнению, так это причина ее состояний. Дуайт был твердо уверен, что Кэрол впадает в кому после сильных волнений; Кэрол же считала, что это не так.

Да, с ней действительно произошло такое сразу после смерти Хэтти; но бывало, что приступ случался и тогда, когда жизнь тешила и баловала ее.

Дома, что было совершенно естественно, разговор возобновился.

– Расскажешь ей сегодня вечером, в саду? Во время прогулки?

Дуайт снял пальто и повесил в шкаф, стоящий в холле. Кэрол, скрестив руки на груди, смотрела на зажженные свечи, огонь которых отражался в ее глазах, наполненных слезами.

– Давай сделаем так, – предложила она. – Если я сама не успею сообщить Фарре о своих проблемах до следующего приступа, ты сделаешь это.

Как будто, если горничной о состоянии Кэрол расскажет Дуайт, что-то изменится. Хотя, возможно, и изменится.

– Ты просто приведешь ее в спальню и меня покажешь. Пусть пощупает мне пульс, чтобы убедиться, насколько я… мертва. И все-таки еще живу.

Дуайт кивнул. Как это похоже на Кэрол. Вечно во всем сомневается.

– Обещаю, – сказал он. А интересно, услышала ли Кэрол смешок в его голосе?

– Когда это произойдет в следующий раз, все расскажи Фарре.

– Обещаю.

И тут Кэрол заметила, что входная дверь за спиной Дуайта пошла рябью. Небольшая волна прокатилась по ней снизу вверх.

И она услышала хриплое дыхание Воющего города.

Рябь не обязательно предполагала кому. Но кома никогда не приходила без ряби.

– Может быть, отдохнешь сегодня? – предложил Дуайт. – И не пойдешь в сад?

Его лицо выражало искреннюю озабоченность. Кэрол подошла к мужу и поцеловала его в лоб.

– Совершенно не обязательно, что все случится именно так, как ты думаешь, – сказала она и тронула кончиком пальца его переносицу. – Нужно быть более гибким.

Дуайт улыбнулся:

– Я просто беспокоюсь о тебе, дорогая.

Кэрол повернулась и вышла в гостиную. Там была Фарра.

– Мне очень жаль, что умер ваш друг, – сказала горничная.

Кэрол поняла, что Фарра слышала кое-что из того, что они с Дуайтом обсуждали в холле – горничная, не занятая какой-либо видимой работой, стояла посреди гостиной, и ни одна прядь каштановых волос не выбилась из-под ее косынки.

Но что она слышала?

– Идем на прогулку, – сказала Кэрол, и в голосе ее зазвучала печаль. – Свежий воздух полезен в любом случае.

Небо снаружи уже потемнело, но было еще достаточно светло, чтобы разглядеть садовые дорожки, вьющиеся сквозь заросли многолетних кустов, а также купы отягощенных фруктами деревьев, росших в поместье Эверсов. Кэрол особенно любила это время. Как ни прекрасны цветы под лучами солнца, чувствуется особая прелесть в природе, когда миром завладевает непогода.

А непогода, как это виделось Кэрол, приближалась.

– Кэрол, – робко произнесла Фарра, и Кэрол понимала, что хочет сказать девушка. – Я должна признаться, что слышала часть вашего разговора с мистером Эверсом.

– Да? И что же ты слышала?

Как было бы здорово, если бы оказалось, что Фарра уже все знает. Хотя – нет! Пока нельзя!

– Всего несколько слов, – произнесла с глубоким вздохом горничная. – Я слышала, что вы должны мне сообщить… нечто очень важное.

Кэрол внимательно посмотрела в лицо девушки. Карие глаза горничной смотрели молодо и удивленно.

– Да, – сказала Кэрол. – Но, может быть, не теперь. Пойдем гулять.

И тут она вновь увидела рябь перед глазами, на сей раз более явственно и в нескольких дюймах от лица.

– Кэрол? – позвала Фарра.

– Я немного странно себя чувствую, – сказала Кэрол, когда они дошли до основания лестницы, ведущей из дома в сад.

– Может быть, мы вернемся в дом, если вам нехорошо?

Кэрол покачала головой.

– Ничего страшного, – сказала она. – Это из-за похорон. Грустно – вот и все.

Фарра посмотрела в лицо хозяйке, и Кэрол почувствовала ее взгляд. Девушка была премиленькая – настоящее пирожное с орехами, как говаривала Кэрол; к тому же надежная, на нее можно было положиться. Кэрол взвешивала все за и против: может быть, настала пора все ей рассказать?

Хотя нет, не теперь. Кэрол разглядывала цветы и кустарник, напряженно ожидая, не появится ли вновь эта рябь? Да, Фарре следует все рассказать, хотя это совсем не просто.

Однажды она уже обожглась.

Пора было менять тему.

– Как там Клайд? – спросила Кэрол все тем же печальным голосом.

Фарре еще не исполнилось двадцати, но ее личная жизнь была гораздо более бурной, чем жизнь Кэрол. С легкой грустью последняя подумала, что самые взрывные моменты ее любовной биографии уже позади. Долгие споры до утра, любовь, о которой прежде и подумать было страшно, взлеты, падения, неосторожно брошенные слова, решения, последствия которых никто не брал в расчет.

Фарра же говорила о своих проблемах с такой милой убежденностью в том, что ее беда должна стать бедой для всего мира, что ее решения касаются всего человечества, а разочарование способно привести ко всемирному кровопролитию, пусть и воображаемому. Кэрол не без удовольствия слушала горничную, считавшую, что весь мир – в огне, что каждая волна – страшный убийца, а очередное полнолуние непременно ввергнет все население Земли в безумие.

Джону тоже нравилась в горничной эта ее черта.

– А что Клайд? – переспросила Фарра. – Клайд есть Клайд.

Вдруг волна ряби пробежала по земле у самых ног Кэрол. Она едва не охнула. На мгновение ей показалось, что кончики ее туфель оказались под водой.

– Может быть, нам стоит вернуться? – озабоченным тоном спросила Фарра.

И здесь нахлынула вторая волна – гораздо выше первой.

Кэрол запнулась и схватилась за плечо Фарры.

– Все-таки вам пора домой, – сказала Фарра, и случайно услышанные в гостиной слова эхом отдались в ее сознании.

Она взяла Кэрол под руку и повела ее к дому.

– Знаешь, – пытаясь разрядить обстановку, начала Кэрол, обеспокоенная испуганным выражением на лице горничной. – Когда мне было столько же, сколько теперь тебе, у меня тоже бывали моменты, как и у тебя с Клайдом.

– Вот как? – отозвалась Фарра, обрадованная тем, что, несмотря на тяжелое дыхание, ее хозяйка продолжает вести с ней беседу. – Расскажите!

– Ты слышала про… Джеймса Мокси?

– Про человека, поставившего себя вне закона? Преступника? Да, но…

– Про него, – грустно кивнула Кэрол. – Но он не преступник. Он – человек Большой дороги и сильнее всего на свете любит волю.

Фарра остановилась и повернулась к Кэрол. Глаза и рот на ее мгновенно вспыхнувшем лице удивленно округлились. Да, день выдался печальный, но новость – из разряда ошеломляющих.

– Вы целовались с таким человеком, Кэрол? – шепотом произнесла она.

– Во времена нашего с ним знакомства он ничем не отличался от прочих молодых людей. Лишь потом он сбежал на Большую дорогу. Он первым познакомился с Хэтти.

– Что?

– И как-то вечером пришел к нам домой.

– Что? Джеймс Мокси был у вас в доме?

Кэрол отвернулась. Разговор о Джеймсе Мокси напомнил ей о том, что было для нее наполнено серьезным смыслом.

Кое-кто, кроме мужа, знал о ее состояниях.

Кое-кто, кто сбежал от нее двадцать лет назад, будучи неспособным взвалить на себя ношу заботы, испугавшийся груза ответственности за женщину, которая слишком часто умирала.

– Об этом знает еще кое-кто, – сказала Кэрол вслух. Конечно, Фарра ее услышала.

– Кто-то знает что, Кэрол? – спросила горничная.

Кэрол покачала головой, отгоняя открывшуюся ей правду. Может быть, таким образом она откладывала ее на более поздний срок?

– Да, между нами кое-что было. Правда, недолго. Мне кажется, он сейчас в Макатуне, хотя я и не уверена.

– Вы хотите сказать, что вы не просто целовались?

– Вот ведь какая любопытная! – усмехнулась Кэрол. – Я не о том, хотя, конечно, кое-что было.

– И что же?

Но Кэрол, покачав головой, заставила Фарру прекратить допрос. Они уже вышли на газон перед домом.

– Когда-нибудь, – с улыбкой произнесла Фарра, – когда вы будете себя получше чувствовать, вы расскажете мне эту историю во всех подробностях. Уж я вас выслушаю! Еще как выслушаю!

Кэрол улыбнулась, но никакие улыбки не способны были скрыть ее печаль по ушедшему Джону Боуи.

– О, простите, Кэрол!

Кэрол отворила скрипнувшую дверь, и они вошли. Бросив взгляд на сад и дорожки, вьющиеся между кустами, она закрыла дверь и посмотрела на горничную.

– Фарра, – сказала она, – я хотела кое-что тебе рассказать.

Она стояла в дверном проеме, по-прежнему не глядя на Фарру.

– Что? – спросила та.

Не поворачиваясь к ней, Кэрол произнесла:

– Со мной кое-что происходит. Приступы. Это не болезнь, а некое состояние, подобное коме. Не так уж и часто, но, когда это происходит, я не способна сопротивляться.

И, пока фраза исторгалась из ее уст, Кэрол воочию увидела это.

Горизонт взлетел и упал, а вслед за ним – сад и простиравшиеся по ту сторону забора леса.

Кэрол, пытаясь справиться с нахлынувшей на нее волной, ухватилась за дверной косяк.

Волна качнулась в ее сторону.

– Кэрол?

Деревья и кусты в саду задрожали, пчелы попадали в траву. Даже статуи, стоящие в саду тут и там, задвигались, яростно топая ногами по земле.

– Кэрол!

Волна накатила на ее ноги, поглотила туфли, поползла вверх по одежде.

– Черт побери, Фарра! Оно пришло! Эта рябь…

И Кэрол упала. Крик Фарры был последним, что Кэрол Эверс услышала на пути в Воющий город.

Воющий город

Падаю…

Падаю…

Падаю…

Ветер подхватил ее и бросил в непроглядную темноту.

Кэрол сохранила в памяти живую картинку – порог двери, ведущей в сад, ударил ее, после чего – ощущение падения. Она хорошо помнила это ощущение. Когда она была маленькой девочкой, именно оно пугало ее больше всего. Теперь же она старалась следовать совету матери, который та дала тридцать лет назад.

– Представь, что ты летишь, – говорила Хэтти. – Это же приятно, верно? Не то что падение.

Джон Боуи выдал более абстрактную сентенцию:

– Если принять падение за нечто нормальное, оно в самом себе обретет опору.

Но, говоря это, он был пьян. И он никогда не был в Воющем городе.

Все напрасно, – подумала Кэрол, – Воющий город похож на смерть, а смерть напоминает Воющий город.

Ощущение падения, как это бывало всегда, продлится ровно до момента пробуждения. Именно тогда ноги ее нащупают твердую почву, глаза откроются, сердце станет биться в обычном ритме, уста разомкнутся, и она сможет говорить. Но до этого пройдет немало времени.

Дуайт – единственный, кто знает…

В этом состоянии слова и мысли неразличимы. Мысли звучат так же громко, как голоса. Но последняя мысль не вполне соответствовала действительности. Джеймс Мокси тоже знал о состояниях Кэрол. Именно поэтому он тогда убежал от нее. Хотя что проку от того, что ему все известно? Как этот человек, оставшийся в ее прошлом, узнает, что она в беде – если она действительно в беде?

Перестань беспокоиться, прошу тебя. Через несколько дней все закончится. Как обычно.

Кэрол слышала звук затрудненного дыхания, хриплого, с посвистом. По словам Хэтти – ее собственного дыхания. Весь сегодняшний день этот звук – как бы издалека – сопровождал ее. Теперь он вырос, укрепился, определенно став насыщенным. Это как с черным цветом; он гораздо более черен, чем память о нем, – словно ребенок взял лист бумаги и закрасил его, не оставив ни единого свободного пятнышка.

Черным

Кэрол вспомнила выражение лица Фарры в тот момент, когда ее настигла первая волна ряби, – предчувствие тайны, которой с ней вот-вот поделятся, было написано на лице горничной. За то время, пока Фарра работала у Эверсов, Кэрол впадала в кому дважды, и каждый раз Дуайт устраивал так, что никто не мог входить в спальню к заболевшей хозяйке. Но, каким бы хорошим человеком в глазах прислуги Дуайт ни был, людей смущало то, что он не приглашал к жене доктора. И у Фарры, и у всех прочих, кто работал в доме, возникали вопросы относительно того, что не так с Кэрол Эверс. И нигде мельницы сплетен и слухов не работали так яростно, как в садах и кухнях домов, где они жили со своими семьями.

Хриплое дыхание ни на миг не стихало, и Кэрол подумала о Джоне Боуи – как будто он, умерший, имел доступ к Кэрол, впавшей в кому. И она – она словно слышала, как его безжизненные легкие продолжают поставлять кислород к давно остывшему телу.

Джон!

Джон приложил немало сил, придумывая, за что впавшая в кому Кэрол могла бы ухватиться во время своего падения.

– Когда падаешь, – говорил он, – протяни вперед руки. Если почувствуешь, как кончики пальцев чего-то касаются, старайся за это зацепиться.

Идея кажется чудесной, но только тогда, когда ей внимаешь в гостиной, за сытным ужином да за сладкими напитками. А вот когда ты падаешь, то совсем другое дело. Кэрол в состоянии комы не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Единственное движение, которое было ей доступно, – само падение.

Сквозь ледяной ветер.

И все-таки Кэрол пыталась. Образ порога все еще жил в ее памяти и стоял перед глазами.

Звук дыхания не ослабевал – медленное ритмичное рокотание, напоминающее хрипы, вырывавшиеся когда-то из легких ее деда! А между вдохами и выдохами Кэрол различала звучавшие в отдалении знакомые голоса – это Дуайт разговаривал с Фаррой.

Когда Кэрол впадала в кому, до нее все-таки доносились звуки внешнего мира. Но это была ненадежная и нестабильная версия внешнего мира, словно индивидуальные интонации и тембр голосов, как и стоявшие за ними эмоциональные ряды, были многократно усилены.

Кэрол решила, что Дуайт открывает Фарре их семейную тайну. Успокаивает девушку.

Но внезапно, по мере того как интонации стали яснее и четче, Кэрол поняла, что Дуайт говорит точно так же, как и люди, собравшиеся утром на похороны Джона Боуи, так, словно Кэрол на этот раз действительно умерла.

Падаю…

Падаю…

Падаю…

Кэрол старалась прислушаться, но вой ветра, сопровождавшего ее падение, заглушал звуки, долетавшие снаружи.

Во время приступов Хэтти пыталась каким-то образом помочь Кэрол различать звуки – приблизив к ее ушам сложенные в несколько раз газетные листы, она шуршала ими, призывая напрячься и попытаться услышать то, что происходит в других комнатах дома. Поначалу восьмилетняя девочка не понимала, чего хочет от нее мать, но однажды сквозь шуршание бумаги она отчетливо услышала голос соседа, который звал свою собаку, и поняла, что нужно делать.

Прошло тридцать лет, и Кэрол убедилась, что во время падения даже предельная концентрация внимания не всегда помогает ей проникнуть сквозь вой ветра к звукам обычной человеческой жизни. Но иногда это получалось.

Джон Боуи был восхищен и немало взволнован тем, что Кэрол во время комы была способна слышать. Как только она поделилась с ним своей тайной, Джон уже не отходил от ее постели – разговаривал, читал ей, шутил. Дуайту это совсем не нравилось – он говорил, что Кэрол, когда она проваливалась в это состояние транса, похожего на смерть, нужен покой и только покой. Но Кэрол нравился певучий голос Джона, когда тот прорывался через темноту болезни к ее сознанию. Джон даже показывал фокусы, которые Кэрол, естественно, видеть не могла.

Как же ей сейчас не хватало этого голоса! Как не хватало слов этого чудесного человека!

Джона не было. Зато был Дуайт.

– Нужно перенести ее наверх, – сказал он.

Кэрол представила, как он встал на колени перед ее телом, лежащим на пороге.

– Может быть, позвать врача? – спросила Фарра, и в голосе ее зазвучало отчаяние.

– Нет, – ответил Дуайт.

Кэрол ждала: вот сейчас он расскажет горничной о ее проблеме. Все объяснит. Но то, что услышала Кэрол из уст Дуайта, превратило ветер, воющий вокруг нее, в толстый панцирь льда.

– Она умерла, Фарра.

Эти слова показались Кэрол такими неправильными, такими неуместными, что она подумала, что не так расслышала. В конце концов, все ли слова она различала верно, когда мать шуршала возле ее уха газетами?

– Умерла? – переспросила Фарра, и это слово громом взорвалось в сознании Кэрол.

– А есть ли какая разница, – размышлял как-то Джон, устроившись на крыльце в кресле-качалке, – между Воющим городом и смертью? А если есть, как мы о ней узнаем?

Кэрол постаралась сохранить спокойствие. Должно быть, она не расслышала, что сказал Дуайт. Наверняка не расслышала!

– Возможно, это именно то место, куда мы все стремимся, – говорил Джон. – Каждый из нас хочет куда-нибудь сбежать. Ты получила свой шанс.

Вот теперь говорит Дуайт:

– Ужасно, но это так.

– Она собиралась мне что-то сказать, – произнесла Фарра дрожащим голосом.

Оба – и Дуайт, и Фарра – тяжело дышали, из чего Кэрол поняла, что ее несут. Вот они уже на середине лестницы. Поднимаются вверх. Кэрол же продолжала падение – все ниже и ниже.

– Что она тебе сказала? – спросил Дуайт горничную, и в голосе его зазвенела сталь.

– Приходилось ли тебе читать о телекинезе? – как-то раз, давно, спросил ее Джон, и голос его пронзил темноту, воцарившуюся в сознании Кэрол. Старый вопрос. – В твоем состоянии обычные законы не работают. Не знакомому с тобою человеку ты кажешься умершей, хотя ты жива. И, может быть, там, внутри, ты способна делать то, что тебе недоступно здесь? Ну, например, усилием воли двигать предметы?

В отчаянии, все еще не веря в то, что правильно расслышала слова Дуайта, Кэрол захотела проверить гипотезу, которую высказал Джон. Если бы она смогла подвинуть какой-нибудь предмет! Любой! И доказать Дуайту, что она жива.

– Она почти ничего не успела мне сказать, – пролепетала Фарра, и Кэрол поняла, что они с Дуайтом стоят по разные стороны кровати, на которую они ее положили. Голоса звучали так, что по их тону можно было определить размеры спальни, к тому же одеяла и подушки приглушали звуки эха, распространявшиеся по всему пространству Воющего города.

Падаю…

Падаю…

Падаю…

– И все-таки, что она успела сказать?

Интонация Дуайта несла в себе больше смысла, чем произнесенные им слова. Он явно боялся, что Фарра знает больше, чем ей положено знать.

Если бы Кэрол могла двигаться и говорить, она замотала бы головой и закричала: Скажи ей, Дуайт! СКАЖИ ЕЙ, ЧТО Я ЖИВА!

Но увы, она ни губ не могла разомкнуть, ни на помощь позвать.

– Она сказала…

Ну же, Дуайт!

Внезапная ледяная волна дала Кэрол почувствовать, что она попала в места, куда еще никогда не попадала во время прошлых приступов.

Страх не раз посещал ее в Воющем городе, но то, что она ощутила теперь, нельзя было назвать иначе, кроме как ужасом.

– Она сказала, что чувствует себя странно, – наконец вымолвила Фарра.

Страх, звучащий в голосе Фарры, многократно усиленный комой, оглушал Кэрол.

– Кроме того, мистер Эверс, она что-то говорила про рябь. Она…

– Она так это назвала?

– Назвала что?

– Рябь, Фарра! Она произнесла это слово?

Кэрол изо всех сил, сквозь вой ветра и шуршание газет, прислушивалась к разговору.

– Да, произнесла. И сказала, что хочет со мной поговорить. Мистер Эверс… Она что, действительно умерла?

Хриплый вдох.

– Да. Она умерла.

Хриплый выдох.

Затем ветер засвистел с удвоенной силой, словно Кэрол ускорилась в своем падении.

– Очень важно, чтобы ты мне рассказала все, что знаешь, Фарра.

Теперь голос Дуайта звучал спокойнее и тише, чем несколько мгновений до этого. Кэрол без труда представила себе выражение лица, с которым муж это произнес. Такое выражение появлялось на его физиономии всегда, когда он пытался выудить какие-нибудь сведения у человека, которого считал глупее себя.

Но Фарра не ответила.

В спальне повисла тишина.

Кэрол вслушивалась, но ничего не слышала.

– Фарра! – едва не прокричал Дуайт.

Глухой стук. Что-то тяжелое упало на пол.

А затем, как это, слава богу, случалось иногда в состоянии комы, Кэрол по следующим словам Дуайта без труда поняла, что произошло в мире, который она только что оставила.

– Потеряла сознание! – воскликнул Дуайт, явно не поверив в случившееся. – Горничная потеряла сознание!

Дыхание Дуайта стало громче, он оказался совсем близко! Неужели сейчас заплачет? Но Дуайт дышал шумно и ровно. Вот оно что! Он вновь ее несет.

Каждый шаг Дуайта отдавался стуком подошв по твердой поверхности. Вот он добрался до первого этажа. Затем оказался в кухне – судя по звукам эха, так и было.

Дуайт что-то проворчал, и Кэрол услышала, что он открывает дверь. Кэрол поверить не могла в то, что происходит. И тем не менее это было правдой.

Дуайт нес ее в подвал.

Застоявшийся воздух подвальной лестницы коснулся ее ноздрей – тяжелый запах хранящихся в подвале овощей. Подвал в их доме использовался в основном для складирования вещей, вышедших из употребления – чемоданы, которые когда-то, очень давно, видели Большую дорогу, платья, потерявшие былой вид, костюмы, в которые Дуайт уже не помещался.

Помогите!

Как она хотела закричать! Но не могла.

Он меня прячет, – подумала Кэрол, вспоминая тот спор, что они с Дуайтом вели утром. – Он что, делает это для моей безопасности? Не переигрывает ли он?

Мне не кажется, что он старается ради вас, дорогая! – Это был голос Джона. – По-моему, он делает это ради себя.

Звук шагов стал другим. Теперь под ногами Дуайта был не цементный пол подвала, а гравий. Так, это убежище, устроенное в доме на случай всевозможных природных катаклизмов.

Здесь был установлен массивный каменный стол: если бы в районе Большой дороги случилось торнадо, Кэрол и Дуайту пришлось бы спуститься в подвал и тогда этот стол стал бы их обеденным столом.

Дыхание Дуайта стало спокойнее, он больше не ворчал и не чертыхался. Работа была закончена. Кэрол поняла, что муж положил ее на стол.

– Лучше бы тебе не просыпаться, дорогая, – сказал Дуайт. – Ты даже не представляешь, как это трудно – жить в чужой тени.

Ничего не понятно! Кэрол пыталась сообразить, что он имеет в виду, но единственный пришедший ей в голову вариант объяснения был столь ужасен, что принять его она не могла.

Он хочет, чтобы я осталась здесь.

– Особенно мужчине, живущему в тени своей жены… О, Кэрол! Не просыпайся. Не лишай меня моего триумфа!

Падаю…

Падаю…

Падаю…

Затем Кэрол вновь услышала шаги Дуайта – они удалялись. Послышался скрип лестницы, ведущей в кухню. Шаги в холле и прихожей. Стук открывающейся и закрывающейся входной двери.

Копыта лошадей энергично застучали по дорожке, ведущей от дома.

Дуайт!

Экипаж растворился в ночной тишине.

Он хочет, чтобы ты осталась здесь.

Но не успела Кэрол задать себе очередной вопрос, не успела предпринять попытку осознать весь ужас своего нового положения, как дверь, ведущая в подвал, вновь открылась.

Несмотря на ветер, воющий в ушах, она услышала, как заскрипели ступени лестницы.

Она ошиблась и Дуайт никуда не уезжал?

Нет, это не он. Шуршание босых ног по цементному полу, быстрое и легкое движение.

Неужели вор? Один из тех ужасных бродяг, что шляются вдоль Большой дороги? Следил за домом и, дождавшись, когда экипаж уедет, забрался в подвал!

Звук босых ног достиг убежища; человек вошел, и из множества грубых обветренных физиономий, которые Кэрол видела на Большой дороге, выросло одно-единственное лицо. Знакомое лицо человека, которого она любила лет двадцать назад, и черты этого лица еще не были обветрены на дорогах жизни, а имя человека не успело обрасти легендами.

Джеймс Мокси.

Кэрол представила себе, что это Мокси забрался в убежище и хочет исправить то, что сделал Дуайт.

Дуайт хочет, чтобы ты осталась здесь.

Но правда ли это?

– Кэрол! – прозвучал женский голос.

Всхлипывания Фарры раздались так близко, что даже ветер не заглушил их.

– Кэрол! Вы…

Фарра запнулась, потом вновь принялась всхлипывать, а ее слезы, словно тяжелые капли дождя, ударили в пол. Куда же отправился Дуайт?

Он сказал, что Кэрол мертва.

И он уехал из дома в экипаже.

Кэрол попыталась связать эти два факта, но вся ее сущность противилась этой связи.

Не думай об этом! Прошу тебя, не думай!

Но она уже не могла остановиться. И правда открылась ей – сразу, целиком и полностью.

Он уехал к распорядителю похорон.

ПОМОГИТЕ!

Но никто не услышит немой мольбы женщины, спрятанной в подвале собственного дома в Хэрроуз. Даже девушка, рыдающая возле ее тела.

– Больше всего я боюсь, – сказала как-то Хэтти, когда возилась с досками в мастерской, а девятилетняя Кэрол сидела неподалеку, – что мою дочь похоронят заживо.

Но Кэрол не была похоронена. Она падала.

Падаю…

Падаю…

Падаю…

Голоса, звучавшие в сознании Кэрол, были голосами ее памяти, и у них не было ни сил, ни возможности сказать распорядителю похорон, что Кэрол жива. Они не могли ни остановить могильщиков, ни сорвать крышку с гроба, который, как полагала Кэрол, скоро появится.

И будет закрыт.

Прекрати! – набросилась на себя Кэрол. – Ты просто испугалась. Только и всего. Ты не то услышала и не так его поняла.

Но в Воющем городе невозможно понять «не так». Наоборот: насколько Кэрол помнила, все, что она узнавала здесь, было гораздо правдивее тех слов, что она слышала. Это была правда человека, стоявшего за словами.

Так что же задумал Дуайт?

– О, Кэрол! – всхлипнула Фарра голосом убитой горем феи. – Вы выглядите совершенно живой!

Подготовка к погребению. Полночь

Погоняя лошадей, запряженных в экипаж, Дуайт миновал центр города и проехал мимо дома шерифа, находящегося ровно на полпути от южной границы. На улицах – никого. Смерть Джона Боуи, друга Кэрол, заставила город содрогнуться, и последствия этого Дуайт все еще ощущал в трепетании холодного утреннего воздуха. И это беспокоило Дуайта.

Боуи, гомосексуал, никогда не представлялся Дуайту особо опасным. Поскольку тот абсолютно не интересовался женщинами, Дуайт не возражал против того, чтобы Кэрол и Джон часами сидели вместе на крыльце, гуляли, разговаривали. Понятно, во время этих разговоров Кэрол могла сообщить, и, конечно же, сообщила закадычному другу о своих приступах, но тут уж Дуайту нечего было противопоставить объективному движению жизни.

Планировать убийство – вещь достаточно деликатная, и нужно быть очень осторожным, выбирая, о чем можно рассказывать, а о чем – нет.

Смерть Боуи, как считал Дуайт, была неизбежной. Конечно, никому не дано предсказать, кого заберет Болезнь, но Джон Боуи, с его неизменными прыжками и ужимками, с его вечным пьянством и бесконечными любовными историями, с его непрекращающейся болтовней и стремлением вырваться за рамки ритуалов, которым беспрекословно следовали другие люди, неизбежно должен был себя угробить, и Дуайт понял это, как только впервые встретил этого человека.

Нет, наверное, Боуи все-таки представлял угрозу. В философском, отвлеченно-духовном смысле. Здесь он являлся врагом Дуайта, поскольку был более интересен и многогранен.

Но Дуайт не хотел себе в этом признаваться.

– К дому Лафайетт! – буркнул Дуайт и щелкнул вожжами, направляя лошадей через центр города к открывавшимся впереди пшеничным полям, которые под темным небом выглядели словно льдины. Там жила Лафайетт, на самой границе полей, окруженных ивами, в месте, откуда начиналась Большая дорога.

Дуайт все думал и прокручивал в уме то, что будет говорить. Прокручивал и обдумывал вновь.

Он представил, как предстанет перед распорядителем похорон, Робертом Мандерсом.

– Мандерс, – скажет он дрожащим голосом. – Она умерла.

Лживые слова срывались с его уст, а мозг восстанавливал серию событий, которые привели его туда, где он оказался. Болезнь разнесла Джона Боуи на куски (именно так во всех случаях она и работала), и у Дуайта было достаточно времени, чтобы сообразить: с уходом Боуи не осталось, кроме него самого, людей, которые знали бы о состоянии Кэрол.

Но как получилось, что Кэрол впала в кому в день похорон Боуи?

Дуайт знал, что дело здесь не в простом везении. Кэрол была слишком упряма, чтобы увидеть прямую связь между своими приступами и теми волнениями, которые подстерегали ее на жизненном пути. Но Дуайт наблюдал за женой уже почти пять лет. Он говорил Кэрол о результатах своих наблюдений, но та лишь отмахивалась – если Хэтти не заметила этой связи, то ее, стало быть, вовсе не существует.

Но эта связь существовала! Когда Хэтти умерла, Кэрол сразу же впала в кому. Любая эмоциональная встряска неизменно отправляла ее в… в…

Воющий город.

Так в далеком детстве она назвала свои состояния.

Дуайт находился в миле от домика Лафайетт, морщинистой ведьмы с грушевидной фигурой и глубокими морщинами по всей физиономии, чей источник дохода состоял в том, что она связывала вполне приличных людей с чудовищами, отвергнутыми цивилизацией. Кэрол терпеть ее не могла, да и сам Дуайт не был уверен, что знает, как он относится к этой женщине. Но на кону была целая куча денег, которые принадлежали его жене. А Лафайетт как никто другой знала, как обращаться с большими деньгами.

– Мандерс! – произнес Дуайт, слегка изменив тембр голоса и убавив печали. – Она… умерла!

Джон Боуи был не единственным из тех, кто знал тайну Кэрол. Но самой Кэрол совсем необязательно было знать про Лафайетт.

От охватившего его возбуждения Дуайт едва не рассмеялся, но сдержался. Праздновать будем потом, а пока есть неотложные дела. Для начала – короткий разговор с Лафайетт. Потом – организация похорон.

Но что же делать с этой девчонкой, Фаррой? Что она успела узнать?

Когда горничная потеряла сознание, Дуайт отнес ее в гостевую комнату и положил на кровать. На этом этапе игры лучше сделать все по-человечески. А что, если она проснулась, пока он в отъезде? Вряд ли она будет проверять подвал. Увидит, что хозяйки в спальне нет, и в истерике бросится в город, всем рассказать, что Кэрол умерла.

Это на руку Дуайту.

– Мандерс… Она умерла!

Теперь Дуайт произнес эту фразу без малейшей печали в голосе. Перед ним, подобно одинокому светлячку, мерцал свет в окошке Лафайетт, и душу Дуайта распирало от радости.

Лафайетт действительно живет так, будто она ведьма, – подумал он.

Дуайт остановил экипаж в двадцати шагах от навеса и выбрался наружу. Дверь в домик была открыта, словно это была обычная летняя ночь, к смерти не имеющая никакого отношения.

– Эверс?

Морщинистое лицо Лафайетт появилось в окне. Дуайт подошел к двери и, дождавшись, когда хозяйка покажется на пороге, сказал:

– Она умерла.

Лафайетт не выказала удивления. Казалось, она даже не услышала то, что сказал Дуайт. Да, полное отсутствие эмоций – вот что делает тебя таким нужным человеком на Большой дороге.

– Войдите.

Дуайт переступил порог домика Лафайетт и вспомнил жену, распростертую на крыльце их дома. Он подошел к стоящему в центре комнаты маленькому деревянному столику. Лафайетт села поодаль.

– Ну, начнем, – сказала она.

– Мандерс, – произнес, кивнув, Дуайт. – Сегодня ночью.

Лафайетт посмотрела на свою раскрытую ладонь.

– Не стоит так спешить. Сделайте это завтра.

– Я хочу похоронить ее прямо сейчас.

Лафайетт рассмеялась, и Дуайту показалось, что он видит эту женщину в первый раз в жизни и, наконец, в ее истинном обличье. Так бывает, когда, вступив в клуб, ты внезапно узнаешь полный свод правил, которым подчиняется уже принятый член.

– Он не станет хоронить ее ночью, Дуайт. Забудьте про это. Будем придерживаться плана.

– Плана? Кэрол умерла. И мы ее похороним. Вот наш план.

Лафайетт глянула назад, в сторону открытой двери.

– Она в экипаже? – спросила она.

В ее голосе сквозило нездоровое любопытство, отчего у Дуайта засосало под ложечкой.

– Нет, – покачал он головой. – Она дома. На случай если шериф Опал станет интересоваться.

Лафайетт обратила на Дуайта свой бесстрастный взгляд.

– Пока вы ездите к Мандерсу, – произнесла она, – она запросто может проснуться и пойти… пойти к тому же Мандерсу и поставить вас в дурацкое положение.

– Сегодня она не проснется. Так быстро это не происходит.

– А как?

– Самый короткий срок – два дня. Это то, что я помню с момента нашей свадьбы. Все это время, пока я за ней присматриваю.

– А до этого?

– Два дня, не меньше! – вскричал Дуайт.

Но даже теперь Лафайетт не выказала ни нетерпения, ни злости:

– Ну, и к чему такая спешка?

Дуайт открыл рот, потом снова закрыл. Вновь открыл и сказал:

– Я хочу похоронить ее прямо сейчас.

Лафайетт водрузила ладони на свое мешковатое брюхо. В тени, отбрасываемой ею от лампы, ее «конский хвост» напоминал хлыст.

– Мандерс поймет, что это настоящее горе, – сказал Дуайт.

– Но ведь так оно и есть.

– Именно. Так и есть.

Лафайетт размышляла над сказанным.

– Кто-нибудь еще знает, что она умерла? – спросила она.

– Да.

– И кто же? – вскинула голову Лафайетт.

– Фарра Дэрроу, наша горничная. Кэрол упала прямо к ее ногам.

– Убейте ее, – сказала Лафайетт, не раздумывая ни секунды.

– Нет.

– Почему?

– Слишком уж подозрительно.

– Ну да, – согласно кивнула Лафайетт и вдруг икнула. – Подозрения нам не нужны. Но все равно, я говорю, что вам нужно задушить жену.

– Я не стану этого делать.

– А я могла бы.

Волна гнева поднялась в душе Дуайта. Не просто потому, что Лафайетт предложила ему убить жену, но потому, что пыталась представить его полным ничтожеством, не способным на поступок. А именно это он и хотел похоронить вместе с женой.

– Да, это должно получиться, – произнесла Лафайетт, по-видимому, отказавшись от своего последнего предложения. – Мандерс сделает все, что нужно. Но это должна быть церемония, так сказать, для избранных.

– Избранных?

– Мне кажется, что ваша жена хотела бы, чтобы ее хоронили без посторонних. Никаких случайных людей, никаких любопытных глаз. Она этого заслуживает. Это нужно ей, а не вам.

– Да, именно так. Ей.

– Покажите мне, как вы все это скажете.

Много раз Дуайт репетировал перед Лафайетт, и все-таки, несмотря на то что все было уже, как говорится, на мази, напряжение было невыносимо – все-таки он должен был похоронить не кого-то там, а собственную жену. Да еще и живую!

Где-то в глубине домика Лафайетт тикали часы.

– Итак, я отправлюсь к Мандерсу и скажу так…

Лафайетт подняла руку, словно театральный режиссер перед началом сцены.

И Дуайт начал разыгрывать сцену своего появления в доме распорядителя похорон. Лафайетт встала из-за своего маленького стола. Ее глаза горели отраженным светом лампы; резкими жестами она комментировала каждое слово Дуайта, направляла его, даже ухватилась за полы его сюртука, слегка похлопывала по плечу, ерошила волосы.

– На кон поставлено слишком многое, – сказала она. – А я не могу там быть вместе с вами. Вам нужно вжиться в эту роль. По-настоящему стать вдовцом, чье сердце разрывается от горя и отчаяния.

Дуайт вновь прошел сцену, усилив, насколько смог, эмоциональный накал.

– Нет, – покачала головой Лафайетт. – И еще раз – нет. Начните заново.

– Мандерс…

– Нет!

– Мандерс…

– Нет!!!

В том же духе они продолжали несколько часов: Дуайт повторял и повторял приготовленные слова, которые эхом отдавались от стен домика, Лафайетт ходила по комнате взад и вперед.

Затем, без всяких предисловий, Лафайетт заявила, что Дуайт готов, и тот неожиданно почувствовал сильнейшее волнение, какого до этого не ощущал никогда.

– Пора, – сказала женщина скрипучим голосом, напоминающим звук несмазанных дверных петель. – Пора Дуайту Эверсу выйти в мир в качестве убитого горем вдовца.

Дуайт вышел из домика. На небе светила луна, и он вдруг с удивлением осознал, что провел здесь несколько часов, что не входило в его планы. Сзади раздался скрипучий голос:

– И, черт побери, Эверс, не забудьте про слезы. И не разгуливайте с таким уверенным видом!


Дом распорядителя похорон Роберта Мандерса, где одновременно проходил и сам ритуал прощания с усопшим, располагался на северо-восточной границе Хэрроуза, над самым кладбищем. Дом венчал собою достаточно высокий холм, и зимой порой случалось так, что траурные экипажи рисковали заскользить, потеряв управление, по обледеневшей дороге. Но теперь было лето, деревья щеголяли зеленью, лужайку перед домом покрывала густая трава, и все строение напоминало скорее хорошо ухоженное жилище обычного горожанина, чем место последнего успокоения. Дуайт считал этот дом одним из лучших и красивейших в городе, и в разговорах со знакомыми не раз возмущался тем, что столь замечательное строение используется для омовения и одевания покойников, равно как и для совершения разнообразных и совершенно бессмысленных ритуальных действий. Величественная красота – и столь неуютное предназначение! И все-таки в самом доме было нечто мрачное. Несмотря на свежую зеленую краску на ставнях, ухоженный газон и чистые окна, в которых днем отражались весело бегущие по небу облака, обитатели Хэрроуз безошибочно опознавали этот дом как Дом Смерти. Именно здесь всем без исключения жителям города предстояло завершить свой земной путь.

А самым мрачным знаком смерти, возможно, были здесь деревянные ворота с аркой, ведшие от дома прямо на кладбище.

Было еще темно, когда Дуайт по склону холма, мимо белых лилий, окаймлявших дорожку, поднялся к крыльцу дома Мандерса.

Да, горничная вполне могла расслышать что-то из их с Кэрол разговоров, хотя Дуайт не знал, что именно. Но сейчас он не мог на этом сосредоточиваться. Позже он обдумает, что с этим делать. Но теперь ему предстоит встреча с Мандерсом.

Хорошо ли он к ней подготовился?

Одно дело – произносить слова скорби над телом спящей Кэрол. Совершенно другое – в домике Лафайетт, пусть и в ночь, когда Кэрол выпала из нормального течения жизни. Но во второй раз за три часа проезжая мимо дома шерифа Опала и приближаясь наконец к дому распорядителя похорон, Дуайт вдруг почувствовал, что совершенно не готов.

Это чувство сопровождало его на всем пути от главной улицы Хэрроуз к домам, где посреди обширных участков стояли дома богатейших мужчин и женщин округи. И впервые в жизни, несмотря на не отпускавшее его волнение, Дуайт ощутил себя полноправным членом этого сообщества. Благодаря «смерти» Кэрол он, Дуайт, теперь сказочно богат.

Правда, часть денег уйдет к Лафайетт, – подумал он. Но ведь Лафайетт не знает истинных размеров его богатства!

Дуайт направил лошадей на круговую дорожку, ведущую к высокому крыльцу, и сошел со ступенек экипажа. В лунном свете его черный сюртук казался синим, а пряди седых волос на голове сияли. Дуайт осмотрел дом и заметил в одном из окон мерцающий свет лампы. Да, теперь, когда в Хэрроуз явилась Болезнь, работы в этом доме прибавилось, хотя и могильщикам, и самому распорядителю похорон время от времени необходим сон. Дуайт бросил взгляд по ту сторону дома, на кладбище. Там, за деревянной аркой ворот, в неясном свете луны виднелись каменные и деревянные памятники, а в дальних концах кладбища, возле кромки леса, на столбах висели мерцающие в ночной дымке фонари.

Вот свежая могила Джона Боуи, скупо освещенная луной. Комки еще не рассохшейся земли, под которыми навеки умолк этот настырный шут.

Дуайт знал, что на кладбище нет сторожа и что местные могилы время от времени опустошают грабители, как и прочие кладбища в округе, – искать сокровища в могилах куда проще, чем грабить банки. Еще Дуайт знал, что Мандерс наверняка дома. Никто в Хэрроуз, кроме разве что Мандерса и шерифа Опала, не был так влюблен в свою работу.

Дуайт сошел на гравийную дорожку по черным ступенькам экипажа. Мелкие камешки захрустели под его подошвами, когда он пошел мимо белых лилий к каменной лестнице, ведущей к дубовой входной двери.

Дуайт знал, что Мандерс живет на втором этаже, как раз над своим офисом; а ниже, в каменном подвале, художник Норм Гастер снаряжал усопших в последний путь, воссоздавая на их застывших лицах портреты истинных королей и королев. Норм был в известном смысле местной знаменитостью, и редкие похороны проходили без того, чтобы его искусство портретиста не было специально отмечено городским обществом.

Когда Дуайт взялся за бронзовую дверную колотушку и ударил в дубовую панель, небо вспыхнуло молнией и издалека прилетел раскат грома.

Пошел дождь.

Эта девица, Фарра. Что она слышала? Что знает?

Но ее время еще не пришло. Пока не пришло.

Внутри дома послышалось движение, сопровождаемое мерцающим светом лампы. За стеклянными дверями кто-то появился. И вновь Дуайт подумал: как жаль, что это замечательное здание используется для организации таких жалких и ненужных ритуалов. Но тут дверь отворилась, и Мандерс потянулся в карман за очками.

– Мистер Эверс? – спросил он недоуменно.

Роберт Мандерс был невысок ростом, жиденькие волосенки гладко лежали по сторонам его головы, а розовые щеки придавали распорядителю похорон облик вечного ребенка – несмотря на его мрачную профессию.

– Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить, Роберт. Я не видел света в ваших окнах, но у меня очень печальные новости, и я нуждаюсь в вашей помощи.

Произнеся эти слова, Дуайт подумал о Лафайетт – та сейчас наверняка расхаживает взад-вперед по своему домику и своим скрипучим голосом бормочет: нет, нет, все не так…

– Что произошло, мистер Эверс?

Дуайт глубоко вздохнул:

– Кэрол умерла вчера вечером.

Как это прозвучало? Правдиво? Убедительно?

Мандерс, несмотря на то что пережил тысячи подобных встреч, все еще не утратил способности сочувствовать родственникам умерших, а потому тронул промокшее плечо Дуайта.

– Примите мои соболезнования, Дуайт! Входите.

Вестибюль дома был погружен в черноту, за исключением пятна на полу, выхваченного из темноты светом лампы. Вслед за хозяином Дуайт пересек вестибюль и вошел в офис. Мандерс прошел по большому зеленому ковру и, перед тем как обойти свой рабочий стол и сесть за него, похлопал по спинке стоящий перед ним маленький стул.

Дождь возбужденно стучал по окну.

– Это была Болезнь? – спросил Мандерс, и стекла его очков отразили свет лампы.

– Нет, Роберт.

Мандерс исследовал лицо вдовца.

– Кто-нибудь ее освидетельствовал?

– Освидетельствовал?

И вновь в глубине сознания Дуайта заскрипел голос Лафайетт, явно недовольной тем, как он себя ведет, что говорит. В так хорошо отрепетированной сцене возникла заминка.

– Врач ее видел? – уточнил Мандерс. – Перед тем, как мы начнем готовить похороны, важно узнать причину смерти. Ведь это могла быть Болезнь.

Дуайт сунул руку в карман жилета и достал сложенный вдвое лист бумаги.

– Вот свидетельство, – сказал он и протянул лист Мандерсу.

Распорядитель похорон медленно прочитал документ и, подняв голову, спросил:

– Кто это написал?

(– Он обязательно спросит, кто написал это, – сказала несколько недель назад Лафайетт.)

– Мой близкий друг. Мы вместе посещали колледж.

– Вы учились в медицинском колледже?

– Нет, но мы жили вместе, – покачал головой Дуайт. – Его имя Александр Вульф. Исключительно квалифицированный практикующий врач из Чарльза. Со свидетельством что-то не так?

Мандерс вновь внимательно посмотрел на документ.

– Заключение о смерти противоречиво, как мне кажется, – проговорил он. – Здесь говорится о том, что причина смерти не определена. Это действительно так?

Дуайт кивнул. Слово противоречиво резануло его ухо.

– Но здесь также пишется, – продолжал Мандерс, – о приступах головокружения, о слабости, о затрудненном дыхании и сердечной недостаточности…

Дуайт еще раз посмотрел на свидетельство и нахмурился.

– Да, все именно так. И в чем здесь противоречие?

– Видите ли, – начал Мандерс, – я не врач и не хочу ничего дурного сказать о вашем друге, но он очень точно перечисляет все симптомы и признаки сердечного приступа, хотя делает вывод, что причина смерти неизвестна.

– Так Кэрол умерла от сердечного приступа?

Не желая отвечать за точность диагноза, Мандерс отрицательно покачал головой.

– Нет, – сказал он. – То есть да. То есть, если описание верно, ваша жена действительно могла стать жертвой сердечного приступа. Когда ее освидетельствовал врач?

– С час назад. Может быть, немного раньше.

Мандерс вновь взглянул на лист бумаги, а Дуайт продолжал:

– Я сам убедился в отсутствии у нее пульса. Прикладывал зеркало к лицу. Когда наша горничная, Фарра, увидела, что Кэрол упала, и закричала, было уже поздно что-либо делать.

– Кэрол упала?

– Рухнула как подкошенная.

Мандерс вздохнул, и суровое выражение на его лице сменилось более мягким.

– Простите меня, мистер Эверс, но вы должны понять: мне необходимо иметь полную и точную картину того, что произошло, чтобы исполнить свои обязанности максимально эффективно и профессионально. Знали бы вы, сколько в подобных делах ошибок! Неправильно выписанные свидетельства о смерти, неверно указанные причины смерти, сокрытие некоторых существенных деталей. Я понимаю – вы угнетены болью утраты, и я не хотел вас оскорбить.

– Самое страшное – это то, что она умерла. Причины для меня не так важны.

– Я понимаю, – сочувственно кивнул Мандерс, увидев повлажневшие глаза Дуайта.

На несколько мгновений воцарилось молчание. Вдалеке прогрохотал гром. Дуайт думал о Фарре. Представил ее и Кэрол в саду. Вот Кэрол начинает рассказывать горничной о своих состояниях, о коме.

Но тут Мандерс вновь заговорил:

– Думаю, мы должны провести дополнительное освидетельствование. Это из-за Болезни. Нужно удостовериться в том, что Болезнь окончательно покинула Хэрроуз. Может быть, вы попросите доктора Уокера и он осмотрит Кэрол?

(– Он попросит провести вторичный осмотр, – говорила Лафайетт.)

– Я никого не хочу обидеть, Роберт, но слову Александра Вульфа я доверяю больше, чем кому бы то ни было. Кэрол была знакома с Александром, и, когда все произошло, я тут же подумал о самом близком нам человеке из тех, кто имеет дело с медициной.

Дуайт чуть подался вперед и прошептал:

– Мне не хотелось бы, чтобы об этом деле были осведомлены слишком многие, Мандерс. Не нужно шумихи. Я хотел бы провести закрытую церемонию.

– Так вы приехали, чтобы организовать похороны?

– Именно. Видите ли, Мандерс, мне нужно похоронить Кэрол как можно быстрее.

Мандерс глубоко вздохнул, и Дуайту не понравился звук этого вздоха. Неужели распорядитель похорон что-то заподозрил? Или хочет мягко отказать по своим, чисто профессиональным, основаниям?

– Я понимаю вас, мистер Эверс, – сказал Мандерс. – Но я должен объяснить – у меня уже образовалось нечто вроде очереди. Тринадцать тел. Лукас и Хэнк работают не покладая рук. В том, как распространяется Болезнь, есть нечто поистине пугающее. Не припомню, чтобы в Хэрроуз случалось что-то подобное нынешней трагедии. Я очень рад, что Кэрол не стала ее жертвой, но понимаю, что это не имеет никакого значения. Итак, когда вы планируете похороны?

– Этим утром, не позже.

Мандерс, отлично разбирающийся в нюансах подобных ситуаций, изобразил на лице сочувствие.

– Мистер Эверс! Мне очень жаль, но самое ближайшее время, которое я могу предложить, – это послезавтра.

Дуайт встал с кресла и подошел к книжному шкафу, стоящему возле стены. Свет лампы едва достигал корешков стоящих там книг. Дуайт не без труда прочитал несколько названий. Потом, не оборачиваясь, произнес:

– Вы же понимаете, Роберт, что я не очень разбираюсь в этих делах.

Мандерс молчал. Дуайт повернулся лицом к колеблющемуся свету лампы и продолжил:

– Но если есть возможность провести похороны завтра утром…

– Мне очень жаль, мистер Эверс, но это слишком быстро.

Дуайт сунул руку в карман, и Мандерсу показалось, что тот сейчас достанет деньги. Но вместо денег на свет появился носовой платок, которым Дуайт принялся отирать лоб и шею.

– Роберт! Если бы только у нас появился способ все ускорить! Несмотря на всю ту боль, что раздирает мое сердце, я хочу устроить все так, как желала бы устроить сама Кэрол. Как же неудобно, что скорбящие вынуждены принимать решение под чьим-то давлением! Это жестоко! Мужчина заботится о женщине всю свою жизнь, обеспечивает ее всем, чего она желает, верно служит ей. А потом она исчезает из его жизни, и он, лишенный самого ценного, что у него было, потрясенный и потерявший курс в жизни, должен принимать такие серьезные решения. Ничего удивительного в том, что в подобных делах совершаются ошибки! Кто обвинит оставшихся в живых в том, что они ведут себя неправильно? Я бы не стал этого делать. Удивительно то, что вообще что-то решается! Нет, каждый человек непременно должен вести записи и вносить в книжку все свои пожелания относительно отправки в последний путь. А когда он умрет, оставшиеся в живых просто последуют его инструкциям. К сожалению, никто не ведет таких записей, что очень печально.

Мандерс посмотрел в окно – словно дождь мог ему что-то посоветовать.

– Вы можете привезти ее сюда сегодня утром, – сказал он. – Но похороны смогут состояться только послезавтра.

Дуайт кивнул и вновь отвернулся к книжному шкафу.

– А где она сейчас? – тихо спросил Мандерс.

– Сейчас?

Дуайт повернулся, и в свете лампы черты его лица показались Мандерсу размытыми.

– Она сейчас… Она к северу отсюда.

Мандерс нахмурился.

– Что вы имеете в виду?

Дуайт не без труда выдержал взгляд распорядителя похорон, но все-таки постарался и изобразил на своем лице сочувствие.

– Хорошо, Мандерс, я все вам расскажу. Дело в том, что готовить тело к похоронам будут другие люди. Я так решил.

На лице Мандерса отразилось удивление.

(– Это ему не понравится, – говорила Лафайетт.)

– Я знал, что вам это может прийтись не по душе, – сказал Дуайт. – Но это мои дальние родственники, и они тоже занимаются этим профессионально, как и вы.

Мандерс покачал головой.

– Меня не очень беспокоит, что этим делом занимается кто-то другой. Главное, чтобы все было сделано как надо. Они будут делать это у вас дома?

– Да, – ответил Дуайт.

Мандерс спокойно смотрел в его глаза. Дождь за окном утих, а затем с новой силой забарабанил в стекла.

– И как их зовут? – спросил он.

– Простите?

– Ваших родственников. Поймите, это не любопытство. Я просто хочу быть уверенным, что все будет организовано должным образом.

Дуайт вернулся к креслу и сел.

– Их зовут так же, как и меня, – сказал он. – Это Эверсы из Саскатайна.

Мандерс молчаливо обдумывал сказанное. В этой пижаме он выглядел моложе своих лет, и вновь Дуайт подумал о Фарре.

– Как вам будет угодно, мистер Эверс, – сказал наконец распорядитель похорон. – Предусмотрено ли общее прощание?

– Нет, Роберт, – ответил Дуайт, буквально слыша, как шипы, скрепляющие его план, входят в свои пазы. – Кэрол, как и большинство женщин, очень заботилась о том впечатлении, которое она производит. Я не думаю, что ей хотелось бы предстать перед всеми в таком виде. По этой же причине я прошу о закрытой церемонии. Кэрол была… была… застенчивой натурой.

Мандерс кивнул, хотя застенчивость Кэрол и оказалась для него новостью.

По пути из офиса мужчины договорились, что Дуайт привезет Кэрол утром в день похорон. Мандерс держал лампу и, когда он открывал входную дверь, Дуайт тронул его плечо ладонью, о чем тотчас же пожалел.

А вдруг неискренность выдает себя через прикосновение?

– Страшно признателен вам, Роберт, что согласились принять меня в столь поздний час, – сказал Дуайт. – И извините меня за то, что часть вашей работы будет сделана другими людьми. Видите ли, Кэрол была существом очень преданным. И это одна из причин, по которым я ее любил. То, что ее телом будут заниматься наши родственники, для нее многое бы значило. Вы видите, я изо всех сил борюсь со своим горем. То, что вы позволили мне встретиться с вами, мне очень помогло. Мне сложно об этом говорить, но, если быть откровенным, я и настаиваю на скорых похоронах потому, что долго мне не продержаться.

– Все пройдет как должно, – уверил его Мандерс. – Все будет хорошо, мистер Эверс.

Дуайт изобразил жалостливую улыбку.

– Странно в этой связи слышать слово хорошо, Роберт, – сказал он. – Когда все, наоборот, так плохо!

Затем Дуайт ступил в темноту и слился с черным небом, с полночью, с черным экипажем и серыми лошадьми, с мерцающими огнями по ту сторону деревянной арки, которой был отмечен вход на кладбище. Для Мандерса, провожавшего Дуайта взглядом, последний был неотличим от деревянных и каменных надгробий, возвышавшихся над землей.

Более темной ночи Мандерс в своей жизни не припоминал.

В душе же Дуайта неугасимо мерцал назойливый огонек, вспыхнувший в тот самый момент, как только он подумал: никто ничего не знает!

Этот огонек согревал его, напоминая, что Джон Боуи мертв, а Лафайетт – в деле. Но Дуайт хотел воспользоваться им, этим далеким пламенем, чтобы все как следует проверить и удостовериться, что его тайна не ведома никому.

Мокси и посыльный

Почтмейстер мистер Кэдж прекрасно знал, кому из своих подчиненных поручит доставку послания, только что прибывшего из Хэрроуз. Правда, сидящий на скамейке у крыльца юноша, на которого пал выбор, едва не валился с ног от недосыпа.

– Есть работенка, – сказал ему Кэдж, склонив голову и козырьком фуражки прикрыв глаза от солнца, после чего похлопал посыльного по плечу.

Явно не понимая, что говорит ему босс, посыльный поднял мутные сонные глаза.

Но тут же встряхнулся.

– Вот оно что! – произнес он, соскочив со скамейки. – Доставка!

– Да, и давай-ка поторопись, – сказал Кэдж, протягивая посыльному сложенный вдвое конверт.

– Спасибо!

Посыльный надел шляпу, бегло глянул на адрес, но, перед тем как спуститься с крыльца, на мгновение застыл:

– Мистер Кэдж!

– Что еще?

– Как-то мне… боязно встречаться с этим типом.

Кэдж рассмеялся раскатистым смехом здорового, уверенного в себе человека.

– Так ведь встречи-то и не будет, сынок! Ты же всего-навсего посыльный.

Кэдж подмигнул посыльному, но тот по-прежнему не двигался с места.

И тогда Кэдж повысил голос:

– Это срочная телеграмма, малыш. Пошел, и не оглядывайся! С адресом сам разберешься – глянь на конверт, и вперед!

Посыльный, сунув листок в карман жилета, снова поблагодарил мистера Кэджа. Тот, повернувшись к нему спиной, вернулся в дом.

Посыльный спрыгнул с крыльца и торопливо пересек покрытую гравием площадку, подойдя к столбу, у которого привязанной стояла старая гнедая лошадь. Почтмейстер выглянул из окна: посыльный в пути, следует в северном направлении.

Кэджу вся эта история была малоинтересна – кто такой этот Джеймс Мокси, как он связан с преступным миром, кто вообще в Макатуне сделал себе имя подвигами на Большой дороге? Какая ему разница? Что бы там этот Мокси ни натворил, совершил он это еще в молодости. Теперь же он успокоился, и Кэджу было комфортно от мысли, что ему уже не нужно бояться какого-нибудь психа с пушкой или подонка, возомнившего себя героем всех времен и народов и рыскающего по его городу в поисках приключений.

Когда Джеймс Мокси приехал в Макатун, то не преминул зайти в офис мистера Кэджа и представиться. Был он не менее вежлив и радушен, чем сам президент Куперсмит, и, наверное, мистер Кэдж все-таки лукавил, говоря о своем равнодушии к знаменитостям, потому что, едва незнакомец представился и имя его достигло ушей стоящего за потрескавшейся от времени конторкой почтмейстера, тот почувствовал нечто вроде радостного волнения. Конечно, все эти байки про преступников и преступления – для малых ребят; это их хлебом не корми, а дай послушать историю про кровожадных разбойников. Но такого рода рассказы странствовали из дома в дом, и дань им отдавали в том числе и взрослые. Все окрестности Большой дороги были пропитаны рассказами о преступниках, отступниках, переступниках и прочей сказочной нечисти, и Кэдж слышал их во множестве, как и любой другой местный житель. Всех пугала Большая дорога – опасная тропа, поросшая по обочинам непроходимыми зарослями черной березы и наполовину мертвого ореха-пекана, чьи корни по полгода бывали засыпаны снегом, а ветви, как перчатками, сдавлены удушающим панцирем обледенения. При этом верхушки берез над Большой дорогой тесно переплетались, образуя туннель настолько темный, что даже смельчак из смельчаков не рискнул бы лишний раз войти под его тень, особенно ночью.

Мистер Кэдж улыбнулся. В этих краях совсем нетрудно оставаться богобоязненным человеком.

И, черт побери, история Джеймса Мокси была совсем не из рядовых! Да и провалиться нам всем на месте, если подвиг, который он совершил в Абберстоне, не затмил все, что когда-либо происходило в округе!

Народ говорил по этому поводу: Ну и штуку он выкинул! И хотя Кэдж, так сказать, не очень-то разбирался в колбасных обрезках и всех тонкостей дела не понимал, это была всем историям история.

Почтмейстер вновь подошел к окну и увидел, что посыльный скрылся из виду. Наверное, треть пути до временного жилища этого человека он уже проделал. Кэдж мыслями вновь обратился к тому дню, когда Мокси в первый раз появился на почте – стоял как раз напротив, за потрескавшейся от времени конторкой почтмейстера, положив на нее свою сильную руку. Представился, как и положено, заранее благодарил за сообщения, которые почта будет ему доставлять, назвал адрес – адрес, где живет и поныне. Живет, потому что не пропал, не сгинул в непроницаемом хаосе безумия – одна из главных легенд Большой дороги, самый известный из людей, чья нога когда-либо касалась ее неровного покрытия.

Да, никто не станет отрицать – в этом есть нечто завораживающее. Почтмейстер рассмеялся. Потом подумал о шустром посыльном, который мог неделями сидеть на крыльце в ожидании возможности хоть краем глаза взглянуть на Мокси, и засмеялся громче.

Сам же посыльный не верил своему счастью. Несмотря на юный возраст, он успел постранствовать по Большой дороге, хотя царивший там последнее время ужас и заставил его пересмотреть свой жизненный уклад. Раньше он укладывался ночевать то под березой, то под кленом, что росли на обочине, думая: сам Мокси когда-то точно так ночевал. А иногда засыпал на поросшем мхом краю зеленого озерца, из самых глубин сна внимая бодрым звукам ближайшего города, пробивавшимся через густую поросль стоящих у края дороги деревьев. Эти деревья превращали Большую дорогу в настоящий туннель, по которому посыльные – пешие и конные – доставляли из города в город и письма, и слухи, и настроения. Но в конце концов он бежал с Большой дороги, будучи не в состоянии более выносить ноши вселяемого ею мрачного ужаса, – так дети бегут прочь, в теплую глубину дома, от родителей, которые, сидя у очага, рассказывают им на ночь всевозможные страшилки.

Но как же хорошо было ему сейчас! Он сбежал от кошмара Большой дороги, он устроился в Макатуне, а теперь едет к самому Джеймсу Мокси. Раньше он готов был заплатить любые деньги, чтобы повидать Мокси вблизи.

И как же ему хотелось узнать содержание телеграммы!

Тяжелые копыта лошади стучали в унисон с сердцем посыльного. Да, было от чего разволноваться! У посыльного была собственная версия того, что произошло в Абберстоне, и он вновь и вновь прокручивал ее в голове. Мокси на одном конце выработки, Дэн Праудз – на другом. А сверху – палящее солнце. Крик секунданта – и грудь Праудза взрывается красными лохмотьями и кровью… еще до того, как Мокси успевает выхватить свою пушку.

Посыльный даже взвыл от удовольствия.

Все вокруг казалось ему гораздо более ярким и острым, чем было на самом деле: солнечные лучи, пронзавшие несущиеся по небу облака, поражали тревожащей душу ясностью и чистотой; земля, выбиваемая из тропы копытами лошади, выглядела живой, а величественные деревья, которые стояли по краям дороги, ведшей к дому Мокси, представлялись посыльному стенами коридора, в конце которого располагались королевские покои. Свежий утренний ветер наполнял легкие посыльного, а ведь это был ветер, обдувавший крышу, стены и окна дома, где жил знаменитый герой, ветер, шуршавший бумажными лентами, привязанными в огороде и отпугивавшими птиц, что норовили полакомиться томатами (так слышал посыльный), ветер, который хлопал деревянными воротами, скрывавшими всю собственность Мокси (и об этом слышал посыльный), и вздымал легкую пыль на тропе, что вела посыльного к дому местной знаменитости.

Дышать одним воздухом с Мокси, жить с ним одним днем – разве это не счастье?

– Обязательно спрошу, как он это сделал, – проговорил посыльный, трогая конверт с телеграммой, мирно притаившейся в кармане жилета. – Ей-же-ей, не упущу такой шанс!

Наконец деревья разошлись, и перед юношей предстали деревянные ворота (неужто те самые?). Дыхание перехватило от восторга. А затем показался огород (неужели и это правда?) и, наконец…

– Черт побери! – едва ли не шепотом проговорил посланец. – Это же его дом!

Хотя дом, подумал он несколько разочарованно, ничем не отличается от того дома, в котором обитал и он сам.

И тем не менее было здесь некое волшебство!

Джеймс Мокси собственной персоной стоял на крыльце, прислонившись к дверному косяку, вытирал руки полотенцем и пристально всматривался в приближающегося к дому посыльного.

Тот застыл в своем седле.

Он что, знал, что я приеду? Как это возможно?

Юноша в волнении сглотнул.

Вот оно, волшебство!

Страх не отпускал посыльного все время, пока он ехал к воротам. Но увы, не так он это себе представлял, не об этом мечтал. В своем воображении он видел, как, привязав коня, взлетает по величественным ступеням царственного жилища к двери, украшенной золотым молоточком, а сзади, из клубящегося над лужайкой тумана, его провожают глазами мифические создания, не имеющие имени в человеческом языке.

А оказалось, что все это ничем не отличается от, скажем, того, как доставить телеграмму миссис Хендерсон, славной в Макатуне тем, что мастерски рубит дрова.

Герой Большой дороги, застыв неподвижно, стоял на крыльце своего дома. Ни улыбки на лице – вообще ничего, никакого выражения. Никаких приветствий. Застегнутая на все пуговицы знаменитая красная рубашка, приобретшая свой цвет, как воображал посыльный, от покрывавшей ее крови. Глаза укрыты под полями коричневой шляпы.

– Здравствуйте! – неуверенно проговорил посыльный, после чего поднял руку и помахал ею в воздухе, приветствуя хозяина. Мокси, не отвечая, продолжал вытирать руки.

Посыльный остановил лошадь у ворот. Может быть, теперь хозяин что-то скажет? Нет, молчание.

Ни слова не говоря, юноша сунул руку в карман жилета и вытащил конверт с телеграммой. Протянул Мокси.

– У меня телеграмма для Джеймса Мокси. Это вы, сэр? Ну конечно же, это вы. Я постарался привезти ее как можно быстрее.

– На этом ископаемом? Не верю.

Это были первые слова, произнесенные Мокси, но поначалу посланец не понял, что тот имеет в виду. Потом он посмотрел на своего коня и улыбнулся.

– Да, увы, сегодня он не в лучшей своей форме.

Мокси медленно сошел с крыльца.

Юноша спешился и привязал поводья к столбу ограды. Потом поднял защелку на калитке и вошел во двор дома. Им овладело совершенно необычное чувство – ведь он ступил ногой на чужую землю, землю, принадлежащую этому человеку. Огород оказался справа. Края шляпы заслоняли лицо ее хозяина от солнечных лучей.

Посланец страстно желал видеть глаза Мокси. Он знал, что великому человеку почти сорок лет, а это почти два его собственных возраста. Как выглядит сорокалетний костер, если пламя его заключено в глазах мужчины?

– Мистер Кэдж сказал, это срочная телеграмма.

Когда посланец приблизился, угол, под которым падал свет, сместился, и он наконец увидел лицо Мокси.

Господи, – подумал посланец, – а ведь он ничем не отличается от любого другого.

Грубой лепки нос. Сильный подбородок. Над серыми, совершенно обычными глазами плавают темные брови.

Мокси протянул руку.

Посланец протянул ему конверт. А потом спросил:

– Как вы это сделали? Как вам удался тот выстрел в Абберстоне?

Мокси взял телеграмму, вынул из конверта.

Юноша нервно рассмеялся.

– Простите, что я спросил вас об этом, – сказал он. – Просто… ну, вы понимаете… эта история – лучшее из всего, что рассказывают вдоль Большой дороги.

Мокси глянул на сообщение. Теперь, под этим углом, он выглядел действительно как легенда, которой, собственно, и был. Когда он читал, глаза его, казалось, источали жар. Губы вытянулись в прямую линию, рассекавшую лицо. Посланцу нравилась эта реакция. А позади Мокси, на маленьком столе, стоящем в комнате, он увидел банку с чем-то голубым. Приглядевшись, юноша разглядел в банке булавоуску – не то бабочку, не то стрекозу.

Закончив чтение, Мокси положил листок с телеграммой на широкую балясину, служащую крыльцу перилами, и невидящим взором обвел огород, стоящую на привязи лошадь, громоздящиеся поодаль дома.

– Вам нужно, чтобы я отвез ответ?

Мокси не ответил. Ветерок налетел и принялся играть листком бумаги.

– Почтмейстер сказал, что это срочно, а потому я…

Мокси взглянул юноше в лицо, и тот прочитал в этом взгляде нечто ужасное: в такие-то моменты и происходят события, о которых потом слагают легенды!

– Так! Нужно собраться, – произнес вдруг Мокси.

Кому он это сказал? Посланцу? Нет. Просто сказал – ни к кому не обращаясь.

– Конечно! – произнес юноша. – Вам нужна моя помощь?

Не обратив на его слова никакого внимания, Мокси повернулся и, тяжело ступая по половицам, пошел в дом.

Вновь подул ветерок и принялся играть сложенным листком бумаги. Посланец схватил телеграмму и прочитал:

Джеймсу Мокси:

Кэрол Эверс умерла тчк.

Говорила что-то про свои состояния тчк.

Красива в смерти, как была красива при жизни тчк.

Похороны через два дня тчк.

Хэрроуз тчк.

Как я понимаю, вы знали ее тчк.

Фарра Дэрроу.

Едва дочитав до конца имя пославшего телеграмму, посланец краем глаза увидел красную рубашку хозяина дома – тот уже стоял перед ним.

– Простите, мистер Мокси, но я…

Но Мокси уже протягивал ему новый сложенный лист бумаги:

– Отправить по указанному адресу.

Посланец посмотрел на бумагу, потом на Мокси, вновь на бумагу, и только теперь до него начало доходить, что Мокси передал ему ответ на привезенную телеграмму.

– Ты прочитал, так?

Посланец едва не потерял сознание от страха.

– Нет… это… это ветер.

– Там сказано – два дня. Считать нужно с сегодняшнего дня или со вчерашнего?

– Нет, сэр! То есть да, сэр. С сегодняшнего.

Мокси склонился к нему. Лицо его было крайне серьезно.

– Ты уверен? – спросил он.

– Да, сэр. ДА! Телеграмма пришла ровно…

Мокси вновь вернулся в дом, после чего вновь вышел, уже с зеленым мешком.

– Вы уезжаете, мистер Мокси? – спросил посланец.

Тот не ответил.

…Говорила что-то про состояния…

– Может, нам по пути? – робко предположил посланец.

Мокси вновь исчез в глубине дома.

– Мне совсем не хотелось вас расстраивать! – воскликнул посланец. – Черт побери! И не собирался.

Но что бы ни говорил юноша, Мокси не слышал его взволнованных речей; умом своим он был слишком далеко, в далеком, двадцатилетней давности прошлом, когда он и Кэрол еще не находились под грузом воспоминаний, когда они вовсе не имели их. Как ни болело у него на душе, но Мокси вновь оказался в том самом времени, рядом с Кэрол: вот они идут через белую зиму, каштановые волосы Кэрол уложены пучком на затылке, мило приоткрытый рот демонстрирует белоснежные зубы, а сама улыбка говорит об остром уме, который в те дни более всего был озабочен тем, что доктора говорили об ее ухудшающемся состоянии.

Мокси вышел из дома. Миновав колодец, пересек двор и оказался у конюшни. Внутри висел целый мешок корма. Мокси склонился над большой кормушкой и принялся насыпать корм, глядя, как та наполняется вровень с краями.

Это было для лошадей, на которых он не поедет.

Два дня, – подумал Мокси. Два дня – достаточный срок!

Мокси вновь пересек двор и оказался у колодца. Наполнил большое ведро и отнес его к конюшне. Действовал почти автоматически – чтобы регулярно, изо дня в день делать то же самое, ум подключать не было необходимости. Потом он открыл ворота конюшни и взял под уздцы лучшую из своих лошадей.

Немолодая, но обладавшая тем, что Мокси было нужно более всего.

Выносливостью.

Мокси провел лошадь вокруг дома, привязал к главному крыльцу и вошел в дом с главного крыльца.

Банка с булавоуской исчезла. Чтобы понять это, не нужно было особо пристально вглядываться. Ясно, ее украл посланец. Маслянистые с виду, сияющие голубые крылья насекомого были в доме единственным цветовым пятном – первым, что бросалось в глаза. Конечно, это он, посланец, прихватил банку в качестве сувенира.

Ворюга!

Мокси прошел в спальню и вновь вышел на крыльцо. В руках его было одеяло и кривой металлический тычок для очистки лошадиных копыт. Взял зеленый мешок и подошел к лошади.

Потертое, но прочное седло было приторочено к стенке крыльца.

Свинский ворюга!

Мокси скатал одеяло и приторочил его к седлу, которое, в свою очередь, взгромоздил на лошадь.

В последний раз зашел в дом.

Чертов свинский ворюга!

На кухне Мокси прихватил хлеба, а во фляжку налил из кувшина воды. Оглядел в последний раз стены своего маленького дома и вышел.

Кэрол Эверс умерла. Точка. Говорила что-то про свои состояния. Красива в смерти, как была красива при жизни. Точка. Похороны через два дня. Точка.

Мокси взлетел в седло. Жаль, что посланец отправился не к северу – Мокси быстро бы его перехватил, с его-то старой клячей!

Но Мокси не имел права терять и минуты.

Два дня!

Мокси направился в сторону Большой дороги, чувствуя, как груз этих двух дней давит на его плечи и как время – словно притворившись воздухом – начинает утекать из его легких.

Траурный прием

Элеонор в своем обыденном платье пробиралась через группки стоящих гостей, наливала лимонад и кофе, одновременно удерживая в равновесии поднос с персиковым пирогом и бисквитным тортом. Когда с ней заговаривали, она односложно отвечала, большей частью соглашаясь с тем, что ей говорили: да, да… это ужасно… так молода…

Дуайт сидел в углу на высоком стуле, напротив возвышавшегося над столом фаршированного фазана, и приветствовал тех, кто пришел разделить с ним его горе. Его густые волосы были зачесаны назад, что разом изменило его обычный облик: беззаботный вид сменила угрюмая мрачность. Лицо его никогда не было чисто выбритым, и теперь густые седеющие усы нависали над щетиной, покрывавшей натянутую кожу его физиономии. Легкое брюшко поддерживал тугой черный жилет, из кармана которого свисала начинающая ржаветь цепочка от часов. Глаза его запали, чему виной были царивший в гостиной неясный свет, черный костюм и, как все прекрасно понимали, скорбь по жене, безвременно ушедшей в мир иной.

– Элеонор, – сказал он, когда девушка проходила мимо. – Дайте знать, когда вам потребуется что-то еще.

Элеонор кивнула. Поблизости находились гости, и Дуайт мастерски исполнял свою роль.

– Непременно, мистер Эверс, – ответила Элеонор. – Но, пожалуйста, не беспокойтесь о том, что нужно другим. У вас есть более важные заботы.

Дуайт задержал руку Элеонор в своих ладонях и кивнул. Рядом с ним стоял человек по имени Артур, специально нанятый распорядителем ритуала прощания. Не в первый раз работавший на Дуайта, Артур узнавал многих из присутствующих. Количество гостей его не удивило – Кэрол в Хэрроуз была женщиной известной и любимой многими.

У Эверсов был большой дом – стены каменные, в двадцать дюймов толщиной, выкрашенные в лимонно-зеленый цвет, гармонировавший с цветом окружавшей его растительности. Прием проходил в гостиной, где на каминной полке размеренно тикали часы. Камин давно не использовался и зиял пустой черной пастью. Лучи солнца вливались в гостиную через высокие окна, шторы на которых были сдвинуты вбок и подвязаны. Кто-то из гостей бывал в этих комнатах и раньше, а кто-то нет, и Дуайт отчетливо видел разницу – по тому, как человек трогал пальцами шторы, изучал висевшие по стенам фотографии, разглядывал потолок гостиной. Даже укрытый саваном смерти дом вызывал удивление и восторг.

Гости один за другим останавливались возле камина, на котором рядом с часами стояла урна с прахом матери Кэрол, Хэтти, – словно она имела непосредственное отношение ко времени и даже управляла им.

Сама же Кэрол, пусть для всех она и умерла, продолжала незримой тенью существовать в этом доме; ведь дом в конечном счете принадлежал ей, она заплатила за этот дом, она его украшала, в течение двадцати лет одухотворяла его своим присутствием…

Правда, Дуайт надеялся, что скоро тень Кэрол покинет это место навсегда.

Он повернулся и увидел незнакомку, которую сопровождал мужчина, также ему не знакомый.

– Мы искренне сочувствуем вашей потере, мистер Эверс, – сказал мужчина, прижимая к груди шляпу. – Такое горе!

Дуайт кивнул:

– Вы правы, уважаемый! Смерть – это ужасно. Даже тогда, когда умирают старики. Что же говорить о молодых?

Женщина взяла Дуайта за руку и сжала ее.

– Мистер Эверс! – проговорила она. – Если вам когда-либо потребуется женская помощь… потребуется то, что может сделать только женщина, дайте нам знать.

– Барбара! – прервал ее мужчина, щеки которого вдруг пошли красными пятнами.

Дуайт улыбнулся.

– Все в порядке, мой друг, не смущайтесь. Вы бы удивились, если бы узнали, сколько женщин уже предлагали мне помощь. В моем положении это вполне понятно.

Он обвел рукой комнату.

– Взгляните, – сказал он. – Все здесь – дело ее рук. От канделябров и ковров до самого настроения этого дома.

Барбара нахмурилась.

– Не сегодня, естественно, – уточнил Дуайт. – Но раньше здесь всегда царило настроение… некой просветленности. И все благодаря Кэрол. Странно, что мы вообще использовали лампы. Но я благодарю вас за ваше предложение. Столь искреннее сочувствие – лучшая помощь в беде.

Артур поклоном показал, что обмен любезностями на этом можно завершить. Дуайт ничего не имел против, и парочка отошла.

Угощение и напитки пользовались успехом. Гости пространно говорили о своих личных делах и о смерти – в самом общем плане, но и имя Кэрол время от времени прорывалось через плетение словес, причем громко, а не шепотом, как то положено в день траура. Дуайт слышал это имя из разных уст. Слышал слишком часто, как, впрочем, и всегда – Кэрол неизменно была центром всеобщего внимания, отчего ее имя постоянно бывало на слуху.

– Мистер Эверс! – раздался мужской голос.

Перед Дуайтом вырос еще один джентльмен. Серая шляпа в руке.

– Я хотел бы выразить вам свои искренние соболезнования, – проговорил он. – Понимаю, что мои слова ничего не изменят, но я просто обязан напомнить вам, что ваша жена отныне обитает в мире, гораздо лучшем, чем этот.

Прежде чем ответить, Дуайт мгновение поколебался.

– Видите ли, сэр, – наконец сказал он, – мы с Кэрол никогда не были слишком, как бы вы это выразили, привередливыми. Относительно же существования рая, о котором вы только что изволили упомянуть, у меня имеются большие сомнения, и с каждым разом я нахожу все новые подтверждения своей правоте.

С самым мрачным взглядом, поджав губы, он отвернулся от своего случайного собеседника.

– Я прошу извинить меня, мистер Эверс, – сказал тот, – но я ни в коем случае не хотел оскорбить вас, тем более в такой день. Просто мы, то есть те люди, которых вы считаете… привередливыми… мы полагаем, что ваша жена ныне пребывает в лучшем из миров. И я уверен, что вам этот мир также откроется в свое время, и тогда вы поймете, что я был прав.

Дуайт кивнул, хотя выражение на его лице осталось неизменным, что давалось ему не без труда – изображая горюющего вдовца, он получал немалое удовольствие. Это было забавно.

– Не стоит извиняться, мой друг, – проговорил он. – Я тоже не хотел вас обидеть. Наверное, лучшее, что мы сможем сделать, чтобы примирить наши взгляды, это сказать, что усопшая была слишком молода. Есть ли бог на свете, нет ли бога, но в любом случае смерть – это самое ужасное, что есть в жизни.

Незнакомец закрыл глаза, сочувственно улыбаясь. Неожиданно появился Артур и увлек его прочь. Дуайт заметил, что к нему подходит Патриция Джонс – она была следующей в выстроившейся к нему очереди.

– Патриция…

Та взяла руку Дуайта в свои ладони.

– Мне так жаль, Дуайт, – проговорила она.

Дуайт печально улыбнулся.

– Поверите ли вы мне, – сказал он, – но только этим утром один человек сказал мне, что мужчина не имеет права переживать свою жену и обязан уйти первым?

Глаза Патриции слегка расширились.

– Странно, что кто-то так высказался, да еще в такой день, – произнесла она, покачав головой.

– Да, но не исключено, что он был прав. Вам дан великий дар выводить на свет новые поколения, но за это вы расплачиваетесь одиночеством после смерти ваших мужей.

Патриция прищелкнула язычком.

– Какие мрачные мысли, Дуайт Эверс! Хотя понять вас можно.

Склонившись, она коснулась поцелуем его щеки и быстрым движением тронула руку, после чего, отступив, растворилась в толпе. Ее место занял еще один незнакомый Дуайту джентльмен.

– Мистер Эверс, – начал он. – Мое имя Джеффри Хьюз. Мы с вами до этого не встречались, и я искренне сожалею, что наше знакомство происходит в подобных обстоятельствах. Но позвольте мне сказать, что я являюсь горячим поклонником вас как незаурядного бизнесмена, и мне кажется, что человек вашего статуса в столь трагические минуты может найти утешение в своем призвании.

Дуайт нахмурился. Вероятно, незнакомец не знал, что как раз своего-то дела у Дуайта не было.

Он бросил беглый взгляд на урну с прахом Хэтти. Вот он, источник денег, которыми располагала Кэрол. Снова, в который раз, Хэтти.

– Мистер Хьюз, мне тоже очень жаль, что наша первая встреча происходит в столь печальной обстановке, сразу же после того, как моя жена умерла. Что же касается вашего замечания, то в жизни я руководствуюсь сердцем, а потому житейский успех, о котором вы говорите, кажется мне глупостью, недостойной зрелого человека.

– О, я нисколько не сомневаюсь в этом, мистер Эверс. Но, вероятно, и в этот мрачный час вы способны зажечь свечу, призванную выхватить из тьмы то хорошее, что есть в вашей жизни. Немногие из живущих могут похвастаться, что в жизни им сопутствовал столь же значительный успех.

При упоминании свечи Дуайт вновь подумал о том тревожном мерцании, что возникло перед его мысленным взором накануне ночью, когда он покидал дом распорядителя похорон. Это мерцание было мыслью – мыслью, что он забыл о чем-то. О чем-то очень важном.

– Мистер Хьюз! Мы встретились в самый черный для меня час, и я ничего не знаю о свече, про которую вы говорите. Тени, которые вы имеете в виду, совершенно заслонили от меня мир, где играют дети, а обычные прохожие под лучами летнего солнца кланяются и приветствуют друг друга. Солнце для меня погасло вчера вечером, и час пробил… и раскаты грома потрясли мой дом… и зазвенели стекла… и содрогнулась мебель… и чернейший мрак окутал меня. Спальня, где она лежала, погрузилась в темноту… все, что нас связывало… простая бахрома на диванных подушках… ткань занавесок… вещи, более значительные… хотя и менее заметные… звук ее шагов в гостиной… мягкий шелест волос, по которым скользил ее гребень… атмосфера, которую она создавала вокруг себя, подобная клубам пара, вздымающимся над печной трубой… все это вздрогнуло и исчезло, поглощенное тенью, о которой возвестили часы, пробившие тягчайший, самый черный в моей жизни час. Но и в тот момент, мистер Хьюз, хотя я уверен в благородстве ваших мыслей, я не видел никакой свечи. Нет! Столь черный час по определению не таит в себе света.

Артур кивнул мистеру Хьюзу, давая понять, что тому пора бы и отойти.

Следующим в очереди Дуайт заметил юношу, сжимавшего в руке сложенный листок бумаги.

– Что это? – спросил Дуайт, признав в юноше работника почты.

– Телеграмма для девушки, которая работает в вашем доме, мистер Эверс. Из Макатуна.

И вновь перед мысленным взором Дуайта вспыхнул огонь. Он колебался. Словно под напором ветра.

– Ну что ж, посмотрим, что там.

Молодой человек подошел и протянул листок. Дуайт развернул его и, поднеся к самому лицу, прочитал:

Мисс Фарра Дэрроу.

Остановите похороны. Тчк.

Она не умерла. Тчк.

Я в пути. Тчк.

Джеймс Мокси.

Целая гамма чувств – и все отвратительные – отразилась на лице Дуайта. Именно так чуть позже объяснил все это своей жене Уильям Мут, чья очередь подошла следующей.

– Это было ужасно, Марта! – говорил он. – Беднягу всего скрутило: он попытался встать, потом сел, перечитал телеграмму, оглядел гостиную, руки его сжались в кулаки, после чего снова захотел встать, но, видимо, не смог. И все так медленно! Что бы он там ни прочитал, это были дурные новости – гораздо хуже всего, что ему пришлось вынести за последние дни.

Некоторое время Дуайт сидел спокойно, сложив руки на коленях.

– Я думаю, я на некоторое время покину вас, Артур, – сказал он наконец.

– Конечно, – кивнул стоящий рядом.

Опершись на руку Артура, Дуайт встал, тронул того за плечо и попросил на несколько минут задержать посланца, принесшего телеграмму. Потом пошел через толпу, слыша то тут, то там имя своей жены, произносимое кем-нибудь из гостей. Дамы провожали его глазами, отмечая, насколько он постарел. Многие отирали заплаканные глаза шарфиками. Некий человек, встреченным им по пути, отошел в сторону, и Дуайт кивком поблагодарил его, после чего узнал в нем шерифа Опала.

– Шериф! – произнес Дуайт, протягивая руку. – Как же замечательно, что вы пришли!

– Кэрол была одной из самых замечательных женщин Хэрроуза, мистер Эверс!

– Самой замечательной!

– Согласен!

Опал, перед тем как продолжить разговор, сглотнул.

– Похоже, слишком много людей умирают в последнее время. Болезнь! Куда от нее денешься? Вы не будете возражать, если я спрошу…

– Нет, шериф! Здесь причиной было слабое сердце.

Опал, не отводя глаз, кивнул.

– Ну что ж, – сказал он. – Вы ведь куда-то направлялись. Не буду вас задерживать.

И отошел в сторону.

Дуайт двинулся дальше, по-прежнему ловя обрывки разговоров.

– Беда его совсем сломила, – говорила одна дама.

– Он потрясен до глубины души, – шептала другая.

Дуайт вышел из гостиной и оказался в коридоре. Подошвы его башмаков выбивали ритм, напоминающий стук телеграфного аппарата. Дуайт добрался до кухни и вошел. На столах были расставлены подносы с печеньями, ломтями свежеиспеченного хлеба, виски и лимонадом – резервы, мобилизованные Элеонор. Дуайт взял высокий стакан и плеснул себе виски, после чего с тем же отсутствующим видом, который отметили в нем дамы, несколько странной, но твердой походкой прошел к двери старого подвала. Не оглядываясь, повернул ручку двери; прихватил стоящую на приступке свечу в подсвечнике, зажег ее и по отчаянно скрипящим ступеням принялся спускаться вниз. Осторожно ступая, он вспоминал лица, мелькавшие перед его глазами этим утром – некоторые знакомые, а некоторые нет. Прокручивая в памяти разговоры, вспомнил жалкую попытку одного из гостей завязать дружбу попрочнее, чем обычное знакомство. Вспомнил и дочерей доктора Уокера, восьми и десяти лет от роду, с волосами, уложенными специально для приема. Воздух в гостиной настолько уплотнился от соболезнований, что, казалось, можно было задохнуться, но теперь эту некогда теплую комнату заливал холод: холод мыслей о смерти, о бренности человеческого существования, о необходимости в скором будущем навсегда расстаться с любимыми, столь хрупкими, и надеть ту же самую маску скорби, которую носит на своем лице Дуайт. А, может, и маску смерти. Дуайт слышал приглушенные печальные голоса, доносящиеся сверху через переплетенные балки перекрытий, которые потрескивали от веса передвигавшихся по гостиной людей. Голоса доносились глухо, и имени усопшей было не разобрать…

Кэрол…

…нет, не слышно…

Кэрол…

…нет…

Стены и потолок подвала были погружены во мрак, и только узенькая полоска под ногами Дуайта была выхвачена из темени пламенем свечи. В подвале было страшно холодно, но Дуайта это нисколько не беспокоило: задерживаться здесь он не собирался, да и холода не чувствовал – температура его собственной крови была, как ему казалось, ненамного выше температуры воздуха.

Дуайт вошел в убежище, которое было несколько лет назад построено по распоряжению Кэрол – Хэрроуз частенько становился жертвой ураганов и торнадо. Каменные стены убежища толщиной не уступали стенам самого дома, от пола шел холод, а в центре стоял каменный стол, который служил бы им, если бы семье пришлось спуститься в подвал, спасаясь от дурной погоды.

Водрузив подсвечник на край стола, Дуайт достал спичечный коробок. Отошел к стене и, чиркнув спичкой о поверхность камня, зажег ее. Комната, словно ожив, осветилась неровным мерцающим светом. Дуайт зажег свечу в закрепленном на стене серебряном канделябре, после чего, продвигаясь по окружности, зажег и прочие свечи в убежище, полностью осветив его.

После этого он повернулся к своей жене, которая лежала на каменной поверхности стола. Отблески света играли на мягких линиях ее лица. Дуайту показалось, что глаза Кэрол открыты, а уголки губ приподняты в улыбке – жизнь словно струилась по поверхности ее лица.

И вдруг еще одна пугающая мысль посетила Дуайта – почти такая же пугающая, как телеграмма от Джеймса Мокси.

Фарры нет на траурном приеме. Почему?

Он глянул через плечо на темную дверь убежища. А вдруг из темноты сейчас с криками выскочит либо Джеймс Мокси, либо Фарра Дэрроу, с глазами, вывалившимися из орбит, с пистолетом в руке, и примется палить в лжеца-вдовца? А потом и шериф Опал неторопливо войдет в комнату.

Слабое сердце, говорите, Эверс? Так почему же оно бьется?

Дуайт подошел к столу, на котором лежала Кэрол, и уперся пряжкой ремня в его кромку. Как сильно отличалось сейчас выражение его лица от того, что несколько минут назад гости видели наверху! Он склонился над телом жены и несколько мгновений изучал, после чего сунул руку во внутренний карман сюртука и вытащил ручное зеркало. Поднес зеркало к лицу Кэрол и попытался определить, сколько времени требуется, чтобы оно запотело.

– Дыши, – сказал он спокойно. – Но только не просыпайся.

Дуайт приник к уху Кэрол. Он знал, что в состоянии комы она все-таки способна слышать. Знал, что слышит его и сейчас.

– Можешь ли ты себе представить, насколько тесно тебе будет, когда ты проснешься? А как тебя будут оставлять силы? Мне очень жаль тебя, Кэрол! Это правда!

На ум Дуайту пришли слова погребена заживо, и он вновь подумал о шерифе.

Фарра написала Джеймсу Мокси. Что же она сообщила этому преступнику?

Ужас вновь овладел Дуайтом, сковав его кости и превратив кровь в лед. Словно мало ему было телеграммы от Мокси с ее недвусмысленным содержанием.

Не умерла.

Это означало, что давний возлюбленный Кэрол, этот преступник с Большой дороги, чувствовал настоятельную необходимость сообщить Фарре, что Кэрол жива. Стало быть, Фарра писала, что Кэрол умерла. Ну что ж, это дает кое-какую надежду.

Но как это Дуайт просмотрел Джеймса Мокси? Когда же Кэрол в последний раз упоминала его имя?

Глядя в лицо жены, Дуайт вспомнил тот момент предельно точно. Это было сразу после того, как она рассказала ему о своих приступах.

– Ну, теперь и ты убежишь от меня, как это сделал Джеймс Мокси, – сказала она.

Мокси и был виноват в том, что Кэрол держала свою болезнь в тайне. Мокси испугал ее своим поспешным бегством. На самом пике первой любви, совсем юной любви он предпочел Большую дорогу необходимости заботиться и оберегать женщину, которая слишком часто умирает.

Кэрол рассказала Фарре о Мокси. Почему?

Как хочется взять подушку и плотно прикрыть лицо Кэрол.

Все произойдет так просто и так быстро, и не нужно будет волноваться по поводу того, что она может пробудиться, по поводу Мокси и того, что он сделает, когда прибудет в Хэрроуз.

Он что, действительно приезжает? Прямо сейчас?

Дуайт склонился над лицом Кэрол.

– Нет, – сказал он. – Мокси станет задавать вопросы. Попросит показать, нет ли на внутренних стенках гроба царапин. Они откопают ее, станут проверять, не задушена ли она. Не умерла, – написал он. Но откуда тебе знать, спрошу я.

Не умерла.

Несколько коротких слов из телеграммы Мокси заставляли его кровь стыть в жилах.

С минуту Дуайт изучающе смотрел в лицо Кэрол, после чего вновь подошел к стене и принялся задувать свечи – в обратном порядке. С каждой погашенной свечой темнота воцарялась в комнате, и свежие тени ложились на черты лица Кэрол. Медленно и почти бесшумно Дуайт обошел комнату, отпугивая крыс скрипом своих башмаков. Наконец, взяв подсвечник, с которым пришел, он покинул убежище.

Сейчас Дуайт пойдет наверх и займет свое место рядом с Артуром, которого оставил занимать гостей. Но перед этим он пойдет в кухню, вытащит из ящика чистый лист бумаги и напишет на нем следующие слова:


Лафайетт!

Вы мне нужны.


После этого Дуайт покинет кухню и передаст письмо посланцу, который его ждет, да еще сопроводит свою просьбу парой монет, чтобы тот бодрее поспешил к адресату. А еще Дуайт попросит его вернуться и подтвердить, что письмо доставлено.

Я в пути, пишет этот Мокси. Какая самонадеянность!

Ведь Лафайетт знакома со многими людьми, опасными людьми. И не хуже Мокси знает, что к чему на Большой дороге.

Смок

Смок доковылял до сломанного экипажа, перекрывшего Большую дорогу, и помочился на его колесо. Нынче его занесло далеко на юг, в места между Макатуном и Бейкером, за много миль от нарядных городов, где можно было бы неплохо развлечься, но Смок не относился к тем головорезам, которые более всего ценят женщин, виски и карты. Для него источником настоящего наслаждения была сама Большая дорога – многие и многие мили пути, с обеих сторон затененного деревьями, чьи ветви иногда наклонялись так низко, что даже джентльмены бывали вынуждены иной раз снять шляпу. У Смока не было шляпы. Причем не было никогда. Редеющие светлые волосы, словно пальчики детей, которые – он знал это доподлинно – пугались одного его имени, шевелились на его черепе. Он не стал отирать пот, собравшийся каплями на лбу. Пусть ему будет жарко. Пусть он даже горит. Сломанный экипаж – это очень интересно. Это весьма занятно! Несчастный случай вносил разнообразие в события его жизни. А он так жаждал разнообразия!

Закончив свои дела, Смок застегнул штаны и, сунув руки в карманы, нащупал там веревочные петли. Обычные веревки, которые можно купить в любой лавке, опускались из карманов по всей длине его ног к запыленным башмакам, где были привязаны к небольшим, но плотно закрывающимся клапанам, которые Смок легко мог открыть, потянув за спрятавшиеся в карманах петли.

Потянет – и раздастся легкий хлопок, словно открыли бутылку вина. Скрипнут миниатюрные петли, и польется из клапанов горючка, до этого плескавшаяся в его оловянных протезах, в его фальшивых ногах, заменивших Смоку когда-то потерянные голени.

Головорез, каких нигде не сыскать. Необычен даже для местных – настолько, что сам Эдвард Банни предпочитает не пересекаться с ним. И вообще, на Большой дороге, где даже в самый солнечный день царит полумрак, есть много местечек, где таятся лихие люди.

А Смок – лихой человек. Скверный человек. Вопреки толкам, что, мол, на Большой дороге есть вещи и похуже людей, Смок – самый ужасный из персонажей местного фольклора. Горючка Смок – так зовут его немногочисленные знакомцы. Это оттого, что от него всегда пахнет горючкой. А может, и еще от чего-нибудь.

Выкрашенный в голубое экипаж лежал на боку. Моча, стекая по трещине в корпусе, образовала у ног Горючки Смока лужицу, которая показалась ему похожей на профиль президента Копперсмит. У президента Копперсмит, как и у тех, кто занимал эту должность до нее, так и не нашлось средств обуздать Большую дорогу. А потому, как и ее предшественники, она попросту закрыла глаза на царивший там ужас. В этих условиях городам, подобным Хэрроузу и Макатуну, не оставалось ничего другого, кроме как самостоятельно защищать себя, нанимая для этих целей мужчин и женщин, способных обнажить оружие и встать на сторону закона.

Некоторым удавалось это делать, некоторым – нет. И Смок, как большинство местных головорезов, знал, что на Большой дороге, подальше от городов, царит полное беззаконие.

Теперь Смок, провернув кое-какое дельце в Макатуне, направлялся на север, а этот разбитый экипаж заблокировал ему путь, перекрыв Большую дорогу по всей ширине. Ни обойти, ни перелезть через обломки Смок был не в состоянии: оловянные протезы – это вам не живые ноги из мяса и костей.

Но выбора не было, и нужно было карабкаться.

Одна из белых лошадей, впряженных в экипаж, была насмерть задавлена его передком. Другая дергалась и хрипела, прижатая колесом к стоящей на обочине иве. Глядя на Смока, она словно молила помочь ей, явно понимая, как близка была ее судьба судьбе возницы, который неподвижно лежал рядом с ней, уткнувшись лицом в землю. Второго возницу отбросило дальше, вперед по дороге, и, хотя Смок был не в состоянии встать на цыпочки и посмотреть (встать было просто не на что, поскольку он не имел ни лодыжек, ни пальцев на ногах), ясно было, что этот второй тоже мертв – головой он аккуратно вписался в дерево, стоящее на краю дороги. Обломки дерева, рваные занавески, драгоценности и перчатки, багаж и одежда – все это лежало разбросанным на несколько метров вокруг. Да, несчастный случай. Хотя – для кого как!

– Черт бы вас всех побрал, – пробормотал Смок. – И как тут быть инвалиду?

Хотя он лукавил – ему приходилось перебираться и не через такие завалы.

Перераспределив вес своего тела так, чтобы опереться на левый протез, и слыша, как в его полости булькает горючка, Смок перегнулся в поясе, заглядывая в треснувшее стекло дверцы экипажа.

Неожиданно с внутренней стороны появилась окровавленная ладонь. Кто-то явно был зажат внутри.

– Вот как? – пробормотал себе под нос Смок. – Кто-то до сих пор жив!

Несколькими минутами ранее он стоял на обочине, прислонившись спиной к иве и считая порхающих с ветки на ветку кардиналов. Проведя на Большой дороге всю свою жизнь, Смок знал по имени всех, кто когда-либо вздымал на ней пыль, – преступников, головорезов, законников, врачей, собак. Он знал, что если долго ждать, то Большая дорога обязательно сделает человеку подарок – что-нибудь занимательное. Поэтому, когда он услышал стук колес экипажа, то не был удивлен. Большая дорога была единственным путем, соединявшим округа Укатанани и Мискалуса. Иногда, сидя в лесной чаще, в тени ив и сосен, Смок отстегивал свои оловянные протезы, закатывал брючины своих запыленных штанов и, вдыхая пропитавший их запах горючки, засыпал. Иногда этот запах будил его. Важно было одно – чтобы горючки было в избытке. И сегодня как раз выдался такой денек. Смок только что прикрутил протезы на место, опустил брючины, а тут, словно по заказу, и появился голубой экипаж, запряженный двумя роскошного вида белыми лошадьми.

Лошади не знали, что на дороге впереди их ждет ловушка.

Смок увидел, как ноги лошадей провалились, увязнув в предательском дерне, экипаж, не способный остановиться, содрогнулся от передка до задней части, вздыбился и начал разваливаться. Смок с ухмылкой отметил ужас, написанный на физиономиях возниц, которых мощной инерцией выбросило на дорогу, услышал душераздирающий крик пассажирки.

И все стихло.

Смок подождал, пока осядет пыль. Как же ему нравился звук разлетающегося в щепу дорогого дерева! Славное топливо для доброго костра!

Теперь же, рассматривая прижавшуюся к стеклу окровавленную ладонь, Смок, обращаясь к ее обладательнице, почти запел:

Сидит красотка-леди в голубой карете,
Красотку я случайно на дороге встретил.
Да вот не обойти карету, хоть ты плачь!
Придется лезть наверх, хоть я и не циркач.

Нет, Горючка Смок не станет проламываться сквозь кусты на обочине. Не с его протезами подвергаться такому риску. Однажды он увяз по колено и думал уж отстегнуть свои фальшивые ноги, но на его счастье по Большой дороге проезжал патруль и помог ему. Как мастерски он сыграл роль убогого калеки! Но сегодня, когда он только что сжег дотла дом в Макатуне, рассчитывать на чью-то помощь было и глупо, и опасно.

– Помогите!

Женщина, зажатая внутри экипажа, отчаянно билась о стекло.

Тянувшиеся вдоль бедер кожаные ремни, которыми Смок крепил протезы к телу, он время от времени использовал как рычаги. Так и теперь, потянув за один из них, Смок поднял правую ногу и утвердил башмак на карнизе треснувшего окна. Горючка плескалась в полой оловянной голени. Почувствовав, что обрел надежную точку опоры, Смок протянул руку к декорированной кромке крыши, достаточно крепкой для того, чтобы можно было ухватиться и подтянуться. Подтянулся.

– Помогите! Я здесь!

Смок добрался до верхней точки своего маршрута, проложенного по поверхности поверженного экипажа. Но спускаться вниз ему было всегда труднее, чем подниматься.

Утвердившись понадежнее, он сунул руки в карманы и ухватился за веревочные петли. Потянул.

Хлопок открывающихся клапанов.

Этот звук всегда был мил его сердцу.

Горючка стала растекаться по поверхности экипажа.

Смок проследил, как ее ручейки, высветленные скупыми лучами солнца, текут по направлению к мертвому вознице, переливаются через его тело, добираются до лица и заливают нос. Смок переместился чуть выше и принялся лить горючку из правой голени на сломанное заднее левое колесо экипажа.

– Помогите! Я здесь! Помогите!

Окровавленная ладонь билась и билась в стекло.

Горючка параллельными ручейками стекала по ободу колеса и капала на землю.

– Что это? – закричала женщина. – Это что, горючее? Я чувствую запах…

Смок отпустил петли, прятавшиеся в его карманах, и услышал щелчки – клапаны закрылись. Передвигаясь с предельной осторожностью, он добрался до края корпуса экипажа, прикинул расстояние до земли.

– Помогите! Я здесь, внутри! Вы что, меня не слышите?

Смок закрыл глаза, задержал дыхание и сверзился вниз.

Когда он приземлился, кончики его культей взорвались болью, попутно послав ее в позвоночник. Горючка Смок взвыл. Попытался сдержать крик, но не смог.

Превозмогая боль и чувствуя, как капли крови, выбитые из культей, стекают по олову протезов, заковылял на негнущихся ногах в северном направлении. Изо рта его потекли звуки новой песни. Кто знает, кто встретит тебя на дороге! Смок сунул руку в нагрудный карман своей кремового цвета рубашки и достал оттуда маленький коробок. Кто знает, куда ты в карете летишь! Открыв коробок, свободной рукой Смок отер пот со лба и продолжил: Кто знает, что будет в конечном итоге! Достал из коробка спичку.

Кто знает, насколько ты быстро горишь!

Чирк – и вспышка.

Смок швырнул спичку через плечо.

Раздалось шипение и – ВЖЖЖИИИ!!!

Позади столб огня взлетел к верхушкам деревьев, и Смок знал, что костер получился на славу. И он похромал на север, к тамошним безумным городам, как один запечатленным в его памяти – в деталях, словно на самой точной карте: со всеми их борделями, сапожными мастерскими и кирпичными домами, торчащими на аллеях и улицах. И он действительно словно странствовал по листу бумаги, по настоящей карте, или по карточкам, которые Эдвард Банни держал в кармане своего серого пальто, когда, выйдя на Большую дорогу, охотился за местными преступниками. И, слыша крики, треск и шипение позади, Смок представлял, что это не огонь пожирает дорогое дерево экипажа, не погибающая вопит в последних усилиях выбраться из смертельной ловушки, не кожа ее вздувается и лопается от жара, а сам он оставляет отпечатки ног на тех картах, которые в разное время видел в кабинетах разных шерифов окрестных городов.

Из того же кармана, где он держал спички, Горючка Смок извлек сложенный листок бумаги и прочел написанное на нем имя.


ДЖЕЙМС МОКСИ


Присвистнул, так что его свист слился со звуками пылавшего позади костра.

Мокси был самой значительной фигурой из всех, ради которых Смока когда-либо нанимали.

И до этого легендарного человека было рукой подать.

Горючка Смок ковылял вперед и вперед. Жечь по заказу было способом существования. А жечь ради собственного удовольствия было самой жизнью.

Кэрол в коме

Имя Мокси, произнесенное Дуайтом, прозвучало так громко, что почти заглушило все последующие слова. Неужели в Воющем городе слова, наделенные большим эмоциональным грузом, звучали громче?

Не оставалось никаких сомнений в том, что Дуайт желал и желает ее смерти. И хотя Кэрол в отчаянии пыталась убедить себя в том, что никаких знаков, подтверждающих это, она раньше не видела, что Дуайт никоим образом не давал ей понять, как он несчастлив в браке, она вынуждена была признать, что дело обстоит именно так.

Открывшееся Кэрол знание сделало еще черней ночь, сквозь которую она продолжала падать. А импульс страха, пронзивший ее, был подобен неукротимой голубой молнии. Никогда она не бывала так напугана – даже в свои восемь лет, когда ей, не понимающей ничего, пришлось впервые пережить состояние комы.

И никогда прежде она не бывала так одинока.

Теперь ей стало очевидно и многое другое – она перебирала воспоминания и увязывала их с тем, что открылось ее внутреннему взору. Дуайт действительно менялся все это время. Стал резким и отчужденным. Изменилась и манера, с которой он говорил – его степенную раскатистую речь вытеснил набор отрывистых реплик. И, конечно, возмутительно много времени он проводил с этой женщиной… Лафайетт. Эта покрытая морщинами дама была известна своими темными делишками и связями с разными проходимцами, что обитали на Большой дороге, а также нравом подлым и грубым. Кэрол, которая отвечала за все деловые отношения семьи Эверсов, давно поклялась не иметь с этой женщиной ничего общего. И тем не менее Дуайта к ней тянуло! Понятно, не в сексуальном смысле. Лафайетт была не краше хавроньи, нежащейся в грязи, и тем не менее что-то Дуайта в ней привлекало. И теперь, проваливаясь в темноту, Кэрол понимала, что ей следовало уделять его отношениям с этой женщиной больше внимания – как и с другими людьми, которые почему-либо занимали ее мужа.

Мокси!

Это имя прозвучало в сознании Кэрол подобно удару молнии, но и оно не смогло успокоить вибрирующие нервы несчастной. Потому что чем глубже она падала, тем невероятнее казалась ей возможность хоть что-либо предпринять. И имя бывшего возлюбленного лишь усиливало ее смятение, делало гуще тени, окружавшие ее в Воющем городе.

Дуайт.

Лафайетт.

Похороны.

Мокси.

То, как об этом говорил Дуайт, дало ей понять, что Джеймс – в пути. Похоже, он знает, что она не умерла.

Как ни была напугана Кэрол, интуиция подсказывала ей: Дуайт получил какие-то известия о Мокси. Может быть, телеграмму? И в ее сознании неугасимым пламенем горел вопрос: а как Джеймс узнал о ее «смерти»?

Может быть, из извещений, которые в таких случаях вывешивали в каждой конторе Хэрроуза?


КЭРОЛ ЭВЕРС УМЕРЛА


Должно быть, всем так и было объявлено. А может быть, все уже знают и о предстоящих похоронах? Плохие новости быстро расходятся, дошли они и до Джеймса, а он…

И что – он?

Черный ветер, спутник ее падения, завывал в ушах Кэрол, а она вспоминала Джеймса – таким, каким он был тогда, когда покинул ее, отправившись на Большую дорогу. Когда принял решение оставить Кэрол, забыть свою любовь, когда испугался лицом к лицу встретиться с правдой.

Кэрол давно примирилась с этим. Да, нельзя полагаться на людей. Даже лучшие из них способны на предательство. И, каждый раз проваливаясь в хаос Воющего города, она вспоминала об этом.

Там нет ни шерифа, ни законов.

И она вновь услышала голос Хэтти:

Нельзя ни на кого полагаться, Кэрол. Даже в том случае, если кто-то готов помочь. Ты обретешь там покой. Или тобой овладеет ярость. Так или иначе, и покой, и ярость будут принадлежать тебе и только тебе. И из этого обязательно что-то получится.

Муж Кэрол собирается убить ее, а ее ненадежный возлюбленный наверняка опоздает и не сможет ей помочь. И в том, что Кэрол не сможет обрести покоя, ее вины не будет. Не тот случай.

Кроме голоса мужа она слышала и иные звуки. Уже некоторое время над ее головой поскрипывал пол гостиной. В состоянии комы ей трудно было ориентироваться во времени, но то, что люди собрались там не на одну минуту, было очевидно. Сколько их там, наверху? И думает ли хоть кто-то из них, что сейчас происходит у него или у нее под ногами, в подвале дома?

Они пришли проститься с тобой. Это голос Боуи. И это правда.

Правда взорвалась в сознании Кэрол, окутав ее еще более густыми тенями.

Есть ли наверху хоть кто-нибудь, кто способен ей помочь? Хоть что-нибудь заподозрить?

Шериф Опал! Кэрол попыталась произнести это имя, но губы ее пребывали в неподвижности.

Наверняка любимый всеми горожанами шериф стоит наверху и любезничает с какой-нибудь, еще живой, дамой.

Ярость, овладевшая Кэрол, на мгновение притупила ее чувства. Хэтти могла бы гордиться своей дочерью.

Хэтти, – подумала она, и мысли ее, словно приглушенные голоса, прозвучали в ее сознании. – Джон. Помогите мне. Научите, как мне вновь обрести способность двигаться. Как остановить это падение? Вы изложили мне с сотню разных теорий. Расскажите еще о чем-нибудь. Может быть, хотя бы одна сработает?

О, как хотелось Кэрол выбраться из Воющего города, подняться в кухню, а оттуда – в гостиную, и предстать перед собравшимися там людьми, стряхивая с себя остатки комы, как стряхивают прилипшие комья земли с умершего, извлеченного из могилы.

– Я не умерла! – сказала бы она. Ведь именно это Джеймс, вероятно, написал Дуайту. Не умерла! И выражение скорби мигом спадет с лиц скорбящих, и шериф Опал подойдет к Дуайту и крепко возьмет того за руку.

Одним из опытов, которые Хэтти проводила над Кэрол, когда та была еще подростком, был опыт, который она называла Луч Света. Стоило Кэрол впасть в кому, как Хэтти брала свечу и уходила с ней в угол комнаты, где стояла минут пять, после чего переходила в другой угол, потом в третий и, наконец, в четвертый. Затем приближалась к дочери на шаг, потом еще на один. Когда же Кэрол возвращалась к нормальной жизни, мать спрашивала ее, не видела ли та, пребывая в коме, свет, падающий от свечи. Если бы дочь видела свечу – под определенным углом, с определенной точки, – тогда, размышляла мать, они могли бы, зацепившись за это как за исходную точку, двигаться дальше.

Но в Воющем городе не было света.

Никогда.

Свои идеи были и у Джона Боуи.

– Так как Воющий город, – говорил он, – всего лишь абстракция, плод ума, не могли бы вы… просто представить дверь, ведущую наружу?

Вот в чем была разница между тем, как подходила к состояниям Кэрол мать и что о них думал Джон Боуи. Та, пребывая в рамках предметных представлений, надеялась просто построить лестницу, ведущую из Воющего города в обычную жизнь. Джон Боуи же оперировал более абстрактным понятием духовного «кинесиса». Но один способ был ничуть не лучше другого.

И тем не менее Кэрол не сдавалась.

Она вспоминала времена, когда Джеймс Мокси был молод, они были вместе, и Кэрол надеялась тогда, что вдвоем им удастся подчинить ее кому своей власти.

Теперь, как она знала, Мокси живет в Макатуне. И, все глубже погружаясь в хаос Воющего города и слыша, как свистит в ее ушах ветер смерти, она понимала, что, как бы ни торопился Джеймс ей на помощь, дороги оттуда – на два дня.

Успеет ли Джеймс явиться до того, как Дуайт предаст ее земле?

Шериф Опал!

Но губы ее оставались сомкнутыми. Чувствуя, как волна ярости заливает ее душу и неподвижное тело, Кэрол заставила себя оставить всякую надежду на помощь некогда покинувшего ее возлюбленного.

Вдох, выдох. Вдох, выдох. Ритм хриплого дыхания – как часы, отмеряющее ее время в Воющем городе.

Вдох.

Выдох.

И в перерыве между этими судорожно-мучительными движениями легких Кэрол сделала очередную попытку.

Попытку пошевелиться.

Мокси на Большой дороге

Девять лет…

Слова явились неожиданно, и слова причинили боль. Девять лет назад Мокси оставил Большую дорогу. Девять лет назад он в последний раз, влекомый зовом свободы, вышел на поиски приключений под лучи утреннего солнца. И все эти годы – равно как и годы предшествующие – мысль о Кэрол не покидала Мокси. Эта ее кома, в которую она так неожиданно впадала, эти ее состояния, столь похожие на смерть! Стоило Мокси подумать об этом, как сердце его начинало учащенно биться.

Именно эта видимость смерти, это неподвижное тело женщины, которую он желал более всего на свете, – вот с чем юная душа не смогла совладать. Вот что заставило его броситься без оглядки в объятия Большой дороги. И именно на Большую дорогу, туда, где имя его стало легендой, в которую он верил сам, Мокси отправился этим утром.

А есть ли у тебя в запасе волшебные трюки? Способен ли ты творить чудеса?

Мысли, посещавшие человека на Большой дороге, были всегда ярче, чем обычно, грандиознее, и ими было не так просто управлять.

Пятнадцать лет…

Именно пятнадцать лет назад Мокси покинул Хэрроуз. Имя этого благополучного городка пробудило множество воспоминаний, по большей части мирных. Именно здесь Мокси, на пару со своим приятелем по верховым прогулкам, Джефферсоном, провел свою беззаботную юность – среди этих ив они танцевали с юными горожанками, наслаждались молодостью, вином и свободой.

Хотя о какой свободе можно вести речь? Разве может чувствовать себя свободным человек, оставивший свою возлюбленную только потому, что она была нездорова? От чувства вины так непросто освободиться.

При слове возлюбленная сердце Мокси отозвалось глухой болью.

Неужели он никогда не разлюбит Кэрол? Как может мужчина – целых двадцать лет с момента последней встречи со своей возлюбленной – носить в себе это чувство?

Хэрроуз – так звалось местечко, где Кэрол вышла замуж за этого Дуайта Эверса, и новость о ее свадьбе едва не разорвала ему грудь. Долгое время Мокси считал, что он благополучно пережил случившееся, что перерос свои воспоминания. Но теперь они вновь нахлынули – так, словно всегда были рядом, под самым его сердцем.

Он сплюнул на землю, едва не попав слюной на ботинок и на бок лошади. Да, Хэрроуз был самой дальней точкой на Большой дороге, и все, связанное с Кэрол, казалось таким далеким, таким недостижимым!

Двадцать лет…

Неужели он видел ее в последний раз целых двадцать лет назад? А интересно, насколько она отличается от того образа, что он все это время носил в своей душе? Глядя на тени, поглотившие Большую дорогу, Мокси отрицательно покачал головой. Кэрол всегда была чище его, моложе его, умнее его и лучше. Как бы ни изменила ее жизнь, пусть даже и в худшую сторону, никогда в его памяти она не утратит своего обаяния. Какова она сейчас? Свободна ли? Счастлива? Или, напротив, удручена? Для Мокси это были не просто слова из некоего романтического лексикона, а утонченные формы тех образов, что он носил в своем сердце, то и дело сжимавшемся от смешанного чувства вины и сожаления, и это чувство вновь и вновь являлось ему из неведомой дали. Каждая черточка в лице Кэрол, каждая складка на той юбке, что она когда-то носила, даже легкая пыль, осевшая на кончике ее туфель, – все кричало о его проступке, его предательстве, совершенном двадцать лет назад, задолго до того, как его имя зазвучало на Большой дороге. Он презрел законы, стал отверженным – потому что нарушил собственные внутренние законы, тот кодекс чести, которым жил когда-то. И он не знал, как эти законы восстановить.

Мокси не отъехал и полумили от Макатуна, а в призрачном полумраке Большой дороги уже едва различимыми стали темные силуэты окружавших дорогу стен растительности. Сама Большая дорога была достаточно широка, чтобы по ней мог проехать экипаж, а иногда и сразу два, но по ее сторонам высоко в небо вздымались густые заросли, вызывавшие у путников приступы клаустрофобии. Да, эти стены пробуждали в душе тревожные воспоминания, а легкое движение в чаще могло серьезно напугать. Но сегодня на Большой дороге было все спокойно. Всегда ли здесь бывает так в рассветные часы, когда солнце стоит еще недостаточно высоко, чтобы высветить – там, в редких прогалинах, где над дорогой не нависают кроны деревьев, – тех, кто пробирается к назначенной цели по ее утоптанной пыльной поверхности. Возможно, сейчас, когда он сам стал путешественником, Большая дорога открылась ему в своем истинном обличье.

Мокси вспомнил всех мужчин, которые хотели бок о бок странствовать с ним по Большой дороге после того, как его прославил тот трюк, что он проделал в Абберстоне.

Теперь он знал: та слава и гроша ломаного не стоила.

Его лошадь, шумно, но ровно дыша, упрямо шла вперед. Мокси посмотрел туда, где стены растительности, обступившей Большую дорогу, сходились, поглощая пространство.

Именно на этом участке Большой дороги они с Джефферсоном мчались тогда, пьяные от вина и дурного настроения, в надежде бешеной скачкой погасить его и вновь почувствовать себя хорошо. Проснись! – кричал Джефферсон. Проснись! – А Мокси, закрыв глаза, вслепую отдался бегу лошади, и комья земли, летящие из-под копыт, били в его лицо. Лошади, казалось, выбивают из самих недр земли раскаты грома, но настоящая гроза накрыла Большую дорогу к ночи, и они с Джефферсоном, укрывшись на единственном сухом пятачке под раскидистым дубом, вынуждены были, как неизбежность, пережидать волну ненастья.

Проснись!

Свобода, которая не стоит и выеденного яйца. Нет, без правил жить невозможно!

Воспоминания жгли сердце Мокси. Как ясно он все увидел? Кого он в конечном итоге обманул?

Только не Кэрол.

Великой и тяжкой была его вина.

Что-то большое зашевелилось в зарослях справа от Мокси, но видавший виды человек не станет зря суетиться, а лишь слегка скосит глаза из-под полей шляпы, чтобы отличить двуногого зверя от четвероногого. И, хотя Мокси давно оставил лихую жизнь, он помнил уроки Большой дороги.

Человек, – подумал он. – Грабитель.

Но среди неясных теней материализовался силуэт оленя. Неужели он, Мокси, потерял нюх?

Именно по этому отрезку Большой дороги девять лет назад он двигался к Макатуну, навсегда покончив с жизнью отщепенца. Название городка не значило для него ровным счетом ничего – мирное местечко, вдали от городов, где имя его стало легендой. Тогда ему было всего тридцать лет, а впереди простирались необъятные просторы жизни, которую он посвятит своему саду, книгам из своей библиотеки и трем своим стареющим лошадям, так нуждающимся в его заботе. Заслуженное уединение. Но заслужил ли он его?

Кэрол! – неожиданно вспомнил он.

И почти физически ощутил, насколько далеко он от Хэрроуза, городка, где ждет помощи его давняя возлюбленная.

Те скупые слова, что принесла с собой телеграмма от Фарры Дэрроу, вызвали в его душе целый водопад воспоминаний, полный деталей, заставлявших сердце отчаянно биться. Душа его была полна Кэрол, но мысли о ней, словно искра, разожгли в душе Мокси костер иных воспоминаний – о долгих годах одиночества, когда он дышал воздухом Большой дороги. Теперь он хотел выбросить ее из памяти, несмотря на славу, что она ему принесла. Воспоминания о той жизни жгли его сердце, едва не сводя с ума. Были ли те годы потеряны зря? Именно здесь он изведал славу, а буквы его имени стали мифом, раем и адом этих лесов, этих просторов, всей этой земли. Но в славе крылось и издевательство, насмешка, сводившая его с ума.

Вот оно, проклятие Большой дороги! Мужчина, в чьем сердце царит вечный непокой, неизбежно попадет в ее волшебные невидимые силки.

Да, это двухдневное путешествие убьет его.

Движение слева в кустах. Мокси неторопливо повернулся.

Мокси как никто другой знал легенды Большой дороги. По мере того как годы стекали по крутым склонам здешних холмов, какие-то из сказок становились былью. Леденящие кровь истории, осеняющие Большую дорогу мрачной тенью. Тенью иссиня-черной, слепящей и непроницаемой.

Некоторые из историй говорили кое о чем похуже грабежа и убийства.

Эти истории окутывали Большую дорогу наподобие плаща. В них крылся неизбывный, режущий на части ужас. Они подавляли рассудок, делая людей жертвой безумия.

Вновь движение. Мокси вгляделся в шевелящиеся кусты.

Там, повернувшись лицом к Большой дороге, стоял человек.

Мокси придержал лошадь.

Правая рука его автоматически скользнула к кобуре. На Большой дороге это обычное дело – при виде незнакомца выхватывать оружие. Мокси и сам поступал так несчетное количество раз. В одиночку с добрыми намерениями по Большой дороге не ходят, а человек, который виднелся в густых придорожных зарослях, явно прятался.

Выхватить оружие первым – это мудрый поступок, избавлявший от многих неприятностей.

Не медли! – говаривал Джефферсон. – Даже если ты не уверен, что там кто-то есть.

Но Мокси не тронул оружия.

Когда он поравнялся с опасным местом, то обнаружил, что насторожившая его неясная тень – это всего-навсего утолщение древесного ствола. Дерево посмеялось над ним, только и всего.

Слегка щелкнув по крупу лошади хлыстом, Мокси послал ее вперед. Герой Большой дороги, прославившийся дуэлью в Абберстоне, продолжил путь.

Нет, это не человек, – подумал Мокси.

Но тень, оставшаяся за его спиной… тень, оставшаяся за его спиной, рассмеялась. Тихо-тихо, так, что Мокси не услышал смеха.

Мокси почти скрылся в густой тени, закрывающей Большую дорогу. Тень же выскользнула из-за дерева и последовала за ним. Оказалось, что у нее тоже есть тень, и та стекала на дорогу – неясный силуэт, вторая сущность первой тени, более темная.

Но у первой были некие черты, явленные как некая градация черноты: губы, увидеть которые могла лишь летучая мышь, чуть заметные складки одежды, колыхавшиеся даже в отсутствие ветра.

Тень вновь рассмеялась, и зашелестели листья березы, и дрогнула кора ближайшего дерева. Отзвуки смеха прошлись по кустам и деревьям, обнимавшим Большую дорогу.

Мокси насторожился. Насторожилась и его лошадь.

Ты заметил меня, – прошептала тень. – Может быть, даже узнал. Однажды мы с тобой вместе пили виски в Портсмуте. Сколько времени тебе потребуется, чтобы признать, что мы знакомы? Думаю, немного.

Мокси, уловив шепот в колыханиях ветра, слегка натянул поводья. Склонил голову, прислушиваясь.

– Довезешь меня до Хэрроуз, – сказал он лошади, – отдохнешь в тепле и уюте.

Существовали карты, на которых были отмечены границы этого леса. Картами торговали маленькие магазинчики сувениров, карты висели на дорожных тумбах у выезда из местных городков, карта располагалась на стене, за которой в своем глубоком кресле сидел шериф Опал и пока не думал ни о Мокси, ни о Кэрол Эверс. Желтоватая бумага, подобная радужной оболочке птичьего глаза, фотография, запечатлевшая момент вечности. Но не было на этих картах живого опыта жизни на Большой дороге. Жизнь больше, необъятнее, чем любая карта – пространство, не поддающееся измерению.

И сколько же тайн, сколько… сколько обмана таило в себе это пространство!

И вновь зазвучал смех – серебряный колокольчик, проникающий в самые глубины памяти.

Мокси неторопливо ехал, прислушиваясь. Его красная рубашка кровавым пятном горела на темных губах Большой дороги.

Деревья впереди наконец разошлись, и скупые лучи солнца упали на дорогу. Оказалось, уже наступил день.

Мокси вспомнил ночь двадцатилетней давности, таверну в Портсмуте, мокрую барную стойку и незнакомца, который неожиданно вырос рядом.

– Это любовь, – пьяным голосом говорил Мокси, обратившись к незнакомцу, которому даже имени своего не назвал. – Нет… это даже больше, больше, чем любовь.

И черт лица этого типа Мокси не запомнил. Должно быть, изрядно перебрал.

– Тогда брось ее.

Голос острый, как бритва цирюльника.

Мокси, влюбленный первый раз в жизни, обернулся к расплывающейся в воздухе таверны фигуре.

– Бросить? Что ты имеешь в виду?

– Очень многое, – ответил незнакомец. – Гораздо больше, чем мы успели бы обсудить.

– Прошу тебя, скажи, что ты имеешь в виду.

Мокси нужно было знать. Он хотел принять решение.

И тогда незнакомец сказал нечто, что Мокси никогда не забудет – какие бы новые и свежие воспоминания ни наложились на эти слова.

– Ты уже все решил.

Мокси обязан был что-то ответить. Возмутиться, опровергнуть. Но уже тогда он знал, что незнакомец прав.

– Ты знаешь, что у меня в башке? – спросил он.

Незнакомец рассмеялся. И воздух задрожал от его смеха – точно так, как он дрожал над Большой дорогой двадцать лет спустя.

– Кэрол, – произнес незнакомец. – Слышишь, что я сказал? Я повторю вновь: Кэрол. И что ты чувствуешь? Только не думай. Скажи, что первым делом приходит тебе на ум.

Мокси, обескураженный такой прямотой, тупо уставился на бутылки, стоящие за барной стойкой.

– Ты не можешь ее любить, Мокси. Ни одному мужчине это не дано. Эта женщина требует слишком многого.

Слова тяжело падали на барную стойку.

– Это не ее вина, – сказал Мокси.

– Согласен.

– Не ее…

– Когда в твоей башке наступает просветление, слово «вина» для тебя – пустой звук. Но Кэрол именно такова. И такой она пребудет всегда – для тебя.

Мокси поднял глаза на бармена.

– Закажи еще, – сказал незнакомец. – Закажи парочку.

И Мокси заказал.

Стаканы появились почти моментально, и Мокси не торопясь подвинул один из них незнакомцу. Поднял свой стакан, и тотчас же морщинистая рука незнакомца повторила его жест.

– Ну что ж, – произнес он, – твое здоровье!

А вокруг них, по всей таверне, звучали громкие голоса, женщины кудахтали, донышки стаканов ударялись о деревянную поверхность столов.

Стакан Мокси соприкоснулся со стаканом незнакомца, на мгновение дым рассеялся, и Мокси увидел его лицо.

Горло его перехватило.

– Кто ты?

Мокси, имя которого тогда еще не стало легендой, был не на шутку напуган.

Незнакомец рассмеялся. Смех, казалось, доносился из каждой кабинки, где сидели местные выпивохи, из каждого угла таверны.

– Пей. Пей, и я все тебе покажу.

Мокси закрыл глаза. Виски огненным потоком пролилось в его горло, обожгло грудь. Когда он открыл глаза, лицо незнакомца придвинулось на расстояние вытянутой руки.

– Я – желание, которое ты прячешь в самых глубинах своего сердца. Грешное желание навсегда покинуть ту, которую любишь. Я – неизбывные муки твоей души. Я – конец всему на свете, предел всего и вся, предел, у которого все надежды на возрождение становятся кормом для свиней.

Дверь таверны распахнулась и впустила еще одного посетителя, и в этот краткий миг Мокси увидел плотные струи дождя, льющиеся с черного неба.

Едва шевеля языком, он заговорил:

– Я тебя не понимаю.

В угловой кабинке со звоном разбился стакан; Мокси посмотрел в ту сторону, а когда вновь повернулся к незнакомцу, лицо того оказалось на расстоянии ладони.

– Я прихожу туда, где все рушится.

Губы незнакомца не шевелились. Мокси пытался убедить себя в том, что таково действие виски. Но, несмотря на то что лицо незнакомца было от него всего в двух десятках сантиметров, он ничего не мог в нем прочесть. Словно у этого человека было одновременно несколько лиц.

– Я – незнакомец на чужих похоронах. Я тот, кого скорбящие называют посторонним.

У Мокси плыло в глазах. Незнакомец не отводил взгляда.

– Меня зовут Гнилл, Джеймс Мокси. Я – то мгновение, в которое ты решил оставить свою любимую. Я – шаг по ту сторону чувства вины. Ты сделал этот шаг, когда душа твоя почернела. Почернела и покрылась плесенью.

Взрыв смеха прокатился по таверне.

Открылась дверь, и в таверну, сопровождаемый порывом холодного ветра, вошел еще один завсегдатай, под руку с хрупкой женщиной.

Мокси тяжело дышал. Взглянуть в лицо незнакомца не было сил.

– Я не смог бы существовать, если бы не было смерти.

И вновь незнакомец рассмеялся, а навстречу раскатам его смеха раздался смех из каждой кабинки, из каждого угла таверны. Даже бармен не остался в стороне от общего веселья. Но лицо незнакомца не выражало ничего. Портрет маслом – тревожный и пугающий; мимо таких вот портретов, висящих в гостиной на втором этаже, дети норовят прошмыгнуть как можно скорее.

За спиной незнакомца выросло серое облако – облако пара, вырвавшееся из смеющихся ртов.

Неожиданно Мокси почувствовал себя совсем молодым. Даже слишком молодым. Сколько лет было незнакомцу? Это правда: Мокси явился в Портсмут, чтобы как можно дальше спрятаться от Кэрол, от ее болезни. Это слишком сильно пугало его: регулярность, с которой она впадала в кому, ее сон, напоминавший саму смерть, когда не ощущаешь ни пульса, ни биения сердца, ни дыхания. А этот незнакомец знал, чем живет его душа. Этот… Гнилл. Голова Мокси шла кругом. А может, и его любовь к Кэрол уже умерла? И гниет? Этот тип… Откуда? Как?..

– Ты – чудовище, – сказал он.

И сам поверил в то, что сказал.

– Джеймс Мокси, – произнес незнакомец, и губы его наконец зашевелились. – Что за гнусные вещи ты говоришь!

Стены и потолок таверны плыли в глазах Мокси, но он запомнил слова Гнилла, которые тот произнес в качестве очередного тоста.

– Я не большее чудовище, чем лиса, забравшаяся в курятник, с пастью, красной от птичьей крови, с лапами, мокрыми от содержимого разбитых яиц и от внутренностей растоптанных цыплят, еще не успевших увидеть белый свет. Я не большее чудовище, чем фермер, который ловит лису, хватает ее за горло и, прижав к стволу дуба, топором рассекает пасть, что лишила его кур, цыплят и яиц. И я не большее чудовище, чем икота, которая сотрясает грудь фермера, когда тот, подняв с пола погреба ящик, хочет вытащить его по лестнице наверх, чтобы свалить туда трупики дохлых кур. И, конечно же, я не большее чудовище, чем вода, собравшаяся у основания той лестницы, с которой грохнулся фермер – с физиономией, искаженной ненавистью, болью и искренним удивлением. По правде говоря, я больше напоминаю вдову этого самого фермера, которая найдет его труп под лестницей и уберет весь этот хлам. Видишь ли, на Большой дороге встречается кое-что и похуже, чем мужчины и женщины, которые воруют, грабят и убивают. И это худшее – я.

Эти слова всплыли, пульсируя, в памяти Мокси. Да, десять прошедших лет не смогли стереть их из воспоминаний. Как же велика власть Большой дороги!

– Хэрроуз, – сказал он.

Именно в Портсмуте он решил оставить Кэрол.

Оставить, – подумал он, и слово явилось к нему во всей своей силе, но лишенным цвета. Сердце его было смущено. И ему не было необходимости доказывать свою вину.

Мокси, легко похлопывая по крупу лошадь, продолжал движение. Неясный силуэт следовал за ним. И вскоре, когда солнце поднялось, а его лучи принялись играть с пространством Большой дороги, этот силуэт слился с собственной тенью Джеймса Мокси.

Лафайетт инструктирует Дуайта

Дуайт стоял у окна гостиной и смотрел, как последние из гостей, пришедших разделить его скорбь, идут к своим экипажам и неторопливо отправляются по домам. День только начинался, но небо было серым. Похоже, собирается дождь. А может быть, это просто иллюзия, некий остаточный эффект, созданный обилием черных и серых одеяний гостей, которые теперь шли рука об руку, обнимая друг друга за плечи, причастившись смерти и испытав ее близость, ломающую все стены, разделяющие нас в обыденной жизни.

Супружеские пары по ступенькам поднимались в свои экипажи, и Дуайт слышал их приглушенные голоса, обращенные к возницам.

– Домой…

– В город…

Ощущение было такое, что Кэрол уже предана земле, и эта мысль наполнила душу Дуайта радостью: траурный прием удался.

Есть надежда, что и сами похороны пройдут без сучка без задоринки.

Экипажи один за другим отъезжали, поднимая облачка пыли, и в этой пыли Дуайт увидел приближающуюся к дому Лафайетт.

В каждом городке на Большой дороге найдется благодетель, всегда готовый помочь вам в любом затруднении. В богатом Хэрроузе таким человеком была Лафайетт.

Стук в дверь. Лафайетт, облаченная во вчерашнее платье, обладала достаточным опытом, чтобы постучать почти неслышно. Она все делала быстро, но без излишней спешки. И Дуайт не сразу отреагировал на ее стук, поджидая, пока последние гости скроются из виду, – некая игра, целью которой было показать, кто здесь диктует условия.

Наконец, когда отъехал последний экипаж, хозяин открыл дверь. Не говоря ни слова, он провел Лафайетт в кухню, гда в раковине лежала использованная посуда, а стол был заставлен лакомствами.

– Я расскажу вам одну историю, – сказала женщина. – Хотите?

Голос Лафайетт показался Дуайту излишне громким.

Когда она говорила, подбородок ее подпрыгивал в такт движениям «хвоста», завязанного на затылке, а слова, казалось, стекали вдоль пуговиц, блестевших на груди ее белой блузы строгого покроя. Лафайетт на пару дюймов возвышалась над Дуайтом, и было в ее росте нечто, что помогало ей в делах, подобных тому, ради которого она явилась в дом Эверсов.

– Пришел как-то ко мне молодой человек, – начала Лафайетт. – Сказал, что всю свою жизнь мечтал качать нефть и зарабатывать бешеные деньги. Связался с нефтяной компанией Моссмена, дырявил с ними землю и дослужился до большой шишки. Я сказала, мне плевать на его успехи. Парень нервничал и все спрашивал, не может ли нас кто подслушать. Шептал мне на ухо, хотя можно было и не опасаться. А потом заявил, что его семья против того, чтобы он работал на нефтяную компанию – дескать, слишком уж надолго он отлучается. У него были жена и три дочки. Я сказала – хорошая семья. А он ответил, что она была бы еще лучше, если бы не путалась под ногами. Я ему выдала: ты сам выбирал, сам и виноват. И тогда, наклонившись к самому моему уху, он попросил усмирить его семью. Сказал, что хочет от нее избавиться. Я предложила развод, даже назвала подходящего для такого дельца адвоката.

Лафайетт усмехнулась и продолжала:

– А он сказал, что пришел не для того, чтобы все устроить по закону. Ему, мол, все обрыдло. Жена каждый час требует, чтобы он делал то, делал се, и, когда он собирается на работу, закатывает дикие скандалы. Ну что ж, сказала я, это во всех семьях так. Но он не шутил. Сказал, что у него есть деньги, и я предложила ему человечка, которого предлагаю и вам. Парень согласился.

Лафайетт покачала головой и, помолчав, заговорила вновь:

– Не знаю, был ли у него кто на стороне, мне на это наплевать с высокой колокольни, но парень мне заплатил, и я велела ему назавтра идти на работу как обычно, и, когда он вернется, все будет сделано. Парня тряхануло разок, как обычно трясет людей, когда они принимают нелегкие решения, и мы разошлись.

Дуайт напряженно слушал. Лафайетт продолжала:

– Он пришел через неделю. Видно было, что у него внутри все кипит. Я не терплю подобных сцен. Взяла его за ворот рубашки, оттащила подальше от людей и велела взять голову в руки. А он сказал, что, когда заявился домой, то нашел свою жену сожженной; ее обгоревший скелет был положен на газоне перед передним крыльцом так, словно она пыталась выбраться из-под земли. Ну что ж, сказала я, тот человечек, которого я нашла, – он художник, настоящий мастер своего дела.

Дуайт с усилием скрывал волнение. Женщина вновь усмехнулась и заговорила:

– Но парень сказал, это было не самое ужасное. Он нашел скелеты своих дочерей, которые были кружком рассажены на крыльце. Черные обгоревшие скелеты. Они сидели и словно бы указывали на кости своей матери, говоря – а вот и мамуля, взрыхляет наш газон. Парень сказал, что у их черепов отвисли челюсти, словно дети кричали. Вопящие черепушки. Парень реально сбрендил. Говорил, что не имел в виду детей. Я возразила – он говорил о семье. Оказывается, я не поняла, и дети не могли бы помешать ему в карьере. Я предложила ему в следующий раз более четко формулировать задачу. Его опять начало трясти, и он сказал, что вокруг костей на крыльце был рассыпан нюхательный табак и все выглядело так, будто мать хотела взять понюшку, а дети не разрешали. Что за псих все это устроил, спросил парень, пока он был на работе? Разложил косточки его дочек так, словно это подружки расселись на крылечке. Я его спросила: ну и что, у тебя теперь больше времени на твою нефть? И он сказал – да.

– Ваша история меня пугает, – произнес Дуайт.

– Еще бы!

– Я за свои деньги хочу получить только то, что мне нужно.

Покрытое морщинами лицо Лафайетт расплылось в улыбке. Дуайт никогда не обращал внимания на то, насколько глубоко утонули в глазницах ее глаза.

– Кого бы вы ни нанимали, он обязан быть чуть-чуть сумасшедшим, – сказала женщина.

– Но вы говорили, что он калека.

– И что с того?

Дуайт покачал головой.

Но Лафайетт тронула его за плечо:

– Это то, что вам нужно, Эверс.

– Мне нужно, чтобы все было сделано как можно быстрее.

– Мой человек поймает его. Тот даже не успеет добраться до Хэрроуза. Это я гарантирую.

– И каковы мои гарантии?

Лафайетт умехнулась и произнесла:

– Наймите Смока, и он сделает все, что вам нужно.

– Я в этом не уверен.

– Вот как? Может, хотите нанять кого-нибудь еще, чтобы тот проследил за Смоком?

По лицу Дуайта было видно, что он не исключает такой вариант развития событий.

– Эверс, – покачала головой Лафайетт. – Нельзя к моему человеку подходить с обычными мерками.

– Но я плачу!

Улыбка сползла с физиономии Лафайетт.

– Если вы наймете кого-нибудь следить за Смоком, он может начать следить за вами.

– Тогда он не просто сумасшедший. Он гораздо хуже.

– Так и есть. К тому же он уже на месте.

Дуайт быстро повернулся к окну.

– На каком еще месте? – спросил он.

– В Макатуне.

– Еще одно дельце?

Лафайетт согласно кивнула.

Короткий обмен взглядами – и все было решено.

Лафайетт изучала лицо Дуайта.

– А интересно, – наконец произнесла она. – Что такого вам сделал Джеймс Мокси?

Дуайт изобразил удивление.

– Ничего.

– Но вы хотите, чтобы его убили.

Дуайт не хотел говорить Лафайетт, что Мокси знает тайну Кэрол. Подобное признание пошатнуло бы основания разработанного им плана.

– В чем еще вы дали маху, Эверс? Может быть, мне нужно уносить ноги. Может быть, вы втянули меня в заведомо проигрышное дело?

– Пока ничего не сделал, – уточнил Дуайт.

– Это имеет отношение к вашей жене?

– Нет, – ответил Дуайт. – Никакого отношения.

Лафайетт рассмеялась смехом человека, которому в высшей степени плевать, кто и где прячет свои грехи. Она направилась к двери.

– Итак, за свои деньжата вы хотите получить то, что вам хочется. Отлично!

Но Дуайт не собирался оставлять последнее слово за ней. Как только передняя дверь закрылась за спиной Лафайетт, он прокричал:

– Это – моя идея. Мой план. Не забывайте, Лафайетт, – это я вас позвал, и я здесь принимаю решения!

Но Лафайетт, которая знала обо всем, кто и где что говорит и пишет, и имела своих людей во всех почтовых отделениях на Большой дороге, была прекрасно осведомлена о телеграмме, которую Фарра Дэрроу послала Джеймсу Мокси. Узнав об этом, она сама наняла Смока, чтобы тот пошел за бывшим героем Большой дороги. Легенда? Ее человеку под силу изменить и легенду. Пусть Эверс думает, что он здесь принимает решения. И пусть верит, что заново родится, выйдя из тени собственной жены. Как бы ему не обжечься на открытом солнце!

Свежая горючка

Когда-то, когда он въезжал в какой-нибудь город, люди бледнели. Мужчины отводили глаза, а женщины поворачивались к нему спиной, словно хотели таким образом стать незаметными. Когда-то домашние собаки в местных городках лаяли на него только издалека. Да, были времена, когда он являлся предметом всеобщего восхищения и источником неизбывного ужаса. Но тогда с ним все было в порядке. Тогда, но не сейчас.

Теперь на Горючку Смока тоже обращали внимание. Смок ловил на себе любопытные взгляды жителей Макатуна. Старики, сидящие на крылечках своих домов, толкали друг друга в плечо, а мальчишки замирали на месте, разглядывая всадника, чьи ноги безжизненно свисали по бокам лошади. Редкостное зрелище, вот уж действительно: тощий как жердь человек без шляпы и с вихляющимися ногами едет по Блэндон-стрит. На него обращали внимание даже те, кому обычно ни до чего нет дела, и у всех, кто видел Смока, на мгновение перехватывало дыхание.

Редеющие волосы на его голове добавляли ему возраста, желтая рубашка с закатанными рукавами придавала его облику легкости, а то, что при нем не было ружья, успокаивало всех, кто его видел. Ни то, ни другое, ни третье не соответствовало истине.

Он не вызывал страха. Пока не вызывал.

Смок остановил лошадь у почты, где из земли торчали покривившиеся столбы коновязи. Только один не был занят, и Смок понимал, насколько трудно ему будет спешиться, не имея достаточно места для маневра.

Он ухватился за правое бедро и перенес ногу через голову лошади. Раздался плеск горючки внутри протеза. Горючки было маловато – большую часть он извел на работу в Макатуне и на тот экипаж, с которым столкнулся на Большой дороге.

Его усилия привлекли внимание юной леди, которая, стоя на противоположной стороне улицы, с сочувствием смотрела на то, как калека пытается слезть с лошади.

Она перешла на его сторону.

– Вам помочь?

Прочие прохожие замерли, шестым чувством ощущая то, чего молодая особа не понимала.

Конечно, этот незнакомец – калека, но и калеки могут быть опасны. Кого только не принесет с Большой дороги!

Горючка Смок, сидя с ногами, свесившимися по боку лошади, взглянул на девушку.

– Помогите, – ответил он нараспев. Но тех, кто стоял вблизи, не обманул его певучий голос. – Где здесь можно прикупить хорошей горючки?

Девушка улыбнулась, видя, что калека ее не понял, и, показав рукой вдоль ряда магазинчиков с дощатыми крылечками и деревянными навесами, сказала:

– Если вы…

Она запнулась, и Смок тут же бросился на помощь:

– Если я пойду, так?

– Да, если вы пройдете по тротуару, то за кузницей найдете лавку Кирка. Идите к заднему входу. Там есть разное горючее.

– Хороший товар? – спросил Горючка Смок. – Если товар никудышный, я не пойду.

Юная леди задумалась.

– Да, – наконец отозвалась она. – Конечно, трудно наверняка сказать – я ведь точно не знаю, что вам нужно. Но многие люди покупают горючее у Кирка и не жалуются.

– У Кирка?

– Да.

Смок собрался с силами и соскользнул с хребта лошади на землю. Приземление было жестким: горючка в протезе заплескалась, а металл, пробив старые лохмотья, врезался в плоть обрубков. Смок подавил стон и вместо этого изобразил на лице улыбку.

– О, господи! – всплеснула руками девушка. – Уверены, что вам не нужна помощь? Я могла бы сама сходить за горючим и принести его сюда. И у нас в городе есть хороший врач.

Привязывая лошадь и снимая с нее притороченную к седлу сумку со своим барахлом, Смок не сводил глаз с лица девушки.

– Зачем мне доктор, юная леди?

Певучие нотки напрочь исчезли из его голоса. Теперь он был полон плохо скрываемой боли.

Девушка покраснела, поняв, что коснулась запретной темы.

– Я не имела в виду ничего дурного, – сказала она. – Я просто увидела, как вам трудно…

– Трудно что?..

Девушка явно нервничала и, пытаясь это скрыть, улыбнулась. Обернувшись, она поискала глазами кого-нибудь, кто пришел бы на помощь и мог бы доходчиво облечь в слова ее мысль.

– Я не знаю точно. Но я…

– Ну, так объясните.

Но люди, стоящие вокруг, отворачивались. И тогда Смок положил руку на рукоятку пистолета, торчащую из кобуры.

Девушка попыталась было что-то сказать, но не смогла.

– Вот что, милочка, – Горючка Смок придвинулся к ней. – Скажите-ка, я что, кричал и плакал?

– Нет, ни в коем случае…

– Разве я болтался на своей лошади так, словно готов был упасть?

– Простите?

Смок придвинулся еще ближе, а юная леди инстинктивно отпрянула – насколько позволили ей правила приличия.

– Объясните же мне, – не унимался Смок. – Прошу вас. Я что, распускал слюни? Я что, был весь в слюнях? С головы до ног?

Девушка тщетно попыталась изобразить улыбку.

– Так скажите же, – прошептал Смок, и его губы коснулись уха девушки, – у меня что же, ног нету и я не могу ходить, как все?

Девушка едва не теряла сознание от ужаса и замешательства. Где-то раздался щелчок ружейного затвора.

Лицо Смока расплылось в улыбке. Он всплеснул руками, а из груди девушки вырвался приглушенный крик.

– Конечно, моя милая! Нет у меня ног. Нет!

Горючка Смок дробно рассмеялся. Юная леди нервно рассмеялась ему в унисон. Смок положил руку ей на плечо и прошелся взглядом туда-сюда, выискивая среди стоящих на улице людей того, кто взвел затвор ружья.

– Не дрожите, – усмехнувшись, произнес он. – И спасибо за адрес магазина. Пойду, посмотрю, что у них за горючка. Сам пойду.

Юная леди облегченно вздохнула. Страх, – подумал Смок. – Все, как всегда.

– Кирк, – повторила девушка, все еще дрожа.

– Но если горючка там скверная, – сказал Смок, вновь скривив губы, – мне придется вас найти и спросить, почему вы меня обманули.

Девушка вновь задрожала, но Смок уже оставил ее. Никто не шевельнулся – не посмели! – когда он, поднявшись на тротуар, заковылял по направлению к магазину. Мужчине, стоявшему в дверях таверны, он показал язык. Проходя мимо кузницы, он усмехнулся, увидев, как кузнец постукивает молоточком по пистолету.

Из магазина Кирка выходил некий джентльмен, который, увидев Смока, решил попридержать для него дверь. Но Смок так посмотрел на добряка, что тот, смутившись, бросил дверь и поспешно ретировался. Смок без посторонней помощи открыл дверь и вошел.

– Я слышал, у вас есть хороший товар, – произнес он. – Мне нужна горючка.

– Секундочку, – отозвался хозяин.

Это был пожилой человек с лицом морщинистым и сосредоточенным, который сквозь толстые линзы очков рассматривал что-то в пухлой бухгалтерской книге. Позади него располагались дубовые полки со стеклянными банками. На прилавке лежали коробки сластей, детская радость. Темный деревянный пол и стены придавали комнате мрачный вид, и Смок вспомнил черный ящик дорожного фокусника, в котором тот прятал своего осла.

Он подошел к прилавку и тоже уставился в бухгалтерскую книгу.

Хозяин, видя, что посетитель его не понял, отложил книгу и спросил:

– Чем я могу помочь вам, сэр?

Смок заговорил медленно и отчетливо.

– Некая милая леди сообщила мне, что у вас есть отличный товар. Лучшая горючка в городе.

– Да, у меня есть горючее.

– Хорошее?

– Не уверен, что могу отличить хорошее от плохого.

Смок нахмурился.

– Горит хорошо? – спросил он.

Хозяин, прежде чем заговорить, внимательно посмотрел в лицо Смока.

– Не хуже любого другого.

Горючка Смок кивнул.

– Пойдет, – сказал он. – Где оно тут у вас?

Хозяин вытер руки о голубой фартук и провел Смока в конец магазина к сосновой двери, ведущей в подсобное помещение.

– Бочки у меня там, – сказал он. – Проверьте сами. Может быть, это не то горючее, что вам нужно.

– Деньги вперед? – спросил Смок.

– Нет. Возьмите, сколько нужно, а я потом посчитаю. А то кое-кто говорит, что возьмет с наперсток, а сам набирает с ведро. А мне потом книги переписывать.

Смок проскользнул за деревянную дверь и в бледном, неясном свете увидел шесть стоящих в рядок бочек. Видно было, что товар действительно хороший, может быть, даже лучше, чем в прочих местах. Смок взял с полки пучок ветоши, проковылял к стоящей возле бочек табуретке, сел и, быстро закатав штаны, отстегнул ремни, которыми к культям были пристегнуты протезы. Какое облегчение! Словно снять шляпу в жаркий летний день. Смок потянул за протезы. Ремни, которыми они крепились к поясу, скользя вниз, защекотали бедра.

Он перевернул протезы ступнями вверх, и остатки старой горючки вылились на грязный пол. Голые культи были покрыты мозолями. Нездоровые бесцветные пятна на коже. Увы, его ноги уже никогда не вернут себе свой изначальный цвет.

Смок положил один из протезов на колени и снял башмак. Вытащил из носка мятую тряпку и заменил ее более свежей, которую достал из мешка. Проделал то же самое со вторым башмаком. Чистота и порядок – важнее всего! Затем принялся наливать свежее горючее в жестяные емкости, устроенные в протезах, стараясь не пролить ни капли. Извлеченная из бочки жидкость мягко лилась в недра протеза. Славная горючка!

Наполнив оба протеза, Горючка Смок поставил один на пол и аккуратно вдел его в башмак, придерживая пальцами шнурок, посредством которого открывался клапан. Здесь нужна была аккуратность и сноровка, и Смок, чтобы удостовериться, что все сделал правильно, внимательно осмотрел всю конструкцию. Затем, взяв с полки чистый клок ткани, разорвал его напополам и заменил грязную тряпку, выстилавшую выемку в верхней части протеза в том месте, где в него входила культя. Слишком много ткани – плохо, протез будет болтаться. Покончив с одним протезом, взялся за другой.

Хозяин не появлялся. Наверное, никак не вылезет из своих бухгалтерских книг. Должно быть, у него сегодня удачный денек. Как и у Смока.

Джеймс Мокси, подумал Смок.

С одной стороны, это была просто еще одна работенка. Ничем не отличающаяся от других. Но было в ней нечто особое, особо привлекательное. Имя Мокси жгло сердце Смока. Ведь Мокси – легенда Большой дороги, и прославился он именно тогда, когда Смок расстался с ногами. А ведь Смок был так близок к самой вершине славы! И сам мог бы стать легендой Большой дороги, но явился Джеймс Мокси и затмил его.

Мокси – парень хоть куда!
Но горючка – не вода!

Закончив работу в Макатуне, Смок обнаружил под седлом своей лошади сложенный вчетверо лист бумаги. Иногда именно так действуют заказчики на Большой дороге: как следует запрятанная записка, переданное тайком сообщение. Еще одна работенка, но с Джеймсом Мокси придется попотеть.

В Абберстоне он показал все, на что был способен. Чертов трюкач!

Ну что ж, Смоку всякие фокусы-покусы тоже не в новинку. Не раз стоял он в шумной толпе, глядя, как странствующие циркачи катят мимо на своих повозках. Знал он и что такое настоящая ловкость рук. Будь это не так, вряд ли он смог бы так ловко управляться со своими протезами – они ведь тоже в его руках подобны реквизиту фокусника. То явятся, то растворятся. То вновь явятся! И тем не менее в том, что Мокси проделал в Абберстоне, было нечто непостижимое. Смок знал, что мужчина может заставить женщину летать. Некоторым удавалось прятать слонов в кармане жилета. Но что все-таки сделал Мокси, чтобы победить в той дуэли? Ведь он даже не удосужился достать свою пушку.

Мокси – сказка для ослов,
Байка для пустых голов.

Теперь оба протеза стояли на полу, и Смок, ерзая по табурету, умостился так, что концы его культей оказались прямо над ними. Подхватил петли на конце шнурков и протащил их внутри штанин до отверстий, которые давным-давно проделал в своих карманах. Закрепил и начал сползать с табурета – так чтобы в конце концов культи оказались аккурат на кусках ткани, которыми он выстлал выемки в протезах. Добился желаемого и принялся крепить ремни протезов к ногам и поясу. Мозоли побаливали, Смок поморщился.

Закончив, он раскатал штанины и в тусклом свете комнаты внимательно осмотрел результат своих стараний.

Presto!

Сунув руки в карманы, он нащупал петли шнурков и слегка потянул. Клапаны на башмаках открылись, выплеснув немного горючки на пол. Вся конструкция работала безупречно.

Что бы там Смок ни пел про Мокси, он знал, что в абберстонской истории было нечто, что находилось за пределами его понимания. Возможно, оттого что он так и не удосужился перекинуться словцом с понимающими людьми. А может, главное для Смока было совсем не это, и его интересовал не взлет Мокси, а его, Смока, собственное падение?

Обливаясь потом, Горючка Смок принялся раскачиваться из стороны в сторону, испытывая себя на равновесие. Скверная будет шутка, если, выйдя в магазин, он грохнется на пол и разольет всю горючку прямо на глазах хозяина.

Такое с ним уже случалось.

Смок вытянул руки вперед. Наклонился вперед, потом назад. Неплохо. Да просто отлично!

Он поднес к лицу грязный кусок ткани и вдохнул, поморщившись от резкого запаха.

Джеймс Мокси, – произнес он про себя уверенным, как никогда, тоном. – Я тоже мастак на всякие трюки.

Мотнув головой, Смок открыл деревянную дверь и поковылял назад в магазин.

– Сколько вы взяли? – спросил, увидев его, хозяин.

Смок недовольно ухмыльнулся:

– Это не то, что мне нужно.

Хозяин пристально изучал его, оглядывая с ног до головы.

– Вот как? Что же вы там так долго делали? – спросил он.

– Ко всему нужно подходить серьезно, – ответил Смок. – У вас хорошая горючка. Вот только мне она не подходит.

Кирк, не отрываясь, смотрел на этого странного хромца без шляпы, который уходил из его магазина с пустыми руками.

Выйдя на мощенный досками тротуар, Смок сделал с десяток шагов и завернул в таверну. Несколько пар глаз местных завсегдатаев уставились на него.

– Спички есть? – спросил он у стойки.

– Естественно. Пива к спичкам не хотите?

– Нельзя ли просто коробок спичек?

– Возьмите и пива! – настаивал бармен.

– Я подумаю.

Бармен стал обслуживать другого посетителя, а Смок развернулся и поковылял к выходу. Двое мужчин, сидящих за столом, проследили за ним внимательным взглядом. Наверняка они слышали о нем. Многие слышали.

Только тогда, когда Смок, взгромоздившись на свою лошадь, уже двигался на север, бармен заметил, что со стоящего на стойке подноса исчез коробок спичек.

Но Смок был уже далеко, напевая себе под нос очередной куплет:

Мокси, милый, дорогой,
Скоро свидимся с тобой.

Клайд и могильщики

В то время как Фарра, отправив телеграмму Джеймсу Мокси (ей с трудом верилось, что она это сделала, и она вряд ли могла отчетливо сказать себе, зачем она так поступила – просто ей показалось, что Мокси должен знать о том, что произошло), возвращалась домой, ее муж, Клайд, лихо сражался со своим похмельем – глотал стакан за стаканом в местной таверне под названием «Каракуль». Но, несмотря на объемы принятого на грудь, алкоголь его не брал, а из головы не выходила история, рассказанная ему женой накануне – о хозяйке, безжизненное тело которой она видела в подвале дома Эверсов. История вывела Клайда из себя, хотя он и подозревал, что произошло это главным образом из-за манеры, в которой Фарра эту историю изложила. Клайд никогда не видел, чтобы кто-то проливал так много слез по поводу совершенно посторонних людей.

Подняв стакан к губам, Клайд пригубил виски.

– Не рановато ты сегодня, Клайд? – спросил Билл, бармен.

Клайд бросил взгляд через плечо на пустую таверну, словно надеялся на поддержку, но в таверне не было ни души.

– У меня выдалась длинная ночь, – ответил он, – и столь же длинное утро.

Клайд поставил стакан на стойку, и сейчас же двери таверны отворились и пропустили внутрь Хэнка Джеймса и Лукаса Моргана. Клайд знал их как могильщиков, работавших у Мандерса, и не раз в неясном свете таверны, под звуки игравшей здесь музыки болтал с ними о смерти. Но сегодня их кряжистые фигуры напомнили ему только о Фарре – ведь это ее хозяйка сыграла в ящик и скоро окажется в могиле, вырытой этой парочкой.

– Привет, Билл, – сказал Лукас, усевшись через табурет от Клайда. Повернулся к мужу Фарры и приветственно тронул поля шляпы, на что Клайд ответил кивком. Хэнк повторил жест приятеля. Парочка ничего не заказывала, но Билл тем не менее поставил перед каждым по порции виски.

– Прибавилось работенки? – поинтересовался Билл. – Копать – не перекопать?

Хэнк кивнул:

– Ну да. Болезнь. За две недели выкопали столько, что едва пупки не развязались.

– Если все сложить, выйдет туннель до Порт-Альберта, – сказал Лукас, и все трое усмехнулись.

Вскоре разговор могильщиков с барменом превратился для Клайда в последовательность бессмысленных звуков, так как мыслями своими он вернулся к Фарре и ее истории. Впечатление о переданных женой с таким надрывом событиях странным образом резонировало с тупой болью, которую Клайд чувствовал в груди и желудке, и все никак не мог взять в толк, отчего это происходит. Что с того, что человек держит тело умершей жены в подвале? Или Фарра предпочла бы, чтобы это была спальня?

– Она сияла, Клайд! Просто светилась.

Фарра всю ночь повторяла и повторяла эти слова.

– Билл! – позвал он.

Билл долил его стакан.

– Это уже третий, Клайд, – произнес бармен, не имея в виду ничего дурного.

Хэнк и Лукас повернулись к Клайду, и Лукас сказал:

– Бог мой, вот это по-нашенски! Уже третий, а еще ни в одном глазу!

Могильщики подняли стаканы, Клайд присоединился, и они чокнулись. Хэнк произнес тост за скорейшее окончание Болезни, а Клайд почему-то вспомнил про пустую бутылку из-под виски, которая стояла у них на кухне в шкафу. Рассказывая свою историю, Фарра то и дело прикладывалась к бутылке, отмечая таким образом в своем рассказе поворотные пункты.

Отхлебнув в очередной раз, Клайд отер губы тыльной стороной ладони и в первый раз за день почувствовал, что покой воцарился в его душе. Конечно, Фарра была расстроена, но это просто горе. Ничего такого уж скверного в том, что Кэрол лежала в подвале, не было.

– Ты слышал, Билл, что умерла Кэрол Эверс? – произнес Лукас, и вся троица заговорила о том, насколько молода она была и какова вероятность того, что ее забрала Болезнь. До Билла уже дошла новость от кого-то из завсегдатаев. Бармен полагал, что Болезнь уже оставила Хэрроуз, и могильщики были того же мнения, но тридцать восемь лет для столь полной жизни женщины – это уж слишком! И тогда Клайд рассказал им то, что услышал от Фарры. Ничего дурного в этом не было. Могильщики ведь сами заговорили о ее смерти и о том, что, вероятно, чувствует сам мистер Эверс, и, не дожидаясь паузы, чтобы ввернуть свое словечко, Клайд решился:

– Он держит ее тело в подвале.

Могильщики повернулись к Клайду. Билл перестал протирать стакан, который держал в руках.

– Это то, что я слышал, – пояснил Клайд. – Ее тело лежит в подвале. Наверное, пролежит до похорон.

Он ждал ответа. В этот момент, несмотря на то что в голове его уже изрядно шумело, ему было важно узнать, что эти люди думают по поводу смерти Кэрол. Они же профессионалы. Считают ли они происходящее странным – так же как Фарра?

Лукас пожал плечами.

– Должна же она где-то лежать, – произнес он.

Билл подлил могильщикам, и Клайд почувствовал облегчение. Немногие люди в Хэрроузе так накоротке со смертью, как Лукас и Хэнк. Да, Фарра горюет, но и только.

Все естественно. Все нормально.

– Вы, парни, ведь знаете мою жену, Фарру? – спросил Клайд.

Могильщики ее знали.

– Она работает у Эверсов, – продолжал Клайд, не без труда связывая слова. – Эта смерть ее просто пришибла. Это я вам говорю. И она ее видела. Прошлой ночью. В подвале.

Сказал и отпил большой глоток виски, думая о том, что его жена не попала на церемонию прощания с Кэрол.

– Если вы, парни, ее встретите, скажите ей что-нибудь приятное. Приободрите. А то она очень переживает.

Клайд опустил стакан на стойку, и Билл налил ему очередную порцию виски. Клайд отхлебнул. Теперь он был спокоен. Ничего такого странного в поведении мистера Эверса не было, и могильщики убедили его в этом. Но откуда ему было знать, что, сорвавшись с его мокрых от виски губ, слова его отправятся странствовать по свету и доберутся в конце концов до ушей шерифа Опала, который задастся вопросом: а почему это человек, в доме которого так много спален, держит тело усопшей жены в холодном подвале.

Мокси у цирюльника

Мокси повернул к таверне и вдруг увидел Молли.

Это был маленький городок, Бейкер. На улице Нерона Мокси привязал лошадь к столбу возле поильного корыта в десятке-другом шагов от дощатого тротуара, по которому взад-вперед фланировали местные жители – дамы в воскресных платьях, их кавалеры в жилетках приглушенных тонов. Мокси увидел Молли за стеклянной дверью цирюльни. Но дверь открылась, потом вновь закрылась, и девушка исчезла.

Имя Молли само собой всплыло в его памяти, и это было странное, смутное чувство, потому что единственную Молли, которая была похожа на эту девушку, он встретил двадцать лет назад. Сейчас ее вид вряд ли его побеспокоил бы, если бы она жестами не подзывала его. Да, когда Мокси заметил ее за стеклянной дверью, она кивала ему, словно приглашала войти. Точно так же двадцать лет назад та Молли позвала его в таверну. Там играла музыка, и Молли позвала Мокси, чтобы тот познакомился с ее подругой, Кэрол.

Мокси понимал, что никогда не забывал о Кэрол. Лошадь отмеряла милю за милей Большой дороги, а воспоминания о Кэрол все не отпускали его. Вот они купаются в болотистом озерке у подножия холма, на котором высится ее дом, вот он стоит по колено в густой траве на его заднем дворике и бросает бисер в ее окошко, а вот ждет ее посреди взбудораженной, потной толпы, ожидающей начала боксерского поединка. Да, он вновь был и пьян, и трезв; он спал, бодрствовал, влюблялся, испытывал стыд и страх, возвращаясь в мыслях к своим свиданиям с Кэрол. Неудивительно, что ту девушку в стеклянных дверях он принял за Молли.

Правда, ее жестикуляция ему не понравилась. Слишком уж похожа на…

Девушка склонялась к нему, широко раскрыв глаза, и кивала, и приветственно махала рукой.

– Вы должны познакомиться с моей подругой Кэрол, – сказала тогда Молли, – проходите…

Мокси взошел на тротуар и, испытывая внутреннюю дрожь, миновал дверь таверны. Чувство вины давило его. Это лицо, эта девушка, Молли, которая зажгла в его душе пламя – да, это пламя дремало все эти двадцать лет, но ведь оно не померкло! Подойдя к дверям, за которыми он увидел Молли, Мокси понял, что это цирюльня. Но девушки за стеклом не было. Да и внутри – никого, кто хотя бы отдаленно ее напоминал. Дверь отражала улицу за спиной Мокси: витрины на ее противоположной стороне, голубую вывеску магазинчика галантерейных товаров, лошадей, тащивших повозки со всяким товаром, жителей Бейкера, спешащих по своим делам.

Мокси вошел в цирюльню, о чем тотчас же известил всех дверной колокольчик.

– Если хотите пробриться, присаживайтесь.

Два кресла были уже заняты мужчинами в нагрудниках. Абсолютно лысые брадобреи трудились над их подбородками. Поодаль, в стоящем у задней стены кресле, сидел еще один клиент, в накидке, с закрытым полотенцами лицом.

– Послушайте! – обратился Мокси к ближайшему из брадобреев. – Здесь была девушка лет двадцати, темноволосая, с зелеными глазами. Вы ее не видели?

Цирюльники покачали головами.

– Потеряли кого? – спросил тот, что был покрупнее.

– Мне показалось, что я видел ее лицо.

Цирюльник посубтильнее оторвался на миг от своего клиента.

– Мы можем вас заодно побрить, – сказал он. – Простите мне мою смелость, но вы будете лысым, точь-в-точь как мы сами.

Мокси прошел мимо брадобреев, двигаясь к задней стене. Сидящий там человек, укрытый полотенцами, не двигался.

– А вы? – спросил его Мокси. – Не видели ли вы молоденькую девушку? Темные волосы, зеленые глаза?

Накидка едва колыхнулась – словно подбородок зашевелился, не затронув лицевых мышц.

– Молоденькая? – переспросил сидящий. – Сколько лет?

Голос – как будто брюхо змеи зашуршало по прошлогодней листве. Мокси потянулся к кобуре.

– Достаточно молоденькая, – ответил он.

– Достаточно? – отозвался голос из-под накидки. – Достаточно молоденькая, чтобы жить без страха?

Мокси бросил взгляд на брадобреев. Те старательно выбривали своих клиентов, словно ничего и не слышали.

– Мне не до шуток, – начал Мокси, стараясь сохранять спокойствие. Но голос был… таким знакомым…

– Достаточно молоденькая, чтобы пробираться через болото в поисках потерянного любимого бантика?

Мокси тронул пальцем висящее на бедре оружие.

– Что ты про нее знаешь? – спросил он.

– И достаточно молоденькая, чтобы верить, что жизнь есть дар божий?

Что за физиономия скрывается за этими полотенцами? Что это за голос?

– О да, я знавал молоденьких, сэр, – продолжал сидящий. – Таких молоденьких, что даже еще не родились.

Мокси посмотрел на толстые пальцы сидящего – те крепко обхватили ручки кресла. Полотенца на голове у того принялись стягиваться, уплотняться, и под ними наконец проявились черты лица. Натягивая ткань, обозначились скулы, затем губы. На месте же глаз появились две выпуклости, которые, казалось, смотрели Мокси прямо в глаза.

Из-под накидки появилась шея – шея больного филяриозом.

Мокси извлек пистолет из кобуры.

– Знавал я молоденьких, таких, что хоть вешайся, – продолжала фигура. – Молоденьких настолько, что быть бы им самой сердцевиной… греха, плывущего по поверхности водянистого мозга, принадлежащего глубокому старику.

Горло, напоминающее гигантского слизня, дрогнуло, и Мокси показалось, что там, под полотенцами, шевелится гадюка.

Но полотенца натянулись еще туже, и лицо проступило отчетливее.

– Если ищешь молоденьких, – продолжал человек, прячущийся под полотенцами, – то предлагаю как следует поискать в материнском чреве. Там они дальше всего от старости и тем не менее там их можно увидеть. Увидеть, как они плавают, как питаются кровью матери. Темноволосая, говоришь? Ты же наверняка видел ее, привязанную к дереву… ее юная кровь стекала на землю и становилась лужицей, похожей на зеркало… а в этом зеркале отражались ее ноги… и испачканная юбка.

Мокси заметил, что пальцы говорящего стали тонкими и сероватыми, словно были сделаны из рисовой бумаги. Они шелушились от ветра, производимого словами Мокси.

– Кто ты?

Полотенца были неподвижны, но голос не утихал:

– Я юная девица, висящая на дереве. Я сдохший от голода козел, которого не накормил хозяин. Я дупло в стволе дряхлого дуба, где пауки откладывают яйца. Я достаточно стар, чтобы помнить, что когда-то был молодым, и знать, что юное неизбежно старится, а потому любовь к жизни бессмысленна, а смысл в ином – в страхе неизбежного разрушения. Ни у кого нет любимых бантиков, и незачем что-то беречь или спасать. Все это лишь отблески майи, что скрывают меня, когда, свернувшись клубком, я лежу в уголке и жду своего часа. Я – отражение девушки, которое она видит в лужице собственной крови. Я – первый шаг по ту сторону разложения. Я – Гнилл.

Мокси отпрянул от сидящего, попытался сбросить груз воспоминаний. Но вослед грохоту его башмаков, перекрывая их стук, несся раскатами громовой голос:

– Отправляйся домой, Мокси! Ты упустил свой шанс, и тебе ее не спасти!

Мокси бросился назад. Вот она, страшная фигура под накидкой. Он оказался перед ней раньше, чем брадобреи, которые, почуяв неладное, попытались его остановить.

– ДА КТО ТЫ ТАКОЙ?

Он сорвал с фигуры полотенца. Незнакомый толстяк с опухшими от сна глазами дико вытаращился на Мокси.

– Какого черта? Что это вы делаете? – заорал он.

Совсем не тот голос. Не тот человек. А того – и след простыл.

Гнилл. Мокси вспомнил давний вечерок в Портсмуте, когда ему посоветовали бросить женщину, которую он любил.

Сидящий в кресле продолжал вопить, брадобреи оттащили Мокси в сторону, а его раздирал страх – неужели он сходит с ума? Увидеть такое в обычной цирюльне! Да что же это – он провел несколько часов на Большой дороге, и все, мозги набекрень?

Детали того вечера двадцатилетней давности всплыли в его памяти. Он ведь толком и не рассмотрел лицо того типа. Помнил лишь, что тот говорил, совсем не шевеля ртом, а кожа его лоснилась, словно была покрыта театральным гримом.

Мокси вырвался из рук державших его брадобреев и, шатаясь, направился к двери.

Через стекло он вновь увидел Молли.

Но Молли сегодняшнюю, которая уж двадцать лет как мертва.

– Молли! – воскликнул Мокси.

Глаза девушки, когда-то зеленые, стали водянисто-белыми. Темные волосы были покрыты пеплом.

Мокси толчком распахнул дверь, вылетел на тротуар, попытался дотянуться до девушки, но его руки поймали лишь пустоту. Молли нигде не было – ни живой, ни мертвой.

Дверь за ним захлопнулась, но он все еще слышал крики того толстяка:

– Стыдитесь своего поведения! Никогда я подобного не видел! Нападать на человека в то время, как он бреется! Да вас нужно хорошенько запереть! Вы свидетели! На меня напали. Он же напал на меня – нет, вы видели? Я просто вне себя! Я брился, а на меня напали!

Мокси принялся осматриваться, надеясь увидеть Молли. Да, он, вероятно, безумен, но если Молли явилась ему из прошлого, то, может быть, вместе с ней явится и само прошлое? Как часть той роли, которую эта девушка сыграла в его жизни.

Я хочу, чтобы вы познакомились с моей подругой, Кэрол.

Но если так, она вновь сможет проводить его к Кэрол.

Не видя Молли, он принялся рассматривать лица прохожих, надеясь увидеть то, единственное, в актерском гриме, лежащем поверх неестественно гладкой кожи манекена.

Нет. Ни Молли, ни Гнилла.

И Мокси бросился к лошади. Вперед, на Большую дорогу, на похороны, которые он должен предотвратить, не дать им начаться. К женщине, которую обязан спасти до того, как ее закопают заживо.

И никакие воспоминания его не остановят!

Эта мысль успокоила его – несмотря на ужасы, свидетелем которых он был, несмотря на мрачные чувства, клокотавшие в его душе. Он не сомневался – именно воспоминания о прошлом хотят остановить его. Значит, Кэрол еще жива!

– Вперед! – приказал Мокси своему коню.

И конь повиновался.

Нет выхода!

Перед тем как Дуайт заговорил, Кэрол услышала его шаги. Шелест его парадных туфель на гравийном полу подвала. Зажег ли он свечу? Она всегда страдала от недостатка света. Правда, не в Воющем городе, где по определению не могло быть света, а в самом подвале. То, что она сейчас была лишена возможности видеть, не означало, что она не знает о темноте, царящей здесь, под домом. Темнота внутри темноты. Как будто мрак, поглотивший подвальное помещение, усугубляет ее состояние, загоняя Кэрол все глубже и глубже под землю. Поначалу, когда она услышала шаги Дуайта, она подумала, что это крысы. Фарра утверждала, что видела в подвале одну, огромную, как барсук, и списать это на нервную впечатлительность молодой женщины было трудно. Кто знает, что творится здесь, внизу, в темноте и недвижном воздухе, в отсутствие людей, которые могут нести угрозу крысиному сообществу? Но сквозь свист ветра, сопровождавшего ее падение, Кэрол все-таки смогла различить звук подошв – никто из животных не передвигается с невротической ритмичностью, на которую способен лишь человек. Это как если бы рядом с ее неподвижным телом установили маятник.

Дуайт, судя по его дыханию, нервничал.

– Ты обо всем рассказала Джеймсу Мокси? Зачем ты это сделала? Чего ты от него ждала? Внимания? Ты с ним кокетничала? Или хотела, чтобы он о тебе позаботился?

Слова Дуайта падали, словно капли черной смолы. Ядовитый дождь Воющего города.

– Черт тебя побери, Кэрол!

Шаги, шаги, шаги. Напряженное дыхание.

– Он едет сюда. Он же преступник. Что мне делать, Кэрол? Что я должен сделать?

Даже сейчас Дуайт просил ее о помощи.

Этот тип спланировал ее убийство, но всю работу за него она должна сделать сама!

И вновь по ее нервам пробежало голубое электричество – смесь ярости, ужаса, отчаяния и чудовищной по своей глубине печали, о масштабах которой она даже не подозревала. Дуайт всегда говорил, что ее состояния вызваны стрессом, глубокими переживаниями. Означает ли это, что теперь, когда она столкнулась с самым гнусным предательством, ее кома будет глубока как никогда?

И сколько времени это продлится на этот раз?

Нет!

Кэрол кричала, хотя губы ее не шевелились, а звук крика поглотила непроницаемая темнота, в которую она погружалась.

И все же нет было лучше, чем да.

Как бы она хотела открыть глаза!

Сейчас! Прямо сейчас!

– Ты говорила, что это длится от двух до четырех дней, – сказал как-то Джон Боуи. – Это означает, что каждый раз глубина падения оказывается разной. По-моему, это важно. Потому что где-то в самом низу есть предел, точка приземления.

Кэрол вспомнила Джона таким, каким видела в последний раз – на дне могилы, без башмаков и без гроба. И одновременно с этим образом Джон в ее памяти оставался сидеть в кресле-качалке на переднем крыльце дома Эверсов, с монеткой, которой он поигрывал на ладони, размышляя, как бы помочь Кэрол.

– Он едет, – проговорил Дуайт, и голос его звучал возле самого уха Кэрол. – Он что же, убьет меня? Убьет? О, Кэрол!

Похоже, Дуайт встал перед ней на колени. Кэрол почувствовала слезы в его голосе.

– Прошу тебя, не дай ему меня убить! Прошу тебя, Кэрол!

Она услышала глухой стук, и ей показалось, что Дуайт ударил ее беспомощное тело. И вдруг он засмеялся – смехом, который теперь, из глубин ее комы, показался Кэрол хохотом умирающей гиены, зверя, готового околеть от голода.

– Я нанял кое-кого, Кэрол. Да, кое-кого, кто остановит Мокси.

Новый взрыв голубого электричества. Она чувствовала его, хотя и не видела, и ее пылающие нервы были не способны осветить мрак, в который она проваливалась.

Мокси будет убит, – подумала она. – Из-за меня!

Мысль эта явилась помимо воли Кэрол, помимо ее желания.

И вновь перед ее мысленным взором предстал Джон Боуи, исторгающий новые и новые порции размышлений из своего мертвого горла.

– Я как никогда близок к решению, – говорил он, держа в одной руке стакан с виски, а в другой игральную карту.

Но он так и не нашел его. Не смог. И Кэрол не могла его в том винить. Тут даже Хэтти не в силах была помочь.

– А что, если я во время приступа действительно сброшу тебя с большой высоты на защитную сетку? – говорила ей мать. – Может быть, реальное падение и падение в кому каким-то образом повлияют друг на друга?

Так много теорий, причем самых нелепых. Мать и ее лучший друг изо всех сил старались помочь ей.

Помогите!

Кэрол попыталась кричать, но одновременно она понимала, что любая помощь, на которую она может рассчитывать, должна прийти из глубин самой комы. От нее самой. А Дуайт тем временем все расхаживал возле ее тела, раскрывая свои планы, и Кэрол понимала: если она сейчас пробудится и откроет глаза, у него не будет иного выбора, кроме как убить ее собственными руками.

Дуайт продолжал расхаживать по подвалу, а Кэрол вспоминала мать, Хэтти. Та вечно что-то придумывала. То изобретет специальный матрас, чтобы Кэрол, падая, не разбилась о пол. То особенный деревянный шлем. Дуайт лил крокодиловы слезы, а Хэтти работала.

Затем вновь явился Джон. Не обращая внимания на Дуайта, который, не унимаясь, все скулил по поводу приближающегося к Хэрроузу преступника, он сел в кресло-качалку, прищелкнул пальцами и заговорил – так, как в тот самый день, когда эта мысль пришла ему в голову.

– Вот что, – сказал он. – Ты чувствуешь, как в лицо тебе бьет ветер, верно? Значит, он дует снизу вверх. Что не мешает тебе… падать вниз.

В его глазах вспыхнула искра, усиленная толстыми стеклами очков.

– А может быть, это означает лишь то, что ты не двигаешься? – продолжал он. – Просто сидишь? А если так, то с этим… с этим уже можно что-то делать. Падающая женщина находится в гораздо худшем положении, чем сидящая. Подумай об этом, Кэрол. Может быть, из этого может что-то получиться?

Кэрол вспомнила, как они гуляли по саду, беседуя об этом, пока солнце не встало высоко над Хэрроузом. Она также вспомнила, что ни к какому решению они так и не пришли, и как Джон сообщил ей в конце концов, что потерпел поражение – подобраться к решению так близко и в конечном счете ничего толком не придумать.

Но теперь, слыша мерные шаги Дуайта и ощущая, как голубое электричество пронизывает ее кровь и тело, она подумала – а может быть, Джон все-таки нашел решение?

Что может предпринять полностью обездвиженная женщина – если она не падает, не взлетает, а просто лежит или сидит?

Повернуться на бок, – подумала Кэрол. Затем произошло невероятное – она рассмеялась. Естественно, про себя, неслышно для окружающих. Несмотря на весь ужас своего положения, несмотря на предательство гиеноподобного мужа и смертельную опасность, которая угрожала ее бывшему возлюбленному, Мокси, который даже не подозревал, что на него открыта охота, она нашла в своей душе достаточно свободного пространства, чтобы рассмеяться.

Повернуться на бок!

И необычнее всего было то, что эти два слова они с Джоном Боуи никогда не произносили во время своих пространных разговоров.

Словно стая кондоров, смех Кэрол встал на крыло и исчез в мрачных переулках Воющего города, чтобы, как она догадывалась, навсегда сгинуть там без пищи и воды.

Смех исчез, но осталось нечто, что было для Кэрол куда более полезным.

Надежда.

Ринальдо

Ринальдо жил в Абберстоне, когда Мокси исполнил там свой трюк, сделавший его имя знаменитым. В те дни Ринальдо работал в публичном доме леди Хеннесси и занимался тем, что выметал из него скорлупу арахисовых орехов, битое стекло и сгустки взаимного отвращения его обитателей и посетителей. Занимался он и иной работенкой, такой как стирка простыней (эти воспоминания заставляли его теперь поспешно искать глазами ближайшее ведро), напоминание клиентам, что их время вышло (прошу заканчивать, пора…). Должен он был также следить, чтобы спиртное на полках бара не иссякало, а иной раз приходилось ему макать какую-нибудь из обитательниц дома головой в холодную воду, если леди Хеннесси считала, что та не способна более исполнять почетную службу жрицы любви. Мрачноватое было времечко, но Ринальдо полагал: то, что выпало на его долю, было платой на шанс увидеть чудо. И однажды он это чудо увидел.

Джеймс Мокси в Абберстоне. Дуэль. Мокси одержал верх, даже не вынимая пушку из кобуры. Как будто послал пулю в противника одним только усилием воли.

Удивительно, но сегодня Ринальдо держал в руках вполне официальный документ, на котором было начертано имя Джеймса Мокси.

Этот документ никак не должен был попасть в его руки.

Ринальдо было около пятидесяти лет. Он был удачно женат, имел двоих очаровательных деток и жил в уютном чистеньком домике в Григгсвилле.

Сегодня, как обычно, Ринальдо зашел к жене и детям, которые прилегли отдохнуть после обеда. Поцеловал жену в лоб и отправился в детскую. Поправил засыпающим детишкам подушки и одеяла и, закрыв за собой дверь, он, как делал это изо дня в день, отправился на задний двор, где в это время дня устраивался в большом сарае и размышлял.

В полуденном воздухе царили тишина и покой. Покой. Вот что ему нужно. Летнее солнце омыло поросшую травой дорожку и выкрасило башмаки Ринальдо в темно-желтый цвет. Он подошел к сараю и прошептал:

– Кто там ходит?

Он нервничал, потому что не хотел быть частью того, к участию в чем его принуждали обстоятельства. Не следовало бы ему влезать в это. Вообще иметь с этим дело.

Сегодня Ринальдо доставил по месту назначения смертный приговор. И в этом приговоре было прописано имя его героя.

Ринальдо вошел в сарай и встал перед стопкой толстых одеял, лежащей рядом с деревянным сундуком цвета каштана. На сундуке стоял маленький пурпурный ящик – волшебный ящик, принадлежащий самому Ринальдо. Став свидетелем волшебного трюка, который проделал в Абберстоне Джеймс Мокси, Ринальдо начал практиковаться в фокусах и магии.

Опершись на одеяла, он протянул руку к спичечному коробку, лежащему возле волшебного ящика. Зажег спичку, и сейчас же перед ним в который раз предстал хаос, царивший в маленьком сарае: целые ящики газетных вырезок, полицейские объявления, на которых за поимку Джеймса Мокси предлагалось изрядное вознаграждение, а также высокий деревянный шкаф, в который жена Ринальдо, Лилиана, никак не хотела влезать, боясь, что муж распилит ее на две части.

Просунув руку под стопку одеял, Ринальдо извлек трубку, откинулся спиной на одеяла и закурил.

Ткань одеял была мягкой и податливой, отчего вскоре Ринальдо уже почти лежал, вольготно раскинувшись. В голове его вяло шевелились анекдоты, и иногда он усмехался, а иногда с самым серьезным видом всматривался в потолок. Прошло полчаса с начала его хаотичной медитации. Он наклонился вперед, сбросил башмаки, но потом, поняв, что на голой земле пола ногам будет слишком холодно, забросил их на одеяла, где было не в пример теплее. Так Ринальдо и сидел – неподвижно, наблюдая за отблеском пламени свечи, пляшущим на потолке.

Снаружи завыла не то собака, не то волк, и Ринальдо быстро встал, словно его вырвали из состояния блаженного покоя. Вой заставил его вспомнить об истинной причине прихода в сарай.

Он достал из кармана лист бумаги и, выйдя туда, где света было больше, прищурился и принялся перечитывать. Делал он это уже седьмой раз.

И тем не менее ему было стыдно оттого, что он курил.

Когда-то, когда он еще работал у леди Хеннесси, ему довелось познакомиться со многими преступниками и убийцами, промышлявшими на Большой дороге. По какой-то ему самому непонятной причине эти люди исповедовались перед Ринальдо в своих темных делишках. Обычно это были самые отъявленные головорезы и опасные преступники.

Тогда это внушало ему странное чувство покоя и уверенности в себе – ведь ему доверяли самые недоверчивые мошенники и самые коварные убийцы. Долгие ночи он просиживал в баре публичного дома, слушая рассказы об ужасах и чудесах жизни на Большой дороге. Женщины и мужчины, которые с ним говорили, считали, что могут доверить ему самые страшные свои секреты. Может быть, причиной тому было его доброе лицо. А возможно, он просто был немногословен и этим внушал доверие. Но, так или иначе, Ринальдо узнал много чего. Даже слишком много. А вскоре, по этой самой причине, изменился и статус Ринальдо в заведении леди Хеннесси. То, что он был дружен со столь многими преступниками, сделало его идеальным посредником в их общении с остальным миром – всезнающий, достойный доверия и одновременно неприметный посыльный, который кому угодно доставит записку, письмо, телеграмму, часто преступного содержания. Нередко вечерами Ринальдо держал в руках лист бумаги, похожий на тот, что он вертел в руках теперь – пара слов от какого-нибудь негодяя, адресованных другому, не менее гнусному и опасному типу.

Передай записку Йохансен. Она скоро будет у вас…

Окажи любезность, приятель. И никому это не показывай…

Крошка Ринальдо, сделай доброе дело…

Передай Лафайетт мой самый горячий привет…

Вскоре Ринальдо стал знаменит на Большой дороге. Но, к его огорчению, слава его была совсем иной природы, чем слава Джеймса Мокси.

Не волшебство, не магия, не фокусы сделали имя его известным.

Ринальдо в Абберстоне. Ему можно доверять.

Ты оставил письмо у Ринальдо? В Абберстоне? У леди Хеннесси? Ты знаешь этого человека?

Ринальдо, человек простой, принимал эти записки с тем же самым выражением лица, с которым он выполнял свои нехитрые обязанности в заведении. Молодой и неопытный, он не задумывался над тем, к каким последствиям приведут слова, написанные в этих тайных посланиях. Он знал, с кем имеет дело, знал, что ни о чем хорошем его знакомые друг другу не пишут, но чувствовал себя свободным от всякой ответственности.

В конце концов, что плохого он делает, когда берет лист бумаги из одних рук и передает его в другие?

Леди Хеннесси обладала весьма любопытной способностью: она могла испачкать в грязи и самого чистого человека. И Ринальдо, живя теперь в Григгсвилле, считал, что ему здорово повезло – он не замарал себя больше, чем мог, проведя в доме леди Хеннесси так много времени.

Он вновь протянул руку к трубке.

Сегодня эти сомнительные знакомства были возобновлены.

Как же это все случилось? – в замешательстве думал он, пуская клубы дыма.

Потолок сарая, впитав в себя поднимающийся дым, оставил этот вопрос без ответа.

Ринальдо был убежден – то, что в Абберстоне проделал Джеймс Мокси, было настоящей магией. Конечно, с тех пор Ринальдо слышал разные теории относительно произошедшего. Люди обсуждали трюк Мокси за картами, в барах, на почтовых станциях в ожидании дилижанса. Большинство старались разложить все по полочкам, беззубые пьянчуги видели в трюке Мокси лишь ловкость рук, законники предполагали наличие второго стрелка, молодые преступники пытались воспроизвести трюк Джеймса Мокси, но не знали, как к нему подступиться. Но только Ринальдо видел то, как все произошло на самом деле.

Джеймс Мокси сошелся с Дэниелом Праудзом над выработкой возле Данкл-стрит, и грудь Дэна вдруг взорвалась красной розой, хотя Мокси даже не пошевелил рукой. Кровь, хлынувшая на розовую рубашку Праудза, навсегда останется в памяти Ринальдо – внезапный взлет стаи алых воронов, багрово-красный труп.

О, как часто Лилиана слушала пьяную болтовню Ринальдо об Абберстоне! Жена при этом так вращала глазами, что Ринальдо боялся – как бы они не выпали из орбит. Сейчас, потягивая дым из трубки, он вспоминал те давние годы – когда они с Лилианой только-только перебрались в Григгсвилль, когда он купил Волшебный шкаф и Лилиана с большой неохотой согласилась туда залезть. Но, как он ни бился, как ни старался, она так и не смогла исчезнуть, пока сама не объяснила мужу, в чем дело.

– Все штука тут в зеркалах, – укоризненно говорила она.

Это что же – Мокси использовал зеркала? Под ярким солнцем? При огромном стечении народа? За эти годы Ринальдо выучил много фокусов, пытаясь повторить то, что сделал Мокси. Обзавелся огромным количеством игрушек, всевозможных приспособлений, игральных карт, и все эти трюки да фокусы-покусы доставляли ему неизъяснимое наслаждение, когда он сиживал в своем сарае, покуривая трубку. Пытался он повторить и трюк Мокси, но увы! Да, вспышка была, пушка выстрелила, но ведь он ее… не вынимал!

Ринальдо принялся вновь обдумывать произошедшее. Но что-то мешало ему. Должно быть, не то настроение.

– И угораздило же меня! – произнес он, наблюдая, как очередной клуб дыма поднимается к озаренному огоньком свечи потолку.

Он отчаянно боролся с собственной совестью, с чувством вины, вцепившимся в него клещом. Будто тяжелый уродливый маятник, оно раскачивалось в его душе, лишая покоя и сна.

– Как же это случилось?

Днем Ринальдо кое-кому сослужил службу, которую служил раньше, – доставил сообщение. Пришел на почту, принес свернутый лист бумаги и проследил, чтобы слова, которые он сейчас рассматривает при свете свечи, отправились телеграфом на юг, в Макатун, где живет Джеймс Мокси.

– Мокси! – вырвалось со стоном из груди Ринальдо.

Как это могло случиться?

Утром Ринальдо шел по улице и увидел человека по имени Маттон, который жестами попытался привлечь его внимание. Маттона Ринальдо никогда не любил, даже в те годы, когда пары алкоголя, ни на минуту не выветривавшиеся из его головы, внушали ему горячие чувства ко всему человечеству. Холодный и неприятный человек был этот Маттон. Теперь, стоя на противоположной стороне улицы, этот тип махал Ринальдо рукой, одетой в перчатку, и подмигивал.

Черт побери, – подумал Ринальдо, испытывая почти забытое ощущение, посещавшее его при подобных встречах в бытность его службы в публичном доме. – Не подходи к нему!

Но он перешел улицу, и теперь корил себя за то, что не притворился, будто не знает Маттона.

– Я уж было подумал, ты меня не узнал, Ринальдо, – произнес Маттон.

Выглядел он гораздо хуже, чем помнил его Ринальдо. Кожа на физиономии – что апельсиновая кожура.

– Да нет, конечно же, узнал! – возразил Ринальдо, которому всегда хотелось, чтобы к нему хорошо относились, чтобы его любили.

Они обменялись натужными любезностями, после чего Маттон вперился взглядом в лицо Ринальдо, отчего тот почувствовал себя не вполне уютно, и сказал:

– Слушай, Ринальдо… Я сейчас занят. Меня ждут.

Маттон помахал в сторону двери, ведущей в салун. Там стояла могучего сложения женщина, не спускавшая с них глаз.

– Но у меня есть дело, – продолжил он, и Ринальдо неожиданно понял, что ему не следовало подходить к Маттону.

– Помнишь старые денечки, Рино? Как мы тогда славно жили?

Маттон извлек из жилетного кармана свернутый лист бумаги. Ринальдо промолчал.

– Что скажешь, если я попрошу тебя отправить эту телеграмму? Проще простого: зайдешь на почту и отправишь эти шесть или семь слов. Я буду тебе страшно признателен… А то меня ждут.

Ринальдо посмотрел на бумагу. Подумал о Лилиане, о детях.

– Само собой, вот тебе пара монет, – Маттон наклонился к нему, и Ринальдо почувствовал на своем лице дуновение вони – как из крысиной пасти. – Ты же раньше никому ни в чем не отказывал!

Ринальдо продолжал всматриваться в листок бумаги, словно это было приглашение посетить прошлое – те времена, когда он еще не встретил Лилиану, не полюбил ее, не завел семью и не устроил в своем сарае мир волшебства и фокусов.

– Ты же не изменился, Рино, верно?

Взгляд Маттона сковывал его по рукам и ногам. И Ринальдо решился. В конце концов, какой от этого вред? И сколько раз он делал это в прошлом!

Абберстон в конце концов был для Ринальдо вместилищем магии. Если выдернуть эту занозу – будет ведь не очень больно, верно?

– Да, конечно, не изменился, – проговорил он. – Доставлю я твою телеграмму.

Готов к услугам. Всегда и во всем. Не человек, а сущий клад!

Ринальдо взял листок в руки. Маттон улыбнулся, обнажив черные от дыма десны.

– Вот это здорово! Как в старые добрые времена.

Доставив послание, он шел по улице и не мог отделаться от призрака Лилианы, укоризненно грозившего ему пальчиком. И тогда, будучи на полпути к дому, он остановился и решил сделать то, чего никогда прежде не делал.

Извлек из кармана чертов листок бумаги и прочел сообщение, которое только что доставил на почту.

Потом перечитал снова.

И снова.

– Черт побери! – произнес он. И голос его прозвучал так, как звучал двадцать лет назад, – ржавчина, соскабливаемая со стального листа.

Те несколько слов, что содержались в послании, пронзили его насквозь. И самый маленький нож способен нанести серьезное ранение.

Первым его позывом было бежать назад, на почту, и сказать, что это ошибка. Конечно же, ошибка – не мог он отправить такое послание!

И вдруг солнце, стоявшее почти в зените, сделалось необычайно горячим. Ринальдо покрылся потом, как будто стоял под прожекторами на сцене, где разыгрывал свое магическое шоу.

Шоу, в котором ему не удалось никого одурачить.

Теперь, сидя в своем сарае, в окружении клубов дыма, Ринальдо склонился над волшебным ящиком, который стоял подле его босых ног. Достал колоду карт и принялся тасовать, вынимая из нее карту за картой и раскладывая на земляном полу.

Он плакал.

Потом, обращаясь к пустому сараю, произнес:

– Выбери любую карту из лежащих перед тобой, и я скажу, какую карту ты выбрал.

Взял карту, посмотрел на нее.

– Не говори мне, что это за карта, хотя должен признать, для того чтобы магия свершилась, не имеет значения, знакома ли она мне или нет.

При слове магия Ринальдо застонал. Он оглядел сарай – вместилище арктического холода и адского одиночества.

– Положи карту на место, и я скажу, что это за карта.

Но очарование исчезло. Не было в руках Ринальдо и достаточной ловкости, чтобы заставить его забыть о той холодной жабе, что лежала у него на сердце.

Как же его так угораздило-то?

Положив карты в ящик, он выдохнул. Подождал мгновение и, сделав глубокий вдох, задул свечу. Да, чувство вины – совсем новое, необычное для него чувство.

Вышел из сарая и быстро, на цыпочках, перешел залитый солнцем двор. Домой он вернулся через заднюю дверь.

Проходя мимо детской, Ринальдо остановился, колеблясь – а не зайти ли, не потрепать отпрысков по щечкам? Может быть, ему станет легче?

Джеймс Мокси тчк.

Макатун тчк.

Едет в Хэрроуз тчк.

Посылай калеку тчк.

Срочно тчк.

Держась рукой за ручку двери, ведущей в детскую, Ринальдо вспомнил, кто это – калека.

Человек без шляпы, на протезах. Оловянные ноги. Хромой головорез. Самый жестокий человек из тех, кого Ринальдо когда-либо встречал на Большой дороге.

Смок.

Он не стал открывать дверь в спальню детей, словно боялся, что таким образом впустит к ним это чудовище. Вместо этого он пошел в свою с женой спальню, где все еще спала Лилиана.

Ринальдо встал у кровати на колени.

– Сегодня я совершил нечто ужасное, – сказал он.

Жена не отзывалась. Он потряс ее за плечо.

Она не сразу пошевелилась, и Ринальдо вдруг почудилось, что тот тип уже побывал в его доме и лишил жизни Лилиану.

– Лилиана!

Жена вскочила с глазами, полными ужаса.

– Что? Что такое, Ринальдо?

– Я только что убил Джеймса Мокси.

Ринальдо плохо видел лицо жены, но услышал, как та хмыкнула, и понял, что она закатила глаза.

– Ты слишком много куришь, Ринальдо. Слишком много куришь!

Горючка Смок у цирюльника

Держа бритву возле шеи этого странного клиента, Квинт неотвязно думал о его ногах. Что-то в них было… завораживающее. Квинт ловил себя на мысли: будь он порешительнее, и этот болтающий невесть что тип (вероятно, убийца) стал бы вполне симметричен – ни ног, ни головы. А если этот тип без шляпы и пытается кого-то надуть, спрятав протезы под штанами, то ничего у него не получается. У Квинта и самого вместо одной ноги – протез. Но даже цирюльнику есть чему дивиться – вот перед ним человек вообще без ног, с двумя протезами.

– Я слыхал, к вам в городок недавно фокусник приезжал, верно? – неожиданно спросил Горючка Смок, поменяв тему разговора. Квинт ни о чем подобном не слышал. Его партнер, Франклин, в это время был занят тем, что мыл голову своему клиенту в соседней комнате.

– Что за фокусник? – спросил Квинт, положив бритву на стол и вновь взявшись за ножницы. Безногий попросил лишь «немного подровнять», но это, может, оттого, что денег у него совсем немного? Нынче наверняка не скажешь, у кого сколько и чего за душой.

Смок улыбнулся. В зеркале улыбка вышла вполне искренней.

– Бывший преступник, – уточнил он. – Я слышал, он был прямо здесь, у вас.

Квинт нахмурился и принялся работать ножницами.

– Совсем чуть-чуть, – уточнил Смок, не сводя взгляда с Квинта.

– Что-то я не припомню, чтобы к нам приходил фокусник, – покачал головой Квинт.

Потом крикнул в сторону своего партнера:

– Франклин? Ты что-нибудь слышал про бывшего преступника и фокусника, который якобы был у нас сегодня?

– Преступника и бывшего фокусника? – отозвался Франклин.

Через зеркало Смок наблюдал и за ним. Тот задумчиво почесывал подбородок, раздумывая.

– Ты имеешь в виду Джеймса Мокси?

Смок резко повернулся к Франклину, и Квинт отрезал у него чуть больше волос, чем собирался.

– Мне очень жаль, сэр…

Но Горючке Смоку было наплевать на прическу.

– Да, это он. Я услышал об этом на улице Нерона пару минут назад. Кое-кто мне сказал, что Мокси собственной персоной был в Бейкере, в вашей цирюльне.

Квинт посмотрел на Смока в зеркало, и ему стало не по себе. Наверняка этот тип – убийца. Но где же его пушка?

– Квинт, – спросил Франклин. – Ты думаешь, это был он?

Смок переводил взгляд с одного брадобрея на другого.

Квинт с минуту подумал.

– Нет, не думаю, – ответил он. – У того типа явно случился припадок.

– Припадок? – переспросил Смок. – Что за припадок?

– Наорал на клиента, – ответил Квинт. – Бедняга едва не обделался от страха.

– И как он это сделал?

– Напал, – покачал головой Квинт. – Подскочил и сдернул полотенце с лица.

– Джеймс Мокси для такого дела вряд ли стал бы использовать руки, – уточнил Франклин. – Сорвал бы полотенце и без рук.

Горючка Смок рассмеялся.

– Я бы не стал смеяться над человеком вроде Джеймса Мокси, – сказал Квинт. – Не исключено, что он вас слышит.

– Вы хотите сказать, что он все еще здесь?

– Нет, – ответил Квинт. – Но он может делать то, на что обычные люди не способны.

Затем оба брадобрея и человек, которому Франклин вымыл голову, принялись делиться существовавшими вокруг имени Мокси легендами.

– Люди пользуются руками, а он в Абберстоне обошелся без них.

– Трюкачество!

– Да нет, магия.

– Сила ума?

– Что-то в этом роде.

– Не хотел бы я встретиться с ним на улице Нерона.

– Видел огонь в его глазах? Запросто спалил бы всю нашу цирюльню.

Смок, постриженный лишь наполовину, ухватился за ручки кресла и с усилием встал.

– А мое имя вам известно? – спросил он.

Квинт и Франклин переглянулись. Ну и денек выдался!

– Не уверен, – неопределенно ответил Квинт. – Но что мне хорошо известно, так это то, что мы с вами еще не закончили. Если вы сядете в кресло…

– Знаете, почему меня зовут Горючка Смок?

Квинт закусил губу, изо всех сил стараясь не смотреть на ноги клиента.

– Я знать не знаю никакого Смока, – сказал Франклин.

Смок пристально посмотрел на Квинта, увидел в его глазах страх и уже не отводил взгляда.

– А ты знаешь? – спросил Смок Квинта.

Квинт сделал шаг назад и кивнул.

– Я слышал о человеке по имени Смок. Как говорят, опасный человек.

Смок улыбнулся. Оттого, что волосы его были пострижены лишь наполовину, взгляд его казался еще более безумным, чем в тот момент, когда он вошел в цирюльню.

– А фокусник не сказал, отчего у него был припадок?

– Нет, сэр.

– А что-нибудь вообще он говорил?

Квинт отрицательно покачал головой. Смок же взял бритву со стола.

– Эй, послушайте! – дрогнувшим голосом произнес Франклин.

Горючка Смок остановил его движением руки.

– А теперь я сам скажу вам, почему меня зовут Горючка Смок.

Он двинулся по направлению к Квинту, держа лезвие бритвы на уровне его шеи. Франклин и его клиент замерли. Смок поднес бритву к горлу Квинта.

– Потому что у меня тоже есть свой фокус, – сказал он.

– Я понял, сэр, – произнес Квинт.

– Я исчезаю. Просто растворяюсь в воздухе, как дым от горючки.

– Отлично. Мы с удовольствием посмотрим.

– Растворяюсь…

Смок неожиданно развернул бритву лезвием к себе и протянул ее ручкой дрожащему от ужаса цирюльнику.

– Растворяюсь, не заплатив, – ухмыльнулся он.

После чего стремительно прохромал мимо покрывшегося потом брадобрея и выскользнул из помещения.

Ступив на тротуар, Горючка Смок принялся вглядываться в дома, в прохожих, словно надеялся, что на улице еще сохранились какие-то сведения о человеке, которого он ищет.

Он смотрел в глаза пешеходов, стараясь понять, кто и что знает о предмете его поисков, и в конце концов решил, что в любом случае стоять на месте – хуже, чем двигаться.

Мокси был таким же магом и чародеем, как Смок – балериной.

– Пора заканчивать со стариком, – проговорил Смок про себя. – Где-то он да и остановится!

Хромая, он подошел к своему мерину, привязанному к выбеленной солнцем коновязи.

Через стекло входной двери цирюльни в спину ему смотрели брадобреи. Образы чокнутого Мокси и головореза по имени Горючка Смок застыли в их полных ужаса глазах.

Партнеры-брадобреи, не обменявшись ни единым словом, почти одновременно представили, как эта дикая парочка удаляется прочь от Бейкера по Большой дороге, чтобы где-то там, подальше от города, наконец встретиться.

Мокси и Ринальдо

Если ехать по Большой дороге с юга, то Григгсвилль открывается не сразу, хотя и миновать его тоже нельзя. Холмы вокруг города покрыты густыми зарослями сосны и ели – естественная природная преграда, не мешавшая тем не менее распространению по ближайшей округе звуков человеческих страстей и пороков, жестокости и восторга, страха, ненависти и счастья. Те, кто приезжал в городок с юга или с севера после наступления темноты, опознавали его по ярко горящим лампам и кострам, а также громкой музыке и взрывам безудержного хохота. Но днем – а Джеймс Мокси приближался к городку именно днем – только с вершины последнего из холмов можно было наконец увидеть город и самое высокое его здание, отель «У Свиньи». Известная на всю округу фигура поросенка на его крыше устремлялась своим розовым пятачком в небеса. Городские ворота, два невысоких деревянных столба, увитых плющом, поддерживали гигантские буквы названия городка, и когда Мокси проезжал под буквами, их тень упала сперва на его лицо, потом на спину и, наконец, на круп лошади.

В Григгсвилле таверн было больше, чем в любом другом городе на Большой дороге. Это был город-праздник, город, где пили до дна и плясали до упаду, город молодых. Но, как бы ни бурлила ночная жизнь в Григгсвилле, большинство живущих здесь мужчин не имели привычки при перебранке за карточным столом сразу же хвататься за оружие, хозяйки содержали свои дома в чистоте, а на улицах не сыскать было никакого мусора. В театрах шли грандиозные представления, настолько интересные, что сюда, в Григгсвилль, посмотреть на то, как раздвигается гигантский занавес, приезжали люди даже из Хэрроуза и Макатуна. Блюстители порядка в городке были дружелюбны и отлично справлялись со своими обязанностями, а чиновники следили, чтобы деньги, получаемые от приезжих, не тратились попусту.

Джеймс Мокси выглядел органичной частью городского пейзажа – просто человек, едущий по своим делам на своей лошади.

Ни один из служителей закона не остановил его, ничьи глаза не следили за его передвижением по городу.

Хотя и должны были.

Невысокого роста человек, несший доски, при виде приезжего неожиданно уронил одну и даже не извинился перед дамой, которая вынуждена была перешагивать через это неожиданно возникшее препятствие. Джеймс Мокси не заметил этого происшествия, отвлеченный приятным видом города, солнцем, стоящим высоко в небе, яркими вывесками и отполированными кольцами коновязей, а также чудесными нарядами проходящих дам и их шляпами, проплывавшими вдоль улицы совершенно, казалось, независимо от голов, которые имели удовольствие проглотить.

Не заметил он и человека с вытаращенными глазами, который по пятам следовал за его лошадью, то и дело натыкаясь на идущих по тротуару людей. У одного из прохожих он даже выбил из рук пачку бумаг, которые веером разлетелись по доскам тротуара.

Неужели это он? – думал Ринальдо. – Нет, это невозможно.

Последний раз он видел его более десяти лет назад. Но разве истинный почитатель способен забыть лицо своего героя? Ринальдо видел то самое лицо из Абберстона, что парило над кроваво-красной рубашкой, которую тогда носил Джеймс Мокси.

Мокси не спеша продвигался через суетливое мельтешение тел, мимо разноцветных экипажей, стоящих у входа в салуны и отели, мимо прочих ездоков, которые, сорвав в городе свою порцию удовольствий, направлялись на юг. Шум города успокаивал и одновременно взбадривал Мокси, проведшего в одиночестве сотни долгих дней, и он позволил своей душе подчиниться потоку городского шума, в то время как его лошадь несла его тело через суету и гам улиц и переулков Григгсвилля. И, что вполне объяснимо, он не услышал, как снизу, из клубов пыли, поднятой копытами и ногами, его позвал маленького роста человек.

– Джеймс Мокси!

Легенда Большой дороги медленно ехал по оживленным улицам. Если бы кто-нибудь, исключая Ринальдо, попытался внимательно рассмотреть его, Мокси и его лошадь показались бы тому человеку совершенно неуместными элементами городского пейзажа – маленький кортеж из одного человека, укрытого плащом серо-коричневой пыли, видимый авангард невидимой процессии.

– Джеймс Мокси!

Теперь Мокси услышал взволнованный голос, но даже не повернулся к его источнику. Григгсвилль – местечко, где можно легко увязнуть, если клюнешь на чью-нибудь удочку.

– Мистер Мокси! Джеймс Мокси!

Теперь Мокси почувствовал, как кто-то теребит его за сапог, и посмотрел вниз. Ринальдо испуганно отдернул руку.

Благоговение, которое Ринальдо испытывал по отношению к своему кумиру, почти парализовало его. Усилием воли он заставил свой язык и губы пошевелиться.

– Меня зовут Ринальдо. Я должен поговорить с вами. Это крайне важно.

– Я здесь проездом, – сказал Мокси, самим тоном своим давая понять, что говорить с ним – все равно что ломиться в салун после закрытия.

– Вы должны поговорить со мной. Всего минуту. У меня для вас новости.

Мокси, не отрываясь, смотрел на дорогу.

– Они касаются вас, – продолжал Ринальдо, думая при этом о Лилиане, от которой ему досталось бы в любом случае. – Вас и тех людей, которые на вас охотятся.

– Никто на меня не охотится.

– Вы ошибаетесь. Я сам отправил им телеграмму.

Мокси, его кумир, окинул его взглядом и остановил лошадь. Вокруг шумел Григгсвилль, сновали люди, звучали радостные голоса.

– Что ж, расскажите мне обо всем, Ринальдо.

Ринальдо едва не задохнулся от восторга. Джеймс Мокси произнес его имя!

– Прошу вас, – проговорил Ринальдо, и горло его пылало. – Давайте не будем торчать посреди дороги.

– Я не хочу попусту тратить свое время, – сказал Мокси.

– Вовсе не попусту!

Мокси съехал к тротуару, сожалея о том, что вынужден отвлечься и от дороги, и от своей цели, потерять время, неумолимость которого каждым тиком и таком подтверждают часы, стоящие, вероятно, у изголовья спящей Кэрол.

– Я не знал, что за сообщение доставляю на почту, – торопливо говорил Ринальдо, отирая извлеченным из кармана платком вспотевший лоб. – Я получил его от очень плохого человека.

Некая пожилая чета, чтобы обойти Мокси и Ринальдо, сошла с тротуара на мостовую. Мокси, не спешиваясь, спросил:

– И что было в телеграмме?

Ринальдо сглотнул.

– Там было сказано, что вы – в Макатуне и собираетесь в Хэрроуз. И еще там было сказано: отправьте калеку.

Мокси посмотрел на дорогу, оценивая услышанную новость.

Ринальдо же, воодушевленный тем, что он достиг своей цели, продолжал:

– Человек, передавший мне телеграмму, опасен. Вы должны мне верить, Джеймс Мокси.

Улица вдруг стала слишком оживленной, солнце – слишком жарким. Гораздо более жарким, чем несколько минут назад, когда он проезжал под большими буквами названия этого городка. И в этот момент неясности и неопределенности Мокси понял, что в словах маленького человека куда больше скрытого, чем тот мог предположить.

Если кто-то на него, Мокси, охотится, значит, есть некто, кто этого охотника нанял.

Кто же это?

– Кто дал вам эту телеграмму, Ринальдо? – спросил Мокси.

– Человек по имени Маттон. Он…

– Откуда он? Из какого города? Из Хэрроуза?

Солнце Григгсвилля палило нещадно. Капли пота струились по лбу Мокси. Полы его шляпы прикрывали от солнца лицо, и в этой тени яростью горели глаза и белели стиснутые зубы.

Ринальдо чувствовал, что просто обязан дать ответ.

Но ответа у него не было. Он не знал, откуда пришло послание.

– Мне очень жаль…

Мокси выдержал мгновение, после чего спокойно произнес:

– Спасибо за помощь, Ринальдо.

Почувствовав страшное облегчение, Ринальдо похлопал лошадь Мокси по крупу:

– Не за что, мистер Мокси! Вы – маг и волшебник, и я всегда восхищался вами.

Мокси, не вполне понимая, что имеет в виду этот человек, спокойно ответил:

– Не было никакой магии, Ринальдо.

Но Ринальдо настаивал:

– Нет, была! Я же видел все собственными глазами.

– Магии не было.

– Жаль, что вы не можете остаться с нами, в моем доме, с моей семьей. Вы показали бы мне, как выиграли дуэль в Абберстоне. Тот ваш знаменитый выстрел…

– Спасибо, Ринальдо, но сейчас не время.

Пришпорив коня, Мокси вернулся на проезжую часть.

Ринальдо, все еще во власти чувства благоговейного обожания, наблюдал за каждым его движением.

– Берегите себя, Мокси!

Когда же Мокси исчез из вида, Ринальдо вдруг охватил ужас.

– О, господи! Я же не сказал ему, что имя убийцы – Смок!

Он вновь представил Лилиану, грозящую ему пальчиком. А что, если Мокси знает Смока? И, поскольку теперь ему известно, кто его преследует, то он сможет того вычислить?

Мокси же, приближаясь к северной окраине города, представлял себе, как Кэрол с неимоверным усилием вдыхает последний в своей жизни воздух. Да, он потерял время, и напрасно. Кто бы его ни преследовал, он стал ближе. Нужно прибавить ходу.

Чувство вины перед Кэрол усилилось, стало почти невыносимым.

Отправьте калеку…

Мокси обдумывал слова, произнесенные Ринальдо.

Ярость загоралась в нем, вступив в спор с чувством вины.

Солнце над Григгсвиллем скатывалось к горизонту.

Мандерс готовит могилу

Офис в доме распорядителя похорон Мандерса по причине позднего часа был уже закрыт, но, если бы кто-нибудь постучал, Мандерс все равно бы отозвался. Пришедшая в Хэрроуз Болезнь, которая, как считал доктор Уокер, уже исчерпала себя, изрядно прибавила работы и самому Мандерсу, и его могильщикам, а потому исключить, что и ночью к нему могут заявиться клиенты, Мандерс не мог. Исполнять обязанности единственного в городе похоронного заведения было делом деликатным, и Мандерс никогда не забывал главного правила своей профессии: сколько бы тел ни внесли через главный вход, для родственников, с которыми похоронных дел мастер имеет дело, каждый усопший – единственный и горячо любимый.

Отец Роберта Мандерса вошел в похоронный бизнес, когда Роберту было всего десять лет от роду. До этого старший Мандерс работал простым могильщиком, отчего его одежда всегда была перепачкана травой и землей и источала весьма своеобразный запах – нечто не то чтобы древнее, но явно несвежее. Этот запах Роберт всегда чувствовал в доме еще до того, как видел отца. Отец работал на пару с человеком по имени Губерт, и, мерно выбрасывая землю из очередной могилы, могильщики много о чем говорили. Но любимой их темой было собственное похоронное дело, собственный дом с офисом и прочими помещениями, где готовят похороны, с нанятыми могильщиками. Неожиданная смерть Говарда Лорена, который руководил тогда похоронной конторой, сделала их мечту реальностью. После короткого визита к городским властям молодые копатели получили разрешение на получение ссуды и покупку бизнеса, в который впряглись вдвоем и начали тащить. Потому что – кто еще в городе захотел бы иметь дело с мертвецами? У кого были и опыт, и желание трудиться на этой ниве? Только у них.

Роберт с матерью переехали в этот дом и стали жить на втором этаже. Так и началось долгое общение Мандерса со смертью, приведшее к некой потере чувствительности по отношению как к самой смерти, так и к мертвецам, равно как и ко всем процедурам, которые проводили в такого рода заведениях, готовя усопших к погребению. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он легко справлялся с любым делом, касавшимся покойника, а когда стукнуло двадцать, Губерт продал Аллану Мандерсу свою часть бизнеса, после чего Роберт стал вторым человеком в деле, и будущее его было, таким образом, обеспечено.

– Роберт!

Мандерс смотрел в окно, бездумно наблюдая, как его люди работали над свежей могилой. В его голове все вертелось и вертелось имя: Александр Вульф. Врач, которого выбрал Дуайт Эверс. Откинувшись в кресле, придерживая пальцами подбородок, Мандерс старался запечатлеть в своей памяти силуэты деревьев, отпечатавшиеся на фоне темнеющего неба. Медленно он обернулся к двери.

– Да, Норман, входи.

На Нормане был белый передник, и от него шел запах давно не проветриваемого подвала.

– Я закончил, – сказал он.

Роберт кивнул:

– Отлично. И как все вышло?

– Хорошая работа.

Роберт улыбнулся:

– Не сомневаюсь.

Когда этим днем ближе к вечеру явились могильщики, Мандерс поговорил с ними о Кэрол Эверс. Оказывается, они уже знали про ее смерть. Он повел их за ворота кладбища на новую делянку и объяснил, где копать для нее могилу. У могильщиков уже была работа, но они уверили Мандерса, что приступят к могиле Кэрол еще засветло. Мандерс уже повернулся, чтобы уходить, как Лукас сказал:

– Двадцатый участок – просто райское местечко по сравнению с тем, где она лежит сейчас.

Разговоры могильщиков часто казались Мандерсу бессмысленной чепухой, но сейчас он заинтересовался:

– Что ты сказал, Лукас?

– Я сказал…

– Так где она лежит?

– В подвале дома Эверсов, мистер Мандерс. Я слышал это от мужа миссис Фарры Дэрроу. Девчонка видела Кэрол Эверс аккурат позавчера.

Глаза Мандерса, спрятавшиеся за стеклами очков, потускнели. Он напомнил могильщикам, как много у них работы, извинился и по усыпанной гравием дорожке пошел к переднему крыльцу дома.

Оставшуюся часть дня он провел, уставившись в окно невидящим взглядом.

Правда, один раз он покинул офис и отправился в подвал, где Норман готовил к похоронам тело Вильгельма Бойда, семидесяти семи лет, бывшего прокурора. Хотя именно Мандерс отвечал за то, чтобы все приготовления были сделаны по высшему разряду, сам он лишь бегло осматривал результаты работы своих подопечных. Норман же был одним из лучших. За все время, что он провел в похоронном бизнесе, Мандерс не встречал человека, который бы столь тщательно относился к своим обязанностям.

– Как у нас с запасами? – спросил Мандерс, переступая порог подвала. Но голос его звучал отстраненно, а мысли витали далеко за пределами этой комнатушки.

– Что?

Мандерс не повторил вопроса, а Норман не переспросил.

Хозяин обошел стол, на котором покоилось тело Бойда, и сел на высокий табурет у дальней стены. Норман работал так, словно в помещении никого не было, и в каком-то смысле это было именно так. Мандерс наблюдал за ним, но его словно бы не интересовал результат. Вместо этого он отслеживал неясный контур движений мастера, сам процесс, свидетелем которого он был не одну тысячу раз; и не мешал своему уму вольно странствовать, переходя с предмета на предмет.

Наконец Норман закончил свое дело.

Хозяин кивнул. Когда Норман снял фартук, Мандерс сказал:

– Кэрол Эверс сюда не привезут.

Кожа на лбу Нормана собралась складками. Частенько, в неясном свете подвала, его лицо казалось чересчур театральным и жестким. Теперь же он выглядел как герой водевиля.

– Как так?

– Похоже, мистер Эверс нанял кого-то из членов семьи.

Норман обдумал сказанное, после чего сказал:

– Я пойду домой, мистер Мандерс. Мистер Бойд готов.

– Отлично, спасибо! И всего хорошего!

Мастер ушел, а Мандерс поднялся в офис и вновь принялся глядеть в окно.

Двадцатый участок – просто райское местечко по сравнению с тем, где она лежит сейчас.

Через оконное стекло Мандерс видел, как темнело небо по мере того, как могильщики все глубже уходили в землю. Он встал и вышел из офиса. Спустился вниз и, открыв дверь, подошел к могильщикам.

– Я сказал вам, что вы копаете под гроб от Бенсона?

Голос его резко прозвучал над притихшим кладбищем.

– Да, сэр, вы говорили. Это будет Бенсон.

– Отлично. Я просто хотел удостовериться, что вы знаете.

Хью Бенсон был плотником и не принадлежал к любимым гробовщикам Мандерса.

– Мы копаем так, чтобы носильщикам было удобно опускать.

Мандерс кивнул.

– Все правильно, Лукас. С Бенсоном мы имеем дело не в первый раз.

Мандерс знал, что гробы от Бенсона – это всего-навсего шесть кусков дерева, грубо скрепленные гвоздями. Гробовщик вполне мог строгать свои гробы кухонным ножом.

Конечно, для Кэрол Эверс можно было найти гроб и поприличнее.

– Ждете, что будет много народу, сэр?

– Да нет, одни лишь близкие. Может быть, только сам мистер Эверс.

Лукас посмотрел на Мандерса.

– Я-то думал, сбежится весь город. Миссис Эверс все любили, сдается мне.

– Согласен, – отозвался Мандерс.

Еще минуту-другую Мандерс наблюдал за могильщиками. Вот Лукас уже стоит в могиле по колено, ритмично работая лопатой.

Мандерс глянул на могилу Джона Боуи. Все еще выглядит свежей. Немного на отшибе от прочих могил. И скоро к ее обитателю присоединится один из лучших его друзей.

– У меня дела в офисе, джентльмены, – сказал Мандерс и пошел в дом.

Дела действительно были, но, войдя в офис, он не стал ими заниматься. Вместо этого он долго сидел в темноте, глядя, как последние лучи солнца выбиваются из-за неровного горизонта, бросая сквозь оконное стекло пурпурный отсвет на его рабочий стол. Потом попытался встать, решительно постучав кончиками пальцев по ручкам кресла, но оставил свое намерение – откинулся в кресле, затем вновь наклонился вперед и кончиками пальцев постучал уже по крышке стола. Достал из его ящика лист бумаги и принялся делать заметки, в которых совсем не нуждался, поскольку и так все помнил наизусть.

Встретиться с Марси Дональдсоном по поводу цветов.

Поговорить с Августом Марблсом, узнать, какая ожидается погода.

Проверить, укрепил ли Лукас гроб.

Привезти из города колокол.

Потом он посмотрел в окно. Могильщиков уже не было видно. Все, что Мандерс смог разглядеть, так это самый высокий памятник, возвышавшийся над прочими камнями и крестами. Но Мандерсу не нужно было видеть своих работников. Память и воображение – вот что помогло ему увидеть, как Лукас с напарником ровняют края могилы, еще раз проверяя ее глубину по собственному росту.

Наконец он встал с кресла и пошел к противоположной стене офиса. Башмаки его застучали по деревянному полу, но звук их затих на коврике, лежащем перед книжными полками. Мандерс взял стоящий на нижней полке подсвечник, зажег в нем свечу и поднял ее над головой. Другой рукой он снял с полки тяжелый том в кожаном переплете и вернулся с ним к рабочему столу.

На обложке значилось: «Хэрроуз и окрестности: Книга регистрации». Черные буквы глубоко врезались в красновато-коричневую кожу. Мандерс поправил очки и открыл книгу.

Он все еще читал в свете пламени свечи, отблески которого плясали по офису, когда могильщики, закончив работу, отправились по домам. Теперь Мандерс был совсем один – и в доме, и на кладбище. Он продолжал чтение, не замечая, как пурпур заката сменился серым, а затем и темно-синим цветом, возвестившим начало ночи.

Так где она лежит?

В подвале дома Эверсов, мистер Мандерс. Девчонка видела ее аккурат позавчера.

Мандерс перевернул страницу. Тонкая бумага слегка шуршала, словно жаловалась на собственную неспособность дать Мандерсу то, что он хотел найти. А он листал и листал книгу, склоняясь над текстом все ниже и ниже, рассматривая написанные слова, начертанные имена…

Имя Александра Вульфа продолжало звучать в голове Мандерса, и он все искал и искал этого доктора, которого Дуайт Эверс назвал своим близким знакомым.

Мог ли Роберт Мандерс не слышать о живущем поблизости враче с таким именем?

Пальцы Мандерса продолжали странствовать по тонким белым страницам. Он искал, всматривался, надеялся…

Дуайт готовится ко сну

Дуайт Эверс снял пиджак и повесил его на спинку кресла, стоящего перед туалетным столиком. Поймал в зеркале свое отражение и нашел, что выглядит вполне скорбящим, но для верности еще несколько взлохматил волосы. Изображать горюющего вдовца было не перед кем, но Дуайту очень не хотелось выходить из роли – вдруг судачить о нем начнут обои на стенах!

Галстук свободно болтался на шее, а туфли он уже снял, и они стояли в ногах кровати. Расхаживая по комнате взад и вперед, он расстегнул свою белую рубашку и повесил ее на крючок, закрепленный на двери. Зашел в умывальню, ополоснул лицо и, почистив зубы, пробежался влажными ладонями по губам.

Послезавтра утром Кэрол будет похоронена – подумал он.

Однако было в этой мысли что-то тревожащее. Еще так долго ждать! А вдруг она успеет проснуться?

А что, если она проснется… прямо сейчас?

Да и Джеймс Мокси не выходил из головы с того самого момента, когда Дуайт узнал, что тот едет в город. Лафайетт, правда, велела не волноваться, потому что этот ненормальный Смок свое дело знает. А если Смок не справится? Начнется же черт знает что!

Мокси всем расскажет о приступах Кэрол. Обо всем узнает шериф Опал. Опал расскажет Роберту Мандерсу. Они подвергнут Кэрол эксгумации, найдут внутри гроба следы борьбы и спросят Дуайта, почему он никому не рассказал о приступах, жертвой которых была Кэрол. Ведь он должен был знать о них. Почему же на сей раз он решил, что это не так?

Подойдя к кровати, Дуайт представил себе тех двоих, Мокси и Смока, где-то на темных изгибах Большой дороги. Где они сейчас – и первый, и второй? А вдруг Смок как раз сейчас захлебывается собственной кровью, лежа в грязи, а Мокси наносит и наносит ему удары ножом, в то время как Дуайт сидит здесь на краю своего жесткого матраса?

Как это глупо – доверять столь важную вещь какому-то психопату!

– Не сходите с ума, – сказала ему Лафайетт во время последней встречи.

При воспоминании об этой женщине руки у Дуайта задрожали.

Он стянул носки и поставил ноги на коврик из медвежьей шкуры.

А вдруг Мокси сейчас держит голову калеки под водой, в старой ржавой раковине, в каком-нибудь убогом отеле. Дуайт воочию видел, как вода переливается через края раковины, а калека, чьи губы на мгновение оказываются над ее поверхностью, произносит его, Дуайта имя. И Мокси слышит его!

Еще одна ошибка Лафайетт.

Хотя, быть может, Смок и не знает имени человека, который его нанял? Нужно было оговорить этот пункт отдельно, сказать Лафайетт, чтобы его имени она не называла.

И самое главное – сможет ли калека одержать верх над таким человеком, как Мокси, легенда Большой дороги?

Мысли хаотически вертелись в голове Дуайта. Он был напуган, полностью выбит из колеи.

Девяносто пять процентов всех средств, которыми располагала семья, пришло от Кэрол и ее родственников. На эти деньги покупалась одежда, мебель, посуда, да и все прочее – в течение всех семнадцати лет их брака. Дуайт почти не участвовал в семейных тратах: даже прачке не платил – не говоря уж о том, чтобы нанять убийц! Хэтти – даже после своей смерти – незримо опекала молодую пару, снабжая ее всем необходимым.

Так где же Смок сейчас?

Лафайетт убеждала его, что у калеки будет достаточно времени, чтобы покончить с Мокси. Тем не менее у этих ситуаций есть своя, потайная логика: встречаются бывшие влюбленные, люди, связанные воспоминаниями о пыльных тропинках, которые они когда-то вместе топтали, и начинают действовать силы судьбы, связывающей прошлое и настоящее.

Разволновавшись, Дуайт встал с постели и стянул брюки. Потом задул свечу на маленьком столе, где Кэрол имела обыкновение оставлять свою сумочку, свои шляпки и зеркала. Теперь спальня была освещена единственной свечой, горевшей с другой стороны кровати, с его стороны, а через приоткрытые портьеры в комнату проникал свет взошедшей луны. Дуайт пересек комнату и, выглянув в окно, принялся рассматривать передний дворик дома.

А вдруг там, под внешним подоконником, уже притаился Джеймс Мокси?

Дуайт отпрянул от окна. А что, если на него уже наставлен пистолет? Пистолет, который в своей руке держит легенда Большой дороги, внушающий ужас даже таким бессердечным людям, как Лафайетт. Дуайт явственно ощутил холод ствола, по которому должна пройти пуля, прежде чем пробить стекло и, взломав ему ребра, впечатать их осколки в зеленую стену над кроватью. Дуайт мог почти с уверенностью сказать, что чувствует запах дыма, вылетающего из пистолета вместе с пулей… всегда горячего пистолета… вскипающего в тот момент, когда его выхватывают из кобуры. Не подвел Дуайта и слух: он отчетливо слышал щелчок, слышал, как мягко шуршит сталь о кожу кобуры, как постукивают о гравий копыта лошади, слышал и взрыв выстрела. Он успел даже услышать, как, словно сброшенная на пол супница, раскалывается его череп – с тем только отличием, что его расколотые кости будет удерживать мешковатая кожа, а осколки супницы разлетятся во все стороны.

Дуайта передернуло от ужаса.

Так где действительно сейчас находится Мокси?

Дуайт забрался в постель, дотянулся и задул оставшуюся свечу. Спальня погрузилась в темноту, и Дуайт некоторое время лежал, уставившись в пространство, простиравшееся по ту сторону спинки кровати. Лунный свет тронул мебель, стоящую вдоль стены, изменив ее облик, превратив кресло в скорчившегося калеку, а высокий комод – в легендарного преступника, не знающего жалости.

– Но ведь он бросил ее двадцать лет назад, – проговорил Дуайт в темноту. – Зачем он станет возвращаться?

От несправедливости происходящего у него сжалось сердце.

И вновь – видение Смока с головой в лохани, а над ним – Мокси с покрытым копотью лицом, рычащий: Кто послал тебя? КТО? ИМЯ!

Но знал ли Смок?

Дуайт ничего не знал о том, каковы обычаи Большой дороги, и это вселяло в его душу неимоверный страх.

Вскоре за окном подали голос ночные птицы, а вслед за ними – лягушки и кузнечики.

Дуайт лег на постель и положил голову на подушку. Надвинул одеяло на грудь и закрыл глаза.

Телеграмма, посланная Мокси, кроваво-красными буквами отпечаталась на поверхности потолка:


НЕ ХОРОНИТЬ!

ОНА НЕ МЕРТВА.

Я В ПУТИ.


Невидимые нити, связующие бывших влюбленных.

Дуайт уже достаточно долго всматривался в темноту, чтобы глаза его привыкли. Он уже видел, что тень в углу – это просто ночной столик Кэрол, а позади него – дверь. Тяжело дыша, он заснул, но и во сне не смог отогнать грозный образ безумного калеки, пересекающего безликий ландшафт, не имеющий никакого отношения ко времени. Там же где-то скрывался и бывший преступник… Джеймс Мокси.

Смок в Григгсвилле

Горючка Смок сидел на высоком табурете в баре, когда к нему подошел Ринальдо.

Он подозвал этого местного через весь салун, покрутив в воздухе пальцем, давая понять, что близок с волшебником и магом по имени Джеймс Мокси. Как раз перед этим Ринальдо громко рассказывал о знаменитом трюке в Абберстоне, и, что было более важно, о том, что знаменитый трюкач был здесь, в Григгсвилле, сегодня после обеда.

– Я весь день думал об этом парне. Лилиана знает, как много он для меня значит…

В баре ему внимали несколько человек, но самым внимательным слушателем был Горючка Смок. Наемный убийца сидел, опершись локтями о стойку бара, и улыбался, слушая, как этот подвыпивший маленький болтун, шатаясь от столика к столику, хвастает своей встречей с живой легендой. Вряд ли кто из завсегдатаев верил Ринальдо, но большинство вежливо улыбались. Смок дождался, когда интерес к рассказу Ринальдо у слушателей иссякнет, после чего дал ему знак.

Ринальдо, счастливый тем, что нашелся еще один слушатель, проворно подошел.

– Мы знакомы?

– Не думаю. Но мне страшно интересно узнать, как это у тебя вышло.

– Ты тоже поклонник Джеймса Мокси?

– Еще бы! Это же самый знаменитый человек на всей Большой дороге! Ты говоришь, что сегодня видел его?

Ринальдо вплеснул руками.

– Не только говорю, – сказал он, – но и клянусь, что это так.

Он улыбнулся и сел на свободный стул рядом с Горючкой Смоком.

– Я даже помог ему.

– Вот как? – недоверчиво покачал головой Смок. – И чем же такой маленький человек, как ты, мог помочь человеку-легенде?

Ринальдо гордо улыбнулся:

– Всего-навсего сообщил ему, что он в опасности.

– Удивительно!

Смок заказал для Ринальдо пива, а себе – воды.

– Расскажи побольше, – попросил он. – Как выглядит Джеймс Мокси?

Глаза Ринальдо расширились.

– Джеймс Мокси – щедрый человек, – сказал он.

– Это как?

– Он вовсе не обязан был оказывать мне честь разговором со мной, но он сделал это.

– Он специально остановился и стал с тобой беседовать?

– У меня были для него важные сведения.

– Какие?

Ринальдо поразмыслил.

– Я не уверен, что могу рассказать тебе об этом, незнакомец.

Наступила пауза – каждый отхлебнул из своего стакана.

– Хотел бы и я повидаться с ним, – проговорил наконец Горючка Смок, удрученно покачав головой. – Когда, говоришь, ты с ним виделся?

– Днем, совсем недавно.

Ринальдо задумался и уточнил:

– Часа три назад. Плюс-минус несколько минут.

Смок с преувеличенным отчаянием щелкнул пальцами. Какая жалость! Совсем недавно, и он пропустил этот счастливый шанс. Ринальдо наклонился к нему, слегка покачиваясь и едва не падая со стула.

– Я открою тебе секрет, – сказал он. – Страшную тайну.

Смок поставил свой стакан на стойку бара и приготовился слушать.

– Я был там, – громко прошептал Ринальдо. – В Абберстоне.

– Вот как?

– Да. Мне было уже достаточно лет, чтобы я мог работать.

Смок положил свою ладонь Ринальдо на запястье.

– Подробнее, дружище, – попросил он.

Ринальдо не терпелось выложить все как есть.

– Представь себе: два человека стоят друг напротив друга на Данкл-стрит. Джеймс Мокси с одной стороны, Дэниел Праудз – с другой. Прозвучала команда. Всего-то один выстрел и был сделан. Грудь Праудза разорвало в клочья. Но Джеймс Мокси так и не вытащил пушку. Я стоял совсем рядом. И я был там не один. Он не вытаскивал пушки!

Горючка Смок изобразил недоверие.

– Это невозможно! – покачал он головой.

– Кто-то так и говорит. Но они неправы!

– А в чем состоял фокус?

– Я не знаю, – покачал головой Ринальдо.

– Но у тебя же есть какие-то соображения?

– Есть.

– И ты ведь спрашивал, верно? Хотя бы сегодня.

– Спрашивал.

Смок усмехнулся.

– И он тебе не сказал?

– Нет, не сказал, – уныло ответил Ринальдо.

– И что ты по этому поводу думаешь?

Ринальдо сделал глубокий вдох.

– Я думаю, – сказал он, – что это магия. Причем самая настоящая.

– Ясно.

Ринальдо бросил взгляд на остальных посетителей бара, после чего вновь посмотрел на незнакомца. Когда лицо Смока вновь оказалось в фокусе его взгляда, Ринальдо вздрогнул – в лице незнакомца не осталось и тени былого дружелюбия. Ринальдо совсем не понравилось серьезное выражение физиономии незнакомца. Ничуть не понравилось.

– Почему бы тебе не сообщить мне, что ты ему сказал? – спросил Смок.

Ринальдо в замешательстве попытался свернуть разговор.

– Важно то, что…

– Почему бы тебе не сообщить мне, что ты ему сказал?

Ринальдо отхлебнул из своего стакана. Да, ему приходилось знавать плохих людей. Много лет он выполнял их поручения, передавая тайные послания из рук в руки. Во взгляде этих людей отсутствовала глубина – они видели окружающий мир лишь со своей колокольни, будучи не в силах понять чувства и желания своих собратьев.

Но тут на лице Горючки Смока вновь заиграла дружелюбная улыбка.

– Это было бы хорошим дополнением к твоей истории, – сказал он. – Видишь ли, я всегда считал Джеймса Мокси героем. Тот парень, Праудз, он много горя принес мне и моей семье. Поверь мне, что это так. И я давно собирался съездить в Макатун, чтобы лично поблагодарить этого замечательного человека, Джеймса Мокси.

Ринальдо улыбнулся. Похоже, в словах Смока тоже была некая магия. Он так же, как и сам Ринальдо, обожает Джеймса Мокси!

– Ты ведь знаешь, что он живет в Макатуне, верно? – спросил Ринальдо.

– Конечно.

Ринальдо огляделся, чтобы удостовериться, что их не слышат посторонние.

– Об этом немногие знают. И именно туда его враги послали наемного убийцу.

– Убийцу?

– Да. И теперь очень плохой человек направляется в Макатун, чтобы убить Мокси. Человек с черным сердцем и сломанными ногами.

– Понимаю, – сказал Смок, отхлебывая из своего стакана. – И именно это ты ему сказал, верно? Что по его следу идет убийца, так?

Ринальдо икнул.

– Я мог спасти его жизнь. Я должен был так поступить!

– Определенно мог. Еще как мог!

Воцарилась тишина. Ринальдо, уже изрядно поднабравшийся, тяжело дышал. Горючка Смок сидел тихо, как паук, притаившийся в засаде.

– Прости, – наконец пробормотал Ринальдо, – но я выпил чуть больше, чем позволительно – даже в такой важный день! Мне нужно выйти.

Глядя в зеркало, висящее над барной стойкой, Смок проследил, как Ринальдо покидает салун.

Дав ему достаточно времени, чтобы добраться до надворных построек, среди которых затерялся дощатый туалет, Смок поднялся и, хромая, направился к дверям, пробираясь через толпу григгсвилльских пьяниц. Лунный свет, упавший на его фигуру, резко очертил ее контуры – за исключением того места, где культи соединялись с оловом протезов, прикрытым штанинами.

Какой-то пьяница, которого покачивало в тени, отбрасываемой стенкой бара, решил, что Смок – это ангел смерти, медленно плывущий в лунном свете к тому месту, где уединился Ринальдо.

– Всем нужно время от времени в сортир, – пробормотал он. – Даже ангелам.

Темнота, казалось, истекала из нутра самого Смока. Словно черный демон, способный поглотить всю Большую дорогу, он приближался к цели.

– Это твоя вина, парень, – проговорил он, нисколько не обеспокоенный присутствием свидетелей. Их он тоже сожжет.

Ибо, как бы медленно ни передвигался Горючка Смок, действовал он быстро. Вытащив из стоящего поблизости штабеля досок одну длинную жердину, он плотно зафиксировал ею дверь туалета, просунув через дверную ручку и скобу, торчащую сбоку.

После чего сунул руки в карманы и указательными пальцами ухватил веревочные петли.

Потянул.

Магия, которой владел только Горючка Смок.

Он почувствовал, как висящие вдоль его бедер веревки натянулись, услышал, как мягко щелкнули клапана на протезах.

И полилась горючка.

Окон в туалете нет, дверь заблокирована – Ринальдо нипочем не выбраться.

А Смок запел:

Раз, два, три, четыре, —
И отдашь концы в сортире.
Три, четыре, раз и два, —
Коль пустая голова.

Дверь таверны отворилась, и наружу вывалился человек, но Смок быстро повернулся к нему лицом, и человек убрался прочь.

Из нагрудного кармана он достал спичечный коробок, и между его грязных пальцев сразу же вспыхнул огонек.

Ковыляя, Горючка Смок подошел к двери туалета и прижался к ней лбом.

– Запашок там не очень, верно, старый козел? Подожди секунду, и ты тоже станешь легендой Большой дороги. Как и Мокси.

Он отпрянул от двери и бросил горящую спичку на лужицу горючки.

Дощатый домик вспыхнул моментально.

Смок не собирался дожидаться, когда он превратится в пепел, но все-таки некоторое время покараулил, зная, что гордость за хорошо сделанную работу стоит большего, чем самое щедрое вознаграждение.

И когда туалет уже наполовину сгорел, Смок поковылял назад, к салуну, к своей лошади и к Большой дороге, на которой его ждала встреча с другим человеком-легендой.

Мокси у костра

Наступила ночь первого дня пути. Мокси знал, что проехал ровно половину расстояния, разделявшего его дом и дом Кэрол. Он не хотел останавливаться, но вынужден был это сделать – уставшая лошадь тяжело дышала, а Мокси знал, что в конечном итоге отдохнувшее животное гораздо быстрее доставит тебя до места, чем измотанное.

Небо почернело, и на нем отчетливо проявились бесчисленные звезды. Сосны, стоящие вдоль дороги, из зеленых превратились в серые, а их макушки скрылись в ночной темноте. Много лет прошло с той поры, когда Мокси точно так же наблюдал, как солнце садилось над Большой дорогой и, по мере того как он двигался на север, на дорогу опускалась ночь. И теперь, как тогда, лошадь медленно несла его прочь от места, где солнце прячется за горизонт, туда, где уже, к радости седока, обозначился круг луны, знаменовавший приближение следующего дня – последнего дня пути.

Мокси натянул поводья, и полусонная лошадь остановилась. Мокси спешился, отстегнул походную постель и положил на землю. Потом подвел лошадь к сосне, стоявшей неподалеку, и принялся успокаивать ее, поглаживая по гриве. Воды и еды для лошади было припасено вдосталь. Позаботившись о своей спутнице, Мокси принялся собирать дрова для костра.

Он поднимал с лесной подстилки ветки и небольшие поленья, а мысли о Кэрол не оставляли его. Теперь она была ближе на целый день пути, но все так же бесконечно далека.

Кэрол представляла собою нечто, что принадлежало его юности. Стремиться к ней было все равно что стремиться попасть на завтрак, который когда-то, еще ребенком, он делил с отцом и матерью. Собирая дрова, Мокси пытался понять, что он все-таки делает.

Может ли человек исправить свое прошлое?

Этот вопрос со всей остротой открыл перед ним бессмысленность происходящего. Не удастся ему избавиться от своего чувства вины, что бы ни произошло! И это было невыносимо.

С охапкой поленьев и сучьев он вернулся в лагерь. Лошадь стояла смирно, занятая едой. Сев неподалеку от разложенного одеяла, Мокси зажег небольшой костер, и только теперь понял, как замерз. Он протянул руки к огню и принялся обогревать их, одновременно рассматривая лошадь, наблюдая, как в отблесках пламени костра глаза ее становятся то черными, то молочно-белыми в то время, как она глядит по ту сторону огня.

Мокси думал о Кэрол. Вот Кэрол лежит на боку, со сложенными на груди руками, спит. Пару десятилетий назад такие мысли терзали Мокси, являлись ему в ночных кошмарах. Ужасные видения смерти, которые возвращались вновь и вновь: Кэрол, такая юная, плавает в ванне, и кожа – к тому моменту, когда он ее находит, – уже приобрела красновато-лиловый оттенок, а плоть, пропитанная водой, окоченела. В те дни он боялся оставить ее даже на час, опасаясь, что в его отсутствие она потеряет сознание и упадет в огонь – подобный тому, что он развел сейчас. Но самыми страшными кошмарами были те, в которых он видел ее похороненной заживо: приглушенные крики из-под земли, ногти, скребущие дерево гроба, заупокойный колокол, разносящий свои мерные удары по кладбищу. В этих кошмарах Мокси бросался на помощь, разбрасывая землю руками, состязаясь с кислородом, которого с каждым мгновением становилось все меньше и меньше в замкнутом пространстве гроба. Даже сейчас, когда Мокси смотрел на огонь, он слышал голос Кэрол – умоляющий и все слабеющий по мере того, как он углублялся в ее могилу: три фута, шесть футов, девять, двадцать футов, пока солнце не скрывалось за верхней кромкой могилы, а небо не сокращалось до небольшого голубого квадрата в конце туннеля, уходящего вверх… Квадрата, откуда доносился безумный хохот… Спасение невозможно… Воздух уходит…

Лошадь заржала, и Мокси принялся вглядываться в темноту. Костер хорош тем, что дает тепло, но он же создает вокруг себя полосу кромешной темноты. Потирая озябшие руки, Мокси в поднимающемся над костром дыму увидел образ Кэрол. Спящей. Живой.

– Завтра нам вновь предстоит долгий путь, – произнес Мокси. Лошадь посмотрела на него, после чего отвернулась, уставившись в темноту леса.

Развернув одеяло, Мокси лег. Он поспал совсем немного, как вдруг, внезапно пробудившись, по ту сторону костра увидел фигуру сидящего человека.

Было очень темно, но костер все еще горел, причем гораздо ярче, чем тогда, когда Мокси засыпал. Огонь издавал странный трескучий звук, словно в нем сгорало нечто, что не принадлежало Большой дороге. Мокси не стал вставать, но принялся лежа разглядывать сидящего, который был погружен в созерцание огня. Черты его лица были смазаны непрерывно снующими туда-сюда отблесками пламени.

– Я знаю, что ты не спишь, – сказал человек.

Мокси узнал этот голос – его он слышал вчера в цирюльне, а еще раньше, двадцать лет назад, в Портсмуте.

Он хотел встать, но голос остановил его.

– Не спеши, не пытайся меня увидеть. Еще рано.

Сидящий дышал с явно слышимым присвистом, как если бы черный ветер с усилием прорывался через небо, усеянное морской галькой.

– Кто ты? – спросил Мокси.

Пламя костра угасло на мгновение, равное малой доле сердечного удара, и Мокси вновь увидел большие и словно бы рыскающие туда-сюда глаза, взгляд которых скользнул от огня на землю возле костра.

– Должно быть, тебе очень нужно знать. Ты каждый раз спрашиваешь.

Сидящий отвел глаза от земли и встретился взглядом с Мокси. Костер вспыхнул с удвоенной силой и закрыл незнакомца.

Но Мокси увидел достаточно. Неясные черты, словно одна личина была выписана поверх другой театральным гримом.

– Я хочу, чтобы ты обернулся, – произнес сидящий.

Мокси не проронил ни слова.

– Было время, правильное время, когда ты мог делать то, что ты делал. Но то время прошло.

Мокси молчал.

– Нет причин, из-за которых оно должно вернуться и снова управлять тобой, – продолжил сидящий. – Все мы о чем-то сожалеем, не так ли?

– Она не умерла, – сказал наконец Мокси.

Языки пламени неожиданно протянули к нему свои пальцы, и Мокси отпрянул. Раздалось шипение, похожее на шипение воды, попавшей на раскаленные камни.

– Она умерла.

Мокси встал, но взметнулись вверх и языки пламени, закрыв лицо сидящего человека. Лошадь тяжело дышала, но не просыпалась.

– Не торопись увидеть мое лицо. Рано.

Облака закрыли луну, и огонь затрещал. Поднялся ветер, и янтарные искры принялись водить хоровод вокруг выросшего вдруг пламени. В его свете Мокси вновь увидел смотрящие на него глаза и саму фигуру сидящего, которая, казалось, парила над землей.

– А ты подумал о том, что, она, может быть, совсем не хочет, чтобы ты приезжал?

– Нет, – ответил Мокси, что было неправдой.

– А ты можешь представить себе, что она уже умерла и превращается в прах?

– Нет, – ответил Мокси. И это тоже было неправдой.

– А готов ли ты к тому, что люди, которые ее окружают, будут потешаться над тобой, когда ты приедешь? Что они отправят тебя прочь, рыцарь-неудачник?

– Мне неинтересны люди, которые ее окружают.

– Я знаю это.

Мокси ощутил движение справа и резко повернулся. Из темноты вышел человек, которого Мокси сразу же узнал.

– Я уже говорил вам, Джеймс, что она однажды уже была мертва.

Мокси помнил этого человека – его лицо, голос, даже одежду: котелок, галстук, закатанные рукава синей рубашки, в руке кожаный саквояж. Когда-то, много лет назад, этот человек был врачом, и именно он впервые вернул Кэрол к жизни. Когда все думали, что она мертва.

– Нет, она не… – сказал Мокси.

– Я ведь говорил, что однажды она уже умирала.

Тяжелое дыхание доносилось из-за костра. Глаза доктора стали увеличиваться, потом вздулись как пузыри и наконец лопнули, а их подобные белым хлопьям ошметки зашипели в пламени.

Мокси отпрянул.

– Вы ошиблись, доктор?

– Я?

Безглазый доктор крепче ухватился за ручку саквояжа.

– По крайней мере, для вас она умерла – когда вы ее бросили, – сказал он.

Мокси всмотрелся в черные отверстия выше носа доктора. В безобразных складках кожи под одним из них он увидел лежащую на спине Кэрол. В складках другого – самого себя, уходящего от нее.

– Насколько я помню, – продолжил доктор, – когда-то вам было достаточно просто бросить ее. Что с тех пор изменилось?

Язык пламени метнулся к башмаку Мокси. Он отступил в сторону.

– Она не умерла, – произнес он.

– Как раз наоборот, – покачал головой доктор. – Еще как умерла! Не нужно быть врачом, чтобы сказать, что это так.

Рот доктора открылся, язык скользнул вниз и, выпав изо рта, подкатился к ногам Мокси.

Мокси не без труда сохранил самообладание.

И вдруг доктор стал обычным доктором – таким, каким Мокси знал его двадцать лет назад. Глаза на месте – те же самые глаза, которыми доктор смотрел на молодого влюбленного, объясняя суть состояний, в которых оказывалась Кэрол.

– Позвольте показать вам кое-что, – сказал доктор.

– Я не хочу этого видеть.

– Нет, хотите.

Фигура по ту сторону костра продолжала медленно и хрипло дышать.

Доктор встал на колено и открыл свой саквояж. Оттуда он извлек нечто большое, бесформенное, с чего капала кровь.

– Взгляните, Джеймс! Это ее желудок. Я извлек его, чтобы определить причину смерти. А здесь у меня…

Доктор вновь склонился над саквояжем.

– А здесь у меня ее легкие. Вы же понимаете, Джеймс, что леди без легких неспособна дышать.

Мокси тронул ладонью пистолет в правой кобуре.

– Вы ошиблись, доктор.

Доктор шагнул вперед, его лицо вновь претерпело метаморфозу, и теперь это была голова барана на человеческой шее.

– Если вы не остановитесь и не повернете назад, будете страдать так же, как страдала она.

Мокси выхватил пистолет и выстрелил. Из облака дыма вновь возник доктор – целый и невредимый.

– И всегда-то с вами так, – проговорил он. – Вы сводите меня с ума.

Дыхание, доносившееся с противоположной стороны костра, превратилось в ветер, порыв которого разорвал доктора на янтарные хлопья, которые закружили над прогалиной, где горел костер.

Мокси повернулся, чтобы лицом к лицу встретиться с той сущностью, что впервые явилась ему в Портсмуте. Сущностью с постоянно меняющейся физиономией.

– Сядь, – проговорила фигура из-за костра.

– Не буду!

– Сядь!

Как ни сопротивлялся Мокси, его бросило на землю.

– Послушай меня еще раз, Джеймс Мокси. Возвращайся. Отправляйся домой. Кровь остановилась в жилах этой женщины. Ты едешь на встречу с мертвецом. В твоей поездке нет смысла. Тебе не избавиться от чувства вины за то, что ты когда-то оставил ее, отвернулся от нее. Теперь же все, что ты можешь сделать, – это вновь пройти путями своей юности, вновь повторить уже совершенные тобой поступки. Помнишь их? Вот они… Я покажу тебе дорожку… Покажу твои следы…

И Мокси действительно увидел свежие следы на земле возле костра.

– Подошвы твоих башмаков с той поры не очень изменились, – продолжал между тем голос. – Это твои следы, ты узнаёшь их, ты видишь, как отчаянно спасаешься от той, которую сейчас сам стремишься спасти. Чтобы ты получше вспомнил, пусть сейчас будет такая же погода, что была тогда.

Ветер стал ледяным, и Мокси бросило в дрожь.

– Тот же самый воздух, что образумил тебя и заставил поступить мудро. Ощущаешь его? Вспоминаешь тот день? Твое лицо с тех пор изменилось, но кости остались прежними. А теперь в твоем нутре окажется та же еда, что и в тот самый день. Я вижу, ты все вспомнил. Ничто не изменилось, хотя кожа у тебя уже не такая упругая. Ничто не изменилось, хотя глаза твои из синих сделались серыми. Я тебе все показал: следы, воздух, еду…

Голос помедлил и продолжал.

– А ты слышишь рыдания?

Мокси замотал головой – нет!

– Это женщина рыдает по мужчине, который когда-то предал ее, и готов сделать это во второй раз. Ты пытаешься поступить благородно? Тщетные попытки! Сделанное однажды невозможно изменить. Все умерло, все покрыто прахом. Чувство вины невозможно отменить. С ним можно лишь смириться. Возвращайся, и тогда в том решении, что ты принял когда-то, будет смысл. Потому что это было правильное решение. Та женщина умерла. Ты видишь свои следы? Да, ты их узнаёшь, я вижу. Даже если они отличаются от тех следов, что являются тебе в ночных кошмарах. Они отличаются от тех следов, которых ты хочешь избежать, когда возвращаешься к прошлому в своих воспоминаниях. Но это так не потому, что это иные следы. Просто ты плохо их помнишь. Ты думаешь, что это не твои следы, а следы человека моложе тебя, следы совсем другого человека. Но тот молодой человек – это ты сам, и это твои следы. Ты поменял башмаки, чтобы с ними изменились и следы. И теперь думаешь, что то решение принял кто-то другой. Но нет! Вот те самые башмаки. Примерь их и скажи, разве они тебе не подходят? Подходят, Джеймс Мокси! Еще как подходят!

Пламя костра поднялось выше сосен, растапливая лед ночного воздуха.

В его зловещем свете Мокси увидел свои старые башмаки. Красные башмаки, мокрые от растаявшего снега.

– Единственный выбор, который тебе остается, – продолжал Гнилл, – так это признать, что ты ни в чем не виноват, что нет причин укорять себя в чем-либо. С этого и начни.

Мокси, все еще лежащий навзничь, взглянул на следы, отпечатавшиеся на земле возле костра, и застонал. Кости его немилосердно болели. Тело распухло и не слушалось его воли. А голос из-за костра продолжал бубнить свое, скручивая мозг в плотные ноющие жгуты.

Мокси приподнялся и встал на колени. Гнилл рассмеялся: черные крылья зашумели, молотки могильщиков застучали, вбивая гвозди в крышку гроба. Мокси попытался встать, но не смог. Гнилл засмеялся еще громче, и смех его пронзил уши Мокси – так же как черви скоро пронзят тело Кэрол.

Скоро.

Скоро.

Скоро.

Мокси стоял у костра на коленях и понимал, что умирает. Его отчаянный вояж обернулся путешествием в страну смерти. И он умрет здесь, в полном одиночестве, в лесу, окружающем Большую дорогу. И единственное, что он будет помнить и о чем думать, – это Кэрол и ее смерть. Смерть многоликая и беспощадная.

Мокси закрыл глаза и закричал. Когда же он открыл их, все исчезло. Тело приняло обычные очертания, и холод более не терзал его.

Он медленно встал, посмотрел на костер и никого не увидел. Фигура, сидевшая по ту сторону пламени, призрак, назвавшийся именем Гнилл, исчез без следа.

Не выпуская пистолета из рук, Мокси осторожно обошел костер, но увидел лишь обломки веток да истоптанную землю. И никаких следов демона, который словами, воспламенившими мозг, вновь заставил его вспомнить о прошлых ошибках.

Но следы прошлого не стереть, не затоптать!

Мокси опустился на землю и лег на одеяло, по-прежнему сжимая оружие. Над головой его распахнулось безбрежное звездное небо. Тело ломило от усталости, сердце сжимало чувство вины.

Долгое время он лежал, думая о Кэрол, не обращая внимания на треск сучьев в лесу, на звук падающей листвы. Он думал о Кэрол и о той черноволосой девушке, Молли, которая звала его, приглашала познакомиться со своей подругой, Кэрол. Жест Молли был вполне невинен – как и сегодня в цирюльне: идем, я познакомлю тебя с Кэрол, и ты полюбишь мою подругу, полюбишь…

Кэрол.

Кэрол и Мокси

Воспоминания подобны кошмарам, неясным разрозненным видениям, которые падают с полок памяти без всякого порядка, и это доказывает, что порядок в жизни вообще не имеет никакого значения…

– Это такое состояние, – сказал второй врач. – И оно отличается от обычной комы.

Второй врач знал свое дело лучше первого.

Но Кэрол это было известно. Проблема состояла в том, что она уже находилась в коме и не могла сообщить Джеймсу то, что была должна сообщить.

Когда она очнулась, она это сделала.

– Я как будто умираю, – сказала она. – И это было уже много-много раз. Умираю.

Она лежала на койке в доме врача. Мокси сидел рядом в кресле.

– Как часто это случается? – спросил он.

– Какой-то определенной закономерности здесь нет. Но, когда я в коме, я тебя слышу. Я слышала, как ты вез меня к первому врачу, а теперь – сюда.

– Я очень испугался, Кэрол.

– Я знаю.

Затем к ним присоединился врач.

– В состоянии комы, Кэрол, ваш пульс становится настолько медленным, что я бы и не определил его, если бы не держал на нем палец дольше обычного. Кожа не теряет цвета, но вы не двигаетесь, и дыхание заметить практически невозможно. Я совершенно не виню того, другого доктора за то, что он сказал Джеймсу. Я бы и сам подумал, что вы мертвы.

Кэрол взяла Мокси за руку.

– Мне следовало все тебе рассказать, – проговорила она.

– Почему же не сказала?

– Я боялась тебя напугать.


– …Идемте со мной, – говорила девушка, – я хочу познакомить вас со своей подругой, Кэрол…

Мокси был еще очень молод, но это была не первая таверна в его жизни. Просто здесь было веселее всего.

– Идемте… она там… ее зовут Кэрол… вы ее полюбите…

Мокси стоял возле стены со стаканом в руке, даря всем проходящим мимо искренние улыбки, слушал музыку, льющуюся со сцены. Он выпил достаточно виски, чтобы понимать, что пьян, а потому занервничал, увидев, как ему делает знаки черноволосая девушка.

– Что вы говорите?

Но музыка мешала ей услышать его вопрос, а потому Мокси, показав на себя пальцем, уточнил:

– Вы меня?

– Идемте, – не унималась девушка, – идемте же…

Поправив шляпу, Мокси через толпу двинулся вслед за девушкой. Они пересекли бар и оказались на противоположной стороне зала, где небольшой оркестр играл на гитарах, фортепиано и барабанах, а вокалисты скорее кричали, чем пели. Мокси пролил часть виски себе на рубашку и, когда они подходили к пункту назначения, он отирал рубашку ладонью.

Темноволосая девушка повернулась к Мокси и показала ему на свою подругу, которая стояла у стены – светло-каштановые волосы, красивые умные глаза. Ей, как и всем в зале таверны, было жарко…


– …Никогда, – ответил Мокси, когда она спросила, были ли в его жизни такие поцелуи.

Кэрол улыбнулась. В этом парне присутствовало нечто восхитительно невинное. Он всегда говорил только то, что думал.

– Я рада, что это так, – сказала Кэрол, запустив пальцы в его черную шевелюру. Она снова поцеловала его, и Мокси, повинуясь инстинкту, взял ее лицо в свои ладони и вернул поцелуй. Так они и сидели, а лунный свет лился на них сквозь неплотно прикрытую дверь амбара, все лился и лился…


– …Маме не нравится название «Воющий город», – сказала она. – Она называет его «то место». Но это название меня пугает, потому что оно ближе к правде. То место – это не здесь, это не «это место»…


– …Не волнуйся, – сказала Кэрол, повернувшись к нему. – Ты понравишься Хэтти. Иначе и быть не может.

Снег падал на волосы Кэрол, пока они шли от экипажа к дому ее матери по длинной, покрытой гравием дорожке. Хэтти, сказала Кэрол, была одержима изобретательством. Все время что-то планировала, что-то сооружала.

– У нее на полу в мастерской всевозможные шестеренки, рычаги. Можешь не обращать на них внимания. А можешь и спросить, для чего это все. Тогда она, может быть, расскажет тебе о Ящике.

– О каком ящике?

Кэрол улыбнулась:

– Я же говорю, она постоянно с чем-то возится.


Земля уже подмерзла, хотя воздух, после только что кончившегося снегопада, был достаточно теплым. Мокси, пропуская Кэрол, придерживал ворота и не видел ее матери, смотрящей на них в окно. Когда они добрались до двери, Хэтти открыла ее, и Кэрол представила ей Джеймса Мокси. Они вошли в дом, и Хэтти сказала:

– Занятное сочетание. Джентльмен, с презрением относящийся к правилам и законам. Причем сознательно.

Но своей рабочей комнаты она ему не показала. И попросила Кэрол больше ее об этом не просить…


– Сайлас! – кричал Мокси, грохоча в дверь. – Сайлас! Открой! Она умерла. Кэрол умерла!


Первый раз на глазах Мокси она упала тогда, когда они покупали ей шляпу. Кэрол смотрелась в зеркало, а Мокси говорил ей, что все шляпы на ней хороши одинаково, потому что это было правдой. А она заставляла его примерять дамские шляпы и смеялась, потому что он забавно изображал ее мать. Продавец укоряюще посмотрел на Мокси, поле чего принес новую партию шляп.

Кэрол сказала:

– О, вот отличная шляпа!

После этого она упала…

– Совсем не так, – ответил Мокси на вопрос Сайласа, который поинтересовался, чувствовал ли тот нечто подобное раньше. – Впереди – целая жизнь, полная тяжкого труда. Любовь – сложная вещь.

– Любовь?

Они сидели позади амбара, прислонившись спинами к его стене.

– Тебе нравится аромат ее духов?

– О, да.

– А ее походка?

Мокси покраснел.

– Еще как!

– Для тебя она столь же мягка, как шерсть ягненка?

– О, да!

– Тогда ты ее действительно любишь.

– Да, я люблю ее…


– Она мертва, – сказал первый врач, опустив ее руку на стол.

Мокси, с искаженным яростью лицом, выглядел точно так, как станет выглядеть в недалеком будущем.

– Вы неправы, док. Я чувствую, как бьется ее сердце. Когда я нес ее сюда, я ощутил удар…

Врач, чье лицо под черным строгим котелком было исполнено величайшей серьезности, снял очки и направил их в карман своего жилета. Рукава голубой рубашки были закатаны по локоть.

– Удар? Один?

– Разве этого недостаточно?

Врач нахмурился.

– Может быть, вы действительно ощутили удар. Но теперь оно не бьется.

– Куда еще я могу с ней пойти? – спросил Мокси.

– Боюсь, любой профессионал скажет вам то же самое. Если человек мертв, он мертв вне зависимости от того, кто на него смотрит.

Кэрол лежала на столе и выглядела так, словно некто у нее что-то украл. Хотя и не всё.

– Вы неправы, док!

Мокси укрыл ее пальто, которое прихватил у Сайласа, взял ее на руки и понес к двери…


Сайлас открыл дверь и увидел своего друга, совершенно промокшего под дождем. Кэрол без движения лежала у него на руках.

– Что случилось, Джеймс?

– Она умерла, Сайлас! Просто упала… Совершенно неожиданно…

Сайлас назвал имя врача и объяснил, как добраться до его дома.

Потом тронул Мокси за плечо:

– Подожди!

И, сбегав в дом, вернулся с пальто, которым укрыл лежащую на руках друга Кэрол.


– Меня зовут Кэрол, – произнесла она, протягивая руку. – Я вижу, вас ко мне притащила моя подруга.

Мокси протянул ей руку, но тут же отдернул и принялся вытирать о брюки – рука была мокрая от пролитого виски.


– Я люблю тебя, – сказала Кэрол.

– Я люблю тебя, Кэрол.

– Правда?

– Правда!

Кэрол встала с кухонного стола.

– Если мы решимся на это, тебе придется смириться с тем, что я время от времени умираю.

Мокси сглотнул.

– Я понимаю… Конечно…

Но она видела, как он испуган.


– Это особое состояние, – проговорил второй врач, стоя над неподвижным телом Кэрол. – Что-то вроде припадка, но весьма особого. Я читал о подобном, но не думал, что столкнусь с этим в действительности.

Вода ручьем текла с Мокси на пол смотрового кабинета. Пальто Сайласа висело на спинке кресла. Врач тер глаза, и Мокси понял, что он хороший человек.

– Как долго она будет спать?

Доктор несколько мгновений подумал.

– Я не знаю, – ответил он. – Как я уже говорил, мне еще не приходилось такого видеть. Да и вообще вряд ли многие такое видели. Меня беспокоит то, что в этом состоянии она не сможет получать нормального питания. Сколько человек может существовать в подобной ситуации? Не имею ни малейшего представления. Нужно ее понаблюдать. Будем кормить ее через иглы и трубки. И я не гарантирую улучшения в будущем.

Но улучшение наступило. На следующий день Кэрол проснулась…


– А вдруг бы тебя похоронили? – предположил он.

Но Кэрол прекратила думать об этом уже давно.

Они молча шли рука об руку. Затем Джеймс сказал:

– Ты знаешь, из-за этого в тебе есть что-то особенное. Как в привидении…

Кэрол не от него одного это слышала. Когда она была еще девочкой, другой врач назвал ее возрожденной. Услышав это, Хэтти рассердилась и заявила в лицо доктору: никто не может возродиться, не умерев.

– Но разве я не умирала? – спросила Кэрол.

Хэтти посмотрела на нее глазами холодными, как речная вода:

– Пока я стою на посту – нет, Кэрол…


– Ты должен это сделать, – сказала она, повернувшись к Джеймсу. – Поймай мне голубую булавоуску. Я знаю, ты не маленький мальчик. Но все равно, поймай булавоуску, принеси ее мне, и я буду знать, что ты готов. Я пойму. Поймай голубую булавоуску, посади в банку и принеси к моим дверям, если ты этого хочешь… Тебе даже не нужно будет стучать. Просто поставь на подоконник, и я увижу. И пойму, что ты готов…


– Да, тут есть с чем повозиться, – проговорил Сайлас, сидя у амбара. – Но мужчине приходится иметь дело со всяким-разным. И с такими вещами тоже.

Мокси сидел тихо.

– Посмотри на дело с этой точки зрения, – продолжал Сайлас. – Тебе уже пришлось пройти через все это, да еще трижды!

Мокси кивнул, но не сказал ни единого слова. Его невидящий взгляд поразил Сайласа.

– А понимаешь ли ты, – сказал Сайлас, – что единственная причина, по которой ты ее можешь оставить, – то, что ты ее любишь. Понимаешь? Потому что это именно так. Ты ведь не хочешь вновь видеть ее в таком состоянии, верно?

– Меня зовут Мокси.

– Мокси? Забавное имя.

Он покраснел и снял шляпу.

– Джеймс Мокси.

– Мне нравится это имя. А вам нравится песня?

Через плечо он глянул на оркестр и улыбнулся.

– Нравится.

В песне были такие слова:

Нам дарит Большая дорога
Удачи и радостей много.
А нашим заклятым врагам —
Лишь горе с бедой пополам!

– Физиологически она была весьма близка к состоянию смерти, – говорил врач, пока Кэрол, уже проснувшаяся, отдыхала в соседней комнате. – Но ее сознание не отключается. В этом своем состоянии Кэрол не испытывает ни голода, ни жажды, и удивительнее всего то, что, как она говорит, там она пребывает в состоянии постоянного падения. Я сказал, что это звучит пугающе. Она же ответила, что все зависит от того, как часто ты падаешь.

Врач действительно подошел к делу со всей серьезностью.

Мокси же хотел знать, когда может случиться очередной приступ.

– Ничего не могу сказать, – покачал врач головой. – А потому крайне важно проявлять по отношению к Кэрол максимум внимания и заботы. Не спускайте с нее глаз. Представьте, что она в одиночку пересекает улицу, падает, и тут появляется экипаж. Было бы ужасно, если бы в этот момент она была одна.

В одной руке Мокси нес пакет. Он двигался шагом твердым и размеренным, но сердце его разрывалось. Сайлас был прав. Врачи были правы. Права была и Кэрол.

Но он был не в состоянии сделать это.

Дом Кэрол был всего в тридцати метрах, когда он повернул. Воздух казался по-настоящему ледяным. На Большую дорогу пришла зима. Красные башмаки оставляли следы на тронутой снегом земле. Мокси почувствовал: перед ним открывается новая жизнь. Жизнь, в которой ему не нужно будет ежесекундно ждать, что его возлюбленная, только что жизнерадостно смеявшаяся, вдруг упадет и будет лежать как мертвая. Жизнь, где он не станет ежечасно, ежедневно присматривать за Кэрол. Он так и не вошел в ее дом, а потому, много лет спустя, уже не мог вспомнить точно, где он находится и когда он его в последний раз видел.

И дом, и его хозяйку.

Его башмаки вгрызались в заснеженный гравий Большой дороги, а сверток под мышкой так и норовил выскользнуть и упасть на дорогу. Надо бы выбросить его, подумал он. Или разбить о камень. А не то засунуть за ствол дерева и прикрыть сухими листьями, и если она когда-нибудь каким-то образом найдет его, то улыбнется, и эта улыбка хоть чуть-чуть согреет тот холод, который он оставляет позади себя.

Но он не сделал ни то, ни другое, ни третье, унося банку с булавоуской домой.

Сколько раз она уже умирала к тому времени? Сколько раз он верил тому, что это действительно была смерть?

Пять? Шесть? И каждый раз Мокси боялся дышать, чтобы, испуганная шумом его дыхания, она не ускользнула слишком далеко… она спала слишком долго… и ее неподвижное тело лежало в соседней комнате… он стоял у окна, вглядываясь в бесконечные просторы свободной жизни, жизни без тягот и забот.

Он вошел в дом, поставил банку на стол и снял с нее бумагу. Как только он сделал это, лучи вечернего солнца пронзили маслянистые крылышки бабочки, окрасив противоположную стенку банки их цветом.

Мокси вновь прикрыл бабочку бумагой и принялся укладываться.

Решение оставить Кэрол разрушило действительность, в которой он привык существовать, равно как и сами основания его личности. И это было неизбежно.

Когда человек поворачивается спиной к одной сущности, лицом к лицу он сталкивается с другой.

Его ждала Большая дорога.

Туда и отправился Мокси, неся за плечами небольшой зеленый мешок, где скрывалось все его скудное имущество…


– Я и сам мог подумать, что она умерла, – говорил второй врач. – Запросто могли бы ошибиться и полицейский, и распорядитель похорон, и гробовщик. Ошибиться мог весь город. Весь город… не услышал бы тревожного колокольчика, потому что она не смогла бы в него позвонить… весь город горевал бы по умершей, в то время как она была бы жива… над ее могилой висел бы совершенно бесполезный колокольчик… его шнурок был бы в ее руке, но сил позвонить у нее бы уже не было…

Мандерс навещает шерифа Опала

Опал крепко спал, когда раздался стук в дверь.

Шериф городка Хэрроуз вел достаточно размеренную жизнь. Каждый день, когда садилось солнце, он покидал свой офис с тем, чтобы вернуться на следующий день сразу после восхода. Иногда приходилось и задерживаться, что он и делал без особой неохоты. Время от времени дело требовало его присутствия на месте, что он и исполнял. Но чаще всего он в обычное время покидал офис шерифа, по пути приветствуя дам прикосновением к полям шляпы и профессиональным взором приглядываясь к мужчинам и подросткам. Вне зависимости от часа, в который он покидал офис, он заходил на кухню Элеонор Роберст в отеле «Кори» и забирал там пакет жареных стейков, которые и съедал по пути домой. Если, живя в Хэрроузе, вы не совершали ничего противозаконного, вы могли и не знать, что закон существует. Шериф Опал был из тех законников, кто не любил совать свой нос во все дела, своим присутствием лишний раз надоедая людям, его избравшим.

Но уж если вы закон нарушили…

Не в первый раз шериф просыпался среди ночи на стук в двери. Чаще всего это был его помощник Коул, который приходил либо спросить совета, либо сообщить о ночной потасовке, которая закончилась неудачно для одного из ее участников. Обычно Опал был приветлив со своим помощником – в случае если дело того стоило, давал подробные инструкции; если же причина ночного визита была пустяковая, просто отправлял прочь, откладывая разбирательство до утра.

– Иду! – крикнул шериф, спуская ноги с постели.

Стук повторился. Стучал явно не Коул – стук слишком осторожный и деликатный. Гадать Опалу не хотелось, но, вероятно, это явился с жалобой какой-нибудь вновь прибывший в город человек, ищущий защиты от неприветливых соседей.

Взяв с ночного стола пистолет, шериф направился к дверям. Шел он не торопясь, помня о страшных историях про шерифов, которых убивали на пороге их собственных домов.

– Кто там? – поинтересовался Опал, одной рукой взявшись за ручку двери, а другой держа пистолет на уровне груди.

– Это Роберт Мандерс, шериф.

Опал нахмурился. Распорядитель похорон в столь поздний час – это странно.

Опустив пистолет, Опал открыл дверь.

– В чем дело, Мандерс? – спросил он. – На кладбище напали грабители?

Мандерс, как всегда, держался вежливо и корректно, но шериф видел, что распорядитель похорон чем-то озабочен.

– Заходите, – пригласил его Опал. – Поговорим на кухне.

Мандерс проследовал за шерифом к маленькому белому столику, на котором стояла свеча. Шериф зажег ее и жестом пригласил Мандерса садиться.

Распорядитель похорон сел.

– Я пришел сюда по довольно-таки странному поводу, – начал он.

– Уверен в этом. Если бы повод был иной, я решил бы, что вы сами со странностями.

– Это так. По пустякам я не стал бы вас будить.

– Так в чем дело, Мандерс?

– Я по поводу Кэрол Эверс, шериф.

– Так, и что с ней?

– Она умерла.

– Я знаю. Я был на церемонии прощания.

– Мистер Эверс заходил ко мне.

– Понимаю. Для организации похорон, верно?

– Это не все. Мистер Эверс нанял кого-то постороннего, чтобы подготовить тело.

– Не из нашего города? Член семьи?

– Именно это он и сказал. Семьи. Вы их знаете?

– Нет.

Мандерс, прежде чем задать очередной вопрос, с минуту колебался.

– Слышали ли вы что-либо о докторе Александре Вульфе? – наконец спросил он.

– Нет.

– Это врач, который засвидетельствовал факт и причину кончины миссис Эверс.

– Ну и что?

– Шериф! Именно это меня беспокоит больше всего. Не знаю, имею ли я право это говорить, но, когда я беседовал с мистером Эверсом, я не мог отделаться от ощущения, что там что-то не так.

– Что вы имеете в виду?

– Я не смог толком понять, к чему он клонит, а заключение от доктора Вульфа, которое он представил, показалось мне, откровенно признаюсь, подозрительным.

– Я серьезно отношусь к этому слову, Мандерс.

– Я понимаю.

– Продолжайте.

– Сегодня вечером, сидя в офисе, я проверил регистрационную книгу и не нашел ни малейших следов доктора Александра Вульфа.

Опал внимательнейшим образом посмотрел на Мандерса. В колеблющихся отблесках пламени свечи лицо распорядителя похорон было отличной иллюстрацией того, что называется крайней степенью озабоченности.

– Насколько надежна эта книга?

– Книга регистрации?

– Да.

– Для моей работы крайне важно иметь самый свежий и надежный источник. У меня последнее издание. Вышло лишь в прошлом году.

– Доктор мог появиться в этом году и еще не попасть в книгу, так?

– В принципе, да.

– А какую территорию охватывает книга?

– Весьма приличную. Я думаю, в книге зафиксированы сведения по всем городам, в которых вы только могли побывать. Значительная часть городов, стоящих на Большой дороге.

– А что говорит Эверс? Из какого города этот доктор?

– Эверс сказал, доктор Вульф – из Чарльза.

– Вот как?

– И еще – заключение о причинах смерти, – продолжал Мандерс.

– Заключение, выданное доктором Вульфом?

– Да, доктором Александром Вульфом. За всю свою жизнь я не читал столь непрофессионального заключения.

– Заключение у вас с собой?

– Нет, – покачал головой распорядитель похорон. – Я вынужден был отдать его мистеру Эверсу.

– И что же там было?

– Язык вроде правильный. Но в заключении не было четких выводов о причине смерти и отсутствовал обычный врачебный жаргон, которым они овладевают в университете.

Опалу не нравилось то, что он слышал. Мандерс был из тех людей, кого следовало воспринимать со всей серьезностью.

– Вы полагаете, – спросил он, – что Эверс выдумал этого доктора Вульфа?

– Боюсь, что так.

С минуту Опал сидел молча.

– Не стоит относиться к своим подозрениям так серьезно, Мандерс, – наконец сказал он. – Особенно подозрениям такого рода. Человек склонен верить себе в первую очередь. Кстати, доктор вполне может быть и не профессионалом, но в этом нет ничего противозаконного. Черт побери, у меня у самого есть друзья, которые предпочитают ходить к знахарям и колдунам. Стоит только начать кого-то в чем-то подозревать, как тут же сворачиваешь с прямой дорожки. Особенно если это касается чьих-то личных предпочтений.

– Но этот доктор Вульф должен жить где-то поблизости.

– Правильно.

– Он же видел Кэрол Эверс сразу после ее смерти.

– Правильно. Но то, что его нет в вашей книге, не означает, что он не существует. Мистер Эверс когда-нибудь болел?

– Наверняка.

– И я так думаю. Но я не знаю, кто лечил его насморк, и не знаю, кого он вызвал, чтобы освидетельствовать свою жену. Это его личное дело.

– Я понимаю.

– Очень хорошо.

– Да, шериф, я действительно понимаю. Но должен добавить, что мистер Эверс хочет как можно быстрее похоронить Кэрол. Он просто сам не свой, спешит, словно на пожар.

– Как это?

– Он настаивал, чтобы похороны прошли уже этим утром. Я сказал, это невозможно. Из-за Болезни, которая пока не хочет покинуть Хэрроуз.

– Но прощание состоялось сегодня.

– А утром, согласно его желанию, должны были бы состояться похороны.

Опал испытующе смотрел в глаза Мандерса. Никто в Хэрроуз ближе Мандерса не соприкасался со смертью, и информация от распорядителя похорон помогла в свое время шерифу разрешить не одно запутанное дело. Хотя к Дуайту Эверсу шериф никогда не питал никаких подозрений.

– Так, и что еще? – спросил он.

– Лукас и Хэнк сообщили мне, что мистер Эверс держит тело Кэрол в подвале.

– И что это значит?

– Не знаю. Но, как мне кажется, это не лучшее место для леди.

– Как они об этом узнали?

– Им сказал Клайд Дэрроу, жена которого, Фарра, работала горничной у Кэрол.

Опал выдохнул и посмотрел на пламя свечи.

– Похороны послезавтра утром, так? – уточнил он.

– Именно.

– На вашем кладбище?

– Да. Могила уже готова.

– Хорошо.

Проведя ладонью по волосам, Опал встал.

– Вы понимаете, – сказал он, – что, придя сюда поздно ночью, вы обвиняете человека в подозрительном поведении?

– Понимаю. Но я также надеюсь, что никто не узнает о моем визите.

Опал кивнул и продолжил:

– Позже вы можете мне понадобиться. Я внимательно изучу все факты. Хотя вряд ли в этом что-то есть. Такого рода преступления скрывают гораздо тщательнее. Мой вам совет: занимайтесь своим делом, а я уж займусь своим.

Опал проводил Мандерса к двери и поблагодарил за визит. Отослав распорядителя похорон, он вернулся в спальню. Лег в постель и подумал: странно, что человек, у которого в доме так много комнат, держит свою умершую жену в подвале – даже на столь короткое время. Дикость какая! Единственное, что может оправдать мужчину в такой ситуации, так это нежелание показывать жену в таком виде кому-либо.

Он ее прячет!

Но Опал более всего опасался скоропалительных выводов.

А что, если встать и прямо сейчас поехать в дом Эверсов? Одним махом разрубить этот узел – все понять и разрешить все подозрения? Но Опалу было не по себе оттого, что главным в этом деле оказывался распорядитель похорон. Надо же, невзирая на поздний час, оделся и приехал.

Опал сел в постели и лег опять.

Завтра, – сказал он себе. – Завтра.

Но шериф не был уверен в том, что принял правильное решение, и слово «завтра» тревожило его в течение всей ночи.

Смок тоже спит

Горючка Смок, хромая, вошел в публичный дом. Девушке, стоявшей за стойкой бара, совсем не понравился поздний посетитель, и она уж было решила заявить, что время истекло и они закрываются. К тому же этот хромец мог рассчитывать на бесплатное обслуживание, а она знала, что обитавшие в ее заведении девицы не любят возиться с калеками. Но в этом посетителе было нечто особенное – он казался убогим даже для такого местечка, каким был публичный дом. Тем не менее в общей зале веселье продолжалось, хотя и приближался момент, когда все должны были разойтись по комнатам и заканчивать вечер уже там. Девушка мысленно обругала вошедшего за то, что он не явился двадцатью минутами позже, когда она легко избавилась бы от него вместе с прочими посетителями – прощально помахала бы рукой двум дюжинам мужчин и женщин, которые с комфортом угнездились на кушетках, танцевали, стояли толпой у пианино, и этот калека удостоверился бы сам, что вечеринка закончена. Но он пришел слишком рано, и с этим приходилось считаться. Интересно, как он будет подниматься по лестнице? Или ей придется тащить его на своем горбу? Правда, чем ближе подходил к ней этот человек, тем очевиднее становилось, что ему не впервой посещать вертепы, подобные тому, в котором она служила.

Кроме того, в его внешности сквозило нечто, вызывавшее тревогу.

Может быть, отсутствие шляпы? Или то, что волосы его были пострижены лишь наполовину?

– Решились в последний момент? – спросила девушка.

Горючка Смок, разглядывавший сцену всеобщего веселья, наконец посмотрел и на вопрошавшую.

– В таком заведении каждый момент – последний.

Ей не понравилось, как он это сказал. Как посмотрел на нее. Она сразу же заняла жесткую позицию – ей было не привыкать!

– Вы всегда такой мрачный или это нам так посчастливилось?

Смок не ответил, продолжая наблюдать за происходящим.

Девушке он нравился все меньше и меньше, хотя она этого и не показывала.

– Хотите взглянуть на девочек?

Положив локти на стойку бара, Смок отрицательно покачал головой:

– Нет.

– Нет?

– Хотите выпить? – вдруг предложил он.

– Я на работе, – отрицательно покачала головой девушка. – Если нуждаетесь в месте для ночлега, то…

Лицо Смока просветлело. Губы раздвинулись в улыбке – точь-в-точь раздавленная слива.

– Именно так, – сказал он, и девушке почудился запах горючего в его дыхании. – Поспать. Мне нужна комната – такая, которую вы предоставляете своим парочкам. Только без девицы. Решено?

Девушка старалась быть вежливой. Она знала, как вести себя с грубиянами. Но этот тип пока не нарывался.

– Здесь, на Говард-стрит, есть гостиница.

Горючка Смок посмотрел ей в глаза абсолютно пустым взглядом.

– Я понимаю, – продолжила она. – Но это будет выглядеть странно, если мы просто так сдадим вам комнату.

– Пусть будет странно. Пусть будет чертовски необычно.

Из соседней комнаты раздались аккорды пианино и женский смех.

– Вы не станете возражать, если я спрошу, почему вы ищете именно такое место, чтобы просто поспать?

– Разве я сказал, что я что-то ищу?

Девушка уже хотела было вызвать мадам, но решила не рисковать – ее учили, что мадам нужно тревожить лишь в самом крайнем случае.

– Зови меня лишь в случае острой необходимости, – говорила мадам. – В противном случае решай сама.

Был ли сейчас такой случай? Вряд ли. Правда, этот тип говорил странные вещи.

– Я не уверена, что у нас есть свободные комнаты, – проговорила девушка, с трудом скрывая беспокойство.

Горючка Смок бросил на девушку долгий взгляд. Он думал, и девушке казалось, что он решает – убивать ее или нет.

И от него действительно пахло горючим.

– Черт побери! – наконец сказал он убийственно спокойным тоном. – Вот что мы сделаем. Сейчас вы пойдете и найдете мне комнату, где я останусь на ночь в совершеннейшем одиночестве, а за это я не сожгу дотла ваш дерьмовый дворец. Идите и приготовьте мне комнату, а я тогда не запалю ваше заведение. Мне нравится ваше лицо. Вам бы оно тоже понравилось. Так сделайте любезность, идите и приготовьте мне комнату. Пусть это будет самый грязный матрас в вашей конуре, но шевелитесь побыстрее. Мои ноги болят. Мои ноги всегда болят. Но сейчас они болят сильнее, чем обычно. Так что идите и готовьте комнату. И тогда я позволю вам веселиться дальше. Точнее – позволю дальше жить. Вы же хотите жить, верно?

Лицо его просветлело.

– Дайте мне комнату, и я не стану сдирать мясо с ваших костей.

Горючка Смок щелкнул пальцами, и в руке его вспыхнул огонек спички. Девушка вскрикнула.

Прошел час. Шум, доносящийся с первого этажа, почти стих. Смок сидел на раскладном стуле, вперившись невидящим взором в темноту убогой комнатенки. Он думал о полицейском, который остановил его на въезде в город. Тот рассмеялся, когда на его вопрос об имени Смок сообщил, что его зовут Джеймс Мокси. Полицейский сказал, что он не первый.

– Не первый что?

– Не первый сегодня.

Смок улыбнулся.

– Знаете что, – сказал он к удивлению полицейского. – Пойду-ка я в этот бордель и проведу там ночь. Могу с девицей, могу без, но, так или иначе, именно там я и переночую.

Полицейский начал было говорить о том, что в этом городе он устанавливает правила, а Смок кивнул: устанавливайте, устанавливайте. И тогда полицейский предложил ему, не задерживаясь, идти прямиком в бордель или куда-там еще, переночевать, а потом убираться с восходом солнца.

Смок улыбнулся. Он ненавидел такие вот городишки. Поблагодарив полицейского, он пошел своей дорогой, но тот спросил Смока, что у него с ногами, а Смок ответил, что сломал ноги, когда рыбачил.

– Ну что ж, тогда путь вам прямиком в бордель, – сказал полицейский.

Горючка Смок же подумал: а не потянуть ли за шнурки? Он даже вставил пальцы в петли, чтобы разбрызгать свою горючку по всему этому вонючему городу, прямо до северных ворот. И, поступи он так, непременно прошел бы мимо борделя и полицейский подбежал бы к нему спросить, почему он изменил свое решение, и тогда Смок зажег бы спичку, и весь этот город полыхнул бы, как сухой валежник.

Отличная мысль. Просто великолепная. Город с такими отличными деревянными тротуарами в одно мгновение сгорит как спичка. А как заполыхают витрины магазинов! Особенно на центральной площади! Здания начнут рушиться, и это будет великолепно. Горючка Смок вдосталь насладится видом огня, тем, как дерево превратится в уголья, а пепел взлетит в самые небеса, а потом осядет серыми хлопьями. То, что было когда-то магазином, устелет центральную улицу; зола того, что когда-то было борделем, смешается с золой сгоревшей церкви…

Внезапно Смок пожалел, что у него нет бутыли с горючкой размером с вечернее небо. Пальцы его были в петлях шнурков, но ноги требовали отдыха.

И вот он уставился в темноту комнаты, прислушиваясь к доносящемуся снизу шуму. Голоса девушек уступили место голосам уборщиков, которые собирали со столов посуду, запирали двери, обмениваясь шутками по поводу того, как прошел очередной вечерок.

Наклонившись вперед, Горючка Смок снял протезы и поставил их возле лежащего на полу матраса. Потом и сам переместился на пол. В культях почти слышно пульсировала кровь, а мозоли на бедрах были горячи как огонь. Но постепенно они остыли, и боль почти улеглась. Одна из мозолей лопнула, Смок потрогал ее и скривился от боли.

Он никак не мог привыкнуть к своим искусственным ногам, словно человек, которому только что отняли руку и который по-прежнему некоторое время пребывает в уверенности, что рука у него есть. Только у Смока это ощущение было сильнее вдвойне. Старые ноги, новые ноги. Лежа на спине, Смок ощущал запах горючки, и этот запах ему нравился. Так он и заснул – запах горючки навевал странные сны: будто он сам истекает горючкой, плавает в ней, что он весь – одна сплошная оловянная емкость, в которой достаточно горючки, чтобы спалить все города, стоящие на Большой дороге.

В одном из эпизодов сна он встретился с Джеймсом Мокси, пригласил его в таверну и угостил стаканчиком. Мокси, поблагодарив, выпил, а Горючка Смок рассмеялся и попросил его открыть рот. Тот просьбу исполнил, и тогда Смок сунул ему в рот горящую спичку, отчего из горла у Мокси полыхнуло жарким пламенем. Смок успел отпрянуть, но языки пламени были такими длинными и сильными, что достали и до него. Назад! – крикнул было Смок, но Мокси вновь дыхнул огнем; пламя охватило рубашку Смока, штаны и даже протезы, а потом вся таверна вспыхнула и затрещала, и сквозь огонь Смок увидел Мокси, который окинул его внимательным, цепким взглядом. Сам Мокси каким-то чудесным образом избежал языков пламени, зато Смок вспыхнул и принялся вопить – огонь охватил волосы на руках и голове, плоть завоняла жжеными мышами, кости почернели, а пламя резво взобралось по шее, перетекло через головешки зубов и обгоревший язык и ринулось в разверстую глотку, забитую пеплом.

Глаза сгорели последними. И, пока они не лопнули и не превратились в угольки, сквозь языки пламени Горючка Смок видел Мокси. Тот не смеялся, не произнес ни единого слова. Вобще ничего не делал.

И не горел.

Свет

– Это твое дыхание, – сказала Хэтти.

Она произнесла это всего один раз, но с такой убежденностью, что Кэрол запомнила ее слова навсегда. Хэтти, если того хотела, могла сказать, словно припечатать. Ее лицо становилось бесстрастным – ни улыбки, ни, напротив, печали. В ее словах звучала сама истина – как Хэтти ее видела. И Кэрол все понимала.

Многие годы эта теория помогала Кэрол. Когда ей было восемь лет, хриплое дыхание, которое она слышала в коме, пугало ее до чрезвычайности. Неужели там, в Воющем городе, жил еще кто-то?

Это твое дыхание.

И не нужно было никаких объяснений – что, дескать, все процессы в ее теле замедлялись, а сердце билось в шестнадцать раз медленнее, чем обычно. Хэтти, должно быть, не видела никакого смысла в подобных объяснениях.

Это твое дыхание.

И этого было достаточно.

Только Джон Боуи однажды, сидя напротив Кэрол в лучшем из баров Хэрроуза, где подавали морепродукты, решил копнуть поглубже:

– Не хочу показаться излишне серьезным, Кэрол, но, может быть, твоя кома – это некий иной мир? Не приходило ли тебе это в голову? Что-то вроде чистилища, но, конечно, не в религиозном смысле этого слова? Может быть, кома – это состояние между жизнью и смертью? А значит, дыхание, которое ты слышишь – не от мира сего?

Веселенькая тема для обеденной болтовни, но, так или иначе, произнесенные Джоном слова леденили ее нервы, когда Кэрол случалось вновь лететь сквозь темноту Воющего города. А иногда она жалела, что Джон их вообще произнес.

Как, например, сейчас. Падая, она видела порог, видела рябь, волной прокатившуюся навстречу ей по саду. Неужели Джон Боуи был прав? И, может быть, дыхание, которое она слышала, было дыханием самого Джона?

Кэрол с усилием отбросила эти мысли. Сейчас от нее требуется нечто большее, чем просто помнить и взвешивать на весах памяти слова самых замечательных людей, которых она так любила.

Она должна действовать.

Повернуться на бок.

Но как? Кэрол не знала. Теоретически все казалось достаточно простым. Если на нее с силой давит ветер, то легкий наклон тела вправо или влево – и ее перевернет. Ветер подхватит ее и перевернет!

Кэрол чувствовала электрические импульсы волнения, пробегающие по нервам. Она представила, как, подхваченная ветром, катится, не останавливаясь, словно волчок, любимая игрушка Джона Боуи.

Ритмично звучащее хриплое дыхание становилось все громче.

Это твое дыхание.

На сей раз эти слова произнесла сама Кэрол. Конечно, это ее дыхание. Чье же еще? Все в полном соответствии со здравым смыслом. Кэрол напряглась, попытавшись повернуться, почувствовать спиной тугой толчок ветра – в первый раз за всю ее жизнь.

И, может быть, упасть, но не вниз, а – вверх?

Она действовала, она работала. И это было уже кое-что.

Когда-то, достаточно давно, Хэтти соорудила устройство на колесах, которое следовало за Кэрол, куда бы та ни пошла. Устройство было предназначено для того, чтобы, как только у Кэрол начнется приступ, подхватить ее и удержать в вертикальном положении. И один раз, когда она впала в кому, все время приступа она провела, по сути, стоя. Но внутри Кэрол не испытала ничего нового – как всегда, падение.

И все-таки…

Как же преодолеть это состояние? Как из него выбраться?

Повернуться на бок.

Кэрол предприняла новую попытку. О, с каким усилием! Вроде бы вполне естественное движение: слегка наклониться влево или вправо, всего-то на дюйм. И все-таки она не смогла…

Звук дыхания стал более тяжелым, с присвистом. Кэрол понимала – в состоянии комы все процессы в ее теле замедляются. Дыхание становится напряженным, словно горло наполовину забито сухим песком, а звук усиливается. Вдох. Выдох. Это ее собственное дыхание.

Кэрол сосредоточилась на своей задаче. Повернуться на бок.

Однажды, когда Кэрол была еще ребенком, Хэтти помогла ей взобраться по деревянной лестнице на железную детскую горку. Поднявшись наверх, Кэрол посмотрела вниз, и ей показалось – до земли не меньше сотни футов. Было страшно и одновременно весело. Кэрол отпустила руку Хэтти и плавно съехала на землю. Когда ее настигал приступ, Кэрол всегда вспоминала этот спуск. Правда, здесь до земли было невесть сколько, а деревянной лестницы, связывающей ее с реальностью, не было. Как не было и железа – такого надежного, такого убедительного. Не было ни края горки, ни земли под ней; не было ничего! И тем не менее ощущение, что она движется в направлении земли, ее не оставляло. Ей казалось – сейчас она пробьет земную кору и полетит еще дальше, еще глубже, в плотную темноту земных недр, где не ощущаешь ни направления движения, ни скорости, пока не столкнешься в конце пути с каменной стеной.

Или, как сейчас, с плитой каменного стола в подвале, где она лежит.

– Если ты лежишь, допустим, на полу в мастерской, – говорила Хэтти, – ты можешь упереться в него руками – вне зависимости от того, присутствует в твоей коме пол или нет. И, может быть, тебе удастся сесть, не просыпаясь.

Теперь же, когда Кэрол, изо всех сил концентрируясь на каменной плите, пыталась повернуться на бок, все предшествующие приступы представлялись ей одним долгим непрекращающимся падением.

Дыхание. Все ближе и ближе.

Внутренним взором Кэрол видела своего друга Джона Боуи – тот сидел в своей могиле, босой, подняв правую руку, словно о чем-то предупреждал Кэрол.

А потом Кэрол почувствовала, как кто-то положил ей руку на плечо.

Но это была рука не Джона Боуи. Нет, вовсе не дружеская рука. Рука друга не может быть такой холодной – температура, казалось, была ниже точки замерзания. Кэрол попыталась рассмотреть, кто бы это мог быть, но повернуть голову было так же невозможно, как и повернуться на бок. Все, что оставалось, – это всматриваться в черноту, проносящуюся мимо ее мысленного взора.

Кто-то здесь есть. Кто-то здесь есть. КТО-ТО ЗДЕСЬ ЕСТЬ, КЭРОЛ!

До этого, во время своих приступов, Кэрол никогда не чувствовала прикосновений других людей. Она не ощущала рук Хэтти, когда та ухаживала за ней. Даже когда Дуайт и Фарра несли ее наверх, она ничего не чувствовала. Теперь же – пальцы, ладонь, рука, скользящая по поверхности ее тела.

Повернись на бок!

Кэрол почувствовала, как поворачивается. Поворачивается на бок.

ПОВЕРНУЛАСЬ!

У нее получилось? Она сама это сделала?

НЕТ!

И эти три буквы, которые она произнесла про себя, вспыхнули в ее сознании, осветив небо Воющего города. В тот момент, когда Кэрол ощутила, что поворачивается, она слышала шаркающие звуки. Чьи-то ноги на каменном полу. Крысы? Нет, вряд ли. Теперь она летела, лежа на боку, и ей было понятно, что повернулась она не сама. Ее повернули. Кто-то сделал это за нее. И теперь она в этом новом положении летела в черную, как смоль, бесконечность, и платье ее развевалось иначе, чем до этого, равно как и пряди волос. Но она продолжала двигаться. Кэрол ощущала этот момент вращения; оно убыстрялось, и Кэрол была неспособна контролировать его скорость.

Падая в никуда, ты будешь вращаться, и НЕ СМОЖЕШЬ ОСТАНОВИТЬСЯ НИКОГДА. ТЫ СТАНЕШЬ ВРАЩАТЬСЯ ВЕЧНО!

Но вращение прекратилось.

И теперь, впервые в жизни, Кэрол Эверс, оказавшаяся в Воющем городе, падала вниз, вперед спиной.

Она посмотрела вверх, в темноту, сквозь которую падала.

Услышала хриплое дыхание. Вспомнила чью-то холодную руку. Попыталась преодолеть страх и вдруг увидела свет.

Она увидела!

Свет!

В сравнении с тем, что произошло, с этим новым ощущением, которое она теперь переживала, находясь в состоянии комы, предательство мужа показалось ей пустяком.

Она уже не падала. И тем не менее еще не проснулась. Кэрол лежала на спине в подвале, в строительстве которого участвовала сама.

И свет…

Похоже, свет исходил от одного из канделябров, закрепленных на каменной стене. И в свете горящей в нем свечи Кэрол увидела в отдалении черный зев открытого входа в подвал.

Вход был едва виден, и тем не менее это был подвал ее дома. Она видела его не во сне, не своим внутренним взором. Кем бы ни был тот, кто помог ей повернуться на спину, он дал ей и этот свет.

Почти полсотни раз Кэрол вместе с матерью взбиралась наверх по деревянной лестнице, ведущей в подвал. А сколько раз она звала мать, падая сквозь земную кору к самому центру Земли, где, как знала лишь она одна, нет ни жара, ни огня, ни света!

Она пока не проснулась, не очнулась от комы. И тем не менее что же произошло с Воющим городом?

Ты достигла самого что ни на есть дна, – подумала она. И с этой мыслью на Кэрол навалился еще больший страх. Ибо что считать дном пропасти, у которой не может быть дна?

Но Кэрол понимала: это еще не конец. Кто бы ни помог ей перевернуться, все только начинается.

И она услышала шуршание кожи по полу, усыпанному гравием.

Нет, этот звук издавали не тонкие лапки грызунов, бегающих по пыльному полу.

– Джон? – услышала Кэрол свой голос.

Оказывается, она может двигать губами. Движение и свет. Эти ощущения так поразили ее, что она забыла упрекнуть себя за то, что произнесла имя своего умершего друга.

Увы, здесь, в Воющем городе, не было места для Джона Боуи. Хотя она и лежала в подвале собственного дома, Кэрол понимала, что, несмотря на видение света, она все еще пребывала в полной темноте, на самом дне.

Не отрываясь, Кэрол смотрела туда, где находился вход в подвал. Затаила дыхание, ощущая, как ставший горьким воздух разрывает ее грудь.

Только бы увидеть того, кто помог ей повернуться!

Огонек свечи дрогнул. Почему? Ведь воздух в подвале недвижим! Но хриплое дыхание приблизилось и стало ощутимым как никогда.

И она увидела лицо.

Нет, это был не Дуайт. И не Хэтти, и не Джон.

Это лицо выглядело грубо намалеванным масляной краской. Или как будто поверх одного и того же полотна написали несколько лиц, причем холст был так глубоко погружен в темноту, что рамы словно бы и не было.

Глухой крик вырвался из груди Кэрол.

Страх, который она ощутила, был сильнее страха перед могилой.

Издали донесся собачий лай, раскатами эха пронесшийся по каменным коридорам подвала. В ужасе Кэрол представила себе, что она уже похоронена, но похоронена под могилами местного кладбища – даже вампиры не копают так глубоко. Вой, который она услышала, не нес в себе горя и ужаса, а был воплощением восторга, словно создание, его издавшее, скреблось не о крышку своего гроба, а о его днище. Скреблось до тех пор, пока дерево не поддалось и в гроб не проникла земля. А вслед за землей – и Кэрол.

– Кэрол!

Ее имя произнес тот, кто смотрел на нее из дверей, обратив к ней сразу все свои лица.

Кэрол, Кэрол, Кэрол…

Черты лиц свободно перетекали друг в друга, одна намалеванная физиономия меняла другую. Рот стоящего в дверях существа не двигался.

Хотя Кэрол и знала, что пошевелиться ей не удастся, она все же попыталась это сделать.

Существо вошло в подвал, и Кэрол увидела на его лице неясно очерченное пятно рта, нос, слишком маленький для этих глаз, а также кожу цвета конской мочи.

И вдруг черты этого лица полностью изменились, заняв верхнюю правую часть головы, после чего стекли к своему обычному положению.

– Я следил за тобой, – произнесло существо таким тоном, будто сказанное им можно было воспринять как нечто разумное. Спиной оно прижалось к стене, скользнув в сторону от Кэрол, глубже в темные недра подвала. – Я слежу за твоим падением уже долгое время…

Подбородок сполз на грудь существа, словно оплывший воск свечи.

– Ты слышишь? – вновь заговорило существо. – Грядет Гнилл, Кэрол. Гнилл, который обычно приходит за смертью – и не важно, заслужил ее человек или нет.

Из темноты справа выступило еще одно лицо. Жидкие длинные волосы на голове тянулись назад, в темноту, омерзительное дыхание – словно спертый воздух в кротовой норе.

И вновь, хотя она знала, что у нее ничего не выйдет, Кэрол попыталась двинуться.

Лицо справа рассыпалось комьями земли, которые с мягким стуком упали на подвальный пол.

– А с этим, – проговорил Гнилл, скользя по стене справа от Кэрол, – тебе придется смириться. В этот раз ты уже не проснешься.

Неожиданно он оказался совсем близко, в паре дюймов от ее лица.

В его дыхании хрипела музыка Воющего города.

– Ты ведь слышала истории о детях, которых оставляли в чаще умирать от голода, о связанных и брошенных взрослых, о вырванных из груди сердцах. Но на Большой дороге есть кое-что пострашнее, чем люди, поставившие себя вне закона…

Кэрол закрыла глаза. И вновь очертания подвала, погрузившегося в темноту лишь на мгновение, проявились, выхваченные из мрака вернувшейся к жизни свечой, чей свет дрожал на кончике канделябра. Существо, посетившее подвал, опять оказалось у входа. Оно пристально вглядывалось в Кэрол, лежащую на каменном ложе.

Голос же продолжал звучать у самого ее лица.

– Это Гнилл, Кэрол.

Она открыла глаза. И вновь ее собеседник оказался возле стены. Он приближался, вырастая в размерах. Безумная ребяческая улыбка, губы расплылись в неясно очерченное пятно.

– Усни, Кэрол, – проговорило существо, поводя пальцами по стене. Шуршание пальцев напоминало звук, оставляемый на каменном полу крысами.

– Вряд ли тебе захочется просыпаться, когда ты узнаешь о том, что тебя ждет…

Существо расплывалось, постепенно сливаясь с неровностями стены. Мерцающий свет скользил по его силуэту, не в силах смыть окончательно эту мерзость.

И наконец существо исчезло.

Кэрол услышала, как ее мать в своей рабочей комнате постукивает молотком. Услышала, как стенает Джеймс Мокси, оплакивая ее смерть. Услышала и Дуайта – тот тоненько хныкал, укрывшись в отдаленном уголке подвала.

Кэрол закрыла глаза, и на сей раз погрузилась в кромешную темноту. Но, когда она вновь раскрыла их, помещение оказалось залито светом, словно ее гость хотел, чтобы она хорошенько разглядела то, что ее ждет.

А затем она услышала голоса тех, кто уже лежал в могилах: вместо того чтобы стремиться вверх, наружу, они хотели закопаться как можно глубже, проникнуть туда, где она вскоре будет заживо похоронена. Они страстно желали почуять первые признаки гниения – гниения, которое было предопределено, которое было неотвратимо.

И вновь засвистел ветер Воющего города, и к Кэрол вернулось ощущение падения. Но вне зависимости от того, вверх или вниз она летела, свет не исчезал, и сквозь разрываемую рябью поверхность стен, сквозь колеблющееся пламя свечей она увидела кошмары своей юности – первые опыты падения в Воющий город.

И тем не менее надежда ее не оставляла. Ибо Кэрол хорошо усвоила: любые чудовища и безумцы способны на ошибку. Дуайт не учел, что про ее состояния знал ее бывший возлюбленный, тот, кто снискал себе славу на Большой дороге. А существо, только что покинувшее ее, существо, которое хотело напугать ее, лишить остатков энергии и оставить там, где уже нет места ни печали, ни страху, само совершило ошибку.

Да, это существо хотело напугать Кэрол, но, желая этого, оно достигло результата, который пойдет Кэрол на пользу.

Существо помогло Кэрол повернуться.

И Кэрол, которая до этого, пребывая в состоянии комы, никогда не лежала на спине, неожиданно обнаружила, что из этого положения все видится иначе.

И она могла двигаться.

Чуть-чуть. Самую малость. Но, так или иначе, это было движение.

Используя всю свою внутреннюю силу, Кэрол приподняла подбородок над грудью, а потом, в следующем усилии, заставила свою голову на четверть дюйма повернуться на каменном ложе.

Это было начало. Уникальное, неоценимое событие! Первые успехи придали Кэрол силы, и она предприняла новые попытки. И когда солнце, чьи лучи не проникали в подвал дома Эверсов, встало над Хэрроузом, Кэрол уже знала, как, не покидая пределов Воющего города, она может сесть, встать, а также предпринять какие-то действия.

Утро

Мокси проснулся. Его лошадь, отвязанная, мягко ступала копытами по остывшим углям костра, сминая обгоревшие деревяшки в золу. Кто-то отвязал лошадь ночью, и тем не менее она не ушла от хозяина.

Мокси встал.

А что, если в том, что лошадь отвязалась, виновно то ужасное существо, что преследует его со времен Портсмута, существо, чье лицо он видел вчера сквозь пламя костра?

Хотя вряд ли.

Мокси надел шляпу и быстро привязал лошадь. Потом, поразмыслив, развязал вновь и, приблизившись лицом к бархатистой щеке животного, прошептал:

– Спасибо, старушка!

Оставив лошадь, Мокси свернул постель. Затем снял с седла бурдюк с водой и дал лошади напиться. Та с готовностью потянулась к воде, и Мокси подумал: а не стала ли ее жажда сильнее от того неестественного огня, что бушевал здесь накануне ночью?

Если бы лошадь его оставила, повинуясь любопытству или по каким-либо иным причинам, вряд ли Мокси успел бы в Хэрроуз вовремя. Телеграмма от Фарры Дэрроу гласила: похороны Кэрол назначены на завтрашнее утро.

За день Мокси удалось преодолеть половину Большой дороги. При условии, что он будет двигаться с той же скоростью, в Хэрроуз он попадет когда надо. Хотя… Есть еще и некий наемный убийца, о котором говорил Ринальдо. Если этот таинственный человек хочет смерти Мокси, он хочет смерти и Кэрол.

Не исключено, что это именно он отвязал лошадь. А может, и не он.

И как забыть ужасное существо, что преследует его со времен Портсмута? Существо по имени Гнилл.

Мокси прекрасно понимал, что в том состоянии, в котором пребывает Кэрол, она абсолютно беспомощна и беззащитна. Придавить ее лицо подушкой – и она умрет по-настоящему. Или ненадолго сжать пальцами ноздри.

Почему тот, кто нанял убийцу, этого не сделал? А кто сказал, что не сделал?

Мокси покормил лошадь. Взглянул на небо. Солнца еще не было видно, хотя приближение рассвета ощущалось во всем: тонкий пурпуровый луч пронизал лесную чащу, коснулся верхушек деревьев, углей костра, отпечатков башмака на лесной подстилке.

– Ты в порядке, старушка? – спросил Мокси, потрепав лошадь по морде и убирая кормушку.

Он вспомнил, как Кэрол рассказывала своему второму врачу о том, что в состоянии комы она не теряет сознания и слышит голоса окружающих, хотя голоса эти странно преображаются. А это означало, что сейчас она, вероятнее всего, тоже пребывает в сознании.

Мокси сунул ногу в стремя и взлетел в седло. На мгновение он вновь представил, как напряженно дышит Кэрол и как ее дыхание прерывается.

Затем взглянул на угасший костер.

Я – Гнилл.

Волна ярости захлестнула душу Мокси.

Он прикрыл глаза, и алый луч утреннего солнца скользнул по его суровому лицу.

– Вперед, старушка!

Оказавшись вновь на Большой дороге, освещаемой первыми лучами солнца, отдохнувшая лошадь бодро пошла вперед, подчиняясь воле своего хозяина…


…Пробираясь по вестибюлю, Горючка Смок плотно прижимал ладонь к носу. Черт дери, смрад здесь как в сортире! Разило виски, пережаренным мясом, пивом и сексом. На потрепанных кушетках, откинув головы на подлокотники, храпели мужчины. Рты у большинства были распахнуты и напоминали широкие разрезы на бурдюках с водой. Смешиваясь с затхлыми ароматами немытых тел, в воздухе стоял крепкий запах дешевых духов – этот запах оставили живущие в борделе животные. Смок продолжал ковылять к выходу по ковру, усеянному пятнами от выпивки и мочи. Да, это был настоящий вертеп, притон свиней, где они напропалую жрали помет друг друга и совокуплялись при первой возможности. Возле входной двери на полу Смок заметил размокший кусок хлеба. Ухватив его плохо гнущимися пальцами, он вернулся, ковыляя, к одному из спящих и опустил хлеб тому в рот. Затем прихватил табурет, стоявший у стойки бара, и вышел на улицу. Там он увидел, рядом со своей лошадью, еще трех. Отвязав самую сильную, Горючка Смок поставил рядом с ней табурет и, взгромоздившись на него, перекинул через круп лошади свою правую ногу, после чего забрался в седло. Несколько капель горючки пролилось сквозь тряпье его одежды на спину лошади. Животное заходило под Смоком, и он почувствовал его силу. Прощайте, кастрированные ублюдки. Этот конь был жеребцом.

– Мне не важно, куда ты топал, – проговорил, обращаясь к нему, Смок, – но мы с тобой отправимся на север.

Он натянул поводья, и жеребец послушно отозвался.

Отъехав от коновязи, Смок взглянул на землю и заметил на ней свежие следы. Да, тут поутру, пока Смок спал, явно кто-то куда-то торопился. Смок принялся изучать следы. Это явно не Мокси – тот давно обогнал Горючку Смока. Так чьи же это следы?

– Уйма всякого народу не дает нам тут прохода, – промурлыкал Смок себе под нос. – Подпалить бы им бока. Нет уж, пусть живут пока.

Он шлепнул жеребца по мускулистому боку. Отвел глаза от свежих следов на земле и задумался. Вспомнил легенду, известную всем и каждому: герой победил на дуэли, даже не удосужившись выхватить пистолет из кобуры. Теперь голос его, словно разогретый пурпурным сиянием восхода, зазвучал сильно и звучно:

– Не уважает он закон, – пел Горючка Смок, обращаясь к простирающейся перед ним Большой дороге, – ведь он отважен и силен.

Лошадь пересекла черту северной границы города.

– Не уважает он закон, – продолжал Горючка. – Теперь коньки отбросит он.

Лошадь коротко заржала.

– Тебе понравилось, лапуша? – спросил Смок, похлопав лошадь по крупу. – Конечно, понравилось. Коньки он откинет, это как пить дать.


…Выхватив из-под подушки пистолет, Дуайт сел в постели. В спальне находился посторонний.

– Просыпайся, – сказал незнакомец.

Дуайт нажал на спуск, раздался выстрел. Но тень в углу даже не пошевелилась. Дуайт выстрелил снова. Разлетелись куски штукатурки, но незнакомец не шелохнулся.

– Неужели этот проходимец меня убил, и я уже мертв? – воскликнул Дуайт.

Незнакомец приблизился, и сквозь темноту Дуайт увидел его лицо. Лицо дрожало и словно шло волнами – одни черты непрерывно сменялись другими.

– Кто ты? – спросил Дуайт.

– Ты должен спрятать свою жену, – прозвучал голос.

Этот голос, казалось, был способен содрать с человека кожу и раздробить его кости.

– Что ты знаешь о моей жене? Моя жена умерла.

Кожа на лице незнакомца натянулась, словно готовая лопнуть, после чего он отступил в тень.

– Ты должен немедленно спрятать свою жену.

Руки Дуайта тряслись. Дрожащим голосом он отозвался:

– Оставь меня в покое. Это мои заботы. Моя жена умерла. Уходи, кем бы ты ни был, иначе я буду стрелять.

Незнакомец отошел от стены, приблизившись к постели. Неужели это Джеймс Мокси? И это конец?

– За тобой идут, – проговорил незнакомец, и лицо его вновь приняло новые, незнакомые очертания. – Скоро они будут здесь.

– Кто идет? Мне нечего прятать. Моя жена…

Тень придвинулась еще ближе к постели. Дуайт отпрянул, инстинктивно закрыл глаза, но, когда он открыл их вновь, тень уже скользила прочь вдоль стены, по пути изменив очертания стоящего на ее пути туалетного столика.

Дуйат вскочил с постели и прокричал в открытую дверь:

– Я ничего не стану прятать. Ты ничего не знаешь про мою жену. И про меня!

А вдруг знает? Холодный липкий страх поднялся в его душе.

Не зная, что делать, чему и кому верить, Дуайт неподвижно стоял посредине комнаты. Затем бросился к окну.

За окном – никого и ничего. Ни звука, ни шороха.

Ты должен спрятать свою жену.

За тобой идут.

Скоро они будут здесь.

Промаргиваясь от липких остатков сна, Дуайт в недоумении смотрел на дверь и открывающийся за ней коридор.

Затем торопливо бросился прочь из спальни – на нижний этаж, в подвал, туда, где, как ему пришло в голову, он мог ее спрятать.


…Вряд ли мы обнаружим там нечто непонятное, Коул, – проговорил Опал, откинувшись в своем кресле.

– Но вы все-таки допускаете?..

– Настолько, чтобы попросить тебя поехать со мной.

Первый помощник шерифа потер глаза.

– Мистер Эверс, вы говорите? И его жена? Никогда бы не подумал, что в этой семье могло завестись что-то дурное.

– Не стоит и думать. Мы ничего не знаем. Не исключено, что распорядитель похорон просто обиделся, что от него уплыла работа.

Коул кивнул.

– Весьма гнусный повод для наговора, – сказал он.

– А встречался ты с чем-нибудь более гнусным?

– Бывало.

– То-то и оно.

Опал встал с кресла и через щель в шторах посмотрел наружу. Восход разгорался, но на улице не было видно ни души.

– Когда поедем? – спросил Коул, почесав затылок.

– Прямо сейчас.

Коул кивнул. Верное решение.

– Схожу за оружием, – проговорил он.

Проводив Коула взглядом, шериф посмотрел на сидящего за столом второго помощника, Керна.

– Мы пробудем там недолго, – сказал Опал.

– Шериф, вы действительно думаете, что мистер Эверс мог сделать что-то такое? – спросил Керн.

– Я ничего не думаю, – покачал головой Опал. – А вы с Коулом не воображайте себе лишнего.

– Не будем, шериф.

Шериф подошел к столу, взял тарелку, на которой лежали куски жареного стейка с яйцом, и отправил немного еды в рот. Затем протянул тарелку Керну.

– Ты уже ел?

– Нет, шериф.

– Хочешь?

– Нет, благодарю, шериф.

Опал покачал головой.

– Лучше бы ты поел, – проговорил он. – А то мы вернемся, а ты куда-то умотал, набить желудок.

– Я буду здесь, шериф. Можете на меня положиться.

– Я не могу ни на что положиться.

Вернулся Коул, одетый, с пистолетом в кобуре на поясе.

– Я готов, шериф.

Они вышли из комнаты, спустились во двор и, взобравшись на коней, отправились к дому Эверсов.

– Дороги тут на полчаса, – произнес шериф, выезжая со двора. – Если хочешь поболтать, говори о чем-нибудь веселом. И не задавай вопросов, которые меня расстроят. И так уже мозги от всего этого набекрень.

– Не буду, шериф, – кивнул Коул и, мгновение помолчав, спросил:

– Насчет Марси Рейнольдс слышали? Родила.

– Слышал, – отозвался шериф, щурясь на пурпурно-оранжевое сияние, осветившее дорогу. – Это здорово. Малышка Люси. Здоровый ребенок, семь фунтов, как говорят. Просто красотка…

Дуайт вновь навещает Лафайетт

Двое стояли в переулке позади таверны. Воняло отбросами. Солнце уже поднялось, и Дуайту пришлось снять пальто, повесив его себе на руку. День будет жарким, и дышать трудно было уже сейчас. Он никак не мог избавиться от воспоминания о ночном кошмаре. Эта тень в углу. Наверняка выходец с того света. Да ко всему прочему еще и сумасшедший. Насколько Дуайт знал, историям о привидениях верить нельзя, если привидения являются под утро. Поэтому не стоит волноваться – все не так плохо, как он думал.

Чертов Мандерс! Если бы Кэрол уже лежала в могиле, лучшего места, чтобы ее спрятать, и придумать было бы нельзя. И вся эта нервотрепка была бы позади. Можно было бы не думать, что там пронюхала эта Фарра Дэрроу. Забыть про ночного визитера, кем бы он ни был. Все, концы в воду. Точнее, в землю.

А теперь? Вдруг Кэрол очнется? Сегодня к вечеру. Или прямо сейчас! Пока он, Дуайт, будет говорить с Лафайетт, она может встать и направиться к шерифу, вооруженная против мужа всем, что слышала во время комы!

А Дуайт даже не помнил, что он говорил в ее присутствии, а о чем молчал.

Черт бы побрал этого Мандерса! Неужели так трудно позволить пребывающему в горе человеку похоронить свою жену так и тогда, когда ему удобно? Ведь Кэрол умерла, верно? И она – его жена!

Но тот незнакомец, что разбудил его ночью, знал, что это не так.

Кто-то знает, кто-то знает, кто-то все знает…

Дуайт с усилием подавил дрожь в руках.

– В таких делах нельзя нервничать, Эверс.

– Больше всего пугает непонятное, – отозвался он.

Лафайетт испытующе посмотрела на него. Волосы, на сей раз не собранные в пучок, сосульками свисали на пухлые щеки, и Дуайту она показалась сумасшедшей. Неужели испуганному человеку все вокруг кажутся безумными?

– Вы можете нанять столько людей, сколько вам нужно, Эверс. Вы можете нанять любого. Но тогда все всё узнают.

Птица с синим брюшком уселась на мусорную корзину, сплетенную из металлической сетки. Села и издала рыгающий звук, словно объелась.

– И что, те люди, что имеют с вами дело, могут все разболтать?

– Мои люди – обычные люди, Эверс. Они умеют и любят поговорить.

– Лафайетт, – прошептал Дуайт, – мне нужно знать наверняка, что Джеймс Мокси мертв.

– Вы наняли профессионала, – проговорила Лафайетт. – И должны действовать сообразно принятому решению. Умейте ждать.

– Я хочу нанять кого-нибудь, чтобы тот проконтролировал Горючку Смока.

– Это не слишком умно, Эверс.

– Вы сможете это устроить?

– Конечно. Я же взялась за это дельце. Но ваше предложение мне не нравится.

Еще одна птица с синим брюшком села на корзину для мусора.

– Не успеет второй человек отправиться туда, как калека уже будет здесь, – проговорила Лафайетт. – Мой вам совет: уезжайте домой, не светитесь тут. Вы будете нанимать все новых и новых людей, а потом – раз, и кое-кто, кого вы совсем не хотите видеть, уже стучит в вашу дверь. Никогда не знаешь, кому до тебя окажется дело.

– Что вы хотите сказать?

– А что тут еще скажешь?

Дуайт посмотрел назад, к выходу из переулка. Птички, похоже, нервничали, подумал он.

Спрячь свою жену!

– Мне нужно знать, что Мокси мертв.

– Вы узнаете, как только все произойдет.

– Мне нужен кто-то, кто проследит за калекой.

Лафайетт глубоко вздохнула и медленно выдохнула.

– Я объясню вам, что, как мне кажется, вы должны сейчас сделать, – проговорила она, медленно и четко произнося слова, – а потом вы скажете, в чем я могу вам услужить. Я думаю, вам следует отправиться домой и предаться горю. Уезжайте. Удостоверьтесь, что дома все нормально, что для похорон все приготовлено. Разделите горе и печаль с друзьями и семьей и забудьте про калеку и про Мокси. Вам предстоит предать земле тело своей жены, и сделать это так, как делают все добрые люди. И ждите. А если Мокси появится здесь живым и невредимым, вот тогда мы и подумаем о том, чтобы нанять кого-то другого. Вы плохо понимаете человека, которому платите. Он работает без проволочек, и иногда – совсем не ради платы. А вдруг он уже подъезжает к Хэрроуз и в качестве доказательства у него на руках кровь вашего Мокси? А если вы пошлете кого-нибудь, чтобы проверить, насколько хорошо он справляется, он может и разозлиться. На кого? На вас. Вы что, хотите, чтобы эта птичка села вам на голову? Такие люди не любят, чтобы за ними следили. И когда он приедет доложить вам, что ваш заказ выполнен, он может выполнить еще один – уже для себя.

– Не нужно мне угрожать, Лафайетт!

– А это не угроза, Эверс. Это Большая дорога.

На мусорную корзину села еще одна птичка и принялась клевать первых двух.

Дуайта они вывели из себя.

– Чертовы отродья! – прорычал он.

Лафайетт рассмеялась.

– Я хочу, чтобы кто-нибудь проследил за Смоком, – сказал Дуайт.

Лафайетт кивнула:

– Считайте, что это уже сделано.

– Кто у вас на уме?

– Есть один человечек.

– Кто он?

– Это не важно, Эверс, но такой человечек есть. Он проследит за Горючкой Смоком и обо всем вам доложит. Что вам еще нужно знать?

Дуайт почувствовал, что его пробирает дрожь, и вновь надел пальто.

– Но только помните о том, что я вам сказала, – покачала головой Лафайетт. – Смоку все это не понравится.

– Мне плевать, что понравится или не понравится этому уроду. Он работает на меня.

Подняв с земли камень, он бросил его в сидящих на корзине птиц, но промахнулся. Птицы проследили, как камень ударился о кирпичную стену таверны и упал на землю, и продолжили постукивать клювами по проволоке.

Дуайт ждал, что Лафайетт скажет ему что-нибудь еще, что поколеблет его уверенность в том, что он все рассчитал правильно, но, когда он повернулся, чтобы посмотреть в лицо своей собеседнице, то увидел, как ее неприбранные космы исчезают за углом таверны.

– Вот и хорошо, – сказал Дуайт, словно исчезновение Лафайетт само по себе каким-то образом подтвердило правильность его решения. Колесики вращаются в нужном направлении. Кое-кто проследит за Смоком. Смок настигнет Мокси. И Мокси умрет.

Простая цепочка. Одно звено цепляется за другое. Никаких сложностей.

– Мокси умрет, – произнес он, выходя из переулка. Мимо шла какая-то женщина. Дуайт пропустил ее, но ему показалось, что она слышала его слова. Глядя ей в спину, он подумал: а вдруг по его словам она восстанавливает всю цепочку его поступков? Да нет, вряд ли. Хотя какая-то она нервная! Ну и что? Нынче весь мир трясет.


Но только не Лафайетт. Та заранее знала, что Дуайт попросит послать кого-нибудь, чтобы проследить за Горючкой. Ну что ж, пусть Дуайт думает, что все нити в его руках. Пусть верит, что он что-то значит. Но, так или иначе, Лафайетт не собиралась нанимать для слежки за Смоком кого-нибудь, столь же безумного, как сам Смок. Ни в коем разе. Но она уже дала знать кое-кому на Большой дороге, использовав каналы связи, известные ей не хуже, чем ведьмам – содержимое их варева. Кое-кого она все же наняла. Но за этим человеком не нужно следить. Он сам проследит за кем следует.

Мокси в доме отшельника

Целых девять лет Мокси не видел своего давнего приятеля по верховым вылазкам, но годы не имели никакого значения. Джефферсон словно завяз во времени, и Мокси не был бы удивлен, если бы обнаружил, что тот вообще не заметил, сколько лет прошло с их последней встречи.

Лошадь устала. Это было выносливое животное, но годы брали свое. Таких долгих поездок Мокси не предпринимал с тех пор, как осел в Макатуне. Дорога была непростой, а на крутых подъемах лошадь просто задыхалась. Порой Мокси подумывал: ну что ж, падет – так тому и быть! Но лошадь исправно тянула свою нелегкую лямку, и Мокси решил, что недолгая остановка у Джефферсона сослужит им обоим добрую службу.

Хотя, по правде говоря, Мокси нужно было прихватить кое-что еще.

То, что сообщил ему Ринальдо, не могло не вызвать беспокойства. Мокси, увы, ничего не слышал о калеке-головорезе. Он мог быть и вполне приличным человеком. Такие среди наемных убийц тоже водились.

Да, много воды утекло с тех пор, когда Мокси знал наперечет всех обитателей Большой дороги.

– Здесь мы немного отдохнем, старушка, – произнес Мокси, сворачивая на тропинку, поросшую папоротником и мхами. Земля тут больше напоминала глину, и лошадь остановилась. Чтобы взбодрить ее, Мокси мягко похлопал лошадь по загривку, и они углубились в чащу. Своими копытами лошадь втаптывала в глину черные листья и крушила сухие веточки.

В свете солнца, пробивающегося сквозь плотный полог листвы и освещающего этот мрачный пейзаж, Мокси увидел убежище своего старого приятеля – кирпичный прямоугольник бывшего школьного здания, приютившегося среди чахлых деревьев. В этом здании было одно-единственное помещение – там и нашел себе кров Джефферсон, когда они с Мокси оставили жизнь на Большой дороге.

Да, Мокси нужна была помощь. Вид Джефферсонова жилища его взбодрил.

Он направил лошадь во двор, заваленный всяким хламом. Бочки, части повозки, сломанные стулья, наполовину скрытые землей. Здесь же – тюки сена. Спешившись возле поросшего мхом шкафа, когда-то вынесенного из школы, Мокси привязал лошадь к затянутой плесенью коновязи, которой в прежние годы пользовались учителя. Над крышей возвышалась почерневшая труба, сверху донизу, словно потеками черной нефти, покрытая копотью.

В доме кто-то двигался.

Позади одеяла, которым было занавешено разбитое окно, Мокси увидел силуэт человека. Само местечко и обстановка – мрачнее, чем на похоронах. И эта изрытая земля! А умирающие деревья! И желтеющая трава!

На ступеньках крыльца Мокси увидел стопку тарелок. Силуэт за одеялом продолжал двигаться, но как-то неловко.

Калека?

Осторожно, не сводя глаз с окна, Мокси освободил пистолет, находившийся в правой кобуре. Ринальдо не зря его предупредил.

Неужели наемный убийца обогнал его? И уже ждет здесь?

Мокси поднял пистолет.

Человек за одеялом остановился, одеяло было отброшено в сторону, и Мокси, увидев физиономию своего старого друга, облегченно выдохнул и опустил пистолет.

Давно Мокси не испытывал такой радости. Но вид старого приятеля изрядно ее поубавил – уж очень плох был Джефферсон.

Дверь открылась, и хозяин, согнувшись, вышел на крыльцо. Одной рукой он держался за поясницу, другую протянул для пожатия.

– Привет, дружище, – произнес Мокси, улыбнувшись в первый раз с тех пор, как почтальон принес телеграмму, где говорилось о предстоящих похоронах Кэрол.

– О, Джимми, Джимми! Как давно мы не виделись. Слишком давно. Пожалуй, с десяток лет, не меньше.

– Почти, – ответил Мокси.

Они обнялись.

Со спиной у Джефферсона была беда, он едва мог стоять. Одежда на нем превратилась в лохмотья и терпко пахла немытым телом. А еще – мясом.

– Ты готовил еду? – спросил Мокси.

– Да, Джимми. Хочешь есть?

Мокси подумал.

– Да, Джефферсон, – сказал он. – А теперь познакомься с моей лошадью.

Джефферсон согнулся еще ниже, прижав руку к спине, и двинулся вслед за Мокси к привязанной лошади.

– Отличная лошадь, Джимми. На все сто.

– Ты прав. Вчера утром мы выехали из Макатуна.

– Да ты шутишь, Джимми! Вчера утром?

– И к ночи должны попасть в Хэрроуз.

Не скрывая восхищения, Джефферсон погладил лошадь по холке.

– Как ее зовут, Джимми?

Мокси налил лошади воды и, подумав, ответил:

– А я ведь никогда не давал своим лошадям имен, Джефферсон. Старушка, я думаю, вполне подойдет.

Лицо Джефферсона просветлело. Мокси всегда нравилось это в его приятеле.

– Старушка – отличное имя, Джимми. Просто шикарное. Давай покормим ее.

Мокси хотел было помочь старому другу, но тот подошел к открытому ларю со стоящими поодаль вилами и насыпал лошади сена. За его действиями из глубины двора, из-за сорняков, наблюдал косматый худой козел.

– Вот, поешь, Старушка, – проговорил Джефферсон, поморщившись.

Затем он спросил, не хочет ли Мокси посмотреть его дом. Тот, согласно кивнув, отвязал от луки седла свой зеленый мешок, и, перейдя двор, старые приятели вошли в школьный дом.

Первым словом, пришедшим Мокси в голову – еще до того, как он вспомнил слова грязь и беспорядок, – было слово книги. Школьный дом был буквально набит книгами: пачки книг, стоящие на полу, полки такие высокие, что нельзя было прочесть названия книг, стоящих на самом верху. Вряд ли и Джефферсон мог забираться на эту верхотуру. Вырванные из книг страницы ковром устилали пол и шуршали под подошвами. На столах высились пирамиды книг, уходящие под каменный потолок. И тем не менее его ожидало зрелище еще более грандиозное, чем вид этих многочисленных книг: каменные стены были испещрены написанными от руки словами. Слова были повсюду – большие, маленькие, заголовки и подзаголовки, названия глав, комментарии и заметки, которые, сползая по углам комнаты, находили себе место на полу. Мокси, склонившись, прочитал небольшой кусок написанного.

– Твои слова? – спросил он.

Джефферсон кивнул.

– Мои, Джимми. Я книгу пишу.

На стенах?

Мокси вновь улыбнулся. Но Джефферсон действительно был нехорош. И Мокси, хоть и не сразу, это разглядел. Ту помощь, на которую он рассчитывал, Джефферсон вряд ли ему окажет.

В доме была всего одна комната прямоугольной формы, где когда-то работал учитель, хорошо одетый обитатель одного из городов, разбросанных вдоль Большой дороги. Может быть, мужчина, а может, и женщина, ничуть не более начитанная, чем Джефферсон. Еще от тех времен осталась ученическая парта, которую использовал сам Джефферсон: на ней громоздились листы бумаги, частью исписанные нынешним обитателем школы, частью – вырванные из книг. На дереве парты были вырезаны длинные, трудные слова. На стене висела карта округов Укатанани и Мискалуса, и от города к городу на карте тянулся шнур.

Указательным пальцем Мокси провел по шнуру, соединившему Макатун и Хэрроуз.

Потом, оглядевшись, он увидел, что комната буквально завалена мотками с этим шнуром; шнуром были перевязаны стопки книг, картины висели на шнурах, свечи подвязаны шнуром к канделябрам, на протянутых между книжными полками шнурах болталась одежда.

Таким количеством шнура можно было, дважды обмотав дом, превратить его в кокон.

Мокси сел на маленький стул, на котором когда-то располагался ученик. На соседний стул положил свой зеленый мешок.

– Ты хоть спину-то свою лечишь? – спросил он негромким голосом. – Не нравится мне твоя спина.

– Тебе не нравится? А я только о ней и думаю.

Джефферсон рассмеялся и не без труда подошел к столу. Посмотрел на Мокси и сказал:

– И славная же рубашка у тебя, Джимми. Ты в ней так молодо выглядишь! Словно явился прямиком из прошлого.

Он замолчал, и Мокси показалось, что Джефферсон и впрямь вспоминает прошлые деньки.

– Будешь мясо, Джимми?

Мокси выглянул через разбитое окно и увидел, что его лошадь все еще не насытилась.

– Спасибо, – отозвался он. – Поесть – это здорово!

Джефферсон принялся накладывать куски говядины на тарелки. Сам же Мокси в этот момент изучал старый аквариум, превращенный в ящик для книг. Через стекло аквариума Мокси читал названия, которые ничего ему не говорили. Книги, как и в других местах, были перевязаны шнуром.

– Ты что, ограбил библиотеку, Джефферсон? – спросил Мокси.

Джефферсон протянул одну тарелку Мокси, а сам, держа вторую в руке, не без труда устроился в кресле-качалке.

– Это мечта, Джимми! – сказал он. – Там такие переплеты! Из них можно устроить отличную постель.

– Да ты, поди, уже и спишь на книгах?

– Бывает и так, Джимми, – кивнул Джефферсон, воюя с вилкой.

И, помолчав, спросил наконец:

– И что ты ищешь в Хэрроузе, Джимми?

Трудно было примирить образ нынешнего Джефферсона с тем человеком-молнией, вместе с которым Мокси открывал для себя тайны Большой дороги.

– Мне нужно остановить похороны.

– Да не может того быть!

– Может.

Мокси склонился над тарелкой.

Джефферсон залился смехом; его рот, потерявший изрядную долю зубов, предстал перед Мокси как черная дыра, в которой клокотало веселье.

– Мы с тобой много чего натворили, Джимми. Это точно. Но похороны? Такого на Большой дороге еще не бывало.

– Я кое-что тебе привез, – сказал Мокси, похлопав по лежащему рядом мешку.

Джефферсон нахмурил брови и посмотрел на мешок.

– Не нужно никаких подарков, Джимми. Твой приезд – самый дорогой подарок.

– Возьми их, – сказал Мокси. – Мне они не нужны.

Он склонился над мешком и вытащил новую пару сапог, почти новую рубашку, которую надевал лишь раз, работая в огороде, новые штаны.

Джефферсон улыбнулся.

– Ну что ж, Джимми, одежда мне не помешает.

– А как насчет того, чтобы проехаться вместе?

Джефферсон медленно покачал головой.

– Я бы поехал, – сказал он, – да лошади у меня нет. По крайнем мере, такой резвой, как твоя Старушка.

Хотя оба они понимали, что всадник из Джефферсона – никакой. И никогда не сесть ему на коня, как в былые дни.

Мокси почувствовал, как не хватает ему тех времен. Тех ночей, тех людей, тех легенд.

– Да, это было бы здорово, – кивнул Мокси. – Если бы я точно знал, что ты поедешь, я пригнал бы вторую лошадь. Сейчас на Большой дороге все непросто.

– Что ты имеешь в виду?

– Плохие парни.

– Плохие парни были всегда. Разве нас это пугало?

– Ты прав, Джефферсон. Но прошло столько времени! Я почти десять лет выращивал розовые кусты.

– Наемный убийца? – спросил, подумав, Джефферсон.

– Да… И кое-что еще.

Джефферсон нахмурился.

– На Большой дороге есть кое-что пострашнее людей, Джимми.

Мантра Большой дороги. Каждый из них слышал эти слова тысячу раз. В правдивости этих слов они убеждались многократно.

– Не стану спорить.

– Непросто тебе было?

– Что? Сняться с насиженного места?

– И сняться, и дома сидеть?

– Непросто. Прошлая ночка выдалась – не приведи господь! Врагу не пожелаешь.

– Я тебе верю, – вновь рассмеялся Джефферсон уже не так громко.

Он выпрямился в своем кресле-качалке.

– Эх, Джимми! Помнишь, как мы целых двое суток прятались в той яме? Это было что-то! Скверные парни несколько раз проходили прямо над нами. Толковали о том, где мы можем быть и как нас найти. А мы были прямо у них под ногами.

Он вновь откинулся на спинку кресла и засмеялся, прижав руки к груди.

Мокси улыбнулся и посмотрел в окно на свою лошадь, которая по-прежнему жевала сено.

– Ты об этом пишешь? – спросил он.

– Немного, – отозвался Джефферсон. – Вообще я пишу о том, как это трудно – думать так долго о разных вещах.

Мокси кивнул:

– Я бы почитал твою книгу.

– Я пишу и о езде верхом, потому что эти вещи трудно разделить. Едешь и думаешь. Мысли и верховая езда.

Мокси посмотрел вверх и увидел, что словами покрыт и потолок в комнате.

– Спина болела, когда ты это писал? – спросил он.

– Еще бы!

– А фотографии не хочешь сделать?

– Конечно, хочу, – усмехнулся Джефферсон. – Я тут однажды встретил человека с аппаратом. Неплохо было бы стибрить эту штуковину.

Мокси вновь улыбнулся.

– Раньше мы могли что угодно стибрить, никто и не заметит. Прямо из-под носа увести.

– Было дело.

Они рассмеялись, Джефферсон закашлялся.

Наконец Мокси встал.

– Я должен ехать, Джефферсон.

– Думаю, я тебе должен кое-что дать, Джимми.

– Наверное, Джефферсон, – отозвался Мокси, довольный тем, что его старый приятель заговорил об этом первый.

– Ты сам видел, у меня всего вдосталь.

– Видел, дружище.

Не без труда Джефферсон встал, пересек комнату и принялся копаться в нише позади стопки переплетенных кожей книг.

– Выпить не хочешь, Джимми? – бросил он через плечо.

– Нет, спасибо, Джефферсон. Может быть, на обратном пути.

Мокси встал. Джефферсон протянул ему желтую холщовую сумку.

– Ты отлично выглядишь, Джимми. И не бойся того, кто за тобой идет. Пусть он сам боится.

Мокси кивнул.

– Носи то, что я тебе привез, Джефферсон, – сказал он. – Здорово было повидаться, дружище.

Джефферсон пожал его руку.

– Жаль, что я не могу поехать с тобой, – покачал он головой.

В глазах старого приятеля Мокси увидел тоску – словно каждая косточка в теле Джефферсона мечтала о встрече с Большой дорогой.

Затем хозяин подвел Мокси к двери.

– Хочу еще раз взглянуть на твою Старушку, – сказал он.

Выйдя на крыльцо, Мокси обернулся к Джефферсону.

– Если сюда приползет какой-нибудь калека, тебе совсем необязательно с ним говорить. Что бы там у него ни отсутствовало. Понимаешь?

– Конечно, Джимми. Понимаю.

– Руки не будет, или там глаза. Хромой придет – просто не отвечай, когда постучит. Об этом я тебя прошу.

– Понимаю, Джимми.

Мокси похлопал Джефферсона по плечу.

– Если старые добрые времена были действительно добрыми, мы скоро опять увидимся. И я привезу тебе все книги, что сумею найти.

– Это будет здорово, Джимми.

– Спасибо за то, что накормил, Джефферсон!

Держа в руке желтую сумку, Мокси пересек лужайку и, подойдя к лошади, привязал сумку к луке седла, после чего отвязал Старушку от коновязи. Именно сейчас он ясно ощутил, как все-таки далеко был городок Хэрроуз. Между ним и Кэрол лежала вся Большая дорога, со всеми своими рытвинами, ухабами и камнями.

– Хорошая девочка! – проговорил Мокси, похлопав лошадь по крупу и взобравшись в седло.

– Это точно, Джимми! – отозвался Джефферсон с крыльца. – Отличная девочка! Старушка. И не волнуйся, к ночи она доставит тебя, куда нужно.

Мокси приложил руку к шляпе, прощаясь с Джефферсоном, и развернул лошадь.

Они со Старушкой отдохнули, поели и были готовы преодолеть остаток пути.

Правда, друзей им на этом пути больше не встретить. Впереди – Кэрол, которую нужно спасти, а также те, кто совсем не хочет, чтобы он это сделал.

Шериф Опал в доме Эверсов

Перед тем как взяться за дверную ручку, шериф дважды постучал. Его помощник собрался было что-то сказать, но шериф посмотрел на него, и тот осекся.

Шериф позвал Дуайта по имени, и его голос гулко разнесся по притихшему дворику. Поездка заняла несколько больше времени, чем планировал шериф, и утро уже вступило в свои права. Солнце встало над домом Эверсов, и идиллическая картинка, представшая перед Коулом, словно пыталась убедить помощника шерифа: ничего дурного в таком доме произойти просто не может!

– Я думаю, нужно обойти дом сзади, – сказал Опал.

Коул кивнул, но не двинулся с места, и шериф одарил его таким свирепым взглядом, что помощник сразу смекнул – именно он должен был обойти дом сзади.

Оставив шерифа на переднем крыльце, помощник зашел за дом и оказался на каменных ступеньках, проложенных через поросший травой задний двор. Местами, где на землю падали пробивающиеся сквозь кроны деревьев солнечные лучи, они окрашивали траву желтым, отчего та казалась Коулу мертвой. В чаще ивняка суетились белки. Коул услышал, как шериф вновь выкрикнул имя Эверса, и, выйдя к задней стене дома, увидел макушки деревьев сада, который уступами спускался вниз по холму, и вымощенную камнем тропинку, по всей вероятности, ведущую к задней калитке. Коул тоже позвал Эверса, одновременно опасаясь, как бы не столкнуться с ним: а что, если он отдыхает, работает или, что еще хуже, поглощен своим горем!

– Мистер Эверс! – кричал он. – Это шериф Опал и его помощник Коул. Мы приехали, чтобы посмотреть, все ли у вас в порядке.

Ответа не последовало, вновь воцарилась тишина – та, которую шериф Опал величал «тревожной».

– Мистер Эверс! Я помощник шерифа, Коул.

Он постучал в дверь и услышал только эхо. Наверняка Опал делает то же самое у передней двери, и, если Коул не попробует что-то предпринять на заднем крыльце, шериф будет сердиться. Коул позвал хозяина еще раз. После чего взялся за ручку. Дверь не подалась, отчего помощник почувствовал немалое облегчение.

Хозяина нет дома.

Коул отошел от двери, но через мгновение вновь взялся за ручку – нужно попробовать еще, чтобы Опал его не отчитал.

Усилие, и на этот раз дверь открылась. Коул принялся всматриваться в темноту.

– Мистер Эверс! – прокричал он. – Я Коул, помощник шерифа. Шериф Опал стоит у главного входа. Мы пытались привлечь ваше внимание. Шериф хочет с вами поговорить.

Ответа на эти слова не последовало. Дом пребывал в полной неподвижности. Коул вошел и закрыл за собой дверь, после чего вновь приоткрыл ее, чтобы впустить хоть немного света. Пересек помещение и оказался в кухне. Странно было бродить по этому дому без приглашения, видеть чужие тарелки, стакан на стойке, на столе – наполненную чем-то миску. Коул прошел по коридору до главного входа, открыл его и увидел стоящего на крыльце Опала.

– Просто вошел, и все, верно? – спросил шериф.

Помощник недоуменно вскинул брови.

– Ведь вы этого и хотели, так? – ответил он.

Но шериф, не сказав ни единого слова, уже вошел внутрь, бегло осматривая помещение.

– Холодновато здесь, Коул. Верно?

– Согласен!

Опал быстро осмотрел зал и столовую. Коул следовал за ним по пятам, постукивая каблуками башмаков по деревянным половицам и останавливаясь, если какая-то вещица привлекала его внимание.

– Я думаю, нам нужно спуститься вниз, – сказал Опал.

– Шериф?

– Что тебе непонятно?

– А что, если она там? Что мы будем делать?

– Произведем осмотр, а потом попросим Дуайта Эверса объяснить нам, кто таков этот Александр Вульф.

– Осмотр?

– Именно так.

– На предмет ушибов и прочего?

Опал внимательно рассматривал канделябр, висящий в холле, после чего, повернувшись к помощнику, сказал:

– Именно так, Коул. Мы хотим выяснить, что не так со смертью хозяйки. И нам нет никакого дела до меблировки и декора этого дома.

Коул кивнул и последовал за начальником.

Опал прошел в кабинет Эверса. Посмотрел некоторые из лежащих на столе бумаг и вспомнил: да, в глазах Мандерса он действительно видел некое подобие страха. И этот страх испытывает человек, который целыми днями имеет дело с мертвецами, смотрит за тем, как на мертвые веки накладывается грим, как размалевываются обрюзгшие лица распухших дам, которые уже несколько дней как не дышат. Да Мандерс ведь и детей хоронит! Джейн Фларри было всего пять лет, когда она подцепила кашель, который вогнал ее в гроб. А ребенок Дорис Микки, за которым не уследили и он упал с крыши собственного дома? Если и есть в Хэрроузе человек, более других свыкшийся с мыслями о неминуемой смерти, так это, безусловно, Мандерс.

– Шериф!

Помощник звал Опала из кухни. Шериф отправился на зов.

– Здесь дверь в подвал.

Входя в помещение кухни, Опал приложился головой о дверной косяк. Взял канделябр со стены и спросил, нет ли у Коула спичек. Помощник зажег свечу.

– Ну, – сказал Опал, – пойдем, и будем надеяться на лучшее.

– А что у нас «лучшее»?

– Ничего. Нет никакого «лучшего».

Коул последовал за шерифом по скрипящим ступенькам.

Добравшись до входа в подвал, Опал замолчал. Он не звал Эверса, он вообще не издавал ни единого звука, и Коул понял, что ему, помощнику шерифа, тоже лучше помолчать. Шериф приблизил свечу к стене, разглядывая стоящие там чемоданы и баулы. Они были пусты, и Коул догадался – шериф подозревает, что Эверс вынужден был спешить, собираясь куда-то выехать.

Наконец Опал поднес свечу к проему, ведущему в подвал. У самых богатых жителей Хэрроуза были разные подвальные помещения. Кто-то использовал их в качестве возможного укрытия на случай природных катастроф. Кто-то вообще устраивал жилые комнаты под поверхностью земли. Иногда в подвалах горожан шерифу приходилось находить и кое-что дурное.

Прошуршав подошвами по бетонному полу, шериф остановился и выставил вперед руку со свечой, осветив открывшееся перед ним помещение.

– Ничего нет, – прошептал он.

Коул выглянул из-за его плеча и также не увидел ровным счетом ничего. Холодная пустая комната с каменным столом посредине. Гораздо больше напоминает морг, чем жилую комнату. Опал прошел в глубь помещения и, опустив свечу пониже, принялся изучать пол около стола. Что бы он там ни искал, как решил Коул, ничего особенного он не нашел.

Но на тонком слое пыли, покрывавшей стол, были заметны следы. Два удлиненных пятна там, где стола касались лопатки, и круглое пятно, оставленное головой.

Опал кивком заставил Коула следовать за ним, и они прошли глубже в недра сырого подвала. В его дальнем углу стояли ящики с обычным домашним хламом – книгами, бумагами, инструментами.

Опал повернулся к Коулу.

– Ну, и где же она? – спросил он.

Он уже не шептал, а говорил в полный голос, и эхо отражалось от каменных стен.

– Должно быть, ее готовят к похоронам.

Опал кивнул. Может быть, им следовало прийти накануне?

– Похоже на то, – отозвался он.

Еще раз в скудном свете свечи осмотрев помещение, шериф повернулся и пошел к лестнице, ведущей наверх.

Оказавшись в кухне, Опал сказал Коулу, что им нужно осмотреть спальни. По скрипящим ступеням из темного дерева они прошли наверх. Шериф подошел к двери комнаты, которая могла быть хозяйской спальней. Он обошел комнату, остановился у окна, отодвинул шторы и глянул наружу, после чего подошел к оштукатуренной стене, где виднелись следы от пуль.

– Неплохо, – неопределенным тоном пробормотал он.

– Крови нет, – подхватил Коул, присев на корточки рядом с шерифом. Ничего странного в пулевых отверстиях в стене не было – такое встречалось и в лучших домах Хэрроуза.

Они проверили все четыре комнаты на втором этаже.

– Ее здесь нет, – сказал Коул.

– Похоже на то, – согласился шериф.

Вернувшись на первый этаж, шериф и его помощник закрыли переднюю дверь изнутри и вышли наружу через заднюю. Выходя, Коул спросил:

– Думаете, происходит что-то противозаконное, шериф?

– Мне хочется думать, что нет, Коул, но пока я просто не знаю.

На память ему вновь пришел Мандерс. Мандерс, который два последних десятилетия имел дело со всеми мертвецами Хэрроуза. Главный специалист, проводник умерших в мир иной. Каким же чудовищем нужно быть, чтобы испугать этого человека?

Кто же вы такой, Дуайт Эверс?

– Едем домой, – проговорил Опал. – Керн, наверное, отощал с голоду, как спичка.

По пути в город помощник шерифа помалкивал. Себе дороже – отвлекать шерифа, когда тот глубоко задумывается. Даже если мысли его – о чем-то приятном.

Шериф работал, и отвлекать его было опасно.

Кэрол уносят

Дуайт перенес ее в экипаж. Кэрол слышала его натужное ворчание, каждый шаг, скрип каждого камешка, на который ступала его нога.

Но, что более важно, она видела все это.

Свет не исчез!

Когда Дуайт поднял ее со стола, она не поняла, что страшнее – то, что свет исчезнет, или то, что все останется как есть. Оказалось, Дуайт переносит ее в какое-то другое место.

Но куда?

На кладбище? Это что – похороны?

Она не стала кричать, звать на помощь. Вместо этого она сделала то, чего не делала никогда.

По-прежнему находясь в Воющем городе, Кэрол села.

Кэрол пока не знала, можно ли повторить это действие в реальном мире. Но сам факт того, что она сделала это – пусть и таким вот образом, – был победой, триумфом!

О, как бы ей хотелось рассказать об этом Джону Боуи! Как жалко, что об этом никогда не узнает Хэтти!

Мама! Мама! Я села. Не знаю, случайно или как-то еще, но я сделала это!

Да, чудовище действительно совершило ошибку. Чудовище перевернуло ее, развернув лицом в том направлении, откуда она падала. И впервые в жизни Кэрол осознала: есть надежда, что ей каким-то образом удастся взять кому под контроль.

Доказательством сему было то, что она сидела.

Неожиданно образ подвала был вытеснен другими образами – словно она разглядывала фотоальбом, причем слишком роскошный даже для самых состоятельных жителей города. Да, в свете, пронизывавшем ее пораженное комой существо (свете, который, без сомнения, оставило для нее то самое чудовище), подвал превратился в лестницу, а потом и в кухню. Потом стали сменять друг друга образы холла, столовой, гостиной, передней и наконец появились входные двери. Все это колебалось и вибрировало, словно было игрушкой невидимых рук. Кэрол не видела Дуайта, который нес ее, и моментами ей казалось, что она – призрак, плывущий по принадлежащему ей дому.

Лишь однажды до нее донесся голос мужа:

– Спрячьте ее, – проговорил он, и голосу вторил стук его башмаков по кухонному полу. – Вот я и прячу.

Когда Дуайт подносил ее к входным дверям, дыхание его стало натужным и прерывистым. Перед Кэрол предстал образ экипажа на дорожке, ведущей к дому, а через мгновение – образ того же экипажа, но с открытой дверцей. Потом она оказалась внутри, сидя на полу. И одновременно не сидя.

Та Кэролл, которую Дуайт собирался спрятать, лежала в экипаже на спине – неподвижно, словно умерла. И в то время как чувство триумфа (Я сижу! В Воющем городе!) боролось в Кэрол с ужасом, который она испытывала с того момента, как осознала предательство мужа, а также с болью натянутых и, казалось, готовых лопнуть нервов, ее ощущение пространства и времени было смазано в еще большей степени образом, который она увидела внутри экипажа. Это был образ ее самой, лежащей навзничь на полу.

Она видела свои закрытые глаза, прядь волос, легших на лоб. На ней было то же самое желтое платье и коричневые башмаки, которые она надела, чтобы гулять с Фаррой в саду. Кэрол долго смотрела на свой собственный образ и отвлеклась лишь тогда, когда Дуайт щелкнул поводьями и лошадиные копыта, взрыв гравий, устроили в Воющем гомоде камнепад.

Зеркало, – подумала она.

Вместе с ней внутрь экипажа Дуайт погрузил и зеркало. Он установил его на полу, прямо перед ней, словно хотел убедить ее в том, что, несмотря на ее непостижимые успехи, положение ее ненамного улучшилось по сравнению с тем, прежним, – до прихода чудовища в подвал.

Но ведь Дуайт ничего не знал об этом. Не мог знать! И зеркало испугало ее. Не потому только, что показало ей саму себя, но потому что открыло – у Дуайта есть планы. Но какие именно планы?

– Спрячьте свою жену, – вновь произнес Дуайт, и голос его походил на влажный откос свежевырытой могилы. – А я как раз и прячу!

Кэрол посмотрела на свое спящее тело, отразившееся в зеркале. Зеркало! Она узнала его – его однажды вечером принес в их дом Джон Боуи, детально объяснив, как оно устроено.

– Поставь это зеркало посередине комнаты, – сказал Джон. – Отражающая поверхность у него с обеих сторон. Таким образом, ты всегда сможешь себя в нем увидеть, где бы ни находилась. И, если в его присутствии ты упадешь… Кто знает, может быть, тебе поможет то, что ты увидишь себя падающей?

Дуайт не знал, что зеркало было подношением от Боуи. Впрочем, ему было бы все равно. Но, несмотря на то что Джон очень надеялся, что его подарок окажется полезным, муж теперь приберег его для каких-то иных целей, о которых Кэрол пока не догадывалась. И приступ ярости, вызванной в ней этим поступком Дуайта, придал ей новые силы. А она так в них нуждалась!

Она посмотрела на свои отраженные в зеркале руки. Собрала в кулак всю свою волю и сконцентрировалась на пальцах.

Кэрол, сидящая на полу экипажа, внимательно наблюдала за Кэрол, неподвижно лежащей перед ней.

Дуайт гнал лошадей вперед, в неизвестность, и в этот момент Кэрол попыталась пошевелить пальцами. О, чудо! Пальцы, ее физические пальцы чуть приподнялись над полом экипажа и, побежденные невероятной тяжестью, вновь безвольно упали.

И тут же она услышала хор хриплых голосов, рев глоток, разразившихся смехом, – словно в одно мгновение промелькнула перед ней череда тех уродливых физиономий, что она видела в подвале в колеблющемся мерцании свечи.

Был ли с нею свет или нет – Кэрол по-прежнему пребывала в Воющем городе. И тот образ реального мира, который она обнаружила в зеркале, не собирался вытаскивать ее оттуда.

Эдвард Банни

Эдвард Банни сидел в салуне в Портсмуте и играл в карты, когда туда через вращающиеся двери вошел человек по имени Хикори. Эдварду была знакома эта физиономия – Хикори был почтальоном для всех, кто не в ладах с законом, и, когда он появлялся поблизости, это означало, что у него для тебя есть новости.

Сам Эдвард Банни был на Большой дороге смотрящим. У наемных головорезов работа не переводилась: количество народа, не дружившего с законом, росло не по дням, а по часам. И за всем этим следовало приглядывать. Кое-кому было важно знать, где и в какое время находится такой-то и такой-то наемный убийца. Ни один из них не имел постоянного жилья. Вряд ли хоть кто-то назывался своим настоящим именем. Работа Банни состояла в том, чтобы отслеживать передвижения каждого из них, нанимать, а потом докладывать, куда следует, как они выполняют свою работу.

Обычно Эдварда Банни нанимали таким образом: придет телеграмма, а в ней вопрос – есть там у вас кто-нибудь поблизости? Банни ответит парочкой имен. А кто из них лучше справится с работой? Это совсем не предполагало, что Банни знал детали предстоящего дела. Нет, он должен был исходить из того, кто из подручных головорезов способен в нужный момент оставаться трезвым, стойким и обязательным работником. Да, это было важное дело – Банни являлся той осью, на которой по Большой дороге катилось черное колесо жизни и смерти. Босса у Банни не было, но его часто нанимала Лафайетт из Хэрроуза, и такие люди, мужчины и женщины, были в каждом городке, стоящем на Большой дороге. А Хикори, который теперь стоял, притулившись к барной стойке, с видом полнейшего безразличия, причем актер из него был тот еще, воплощал собой грядущую работенку Банни. Естественно, работу ему даст Лафайетт.

Из головорезов Большой дороги Банни особо не любил никто. Никому не нравится, когда за тобой присматривают – тем более было непонятно, достаточно ли трезв присматривающий или типа того. Поэтому Банни нередко смотрел в глаза смерти – пистолетный ствол был частым гостем у него меж глаз, а порой на него ополчалась и вся таверна, битком набитая пьяными отморозками. Даже проститутки его не любили.

И тем не менее от Банни все эти люди получали реальные деньги.

Если Банни заключал контракт с наемным убийцей, тот знал, что ему хорошо заплатят за работу, на которую он не потратит и четырех дней. Большинство служителей закона в близлежащих округах знали, кто таков этот Банни, но законом ведь не предписывалось линчевать одного человека за то, что он перекинулся парой слов с другим, а на руках Банни не было ни капли крови. За всю свою жизнь он не отправил на тот свет ни одного человека, хотя организовал смерть не одной сотни.

Разработанная им изощренно-филигранная система управления жизнью Большой дороги заключалась в колоде игральных карт, торчавшей из кармана его коричневой куртки, – карты обозначали головорезов, кормящихся от Большой дороги, а также отщепенцев, презиравших закон и предпочитавших полную опасностей, но свободную жизнь (грань между двумя этими группами подопечных Эдварда Банни была весьма тонкой).

Так, Сэм Джордан был червонным валетом, Говард Фрили «Костлявый топор» – девяткой пик, а Пола Хьюз из Келлитауна – бубновой шестеркой. И так далее. То, как карты были уложены в колоду, соотносилось с их местонахождением на Большой дороге. Скажем, если Фрили торчал в Макатуне, то его карта лежала в самом низу колоды, поскольку Макатун был самым южным из местных городов. Если же, допустим, Марлу Морган работа заносила в Хэрроуз, то ее карта ложилась сверху, поскольку Хэрроуз находился в крайней северной точке Большой дороги. На картах не было ни физиономий, ни имен, ни каких-либо заметок. Но Банни отлично знал свои карты. И если бы даже самый толковый служитель закона забрался к Банни в карман, ничего, кроме колоды карт, он бы там не нашел – совершенно бессмысленная находка, за которую человека за решетку не упрячешь.

Сегодня Банни давал заработать некоей троице с Большой дороги, но совершенно иным способом, чем обычно. В карты он играл из рук вон плохо.

– Банни! – прорычал своим хриплым от табака голосом Отис Парланс. – Тебе бы нужно попрактиковаться.

Банни, упрямо тряхнув своим почти лысым круглым черепом, покрытым жиденькими волосенками, не ответил. Свирепо посмотрев на Отиса из-за своих маленьких очков с толстыми стеклами, он потребовал еще одну партию.

Пока Берни Гарланд тасовал колоду, Банни, не спуская взгляда с карт, краем глаза рассматривал Хикори, который всем видом давал понять окружающим, что на этот раз забрел в салун совершенно случайно. Получалось у него это кисло – за всю свою жизнь Банни не встречал человека, который бы больше походил на связного, находящегося на задании.

– Банни! – произнес Лоренс Бьюканан, поднимая стакан. – Заказать тебе выпить? За мой счет. Но за твои деньги.

Сидящие грохнули, а бармен обеспокоенно окинул четверку взглядом. На мгновение Банни и Хикори встретились глазами. Затем Банни взял в руки карты.

– Лоренс, – произнес он, думая о семерке пик, которая в его колоде представляла Бьюканана. – Я не пью.

Воцарилась тишина. Это была еще одна причина, по которой Банни не любили. Этот человек не пил, то есть никогда не напивался вдрызг.

Партия началась, и Банни сразу поднял ставку. Партнеры по столу наддали, поскольку всем было известно, что Банни ни разу в жизни не выигрывал. За толстыми стеклами очков его глазки поблескивали, а на физиономии расплылась детская улыбка.

Стоящий у барной стойки Хикори бросил в сторону Банни плохо замаскированный взгляд, после чего отправил в пасть пригоршню арахиса. Бармен, наблюдавший за ним, покачал головой – он-то знал, чего ради явился сюда этот типчик!

– Банни! – проговорил Парланс. – У тебя наверняка флеш-рояль, верно? Твоя физиономия сияет, словно тебя пригласили на званый вечер.

Банни потел от волнения под своим толстым жилетом, но молчал.

Через пару минут он вновь поднял ставку, и сидящие перед ним мошенники ощутили, как денежки Банни начинают тяжелить их карманы. Таков уж был Банни – не захочешь, а выиграешь. Ни один из обитателей Большой дороги не мог сравниться со смотрящим по части картежных проигрышей.

– Ставки растут, Банни!

– Дело пахнет керосином!

– У тебя на руках, поди, каре?

Банни принялся нетерпеливо постукивать подошвой по полу таверны. Игроки не раз видели его в таком состоянии. Да, Банни в рот ни капли не брал, но играл – как последний пропойца.

– Мы все в игре, Банни! – напомнил Бьюканан. – Твой ход.

В полной тишине Банни уставился на свои карты. Потом протянул руку к жилетному карману, достал еще денег и положил на стол. Его противники втихомолку посмеивались, но Банни не желал этого видеть.

– Да, твои мысли трудно угадать, Банни! – сказал Парланс и положил свои карты на стол.

– Неплохие деньги! – усмехнулся Берни Гарланд. – Им будет уютно в моих карманах.

У барной стойки Хикори заказал очередной стаканчик, после чего кашлянул – так чтобы услышал Банни. Не глядя на него, Банни кивнул. Что-что, а Хикори умудрялся быть таким же неприметным, как значок шерифа.

– Как насчет пропустить стаканчик, Банни? – спросил с улыбкой Гарланд.

– Я не пью, Берни.

Банни вновь поднял ставки, и Бьюканан, ничего не объясняя, загнул. Банни посмотрел на Гарланда, который напряженно всматривался в свои карты. Хикори постукивал пальцами по барной стойке – словно тикали часы.

– Да, Банни! – проговорил Гарланд, отирая лоб тыльной стороной ладони. – Заставил-таки ты меня мозгами пораскинуть!

Банни высоким голоском хохотнул, и бармен повернул голову в его сторону.

У стойки бара Хикори издал негромкий стон.

Банни в очередной раз поднял ставки, Гарланд его поддержал, и игроки положили карты на стол. Наконец Банни с видом перевозбудившегося ребенка перевернул свою колоду. Мокрые волосы на его темени блестели, он улыбался, но только ртом, в то время как глаза его судорожно вглядывались в карты – он пытался понять, что у него на руках. Картинки, цифры, масти дрожали, отражаясь в толстых стеклах очков.

Гарланд покачал головой:

– Да, Банни! Говорил я тебе, что этой куче денег будет уютно в моем кармане.

Воцарилась тишина, после чего Банни ударил кулаком по столу, уставил указательный палец на Гарланда и в бессильном отчаянии погрозил ему. Лицо его стало красным, как помидор. И в этот момент вновь раздался кашель – это был Хикори. Банни, с трудом взяв себя в руки, пригладил волосы, поправил очки и дрожащим голосом проговорил:

– Приятно было сыграть с вами, джентльмены.

Снял со спинки стула свою коричневую куртку и отправился к бару.

Хикори оказался ростом на полфута выше Банни.

– Что у тебя? – спросил его смотрящий.

– Горючка Смок.

Банни не отреагировал.

– Хочешь выпить, Банни? – предложил Хикори.

– Я не пью.

– Он идет за Джеймсом Мокси, – продолжил Хикори.

– Я знаю, идиот!

– Слушай, Банни. Я просто…

– Хикори! Когда ты сюда приходишь и мы занимаемся делами, просто излагай факты и проваливай. Понял? Ты что, думаешь, я не знаю, где сейчас Джеймс Мокси и Горючка Смок?

– Да нет, сэр… Банни…

– Хватит трепаться. Никаких объяснений. Понял?

– Да полегче, Банни!

Подошел бармен. Банни взглянул на него, и бармен отвернулся.

– Банни! Ей просто нужны подтверждения. Лафайетт хочет…

Банни посмотрел на Хикори, и тот замолчал. Казалось, Банни готов его ударить.

– Ты знаешь, что делать, Банни, – сказал Хикори.

После чего проглотил свой виски и вышел из салуна.

Банни присел у барной стойки. Бармен принес ему лимонад.

Смок.

Банни знал, что Горючка Смок – самый опасный головорез на всей Большой дороге. Его опасались даже самые отъявленные бандиты. С ним редко вообще кто-нибудь заговаривал – что-нибудь, хоть отдаленно напоминавшее разговор, было невозможно, если его участником был Горючка Смок. У Банни в колоде карт это существо значилось двойкой крестей. Двойка – это две тонкое ножки, черные кресты – мрак, исходивший от чокнутого головореза с непокрытой головой. Джеймс Мокси же был червонным королем. Красный, кровавый король. Ирония, составлявшая основу этого карточного псевдонима, нравилась Банни. Кровавый король, проливший кровь, так и не вынув оружия. Картинки в колоде были припасены для крупных фигур, и, хотя прошло уже девять лет с тех пор, как Мокси покинул Большую дорогу, его слава ничуть не померкла. И хотя та дуэль в Абберстоне была величайшим событием на Большой дороге, у героя этого события не было звериного оскала, присущего всем прочим головорезам в округе. Напротив, было в Мокси нечто… нечто мягкое и чистое, как полагал Банни. Хотя при его имени у многих в жилах стыла кровь.

Тайна. Или нечто мистическое.

Магия.

Червонный король находился в самом низу колоды уже довольно долгое время. Хотя недавно он несколько поднялся, став ближе к Хэрроузу. За ним следовала двойка крестей. С десяток карт разделяли их, хотя дистанция неумолимо сокращалась.

Банни рассмеялся и проглотил свой лимонад.

В каком-то смысле для всех этих людей он был большой шишкой. Все знали его. И все они были такими… крутыми ребятами. И тем не менее ни один из них не согласился бы следить за Горючкой Смоком.

За Смоком тянулся целый шлейф легенд. И Банни знал их все.

Отерев рот салфеткой, Банни пощупал колоду карт, приютившуюся в кармане, потом натянул куртку и пошел к столу, за которым все еще сидели облапошившие его мошенники.

– Банни! – громким смехом встретил его Берни Гарланд. – Ты хочешь нас чем-то повеселить?

Банни уставился в их лица. Ох уж эта троица!

Иногда людям, поставившим себя вне закона, не нравилось, что их пристально рассматривают. Смок уж точно бы возмутился и устроил дебош с огнем и кровопролитием. Но эти ублюдки нуждаются в няньке. Не будь смотрящего, Большая дорога превратилась бы в кровавую баню, а все гуляющие здесь деньги ушли бы в полицию.

– Так что с тобой, Банни?

Банни, истекая обильным потом, продолжал рассматривать физиономии сидящих. Затем улыбнулся одним ртом, развернулся, щелкнув подошвами башмаков, и вышел из салуна.

Солнце в Портсмуте уже встало, хотя и невысоко. Смок был где-то поблизости. Банни знал об этом, потому что он вообще знал обо всех головорезах больше, чем они бы того хотели.

Он направился вверх по Портсмут-стрит, представляя себе, как на своих тонких ножках вверх медленно карабкается Горючка Смок. Также представил он себе и спокойно спящего червонного Короля.

Солнце поглаживало восковое лицо смотрящего, а он почти физически ощутил, как эта парочка перемещается в его колоде карт. Да, Лафайетт была не единственной, кто мечтал, чтобы эти карты сошлись.

Опал и Фарра

Фарра пила, не переставая, с того момента, когда увидела Кэрол в подвале ее дома на каменном столе. Клайд делал все, чтобы ее успокоить, как-то помочь ей, но, если в чем-то в их доме и намечался прогресс, так это в количестве пустых бутылок из-под виски. И тем не менее Фарра не пьянела. Почти. Словно тот ужас, который она ощутила, увидев свою хозяйку мертвой и одновременно такой живой, нельзя было смыть никаким количеством спиртного.

Фарра в очередной раз вышла из лавки с новой бутылкой виски и увидела, как со скамейки, стоящей на противоположной стороне улицы, поднимается шериф Опал.

– Добрый вечер, миссис Дэрроу.

Фарра признала шерифа и подошла. Имя Дуайта Эверса взорвалось в ее сознании и зашипело. Интересно, а может, шериф занимается тем, что подсчитывает, сколько она выпила? Хотя нет никакого закона, который запрещал бы человеку заливать виски ужас, царящий в его душе.

– Миссис Дэрроу, – произнес шериф. – Не мог бы я поговорить с вами?

Фарра повернулась к Опалу. Теперь, когда солнечные лучи падали на ее лицо, шериф отчетливо видел: пила она действительно много. И не меньше плакала.

– Даже не знаю, о чем это вы хотите со мной поговорить, шериф Опал. Простите, даже не представляю.

Горожане спешили мимо – словно Кэрол Эверс и не умирала. Или каждый из этих людей запросто мог провести пару часов в день в холодном подвале собственного дома, где наверху так много теплых комнат? И ничего особенного не случилось?

Опал снял шляпу.

– Давайте найдем местечко потише.

Они прошли до конца тротуара и повернули на узкую тихую улочку с деревянной мостовой. Опал был осторожен, опасаясь напугать или расстроить Фарру.

– Я полагаю, вы имели достаточно близкие отношения со своей хозяйкой, миссис Эверс, и мне страшно жаль, что приключилась эта беда.

Фарра пристально смотрела в глаза шерифа. И вдруг внутри нее вспыхнула маленькая искра. Искра надежды.

Шериф Опал хотел поговорить о Кэрол.

– Трудно сказать, что я хочу у вас спросить, миссис Дэрроу. Слишком много вопросов.

– Спрашивайте. Все, что вам нужно.

Перед тем как продолжить, шериф внимательно изучил лицо девушки.

– Вы видели, как умерла миссис Эверс?

– Когда она упала, я была с ней.

– Это точно?

– Совершенно. Мы гуляли в саду, и она почувствовала себя плохо.

– Что вы имеете в виду?

– Она так сказала.

Опал кивнул.

– И она это объяснила? – спросил он.

– Мне кажется, она как раз собиралась это сделать, шериф. Как раз перед тем, как упала. Сказала что-то по поводу своих состояний, которые у нее были и раньше.

– Как она это выразила? Какими словами?

Фарра вздохнула. В глазах ее появились готовые пролиться слезы. Она содрогнулась, вспомнив, что подобные вопросы ей задавал Дуайт.

– Она говорила про болезнь. Она у нее случалась приступами. Нечасто, но Кэрол всегда знала, когда их ждать.

Опал нахмурился.

– Вы знаете, что за болезнь она имела в виду?

– Нет, сэр. Простите, но этого я не знаю.

Опал кивнул. И внимательно посмотрел на лицо девушки. Ему было жаль Фарру. Он много раз встречал ее в городе, и то, что он видел сейчас, ему не нравилось.

– Фарра! Я задаю эти вопросы только потому, что это моя работа. Мне нужно обеспечить безопасность всех, кто живет в нашем городе, защитить людей.

– Я понимаю. Но если вы задаете вопросы, то, значит, у нас что-то не так. Верно?

Опал помедлил. В голосе Фарры он услышал нотку надежды.

– Вы полагаете, что-то случилось? Что-то плохое?

– Я не знаю. Может быть.

– Ваш ответ меня пугает.

Фарра заплакала. Слезы медленно текли по ее лицу.

– Мне никогда не удавалось скрывать своих намерений. Люди говорят, что я не очень хороший шериф, потому что нет у меня нужной для такой работы сообразительности. Но вот что меня интересует: я хочу все знать про то, что вы видели в подвале, где лежала миссис Эверс.

Глаза Фарры расширились.

– Как вы об этом узнали?

Отвечая, Опал не улыбался.

– Точно не помню. Кто-то говорил об этом.

Фарра представила себе Клайда, пьяного, болтающего языком в таверне. Попозже она с ним перемолвится словцом. А может, и нет. Может, именно на этот раз Клайд сделал ей подарок, дороже которого и быть не может.

И она рассказала шерифу историю, которую рассказывала Клайду утром после того, как нашла Кэрол. И о том, что мистер Дуайт был очень серьезен, когда узнал, что Кэрол сообщила Фарре перед тем, как умереть. Про то, как она упала в обморок, а потом очнулась в доме в полном одиночестве и обнаружила свою хозяйку в подвале.

– Сколько вы были без сознания?

– Не знаю.

– Попытайтесь вспомнить. Это может оказаться очень важным.

Фарра потерла лоб. Слово очень ее испугало. Она напрягла память. Когда она потеряла сознание, солнце еще не село.

– Когда я очнулась, было еще темно, но, когда я вернулась домой, солнце уже встало.

Опал кивнул. Сначала дурное предчувствие появилось у распорядителя похорон, подумал он. Теперь вот и служанка.

– Какие-нибудь соображения по поводу того, где она находится сейчас, у вас есть?

– Кэрол?

– Да.

– Я не знаю. Наверное, все еще в подвале.

Шериф кивнул. Ему не хотелось говорить, что он там побывал.

– Давайте-ка еще поговорим. Пару вопросов, не больше.

– Разумеется.

Фарра крепко сжимала бутылку. Мимо прошел какой-то человек, и, приложив палец к краю шляпы, поприветствовал шерифа. Опал подождал, пока тот пройдет.

– Как мистер Эверс посмотрел на вас, когда узнал, почему вы кричали?

Опустив глаза, Фарра ответила:

– Он хотел узнать о том, что она успела мне сказать, шериф.

– Это естественно. Его жена упала бездыханной. Но, может быть, вы заметили в нем еще что-то – кроме горя и печали?

Фарра была явно смущена. И тем не менее ей очень хотелось найти ответ на этот вопрос.

– Я не уверена, что поняла вас, – проговорила она.

– Я и не ждал, что вы сразу поймете.

– Но…

– Что же это было?

Фарра глубоко дышала.

– Перед тем как Кэррол упасть, перед тем как мы пошли с ней в сад, я услышала, что они спорят.

– Вот как? Спорят?

– И Кэрол говорила мистеру Эверсу примерно вот что. В следующий раз, когда это случится, кто-то еще должен все знать. Что-то вроде этого.

– Что случится в следующий раз?

– Я не знаю.

– И это все?

– Нет.

– Вот как?

– Она еще сказала мистеру Эверсу, что меня пора ввести в курс дела.

– Кого ввести?

– Меня.

Опал мгновение подумал и спросил:

– Какого дела? Не знаете?

– Увы, сэр.

Опал кивнул. Он собирался что-то сказать, но Фарра его опередила.

– Я не хочу его ни в чем обвинять, шериф… Но мистер Эверс пытался что-то узнать, что-то у меня выведать.

Глаза девушки покраснели.

– Я не знаю, что… Простите, не стоило мне это говорить.

Шериф кивнул, изучающе всматриваясь в лицо служанки, заметив, что лицо ее высохло, хотя веки и набрякли слезами. Наверняка, скорбя по своей хозяйке, она задала немалую работу своим глазам – по шесть раз на дню сочиться влагой и высыхать.

– Я не хочу, чтобы вы кого-нибудь обвиняли, Фарра, – сказал он. – Просто, когда я работаю, я предпочитаю прочувствовать дело всем своим нутром. Например, однажды ко мне пришел человек и сказал, что его брат погиб в результате несчастного случая. Что-то у него там не задалось с лопатой. Я выслушал этого человека, а потом подумал, что слова, которые он использует, говоря о своем брате, нельзя отнести к тем добрым словам, что люди обычно говорят о своих близких. Я покопался в этом деле и обнаружил, что этот тип убил брата и пытался скрыть свое преступление. Вы кое-что сообщили мне, что меня тоже зацепило. Вы не хотите никого обвинять, а это значит, что обвинение у вас уже есть. Трудно сказать, где в наших словах, независимо от нашего желания, скрыта правда. Поэтому то, что вы сказали, требует проверки.

Фарра бросила беглый взгляд по обе стороны улицы.

– Я не вполне понимаю то, о чем говорю, – сказала она.

Но она еще не была побеждена. Надежда в ней не умерла.

– Вот-вот, – приободрил ее шериф. – Подвал.

– Что подвал?

– Вы же были в подвале, верно? Я заранее прошу простить меня за то, что заставляю вас туда вновь вернуться. Но вы ведь трогали ее, просили проснуться, и…

– И? Я же уже вам говорила.

– И что-то пришло вам в голову, так?

Фарра покачала головой. Жест женщины, внезапно обнаружившей, что она собирается сделать то, что делать совсем не хочется.

– Я подумала, что мистер Эверс что-то с ней сделал.

Опал кивнул, не сводя с нее глаз.

– Я полагаю, что в этом подвале так же холодно, как и в любом другом?

– Гораздо холоднее, сэр.

Фарра посмотрела на лежащую у них под ногами дорогу.

– Ну, так вот, – начал шериф.

Он положил обе руки на бедра, и Фарра, увидев, как близко к пистолетам оказались его ладони, почувствовала опасность.

– Мы с вами, – продолжил он, – сплели достаточно замысловатую историю. Не думаю, что я оставил без внимания предположение, что мистер Эверс мог сотворить со своей женой что-то ужасное, предположение, высказанное человеком, который проводит с ним больше времени, чем я. Хотя, говоря по правде, мы не знаем, истинно ли это предположение. Шансы того, что это не так, весьма высоки. За все годы моей службы мне удалось встретить лишь парочку мужчин, которые лишили своих жен жизни. А в этом деле многие концы с концами не сходятся.

Опал помолчал и после паузы продолжил:

– Может, мне и не стоит говорить это такой юной особе, как вы, но меня не покидает некое смутное чувство… И суть его в том, что вы, как мне кажется, можете мне помочь. Может быть, вы уже помогли мне. Может, только собираетесь. Но давайте расстанемся сегодня так, чтобы на душе у нас не осталось тревоги и беспокойства. Может быть, единственное, что нам предстоит, так это предаваться скорби по уходу из жизни замечательной женщины. Иногда в подобной ситуации люди ведут себя столь необычно, что на них начинают показывать пальцем и говорить: это не так, то не так. Мистер Эверс, вероятнее всего, переживает смерть своей жены. Можем ли мы обвинять его в том, что он ведет себя не так, как обычно? Наверное, нет. А веди он себя нормально – это и было бы подозрительно. Но мы с вами… Давайте-ка не склонять голову перед вызовами судьбы, позвольте мне поглубже забраться в это дело и, не исключено, что однажды я постучусь в вашу дверь и скажу, что мы имели дело просто с горем и печалью, что разрывали душу несчастного вдовца, а мы совершенно напрасно предполагали, что он способен на нечто ужасное.

Мы должны что-то сделать, – подумала Фарра. А потом вспомнила о телеграмме, которую послала Джеймсу Мокси. Телеграмму с известием о смерти Кэрол Эверс.

Она отерла лицо тыльной стороной ладони.

– Хорошо, шериф.

– Перед тем как я вас отпущу, – проговорил Опал, – я хочу спросить еще кое о чем. Вы когда-нибудь встречались с человеком по имени Александр Вульф?

Фарра попыталась вспомнить.

– С тех пор как я начала там работать, в дом приходило много людей.

– Званые вечера и все такое прочее?

– Да.

– Так-так. Но Александра Вульфа среди них не было? Может быть, Алекса Вульфа. Он живет к западу от Хэрроуза.

Фарра с сожалением покачала головой, словно не хотела разочаровывать шерифа.

– Да нет, все в порядке! – успокоил Опал служанку и продолжил:

– А как насчет семьи мистера Эверса? Вы встречали кого-нибудь из тех, кто занимается тем же, чем и мистер Мандерс?

– Это то, что он сказал?

– Кто сказал?

– Мистер Эверс.

Фарра неожиданно покраснела, но, преодолев смущение, продолжила:

– Он что, сказал, что к похоронам Кэрол будут готовить люди из его семьи?

– Именно так.

Фарра отрицательно покачала головой. Совершенно точно, что никого из семьи мистера Эверса она в доме не встречала.

– Ну что ж, хорошо, – промолвил наконец Опал отеческим тоном, надевая шляпу. – Спасибо вам за то, что уделили мне свое время. И, если вспомните что-то еще…

– Конечно, шериф!

– Но только не пытайтесь думать об этом дни напролет – это вас разорвет на мелкие кусочки.

Он внимательно посмотрел в лицо Фарры и закончил:

– Если я найду что-нибудь из ряда вон выходящее, я в этом разберусь. И спите спокойно.

Смок приближается

Джефферсон только-только закончил писать, как раздался стук в дверь. Поначалу он подумал, что это его старый приятель – пришел поделиться еще одним памятным фактом из времен их дружбы. Но Джефферсон в том, что касается Большой дороги, был тертым калачом, а потому, не спеша открыть дверь, выглянул сперва из окна. Через одеяло трудно было понять, был ли стоящий снаружи человек без шляпы калекой или нет. Тот стоял прямо, засунув руки в карманы, глядя на землю под своими ногами. Лошади, на которой он, вероятно, приехал, во дворе не было.

– Я знаю, что ты дома! – прокричал незнакомец, и Джефферсон понял – это плохой парень.

Даже хуже, чем плохой. Калека он или нет, но этот тип явно безумен – видно невооруженным глазом.

Понаблюдав за незнакомцем некоторое время, Джефферсон, сгорбившись, скользнул вдоль стены туда, где над книжной полкой на шнуре висело его ружье.

– Я слышу, ты там, внутри! – прозвучало со двора.

Джефферсон, отвязав оружие, пробрался к кухонному столу. Над ним закрепленная шнурами висела еще одна полка, а на ней лежали патроны. Гримасничая от боли, Джефферсон положил ружье на стол и попытался до них дотянуться.

– Я попал в передрягу, – крикнул Горючка. – Мой экипаж развалился на куски. Колесо съехало в яму. Мне нужна помощь.

Джефферсон подтащил к полке стул и, держась за его спинку, взгромоздился повыше.

– Я тебя долго не задержу. Просто скажи, сможешь ли ты мне помочь, и если нет, то укажи, кто сможет.

Дотянувшись до патронов, Джефферсон не без труда спустился вниз.

Смок продолжал:

– Тебе даже не нужно открывать дверь. Просто скажи, к кому мне обратиться за помощью.

Джефферсон открыл патронник и принялся заталкивать туда патрон.

– Я знаю, ты внутри. Если не откроешь, я сам войду.

Выпрямившись, Джефферсон проковылял мимо стола, пересек комнату и, подняв ружье, выстрелил. Пуля пробила дыру в двери, брызнула щепой.

– Все еще хочешь войти? – прокричал Джефферсон.

Он добрался до двери и выглянул в пробитую пулей дырку. Лежит ли на пороге кто-то или нет – не было видно. Истекая потом, Джефферсон добрался до окна, отодвинул одеяло. Перед домом никого не было.

– Черт!

Ни тела, ни крови.

Хромая и разбрасывая ногами желтые книжные страницы, устилавшие пол, он добрался до окна на противоположной стороне дома. Выглянул.

Незнакомец был на заднем дворе. Он стаскивал в одно место всевозможное принадлежащее Джефферсону барахло и складывал его в кучу. Теперь Джефферсон видел ясно – это был калека, хромой.

– Ну-ка, скажи мне, что ты ему отдал? – крикнул Горючка, бросая в кучу очередную книгу.

Джефферсон бросился назад в кухню и вновь зарядил ружье. Пот струйкой стекал с его подбородка. Невероятно, но он шевелился, действовал, чего с ним не было уже с десяток лет! Он твердо сжимал ружье, словно в его ладонях жила и пульсировала вся история его жизни на Большой дороге. Вновь оказавшись у окна, он отодвинул стволом ружья занавески и постучал по стеклу.

– Ты готов попасть в ад, приятель?

Отвечая, Смок не сводил глаз с кучи хлама, которую он взгромоздил перед домом:

– Я знаю, он заезжал не для того, чтобы поужинать.

– Никто никуда не заезжал, калека!

– Что ему было от тебя нужно? Что он у тебя взял? – спросил Смок. – Просто скажи мне, и все.

Сняв скворечник с ближайшего клена, Смок бросил его в кучу. Тот рассыпался на куски, и из него вывалились птичьи яйца. Джефферсон вновь постучал в окно. Смок посмотрел на него, и Джефферсон выстрелил сквозь стекло. Когда дым рассеялся, он увидел, что ему удалось поразить цель – пуля попала в голень.

– В следующий раз буду стрелять в грудь, – пообещал Джефферсон.

Смок посмотрел на свою ногу. Горючка вытекала из пробоины, и быстро штанина и башмак почернели. Пуля попала под колено, и погнувшееся олово врезалось в плоть.

– Ну так выходи наружу и стреляй по калеке! Прямо в лицо стреляй! – крикнул Смок.

Джефферсон едва не завопил от удовольствия. Мокси прав, это было здорово – вновь окунуться в прошлую жизнь. Он скользнул вдоль стены – так чтобы его не было видно – и перезарядил ружье. Когда он вернулся, Смок громоздил на собранную им кучу еще какой-то хлам.

– Ты что, умираешь от жажды? – крикнул Джефферсон. – Хочешь напиться собственной крови?

Он вновь выстрелил. Стоящее справа от Смока дерево взорвалось кусками коры и древесины. Горючка же вытащил из кармана коробок и извлек из него спичку. Спичка вспыхнула, и Смок бросил ее на собранную им кучу хлама. Пых… и все загорелось. Джефферсон взвыл, увидев, как полыхнуло его имущество. Быстро перезарядив ружье в очередной раз, он доковылял до двери. Позади дома, на заднем дворе, трещало и ревело пламя – черный ужас всех тех, кто любит копить вещи. Опираясь на косяк двери, Джефферсон выбрался из дома.

– Ты сейчас сдохнешь, калека! Смерть твоя близ…

Резкая боль пронзила его спину, словно неумолимые клещи впились в позвоночник. Подавив боль, Джефферсон, с поднятым на изготовку ружьем, обошел школьное здание и увидел калеку. Но куда девалось самодовольство и чванство, еще несколько мгновений назад написанное на физиономии хромого? Лицо его было искажено яростью.

Джефферсон был от него не далее чем в двадцати футах, но Горючка даже не шелохнулся. Однако на свет явилась вторая спичка.

Джефферсон увидел, как она падает на землю.

Пых… БУМ!!!

Джефферсон видел, что нечто яркое приближается к нему, но не мог понять, что это. Он же не знал, как Смок за несколько мгновений до этого успел окружить весь дом густым кольцом горючки – таким густым, что дом и сам он, Джефферсон, оказались в ловушке.

Языки пламени поднялись стеной и добрались до Джефферсона раньше, чем его больная спина позволила ему броситься в сторону и попытаться спастись.

Ухмыляясь, Смок смотрел, как горит Джефферсон.

Тот упал на колени и странным образом согнулся – словно теперь, умирая, он обрел давно позабытую подвижность. Пожирая его тело, огонь медленно превращал Джефферсона в некое подобие почерневших инструментов, которые валялись по всему двору. Смок не двигался, не произнес ни слова. Он наблюдал.

Когда все было кончено, Смок проковылял вокруг дома и пинком открыл дверь. Горючка плескалась в поврежденном протезе, выливаясь наружу. Смок заглянул внутрь.

Увидел книги. Увидел бумаги. Все это могло и должно было сгореть.

Этот отшельник прострелил ему голень. Теперь он пеплом лежит на траве.

– А ведь все, что от тебя требовалось – это сказать, зачем тот тип приезжал! – воскликнул Смок. – Больше мне ничего не было нужно!

Обливаясь потом, Горючка Смок повернулся и увидел на стенах слова. Схватив с полки кружку, он закричал:

– Я сожгу это все! Каждое вонючее слово на этих стенах!

Книги… бумаги… страницы…

Горючка Смок сжег все, что было в доме. Отшельник умер, Мокси неумолимо приближался к Хэрроузу, но Смок просто обязан был пережить этот момент триумфа и восторга. Только вид огня, сжирающего людей и вещи, давал ему успокоение и ощущение счастья.

К моменту, когда пожар закончился, буквы на стенах оплыли и превратились в бессмысленные потеки, которые, как казалось, оставила рука слепого безумца.

– А мог бы спасти себе жизнь, ублюдок! – проговорил Горючка, кивнув в сторону заднего двора школы.

Ведь Смоку всего и нужно-то было – узнать, что Мокси получил от Джефферсона в качестве подарка.

…Когда Смок постучал в его дверь, Джефферсон заканчивал описание того, что произошло в Абберстоне.

Абберстон

Люди в Западном Франклинвилле лгут. Люди в Джунипер лгут. Люди в Макатуне правды не знают, а тот, кто и знает, расскажет все неправильно. Кто-то говорит, что Джеймс Мокси положил одним выстрелом сразу шестерых. Другие уверяют, что из его глотки вырывался огонь. Даже те, кто при сем присутствовал – та толпа, которая и стала распространять слухи, – даже те несли чушь. Проще всего пороть отсебятину, когда легенда уже существует. Мокси совершил свой фокус в присутствии всего пары десятков свидетелей, но истории подобного рода распространяются быстро. Почему? Да если человек узнал что-то подобное, он сразу поспешит поделиться новостью, пока его не разорвало! Ведь что может быть интереснее? Да, мужчины болтают о рыбалке, о женщинах, о картах. Но история о выдающемся выстреле готова затмить любую иную историю.

Представь, что ты устроился в баре, на высоком стуле, со свежим пивом, и сидящий рядом с тобой парень начинает ныть, что кукуруза на его поле совсем не растет, потому что дождя все нет и нет, а земля на его поле чудо как плодородна! А ты сидишь и слушаешь, но в тебе закипает твоя собственная история; и не то чтобы ты хотел осадить того парня, рассказав что-то более занимательное, но просто то, что ты знаешь – реальная бомба! И как ты ни сдерживаешься, ты вываливаешь ему то, что знаешь.

Потому что в наших краях люди, которым плевать на закон – такие, как Джеймс Мокси, – они же настоящие артисты! Все, что они творят, – это театр. Если они убивают, то не ради убийства. Нет среди них этих черных душ. Их души созданы для историй. Некоторые люди говорят, что Джеймс Мокси – обманщик, что это был просто фокус. Он и сам так иногда говорил. Но не всегда можно верить словам человека, который говорит о своих делах. Некоторые поговаривают, что, мол, все это – дешевый трюк, и я с ними спорю. Кто-то скажет, это нечестная игра, и не важно, что он сделал. А я спрашиваю: а что в этом нечестного? Кто-то не может ответить, а некоторые говорят: если там замешана магия и этим искусством владеет лишь один из дуэлянтов, тогда это нечестно. А я смеюсь. У обоих же пушки, говорю я. Как это может быть, что один из них не знает, как управляться с оружием? К тому же если человек поставил себя вне закона, то к дьяволу мысли о какой-то там честности! Главное – это цель, которую он поставил. Фрэнк Тилли ограбил банк в Фулли, переодевшись тамошним менеджером после того, как заметил, как он чертовски на него похож. Кто-то говорил, это нечестная игра. Нужно было, дескать, прийти в собственном обличье, взять всех на пушку, заставить кассира нагрузить его сумку звонкой монетой, а потом бежать от полиции, петляя по улицам города. А вместо этого он, в костюме менеджера, преспокойно вышел из банка через заднюю дверь с полным спальным мешком денег. После этого его нашли в Хэрроузе, где он жил, как принц. Людям не нравится ограбление без погони. Людям не по нраву, если в деле не замешаны пушки. Но я думаю, с Тилли все было чисто и честно. Он использовал свои мозги. И историю Тилли можно рассказывать – это стоящая история. История с Мокси – совсем другая. Многих его история пугает. Людям не по вкусу магия, а другого объяснения они придумать не в состоянии. Я был с Мокси, когда он ехал из Абберстона, и это был последний раз, когда он ехал как никому не известный человек. Потом, когда мы встречались с разными людьми, первым делом они спрашивали, как он сделал то, что сделал, и, когда Мокси поворачивал к ним лицо, в их глазах стоял ужас. А что, если он и меня прикончит таким же образом, думал каждый из них. Даже не вытащив пистолета? Что им было неизвестно, так это то, почему Джеймс Мокси встал лицом к лицу с Дэниелом Праудзом. Да, это не самый интересный эпизод всей этой истории. Но вам все станет ясно, коль поймете, что Праудз был последним из подонков, и, когда имеешь дело с таким типом, о честной игре можно забыть, и о правилах дуэли можно забыть, и кто-нибудь вроде Джеймса Мокси просто обязан прийти и спустить с этой свиньи шкуру.

Как-то один тип в Пруэтвилле сказал мне, что Джеймса Мокси нельзя уважать, потому что он убил мало народу. А я сказал, что дело не в убийствах, а в том, что Джеймс Мокси прожил на Большой дороге целых одиннадцать лет, и это главное. Тот согласился, но его все равно мучили сомнения по поводу магии. Он сказал, что магия – это не считается. Я рассмеялся тогда и смеюсь сейчас. Магия считается, и еще как! И тогда, когда сошлись Джеймс Мокси и Дэниел Праудз, магия была, только совсем не та, что имеет в виду большинство.

Магия была у Джеймса Мокси в мозгах. Потому что сама идея того, что он сделал, не существовала до того, как он сделал это. Раз – и готово! Как вы это объясните?

В те дни мы с Джеймсом Мокси мотались по стране в поисках опасных приключений. Глупо, конечно, но себя мы представляли этакими стражами добра, духами справедливости, задавшимися целью очистить Большую дорогу от всяких подонков. Нет, я не говорю, что мы были паиньками, но – вне всякого сомнения – мы с Джеймсом Мокси были определенно по разную сторону баррикад с такими головорезами, как Дэниел Праудз. Тогда-то мы впервые и попали в Абберстон.

Никто не знал наших имен, и обращались мы с ними достаточно вольно. На Большой дороге мы с Мокси любили притвориться совершенно другими людьми. Но, когда мы въехали в Абберстон, я представился Джефферсоном, а Джеймс – Джеймсом. Тогда этот городишко выглядел даже более оживленным, чем сейчас, и мы ехали по главной улице, чувствуя огонь в своих сердцах и зная, что без приключений мы его не покинем. С большими городами все не так. Ни в Порт-Альберте, ни в Доннере искателя приключений не ждет ровным счетом ничего. Ничего! То же самое в Келлитоне. Но Григгсвилль, Хэрроуз и, конечно же, Абберстон – это местечки, где человек, презирающий закон, может урвать то, что никто и не заметит, потому что все остальные заняты тем, что пытаются урвать что-то для себя, да побольше. Мне до сих пор смешно, когда я вспоминаю, как Джеймс Мокси, приветствуя на въезде в город полицейского, приложил два пальца к шляпе. Приложил и сказал: «Добрый день, офицер», после чего пробормотал вполголоса: «Придется уж вам потом хорошенько побегать, отыскивая нас!»

Да, мы были весьма примечательной парочкой, и нас с первого взгляда сразу же узнавали такие же, как мы, парни, поставившие себя вне закона. Не потому что нас разыскивали власти, хотя это было так, но потому что рыбак всегда видит рыбака издалека. Как вампиры или, скажем, пьяницы. Человек, плюющий на закон, всегда увидит свое отражение в глазах такого же, как он, перекати-поля – и не важно, насколько черным или серым будет его сердце. Парочку таких парней мы увидели при въезде, и они увидели нас. Такие же бродяги болтались перед таверной, а потом – и перед публичным домом.

Но с Дэниелом Праудзом мы столкнулись впервые, когда заехали выпить в местечко под названием «Огненный Леонард». Его владельцы просто помешались на огне, огонь был их фирменной «фишкой» – они и виски подавали с огоньком. Я же в те годы возил с собой по Большой дороге несколько книг. Потому как у бродяги море свободного времени – ночью, у костра. И редко кто из тех, с кем я бок о бок ездил по Большой дороге, не интересовался, что это за книги. Сейчас я уж и не помню их названий, но в тот вечер я прихватил любимые томики с собой в «Леонард», чтобы их не украли из седельных сумок.

Вот уж не думал, что такое простое событие ляжет в основание самой интересной истории из тех, что до сих пор рассказывают на Большой дороге.

Мы с Мокси уже опрокинули по три кружки пива, когда я сообщил ему, что расплатиться нам нечем. Он пожал плечами и сказал, что мы много раз выпивали и не знали, кто за нас платит. Посему мы заказали еще по кружке и стали наблюдать, как официантки поджигают виски на столе наших соседей. Там было что-то вроде свадьбы, и люди оттягивались по полной.

– Нам следует почаще приезжать в Абберстон, – сказал Мокси. Но, увы, после этого раза мы там не появлялись.

Мы вновь сделали заказ, после чего Мокси предложил посмотреть, что еще интересного может нам предложить город. Я же предположил, что у нас могут быть неприятности, если мы не расплатимся, но при этом останемся в городе. Мокси со мной согласился, но плана, как нам быть, у него не оказалось. Тогда я решил, чтобы расплатиться за пиво, продать свои книги. Мокси же заявил, что мне не стоит расставаться с книгами – ведь они мне так нравятся! На что я сказал, что эти три я уже прочел и запросто смог бы добыть себе новые в Келлитоне. Мокси пожал плечами: ну что ж, ты хозяин своим книгам! Но он решил мне помочь с их продажей. Мы были молоды и достаточно глупы, чтобы считать, что это прилично и честно – торговать книгами ради того, чтобы заплатить за пиво.

Мокси взял мое имущество, отправился через зал к столу, за которым сидели хорошо одетые джентльмены, и предложил им взять три книги в кожаных переплетах в обмен на оплату нашего пива. Джентльмены рассмеялись, Мокси тоже засмеялся, после чего перешел к другому столу, третьему, и вскоре уже весь зал хохотал над парочкой, у которой не было денег на пиво, но были книги.

В те времена Мокси был беззаботен; его собственное имя еще не висело на нем тяжким грузом, а потому он свободно расхаживал по залу и, плюхнувшись в очередное кресло, со смехом предлагал местным свой товар. Конечно же, наш план должен был сработать. Обязан был. И сработал. Некий старик, сидевший возле бара, подозвал Мокси и сказал, что хотел бы посмотреть книги. Мокси принес, и тот, водрузив на нос очки, стал рассматривать корешки. Названия ему понравились. Еще бы не понравились! Одну из моих книжек он не видел лет пять – ту, что я добыл в Эксберге. Старик посмотрел на меня так, словно сомневался в том, что я читал книгу. Но я пересказал свою любимую сцену, и тогда старик предложил выйти из «Леонарда» – он хотел рассмотреть книги повнимательнее, и тогда уже заплатить за наше пиво. Мне показалось странным то, что дело нельзя решить здесь же, у барной стойки, но старик хотел заняться книгами в тишине.

Мы вышли через заднюю дверь «Леонарда» в залитый солнцем переулок позади лавок и магазинов, находившихся на главной улице. Именно в этом переулке мы и встретились с Дэниелом Праудзом. Старик попросил показать книги. Мокси развязал шнурок, которым они были связаны, и положил его в карман. Я сказал старику, что в солнечном свете мои книги выглядят еще лучше, но не успел он согласиться, как внимание нашей троицы было привлечено женскими криками. Мы обернулись и увидели лежащую на земле женщину. Над ней стоял некий тип и бил ее ногами. Вокруг находились еще несколько мужчин, которые наблюдали за происходящим, и видно было, что лежащая – проститутка. И тут я понял, что в голове Мокси что-то щелкнуло, он велел мне оставаться на месте, а сам бросился к тому парню, что бил лежащую, и потребовал, чтобы тот от нее отстал. Один из стоящих рядом посоветовал Мокси не вмешиваться, и тогда Мокси нанес удар. Я на своем веку повидал всякого, и уж конечно, я видел удары, которые Мокси наносил раньше. Но этот был по-настоящему убойный. От таких ударов крошатся зубы. Стоящие, как один, оборотились к Мокси, и я был тут как тут, взял Мокси за руку – ведь мы ничего не знали об этих людях. Да, по виду они были бродягами с Большой дороги, и явно не лучшей породы.

Тогда тип, избивавший женщину, вышел вперед и сказал, что убьет Мокси, если тот от них не отвяжется, и Мокси попросил того сделать это, и немедленно. На это предложение парень ухмыльнулся и назначил Мокси дуэль – через час, в самом конце Данкл-стрит. Мокси сказал, что Данкл-стрит – длинная улица и место дуэли можно было бы назначить поточнее. Тогда его противник назвал место: в самом конце улицы рабочие прокладывали трубу и была выкопана траншея. Там они и встанут, на противоположных концах, и для кого-то эта траншея станет могилой. Удобно, сказал этот тип, на кладбище труп можно не возить. Твой труп, сказал он Мокси. Мокси поблагодарил его за любезность и за заботу, на что тот ответил, что он рад быть любезным и заботливым. А потом назвал свое имя – Дэниел Праудз. Это чтобы Мокси знал, от чьей руки падет. Это очень важно, знать имя человека, который тебя прикончит. Мокси выдержал взгляд Праудза и, в свою очередь, назвал свое имя.

О, этот Дэниел Праудз был героем Большой дороги, презирающим законы и всех, кто их соблюдает. Он носил пурпурный жилет, по которому скользила золотая цепь от часов и под которым розовела безупречно отутюженная рубашка. Из-под старой белой шляпы с широкими полями струились черные волосы, а верхнюю губу украшали черные усы. На белых перчатках оставались следы его потасовки с поверженной наземь проституткой. Вряд ли на всей Большой дороге и в лежащих вдоль нее городах можно было найти подонка, одетого лучше, чем Дэниел Праудз.

– Нам лучше уйти, – сказал я Мокси. Мы оставили старика с моими книгами и вернулись в бар. Но Мокси было уже не до пива. Не в этот день. Я спросил его, участвовал ли он когда-нибудь в дуэли, и он сказал «нет». Я спросил, боится ли он, и он ответил «да». Но он ни за что не хотел уезжать из города, и я уже начал задумываться над тем, как это я буду в одиночку справляться на Большой дороге. Да, это был самый долгий час в нашей жизни.

Но в этот час происходило еще кое-что. Языки-то у людей есть. Прошел слух, что намечается дуэль, и одним из дуэлянтов будет Дэниел Праудз, а вторым – чужак, который сунул свой нос в дела Праудза. Мокси сказал, что ему нужно время подумать. Я же уверял его, что ему нужно время попрактиковаться. Он оставил меня в баре одного, и, я думаю, что идея пришла к нему во время этой его одиночной прогулки. Идея, навсегда перевернувшая жизнь на Большой дороге и сделавшая Мокси легендой.

Я не знаю, на чьей стороне были местные, потому что Праудза в городе не любили, а Мокси, как им казалось, был в этом деле неправ. Кое-кому в баре было известно, что я спутник будущего мертвеца, и относились ко мне соответственно. Уборщик из местного борделя по имени Ринальдо спросил меня, есть ли у Джимми шансы, и я сказал, что буду крайне удивлен, если Мокси проиграет дуэль. Так я себя вел. То есть я играл свою роль в этом спектакле, давая всем понять, что Мокси – лучший стрелок на всей Большой дороге. Но внутри меня всего трясло, и мысли о том, кто заплатит за наше пиво, покинули мою голову.

Мокси вернулся незадолго до того, как истек назначенный час.

– Люди говорят, – сказал я.

– Гм…

– Они говорят, что этот тип силен в стрельбе.

– Гм…

До рокового срока оставалось десять минут. Мы встали из-за стола и направились к выходу. В зале повисло уважительное молчание – как во время похорон. А похороны – это, надо сказать, словечко, чаще всего произносимое в присутствии покойника.

Я спросил прохожего, где тут на улице ведутся работы. Но Мокси сказал, что сам знает.

– Ты что, туда ходил? – спросил я.

– Конечно, – ответил он.

Я подумал, что нам это вряд ли поможет. Мы шагали по тротуару, и мне казалось, что мы идем на эшафот. Сердце мое с перебоями бухало в груди, и я еще пару раз спросил Джимми, действительно ли он хочет драться, после чего он попросил меня заткнулся, мол, не раздражай меня.

– Нужно встать так, чтобы солнце било мне в глаза, – сказал он.

Вот те на! Похоже, он ни черта не смыслит в том, что такое дуэль. Но Джимми настаивал на своем.

На месте уже собралась приличная толпа, и я видел, как люди меряют Джимми взглядами с головы до ног, как бы говоря себе и другим – вот он, дескать, каков. Не знаю, видно ли это было другим, но я чувствовал, что мой друг испуган. Мне кажется, я его таким прежде никогда не видел. Его глаза совсем побелели, и говорил он резкими, отрывочными фразами. Пот струился из-под его шляпы. Он смотрел на вырытый в земле прямоугольник, который действительно выглядел как могила, вырытая для великана.

Да, невеселая картина.

Какой-то человек, вероятно, секундант, выкликнул имена дуэлянтов, и они вышли вперед.

Меня оттеснили, когда Мокси и Праудз выбирали, кто откуда будет стрелять, но я догадался, что Мокси выбрал ту сторону траншеи, где солнце било бы прямо в глаза. Много позже он сказал мне, что попросил эту сторону потому, что другой бы ему просто не дали. Секундант объявил, что, поскольку дуэлянты будут стоять над ямой, сходиться им не придется. Мое сердце едва не остановилось, когда стрелки заняли свои места – Праудз у ближайшего ко мне конца ямы, Мокси – у дальнего, где солнце било ему в глаза. Этот с иголочки одетый ублюдок стоял ко мне спиной, и его жилет кровавым пурпуром светился в солнечных лучах. Мокси склонился к земле, и всем показалось, что он убрал камень из-под ног. Затем поднялся, и солнце осветило его лицо. Неужели, думал я, это последние минуты, когда я вижу своего друга живым?

Но что-то подобное надежде все-таки тлело в моей душе. Крохотная, но надежда.

Любой, кто посмотрел бы на Праудза, понял, что для него дуэль не в новинку. А Джимми выглядел как подросток, который явился на первое свидание к девушке. Праудз застыл как камень.

Секундант вышел к середине ямы. Посмотрел на Мокси, потом на Праудза и объявил начало дуэли. Стрелки держали ладони по бокам, слегка оттопырив пальцы и нагнувшись вперед. Мне показалось, что Джимми держит руки слишком далеко от своей кобуры.

Я хотел крикнуть ему, предупредить, но в воздух взлетела рука секунданта, и, не успел я ничего сделать, как секундант сказал:

– Начали!

Праудз, словно змея, извернулся за своим пистолетом, Мокси же лишь сделал легкое, едва заметное движение указательным пальцем правой руки.

Раздался выстрел, единственный выстрел, но такой громкий, что все зажмурились, а когда я открыл глаза, то увидел, как Праудз медленно оседает на землю… Его пистолеты по-прежнему болтались на ремне, руки были прижаты к груди, а сквозь пальцы хлестала алая кровь. На мгновение он повернулся, покачиваясь, я успел взглянуть ему в лицо, его глаза закатились, и он навзничь рухнул в траншею.

Толпа молчала. Как один, мы все, включая меня, повернулись к Джимми, который, тяжело дыша, стоял, слегка раскачиваясь, у края ямы. Секундант не знал, что и сказать. Никто не знал. То, что совершил Джимми, было настоящей магией. И сразу же пошли разговоры, что руки у Джимми такие быстрые, что никто и заметить не смог, как он выхватил пистолет. Это было то единственное, что могли сказать свидетели. Когда же они вновь и вновь проигрывали в памяти то, что видели, и разговаривали с другими людьми, идея, что Мокси даже не выхватывал свое оружие, постепенно укреплялась в общем мнении как основанная на общем опыте. А поскольку они не хотели верить в то, что руки у Мокси быстры как молнии, все начали списывать на магию. И это объяснение казалось правильным. Неожиданно все заговорили разом, а я увидел, как секундант подошел к Мокси, и я побежал туда, чтобы не допустить того, чтобы Мокси посадили в тюрьму. Но, когда я подошел, секундант лишь качал головой и с благоговением смотрел на руку, которая не выхватывала оружия, и на холодный пистолет, спящий в кобуре, и пытался все это как-то связать с кровавой дырой в груди Праудза, лежавшего в траншее. Джимми молчал. В жизни я не видел более холодного взгляда.

– Может быть, нам пора убираться из города? – спросил я его.

– Ты забрал свои книги?

– Мои книги, Джимми? Не беспокойся о моих книгах. Давай-ка очистим наши башмаки от местного дерьма и смотаемся из Абберстона.

Но я уже заметил, что люди относятся к Джимми как к герою легенды. Никогда в своей жизни они не видели чего-то подобного тому, что сотворил Джимми. Люди на улице останавливались и смотрели на нас, открыв рот. К ночи весь Абберстон знал имя Джеймса Мокси. К концу недели – почти вся Большая дорога. И, когда мы вышли на нее в следующий раз, во всех городах нашей округи шли разговоры о Джеймсе Мокси и о том, как он с помощью магии пробил в груди Дэниела Праудза дырку величиной с кулак. Как-то я спросил Джимми, как он это проделал. Он медленно покачал головой, и это был первый раз, когда он был похож на самого себя с того момента, когда согласился на дуэль.

– Никакой магии, Джефферсон, – сказал он.

– Я знаю, – согласился я. – Но что же все-таки это было?

Тогда Джимми спросил, помню ли я старика, который позади «Леонарда» рассматривал мои книги.

– Конечно, – ответил я.

– Так вот…

Все остальное, что было написано Джефферсоном, уничтожил огонь, который разжег Горючка Смок.

В доме Мандерса, распорядителя похорон

Мандерс, нахмурившись, сидел за своим рабочим столом.

Могильщики жаловались, что по кладбищу кто-то таскается. Он разбирался с только что пришедшими почтовыми отправлениями, когда копатели могил явились в его офис и сказали, что на краю кладбища то появляется, то исчезает тень человека – словно прячется в стволах деревьев: выйдет из самого нутра и вновь войдет. Лукас сам видел, как эта фигура исчезла в стволе стоящего там дуба. Мандерс, усмехнувшись, предположил, что у них галлюцинации. Нет, босс, возразил Лукас, там действительно кто-то бродит.

– Вы что, в первый раз встречаетесь с кладбищенскими ворами? – спросил Мандерс.

– Вообще-то, да, – почесав затылок, согласился Лукас.

Но Хэнк был встревожен еще больше. Он сообщил, что слышал нечто, когда копал могилу под гроб миссис Уинифред Джонс. Он даже вылез из могилы, потому что ему показалось, будто кто-то или что-то пытается выбраться из-под земли. Сначала, как он сказал Мандерсу, он подумал было, что это – черви. Но потом прикинул: чтобы дать такой звук, нужно в одном месте собрать сотню тысяч червей. Мандерс сказал, что у Хэнка, вероятно, что-то со слухом, но обещал проверить, не завелись ли на кладбище сурки и луговые собачки.

Взволнован и растерян был даже Норман. Обычно невозмутимый гример пришел вслед за могильщиками и сообщил Мандерсу, что в подвале кто-то разговаривает. Он услышал это, работая с губами миссис Джонс. Ему не хотелось отвлекать Мандерса по пустякам, сказал Норман, но могильщики не должны болтаться по подвалу, когда он работает. Конечно, согласился Мандерс, и попросил Нормана в следующий раз немедленно дать ему знать, если в подвале будет кто-то шуметь. Когда же Норман ушел, распорядитель похорон задумался. Либо его работнички слегка сбрендили, либо на кладбище действительно завелись воры. Такое раньше случалось. На каждом из кладбищ, что располагаются по Большой дороге, что-то постоянно воруют. Придется нанять пару-тройку сторожей, хотя это ударит Мандерса по карману, а навару не будет никакого.

Однажды, года за три до этого, рано поутру Лукасу показалось, что с травой, покрывающей одну из могил, что-то не так (я знаю, это не наша с Хэнком работа, босс!), и Мандерс разрешил ему копать. Через полчаса Лукас с Хэнком докопались до гроба, но с кучей какой-то старой одежды. А куда же подевалось тело? Мандерс не знал. Не знали и Лукас с Хэнком. Мандерс решил, что и семье не следует знать об этом. Хотя Опалу он о пропаже сообщил, и Опал занялся этим делом, хотя это было и непросто – найти человека, умудрившегося провернуть такой финт. Вот только почему этот неизвестный тип зарыл в могилу старую одежду? Хэнку не давал покоя этот вопрос. Не знаю, Хэнк, ответил Мандерс; может, потому, что на теле была одежда получше?

Как распорядитель похорон, Мандерс слышал разные истории такого сорта. Так, его коллега в Келлистоне нашел на крыше своего дома трупы четверых младенцев. В Григгсвилле на кладбище за одну ночь было ограблено восемь могил, причем грабители орудовали прямо под носом у кладбищенского сторожа. Мандерс понимал – это часть его работы. В любой профессии могут быть узкие места. Но, когда твоя профессия – умирающие и сама смерть, узкие места часто оказываются завалены трупами.

Фигуры среди деревьев. Сотня тысяч червей. Голоса в гримерной.

Нет, лучше озаботиться почтой – письмами и посылками. Это успокаивает.

Мандерс занимался оформлением бумаг по похоронам Уинифред Джонс, когда увидел посыльного из конторы Дональда Хэррикса – тот не без труда вкатывал что-то большое, на колесах, на ступени парадного крыльца. Мандерс отодвинул шторы на окне, но так и не понял, что ему везут. Пришлось спуститься к дверям, и посыльный сообщил, что его послали к мистеру Мандерсу с этим ящиком, и это все, что он знает. От кого он? Посыльный не знал. И никто ему ничего не сказал? Никто и ничего. Ну что ж, ответил Мандерс, ввози ящик в дом.

Как только ящик оказался в передней, Мандерс снял с него упаковку и с удивлением увидел гроб от компании «Беллафонте». Роскошный гроб, сказал бы Мандерс, – дуб, желто-оранжевого тона. И чем дольше смотрел на гроб Мандерс, тем больше ему казалось, что за всю свою карьеру он не видел гроба лучше. Не гроб, а прямо-таки шедевр, причем не только искусства, но и техники: это был так называемый «безопасный гроб» – на случай если в результате ошибки врачей будет похоронен неумерший, гроб был снабжен системой сигнализации, состоящей из шнура, пропущенного через латунную трубку и прикрепленного к колокольчику, висящему снаружи. Такие гробы были в ходу еще в восемнадцатом веке, но фирма «Беллафонте» довела свои изделия до совершенства.

Но неужели к этой посылке не прилагалось никакого письма? Посыльный сунул руку в карман и вытащил листок бумаги, извинившись, что не сделал этого сразу. Конечно же, письмо должно быть всенепременно. Такие замечательные вещи не падают с неба.

Но, как оказалось, падают. В письме было всего три слова, причем все – со строчной буквы: «для кэрол эверс». Ни имени пославшего, ни подписи, ни слов соболезнования, ни объяснений.

Может быть, было еще одно письмо и посыльный просто забыл о нем? Но тот проверил свои карманы и принялся уверять Мандерса, что точно помнит: листок был один-единственный.

Да, прибытие этого гроба от «Беллафонте» было самым странным событием за последнее время. Но, скользя пальцами по гладкой поверхности крышки, по идеально отполированным углам, Мандерс вдруг осознал, что прибытие гроба сделало его поистине счастливым человеком. Потому что этот гроб превращал похороны Кэрол Эверс в событие по-настоящему выдающееся. Кроме того, приятно было, что церемонию похорон кто-то тщательно продумывает. Может быть, гроб послал сам Дуайт? Вряд ли. Впрочем, что тут гадать? Есть и более срочные дела.

Мандерс еще раз обошел гроб, рассматривая его со всех сторон, и в это время вошли испачканные травой Хэнк и Лукас.

– Уж не от «Беллафонте» ли? – спросил Лукас.

Мандерс довольно улыбнулся.

– Именно. Для Кэрол Эверс.

Лукас обошел вокруг гроба, оценивающе оглядел его и сказал, что прочнее гробов не бывает. На что Мандерс вновь довольно кивнул:

– Да уж! Чтобы выбраться из такого, нужна лошадиная сила.

Тогда Хэнк заметил:

– Тут вчетвером не управиться. Чтобы нести, нужно человек восемь.

– Ну что ж, – согласился Мандерс, – найдем и восемь.

Подумал и добавил:

– Да, похоронному дому Мандерса есть чем гордиться. Это вам не рухлядь от Бенсона.

Двустороннее зеркало Джона Боуи

Кэрол увидела, как шевельнулись ее пальцы. Увидела в зеркале Джона Боуи. Пальцами пошевелила та Кэрол, что отразилась, а не та, что пребывала в Воющем городе и до сегодняшнего дня вообще ничего не могла сделать. Это было ее физическое существо, которому Хэтти так хотела помочь. И, если бы мать увидела, как ее дочь шевелит пальцами, она сочла бы это величайшим достижением их совместной борьбы.

Да, спящая Кэрол, та Кэрол, которую город собирался похоронить, шевелила пальцами в зеркале, подаренном Джоном Боуи. Это был настоящий прорыв. Охваченная доселе неведомым ей энтузиазмом, Кэрол сосредоточила свои усилия на голове.

Но в тот момент, когда голова ее медленно повернулась к зеркалу и это движение повторила отразившаяся в зеркале женщина, Кэрол услышала сиплое дыхание – это дышало чудовище из подвала, которое осветило ее кому, чудовище, которое хотело, чтобы она увидела все-все, с чем ей предстоит встретиться на пути в могилу. Это существо быстро приближалось, словно скакало верхом на лошади, и его сиплое дыхание говорило совсем не о том, что у него слабые или больные легкие. Скорее, у него вообще не было легких – у чудовища, чье бытие протекало по ту сторону жизни и смерти.

Чудовища по имени Гнилл.

К моменту, когда Гнилл прибыл к экипажу, Кэрол уже не слышала стука копыт, а это существо плыло, парило, скользило по воздуху туда, где она лежала, стараясь захватить Воющий город и подчинить его своей власти.

Когда Гнилл открыл дверь экипажа, Кэрол уже не смотрела в зеркало. Ее взгляд был обращен вверх – как тогда, когда она лежала на каменном столе в подвале собственного дома. И по выражению физиономии явившегося чудовища, по тому, как оно посмотрело на нее, Кэрол стало очевидно: оно поняло, что за время его отсутствия произошло нечто, с чем оно не может смириться. Чего оно просто не может допустить.

Прогресс.

Гнилл уставился на зеркало, подаренное Джоном Боуи.

Затем той же самой холодной рукой, что повернула Кэрол на бок, Гнилл дотронулся до нее. И это произошло не только в Воющем городе: она увидела отражение его руки в зеркале. Когда он трогал ее внутри ее комы, это был кошмар. Теперь же, когда это происходило в мире, где она никак не могла проснуться, это было ужаснее всех кошмаров.

Кэрол не шевелилась.

И вскоре она услышала удовлетворенный вздох. И поняла, что он больше не беспокоится на ее счет, считает, что волнения его были напрасны и все идет так, как ему хочется. Как бы ни старалась Кэрол, ей не удастся ни пошевелиться, ни проснуться, ни выжить. Она обречена – вне всяких сом-нений.

И он покинул ее.

Но, как только это произошло, Кэрол вновь принялась за свое – шевелиться, просыпаться, жить.

Банни в Келлитоне

Был вечер, но не слишком поздний. Кое-кто из жителей Келлитона отправился в таверну, а кто-то остался дома, чтобы заняться ужином в кругу родных и близких. Келлитон, как и Хэрроуз, был одним из самых богатых городов на Большой дороге. Этот уютный уголок называли своим домом банкиры, купцы, владельцы конюшен, но более всего Келлитон был знаменит нефтью и продуктами ее перегонки.

Эдвард Банни стал свидетелем того, что учинил Горючка Смок в старом школьном здании. Смотрящий многое слышал о злобе, живущей в сердце этого головореза, но видеть это воочию – особенное чувство. Наблюдая из чащи за тем, что творил Горючка с домом человека, бывшего ближайшим другом Джеймса Мокси, Банни понял, что Смок – не столько сумасшедший, сколько демон во плоти. Убийство отшельника было делом отвратительным, но Банни кровью не удивить – сколько он видел ее по городкам, стоящим вдоль Большой дороги! И тем не менее, когда он смотрел на языки пламени, вырывавшиеся из окон школьного здания, на черный дым, валивший из окон и трубы, на Смока, стоявшего неподалеку – рот до ушей, словно у безумного ребенка, – он почувствовал, как волосы дыбом встают на его руках и голове.

Банни понимал, что Смок пока не настиг Джеймса Мокси, а это было именно то, что хотела знать Лафайетт. Он также понимал, что нанявший Смока человек не желал, чтобы Мокси добрался до Хэрроуза. Когда Банни, быстрее всех узнававший о том, что происходит на Большой дороге, впервые услышал об этом деле, он решил, что Смок покончит с Джеймсом Мокси в тот же самый день, когда получил заказ. Даже легендарные герои устают в дороге, теряя и бдительность, и осторожность, и силу ума. Но у Лафайетт и у того, за кого просила Лафайетт, были основания беспокоиться. Насколько Банни мог судить, Смок пока лишь слегка приблизился к своей цели, а легендарный стрелок запросто мог добраться до Хэрроуза.

Слишком много остановок, – думал Банни, потягивая свой лимонад в таверне в Келлитоне. – Слишком отвлекается. И безумие не всегда ему в помощь.

Он нахмурился и вновь отхлебнул лимонада. Да, когда все видишь своими глазами, это сильно отличается от того, что узнаешь по слухам и разговорам. Банни не раз убеждался, что разгуливающие по Большой дороге легенды на поверку оказываются пустышками, а многие из героев этих легенд вовсе не заслуживают тех громких имен, которые носят. И вообще, большинство записных головорезов на Большой дороге не так опасны, как защитники закона. Да, Большой дороге такой человек, как Банни, просто необходим. Человек, который видит всю правду. Ели бы не Банни, любой сопляк на Большой дороге считал бы себя легендой и входил в салун как герой эпической поэмы – надутым петухом.

Но то, что Банни видел возле школьного здания, не было подделкой. Такое не подделаешь.

Потягивая лимонад, Банни тихо сидел у окна таверны и смотрел на улицу, в то время как шум за его спиной усиливался. В таверне не было ни одного человека с Большой дороги, и это было хорошо. Рыбак рыбака видит издалека, и ему не хотелось, чтобы кто-то из людей дороги, поставивших себя вне закона, узнал его и, подсев, начал болтать. Богатые жители Келлитона не знали Банни, в противном случае они попросили бы его покинуть таверну. Ведь у него, как и у большинства людей с Большой дороги, включая головорезов, которых он недолюбливал и презирал, была своя темная история.

Смоку придется остановиться в Келлитоне, потому что у него недоставало горючки. Как глупо! Он давно бы настиг Джеймса Мокси, если бы не связался с этим школьным зданием. Теперь же – две лишние остановки.

Банни проследил путь Смока до местного склада нефти и того, что из нефти добывают, и решил посетить местную таверну. Ему страшно хотелось посмотреть, как Смок наполняет свои ноги горючкой, но он предпочел уют, дарованный ему стоящим на почтительном расстоянии от склада салуном и стаканом холодного лимонада.

Но спокойно Банни не сиделось. Прошло уже двадцать минут, а он никак не мог решить: играть ему или нет. Жители Келлитона известны как заядлые картежники, и здесь можно было сорвать приличный куш. Потягивая лимонад, Банни поочередно осматривал группы играющих, пока не выбрал одну, к которой можно было бы присоединиться. Но, как только он встал со своего стула, чтобы подойти к четверке игроков и представиться каким-нибудь чужим именем, он увидел в окне, как мимо таверны прохромал Горючка Смок. Банни прикончил свой лимонад и поставил стакан на деревянную стойку. Улышав вопрос бармена, не хочет ли он добавки, Банни, не говоря ни слова, выскользнул из салуна.

Но снаружи Смока не было. Вряд ли он ушел далеко, с его-то ногами. Тем более его могучая лошадь – наверняка уведенная у какого-то раззявы, – стояла у коновязи на въезде в город. Но улица, покрытая щебнем, была пуста – в оба конца.

Банни проследовал туда, куда, по его прикидкам, мог направиться Смок. Он заглядывал в магазинчики и таверны, бросал взгляд вдоль боковых улочек и переулков – пусто! Но, добравшись до конца Орчард-роуд, он остановился, тревожно вдыхая запах горения.

Пожар.

Банни присмотрелся и увидел тонкий столб черного дыма, поднимающийся над макушками деревьев. Отерев лоб рукавом своей коричневой куртки, Банни покачал головой. Этот чокнутый ничем не отличается от прочих головорезов, что болтаются на Большой дороге, – любой пустяк способен отвлечь их от дела, ради которого они наняты. Что он там опять жжет? Эти люди туповаты, а потому за ними легко следить. Придется сообщить Лафайетт, что Смок был слишком занят пустяками, а потому не поспевал за Джеймсом Мокси. Лафайетт обязана передать своему заказчику, что у того появился веский повод для беспокойства. Мокси, может быть, и поутратил былую расторопность, но и теперь он был гораздо подвижнее Смока.

И более целеустремленным.

Покачав головой, Банни свернул на узкую дорожку, бегущую вдоль зарослей, из-за которых полз дым. Поднялся сильный ветер, и по тому, как усилился запах, Банни понял, что огонь совсем рядом. Он подошел к стене деревьев и развел ветки руками. Тени и густой дым мешали увидеть, что именно там происходит, но что-то там происходило. Большой мастер игры в прятки, Банни прошел немного дальше по дорожке и вновь скользнул в густую чащу.

Все эти головорезы – из одной колоды. Вместо мозгов у них свиные потроха.

Наконец Банни пробрался к источнику огня и дыма – небольшой куче кирпичей, сложенных на прогалине. Смока нигде не было видно.

Спрятавшись за стволом большого дерева, Банни ждал. Смок вернется, обязательно вернется! Что бы калека тут ни устроил, это имело смысл только для него. С минуты на минуту явится. Пот струился с жидких прядей волос Банни. Он рассматривал деревья, окружавшие прогалину с костром. А затем заметил нечто внутри костра, что заставило его присмотреться. Похоже, Смок тут что-то специально жег. И, что бы это ни было, Банни обязан это видеть – даже не для того, чтобы поставить в известность Лафайетт. Просто ему хотелось знать – и все! Он осторожно выбрался из-за дерева и, подойдя к костру, вдруг споткнулся, почувствовав, как его башмак зацепился за нечто металлическое.

Упав, Банни хрипло застонал. Лицом он врезался в старый пень, а колено ободрал о камень, но, не успев ощутить боль от падения, он повернулся и почувствовал, как на его горло давит скользкая подошва башмака – малейшее усилие, и позвонки в труху!

В игре тени и света Банни увидел стоящего над ним Горючку Смока.

– Ты следишь за мной, Банни?

Банни не мог ничего сказать. Он безуспешно хватал ртом воздух, его лицо покраснело, он, барахтаясь и извиваясь, пытался сбросить с горла башмак Смока, но безуспешно. А Смок давил все сильнее.

– Лежи тихо, Банни!

Запах гари душил Банни, башмак давил все сильнее, и лицо его из красного стало пурпурным.

– Глотнешь, дружище Банни?

Оттянув ногу, Смок уперся кончиком своей подошвы в кадык Банни. Слюна потекла у того по уголкам губ.

– Так хочешь выпить, Банни, или нет?

После чего Горючка повернулся так, чтобы каблук его башмака оказался прямо надо ртом Банни. Сунул руку в карман, нащупал петлю шнура и потянул.

Остро пахнущая жидкость наполнила Банни рот.

Смотрящий принялся извиваться, захлебываясь горючкой, попытался закричать. Своими маленькими ручками он ухватился за оловянную ногу, из которой струилась горючка – и вот уже целая лужица налилась вокруг головы Банни!

– Мне нужна твоя помощь, Банни, – сказал Смок.

Кашляя, Банни выплюнул часть той гадости, что залила его рот.

Но Смок вновь уперся подошвой в горло Банни. Тот сквозь залитые горючкой очки посмотрел на Смока и, несмотря на свое отчаяние, увидел, что бандит пострижен лишь наполовину.

– Там, где должна быть лишь одна цепочка следов, – сказал Смок, – я увидел две. Может, ты на стороне Джеймса Мокси? Может, ты с ним заодно?

Он посмотрел на небо, словно задумавшись.

– Да нет, вряд ли. Ты ж здесь, со мной. Не скажешь ли, кому может принадлежать этот второй след?

Банни продолжал извиваться, хотя Смок ослабил давление на его горло.

– Да на Большой дороге сотни следов, – прохрипел Банни. – Ты, свинское дерьмо!

– Свинское дерьмо? – проговорил Смок, вновь надавив Банни на горло. – Я? Может быть, может быть… А если я передумаю, Банни?

Тот, извиваясь всем телом, продолжал издавать хриплые гортанные звуки.

– Может быть… Может быть…

– Слезь с меня! – чуть дыша, выдавил из себя Банни.

Но Горючка Смок отрицательно покачал головой.

– Я же сказал, мне нужна твоя помощь. И у меня есть еще просьба. Исполнишь?

Банни попытался кивнуть, но в его положении это было невозможно.

– Окажи свинскому дерьму любезность, Эдвард! Ладушки?

В ладони Смока вдруг вспыхнул огонь. От ужаса глаза Банни едва не вылезли из орбит.

– А? – вновь спросил Смок.

Банни отер горючку с лица.

– Скажи-ка, какими картами в твоей колоде отмечены люди, укравшие у меня мои ноги!

Банни что-то прохрипел. Смок ослабил давление на его горло.

– Повтори, Банни!

Деревья вокруг прогалины стояли тихо-тихо, не шевеля ни единым листом. И только на поляне продолжалась борьба.

– А еще? – переспросил Смок, склонившись над Банни. – И еще, еще?

Когда Банни закончил, Горючка даже не улыбнулся. Не запел, не забормотал свои обычные стишки. Не снимая башмака с горла смотрящего, он наклонился и из потайного кармана его куртки достал колоду карт. Банни сопротивлялся, но Горючка без труда подавил его порыв. Затем он выпрямился и принялся перебирать карты, останавливаясь на тех, кого назвал Банни. Их было четыре, все валеты, и все лежали в колоде одна за другой.

– Ты ведь не пьешь, верно? – спросил наконец Смок, глядя на багровое лицо лежащего.

Банни не ответил. Единственное, что он мог – это смотреть снизу вверх на одного из тех головорезов, на которых он сам должен был смотреть сверху вниз.

– Ну что ж, придется тебя напоить.

В руках Смока вспыхнула новая спичка. Банни попытался закричать.

На губах, на зубах Банни маслянисто блестела горючка. Смок наконец снял башмак с горла лежащего. И когда первая порция кислорода вошла в легкие Банни, Смок бросил горящую спичку ему на лицо.

Опал и Дуайт

Впереди, на некотором расстоянии, Дуайт заметил силуэт человека на лошади. Кто бы это был? Стая алых, как кровь, кардиналов вспорхнула над дорогой, на мгновение, словно красная занавеска, заслонив вид. Птицы уселись на толстых ветвях окружавших Большую дорогу деревьев, но и тогда Дуайт не смог опознать всадника.

Он сидел на облучке фамильного экипажа с занавешенными окнами. Сильные серые лошади мерно шли по дороге. Дуайт щелкнул вожжами, и кардиналы запели.

Когда фигура приблизилась, Дуайт узнал ее – это был шериф.

А в его экипаже по-прежнему лежала Кэрол.

– Может случиться так, что вы столкнетесь со служителями закона, – наставляла его Лафайетт. – Помните – вы просто скорбящий муж, и ничего больше.

Но слова ее скользили как подтаявшее масло, их трудно было удержать в памяти.

Приближался вечер, и Опал, остановив свою лошадь, терпеливо поджидал Дуайта. Тот придержал свою упряжку и провел руками по волосам, стараясь пригладить их. Тени, нависшие над Большой дорогой, искажали силуэты предметов и людей, но по виду шерифа было ясно, что он полон вопросов.

Дуайт нервничал; но разве он не репетировал эту встречу несчетное количество раз?

Он умело затормозил, остановившись прямо перед шерифом.

– Добрый вечер, шериф Опал!

– Дуайт Эверс! – отозвался шериф, в знак приветствия приложив кончики пальцев к шляпе. – Мне повезло!

– Вы искали меня? Здесь, на Большой дороге?

– Искал, – ответил шериф. – Объехал все шикарные рестораны в округе.

Дуайт улыбнулся.

– Вы льстите мне, шериф, – сказал он. – Я всю свою жизнь питаюсь очень скромно. Немного говяжьей грудинки – вот и все.

Опал, в свою очередь, тоже улыбнулся.

– Не спуститесь ли на дорогу, Эверс? – произнес он. – Нужно поговорить.

Дуайт закрепил вожжи на облучке и спустился вниз. Опал спешился, и мужчины встали друг напротив друга. Это была самая северная точка Большой дороги.

– Зачем вам понадобился вдовец, шериф? – спросил Дуайт.

– Именно об этом я и хотел поговорить. У меня есть несколько вопросов по поводу смерти вашей жены.

Дуайт изобразил удивление.

– Вот как? Выкладывайте! – произнес он. – Интересно, что здесь для вас непонятного.

Опал снял шляпу и отер лоб рукавом.

– Понимаю, сейчас вам не до меня, вы предаетесь скорби, – начал шериф, – а потому я заранее извиняюсь, если чем-то расстрою вас или оскорблю.

– Не берите в голову, шериф. В конце концов, я же мужчина и готов помогать закону – оставим мои проблемы в стороне.

– Отлично. Так вот: мне хотелось бы знать, отчего умерла ваша жена.

Дуайт глубоко вздохнул.

– Я не вполне уверен, что могу точно ответить на ваш вопрос. Врач сказал, это было сочетание нескольких причин. Главная – слабое сердце.

– И что за врач поставил диагноз?

– Это был мой друг, Александр Вульф.

– Вульф? – переспросил шериф. – Мне незнакомо это имя. Где практикует доктор Вульф?

– В Чарльзе. Мы с Александром знакомы с юных лет – с тех пор когда он еще учился в медицинской школе.

– Вот как?

– Именно так.

Шериф помедлил и продолжил:

– Не думайте, что я спешу с выводами, Эверс, но я спрашиваю об этом потому, что имени Вульфа нет ни в одной из доступных мне регистрационных книг. Может быть, он не самый лучший из специалистов, на которых можно положиться в таком деле?

– Мне показалось, вы говорили о том, что не знаете имени моего врача.

– Я неверно выразился.

Пауза.

– Вы его искали? – спросил Дуайт.

Шериф кивнул.

– Похоже на то, будто вы меня проверяете, шериф Опал.

– Неужели?

– Я бы так и сказал.

– Ну и что?

Дуайт изобразил на лице недоумение.

– Что «ну и что», шериф?

– Можете мне сказать, почему Александр Вульф не зарегистрирован в качестве врача ни в одной из книг?

Поднеся ладонь к подбородку, Дуайт сделал вид, будто эта мысль никогда не приходила ему в голову.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Но уверяю вас, он ответственный специалист, с надлежащими рекомендациями. Я знаю его еще с медицинской школы.

Опал внимательно рассматривал лицо Дуайта. То, как двигались его губы, как приподнимались брови, разыгрывая ту или иную эмоциональную пантомиму.

– У меня нет оснований не верить вам, – сказал шериф. – Но все-таки врач, которому вы доверили вынести заключение о смерти вашей жены, не является зарегистрированным специалистом. Официально зарегистрированным, как говорится.

– Не уверен, что могу с вами согласиться. Может быть, оттого, что мы с Александром Вульфом друзья, я не удосужился поинтересоваться его рекомендациями. Но меня это мало волнует. Я верю Александру Вульфу.

– А если я поеду в Чарльз и сам найду этого человека?

– Почему бы и нет?

– Мне это нетрудно, – покачал головой шериф. – И тогда наверняка он сам ответит мне на вопрос, почему меня так интересует его личность.

– А могу я узнать, что в этом за нужда?

– Никакой загадки, Эверс. В моем городе умирает женщина, и мне нужно знать причины. Может быть, она что-то выпила. А может, съела. Человек на моем месте обязан во всем разбираться до конца. Я не люблю неясностей.

– И это понятно. Но, уверяю вас, я отлично знаю этого человека и я присутствовал при освидетельствовании моей жены.

– Ну что же. Просто хотелось удостовериться, что вы выбрали для этого дела лучшего специалиста.

Дуайт с сомнением посмотрел на шерифа.

– А мне показалось, что вы вообще сомневаетесь в его существовании.

Опал продолжал изучающе вглядываться в лицо Дуайта.

– Когда он обследовал вашу жену, мистер Эверс?

– Когда?

– Именно.

– В тот вечер, когда она умерла.

– Но ведь до Чарльза скакать и скакать! Он проводил освидетельствование в темноте?

– Да, была уже ночь. Но я зажег лампы – эта деталь дополнит для вас картину?

– У нас в Хэрроузе много отличных врачей, – сказал Опал. – Доктор Уокер, например. Он все знает про поразившую город Болезнь.

– Думаю, что здесь вы выходите за рамки своих полномочий. Человек имеет право обратиться к любому специалисту. К тому, к кому пожелает.

– Не спорю. Но в ситуации, когда требовалась неотложная помощь…

– Такой ситуации не было.

– Вот как? – удивился шериф.

– Помочь Кэрол было уже нельзя. Ничем.

– Понятно, – после краткой паузы произнес шериф.

– Вам действительно понятно? – спросил Дуайт.

– Что именно?

– У меня сложилось такое ощущение, что вы мне не верите.

Опал улыбнулся.

– Как я уже сказал, я чертовски не люблю неизвестности.

– Но не забывайте и о том, что мне сейчас очень тяжело – я потерял жену.

И больше ничего, – подумал про себя Дуайт.

– Я и не забываю, – отозвался шериф.

Мужчины замолчали. Ветер гнал по дороге желтые листья.

– Послушайте, Дуайт, – сказал наконец шериф. – Понятно, что вас расстроили мои вопросы. Но, если вы переварите еще парочку, я оставлю вас в покое и буду счастлив, как старая свинья, наевшаяся требухи.

– Валяйте!

– Тело вашей жены готовят к похоронам члены вашей семьи, не так ли?

– Именно, – ответил Дуайт. – Моя сестра и ее муж.

– А где она сейчас?

– Кэрол?

– Да, сэр. Простите за вопрос.

Неожиданно Дуайту пришла в голову ужасная мысль: а вдруг шериф побывал у него дома? И, тщательно взвешивая слова, он ответил:

– Она сейчас у них. Я как раз оттуда еду.

Шериф кивнул. Именно этого ответа он и ждал. Если бы Дуайт сказал, что тело лежит у него дома, то попался бы на явной лжи. А если человек лжет по поводу местонахождения только что умершей жены, выглядит это гаденько.

– Сестра ваша знакома с похоронным делом?

– Скорее, ее муж. Хотя и она – тоже.

– Где они живут?

Дуайт кивнул в сторону, откуда ехал.

– Около часа езды отсюда, – сказал он.

– В экипаже?

– Да, шериф, в экипаже.

Опал надел шляпу.

– Позвольте задать последний вопрос, мистер Эверс. Вы услышали, как ваша горничная закричала, поспешили туда и обнаружили вашу жену лежащей на полу, бездыханной… Должно быть, ужасное зрелище. Но вы поехали к своему другу, чтобы узнать, что случилось. А что было потом?

Недолго думая, Дуайт ответил:

– Я вернулся в Хэрроуз, чтобы встретиться с Мандерсом.

Да, Опал знал про то, что, когда Кэролл упала, с ней была Фарра. Это обстоятельство не ускользнуло от Дуайта. Но говорил ли шериф с девушкой? Как все-таки правильно он, Дуайт, поступил, что не задушил Кэрол, не зажал ей, допустим, ноздри. Не всем советам Лафайетт нужно следовать. Дуайт и сам понимает, что делать, что нет. А вдруг Фарра уже свидетельствовала против него, Дуайта, и теперь следствие займется поисками следов физического воздействия на тело Кэрол, а может быть, и следов борьбы?

– А где была в это время Кэрол? – спросил Опал.

– Пока я посещал Мандерса?

– Именно. Обычно умершего сразу доставляют к распорядителю похорон.

– Я перенес ее в спальню, – сказал Дуайт. Он явно рисковал: маленькая ложь порождает большое недоверие. Но он пошел на это, после чего продолжил:

– Но я не мог держать ее там, в нашей постели. Наверное, я поступил не лучшим образом, перенеся тело в подвал. У нас там есть комната, чтобы прятаться от ураганов, с большим столом, который вполне подходит для того, чтобы Кэрол могла остаться там до приезда моего шурина.

Опал кивнул. Рассказ Дуайта соответствовал тому, что поведала шерифу Фарра. Правда, сам рассказ ему не понравился.

– И все-таки, – сказал он, – я должен поговорить с Александром Вульфом, и я был бы вам крайне признателен, если бы вы устроили нам встречу. Понимаете, моя прямая обязанность – обеспечивать безопасность жителей Хэрроуза. Кто знает, а вдруг он имел дело с чем-то опасным, но не понял, с чем? Иногда и зарегистрированные врачи не опознают опасную болезнь.

Дуайт кивнул.

– Я устрою вам встречу, – сказал он. – Уверен, что, когда все уладится, вы будете чувствовать по отношению к нему то же самое, что чувствую я, без разницы, есть его имя в каких-то книгах или нет.

Но Опал думал о другом: о Мандерсе, который в полночь стучал в его дверь, о Фарре, стоящей на пороге, что вела в подвал.

– Ну что ж, мистер Эверс, именно в этом и состоит мое главное желание. Я хочу встретиться с Александром Вульфом как можно скорее, и это, как следует из вашего рассказа, совсем нетрудно устроить.

– Моего рассказа?

– Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Если вы не устроите мне встречу с доктором, у вас возникнут проблемы. Я стану задавать вам новые и новые вопросы. И кто знает, какие мысли придут мне в голову? Вдруг я начну думать, что вашу жену вообще никто не освидетельствовал?

Взглядом, в котором сверкнул огонек ужаса, Дуайт посмотрел на шерифа.

– Шериф, то, что вы говорите, ужасно

– Вы понимаете меня, Дуайт?

– Да, шериф.

– И?..

– Я сделаю все, о чем вы просите.

– Вот и хорошо, мистер Эверс, – сказал Опал. – А теперь позвольте мне осмотреть ваш экипаж.

Дуайт застыл в ужасе.

Просьба Опала была высказана безапелляционно командным тоном. И так неожиданно!

Опал ждал.

– Вы хотите осмотреть этот экипаж? – переспросил Дуайт.

– Именно, – ответил он.

Дуайт направился к экипажу. Сердце тяжело бухало в его груди, и ему казалось, что шериф непременно его услышит. Подойдя к экипажу, он взялся за ручку двери и повернулся лицом к Опалу.

– Уж извините меня, – произнес он, – но для меня нет ничего печальнее, чем вид сидений, на которых мы когда-то сидели вместе с Кэрол.

Дуайт открыл дверцу.

Шериф заглянул внутрь.

Это была двухместная карета, с сиденьями, расположенными друг напротив друга, – каждое из сидений было оснащено одинаковыми подушечками алого цвета.

– Благодарю вас, мистер Эверс.

– Надеюсь, вы не ожидали найти здесь…

– Я ничего не надеялся здесь найти. Прошу извинить за вторжение.

Дуайт захлопнул дверь. Перед Опалом стоял скорбящий муж – ничего более.

– Это все, шериф?

– Да, благодарю вас, – кивнул Опал. – Прошу понять, что шериф обязан…

– Не стоит ничего объяснять, – прервал его Дуайт. – Я все понимаю. Когда Болезнь так близка, все мы должны быть бдительными.

Опал кивнул, отошел от экипажа и, сев на лошадь, отправился в Хэрроуз. Он не чувствовал облегчения. Совсем нет. Отправляясь на поиски Эверса, шериф не думал, что в разговоре с ним проявит такую жесткость. Дело было более чем неясным, и в этом убеждали шерифа свидетельства Мандерса и Фарры, а также чересчур гладкие ответы самого Дуайта. Такие люди, как Дуайт Эверс, не знают, что в правдивых историях всегда зияют дыры, в отличие от того, что рассказывают лжецы. В живой, реальной действительности – сколько угодно прорех и несостыковок, но в хорошо сплетенной лжи таковых просто не бывает. Кэрол Эверс хоронят завтра утром. Предоставит Эверс шерифу доктора или нет, но Мандерс и Норм должны сами внимательно осмотреть Кэрол. Как было бы здорово, если бы можно было сделать это прямо сейчас!

Да, Дуайт казался недостаточно… взбешенным тем допросом, что учинил ему шериф.

Дуайт подождал, пока шериф скроется из виду. Потом выждал еще несколько минут. Затем открыл дверцу экипажа.

Посетивший его утром в спальне незнакомец был прав.

Спрячьте свою жену.

Опал побывал в подвале – в этом нет никаких сомнений.

Протянув руку, Дуайт отодвинул зеркало, скрывавшее тело Кэрол. Он усмехнулся. В зеркале Опал увидел отражение противоположного сиденья с подушками – только и всего.

Вид жены, лежащей на полу за зеркалом, привел Дуайта в хорошее настроение. Да, вот она, цена богатства. При жизни купалась в деньгах, а теперь…

Он водрузил зеркало на место – туда, где оно смогло обмануть шерифа, – и закрыл дверцу. Потом взобрался на облучок и щелкнул вожжами. Кардиналы, шумно взмахнув крыльями, взлетели. Неясно было – то ли они приветствуют человека, избежавшего смерти через повешение, то ли просто, проголодавшись, отправились в поля на поиски мышей.

Этому законнику нужны дополнительные… доказательства. Конечно, до похорон у него не найдется ни минутки свободной, чтобы предоставить шерифу возможность встретиться с Александром Вульфом. Так что с этим все нормально. Пока. Хотя в ближайшем будущем Дуайту придется что-то придумать.

Неторопливо погоняя лошадей, Дуайт думал о шерифе. А ведь тот был всего в нескольких футах от тела Кэрол. И ничего не нашел – несмотря на весь свой ум и чертовскую проницательность.

– Спасибо, что не проснулась, – проговорил Дуайт через плечо, обращаясь к телу, лежащему в экипаже. – Тогда мне пришлось бы солоно.

Что Фарра успела сказать Опалу? Что она знает?

Ярость вздымалась в груди Дуайта. Но он умел и терпеть.

В конце концов, все встает на свои места.

Помощь приходит неожиданно, хотя ему не хотелось задумываться о том, от кого она исходит.

Эти неуловимые, постоянно меняющиеся лица. Этот голос, похожий на скрип закрывающейся крышки гроба.

Завтра утром Кэрол будет в земле.

Черт побери, цель близка!

Мокси в Порт-Альберте

Порт-Альберт представлял собой средних размеров городок, на девяносто три процента окруженный рекой Оссивок. Жившие в городе люди называли реку просто «О» – не только потому, что это была первая буква названия реки, но и потому, что река охватывала Порт-Альберт почти правильным кольцом. Доступ в город обеспечивал длинный деревянный мост. Люди, проезжающие через Порт-Альберт, по Мэнедж-стрит добирались до северной оконечности города, где их ждал другой, более широкий мост через реку.

Старушка, постукивая копытами по деревянному настилу моста, ввезла Мокси в Порт-Альберт. День близился к концу. Солнце уже садилось, небо высветилось алым, и Мокси вынужден был назвать свое имя полицейскому, сидящему с городской стороны моста.

– Джеймс Мокси, – произнес он, похлопав Старушку по загривку.

Полицейский сплюнул на землю.

– Сэр, – сказал он, – возможно, наш городок – дыра, но это не значит, что я – последний идиот.

– Не понял!

– Вы такой же Джеймс Мокси, как я – президент Линкольн.

– Почему вы так решили? – спросил Мокси.

– Вы на него не похожи.

– И вы его когда-нибудь видели?

– Нет, сэр! Но он точно на вас не похож.

Мокси холодно посмотрел в глаза служителя закона. Такое маленькое препятствие, занимающее столь мало места на его пути к Кэрол!

– А если я скажу что мое имя Джон? – произнес он.

– Это больше походит на правду.

– Тогда мое имя Джон. Я держу путь в Хэрроуз. Мне просто нужно проехать через ваш город, и ничего больше.

– Но если вы – Джеймс Мокси, – сказал полицейский, скрестив руки на груди, – скажите мне, как у вас вышел тот фокус на дуэли, и, может быть, я вас пропущу.

– Это было страшно давно. Деталей я не помню.

– Нет, вы не Джеймс Мокси.

– Я должен вас в этом убедить? – спросил Мокси.

– Расскажите, что все-таки произошло в Абберстоне. Хэрроуз подождет. Город никуда же не денется, верно? Когда бы вы туда ни приехали.

– Хэрроуз не может ждать.

– Вы уверены?

Глаза Мокси сверкнули в сгущающейся темноте.

– Хотите вы того или нет, – медленно и веско произнес он, – но я проеду через ваш городок в Хэрроуз. Так что будьте здоровы и прощайте!

– Я не имею права останавливать вас, и вы можете ехать куда угодно. Но знайте, что в нашем городе я не спущу с вас глаз. Ни на секунду, черт бы меня побрал!

– Вот и отлично!

– Именно! Отлично!

Полицейский сделал шаг в сторону, и Мокси верхом на Старушке миновал его.

Темно-красные буквы на деревянном столбе приветствовали Мокси. По ту сторону моста, за столбом, потянулись навесы над лавками, витрины магазинчиков, коновязи с привязанными лошадьми, мачты лодок, стоящих на реке, люди, снующие по деревянным тротуарам. Из тени навеса верхом на лошадях появились двое полицейских и направились к Мокси.

– Наш человек у моста просигналил нам своим значком, – сказал один из них. – Это сигнал тревоги. Мы обязаны бросить все наши дела и проследить за вами.

Мокси промолчал. Полицейские пристроились по бокам.

– Вы догадываетесь, почему мы вас сопровождаем? – наконец спросил один из полицейских.

– Нет.

– Вот как? И что, Фрэнк вам ничего не сказал? Не объяснил, что ему в вас не понравилось?

– Я не заметил, – покачал головой Мокси, – нравлюсь я ему или нет.

Полицейский усмехнулся.

– Но мы же не дети малые, верно? Наверняка он что-то сказал.

Мокси не отрываясь следил за дорогой.

– Тот полицейский не поверил мне, когда я назвал свое имя, – сказал он.

– Вот как? Это действительно подозрительно. И какое же имя вы назвали?

Мокси глубоко вздохнул.

– Свое собственное, – ответил он.

– Вот как? И как оно звучит?

– Джеймс Мокси.

Полицейские рассмеялись. Один из них сплюнул на землю.

– Какой же вы Мокси, приятель? – сказал полицейский. – Будь вы Джеймсом Мокси, мы бы к вам не привязывались.

– Но я именно Мокси!

– Билл! – обратился один из полицейских к своему напарнику. – А что сделал этот Мокси?

– Он застрелил противника на дуэли, даже не достав пушки.

– Как это?

– Да вот так!

В конце улицы показался северный мост.

– Скажите, Джеймс Мокси, – спросил Билл, – как человек может пролить кровь другого, даже не достав пистолета?

– Он и не может, – ответил Мокси.

Билл рассмеялся, но без тени веселья в голосе.

– Но я хочу знать, как это можно сделать.

– Этого сделать нельзя.

– Но он же сделал!

Горожане вышли из своих магазинчиков. Вечернее небо отражалось в стеклянных витринах. Мокси видел лица за стеклами окон, мужчин, ведущих в поводу своих лошадей, детей, играющих на крыльце перед домом.

– У меня есть еще вопрос, – произнес Билл, перегораживая Старушке путь своей лошадью. – Какие у вас дела в нашем городе?

Мокси остановил свою лошадь.

– Дела у меня в Хэрроузе, – ответил он. – Хотя моей лошади нужна вода. Мне тоже. В Порт-Альберте больше воды, чем необходимо его жителям. Вот и все, что мне здесь нужно.

– И как все-таки вас зовут?

– Джеймс Мокси, я уже говорил.

– Отлично! – покачал головой Билл, и Мокси понял, что произойдет в следующую минуту. – Придется вам задержаться на минуту-другую.

Мокси посмотрел на северный мост. Так близко, и одновременно так далеко!

– Хорошо, – сказал он. – Задержимся.

Билл спешился и, взяв под уздцы Старушку и своего коня, направился вдоль Мэнедж-стрит к полицейскому участку. Люди на улице шептались, но полицейские объяснили им, что ничего интересного не происходит и это не театр. Во дворе участка Мокси спешился, после чего сунул руку в сумку, которую ему дал Джефферсон.

Билл быстро положил руку на плечо Мокси.

– Что там у вас?

– Вода для моей Старушки.

Полицейский с сомнением покачал головой.

– Дайте посмотреть, – сказал он.

Мокси раскрыл сумку пошире, и Билл заглянул внутрь. Там действительно лежал небольшой бурдюк с водой.

– Моей лошади не надо подтверждать свое имя, – сказал Мокси, – и ей действительно нужно попить.

Билл изучающе посмотрел в лицо Мокси и повернулся к своему напарнику.

– Уэсли, – сказал он, – дай лошади воды.

И провел Мокси внутрь полицейского участка.

Он ничем не отличался от прочих участков, которых в молодые годы Мокси с Джефферсоном повидали немало. За двумя деревянными столами располагались шесть зарешеченных камер. Участок был чисто выметен, бумаги на столах лежали идеальными стопками, что говорило о том, что сидящая в кресле за одним из столов женщина-шериф была крута нравом, а также любила чистоту и порядок. Сидящие за решетками задержанные вышли вперед, чтобы посмотреть, кого привели полицейские.

– Еще один дурачок! – хихикнул кто-то из них.

Шериф, обмахивавшая себя сложенным вдвое постером, на котором была изображена физиономия разыскиваемого преступника, сняла ноги со стола и встала.

– Кого это вы привели? – спросила она Билла, и брови ее вскинулись как стрелки часов. Часов, отсчитывавших неумолимое движение времени.

– Человека с фальшивым именем.

– Вот как? И какое же имя он называет?

– Джеймс Мокси.

Полицейские, приведшие Мокси, фыркнули, но шериф продолжала разглядывать задержанного, словно в нем было что-то ядовитое – дотронешься и тут же отравишься!

– Мне нужно быть в Хэрроузе, – сказал Мокси.

– Зачем?

– Я весьма благодарен вам за ваше внимание к моей персоне, но у меня там дела.

Шериф прокашлялась.

– Это очень любезно с вашей стороны, таинственный незнакомец, – сказала она, – но ваш номер не пройдет.

– На каких основаниях вы меня задерживаете?

Шериф кивнула на задержанных.

– Видите эти камеры? – спросила она. – Там сидят люди, которые тоже утверждали, что они здесь проездом. Порт-Альберт – очень милый городок, и я здесь – нечто вроде привратника. Зовите меня шериф Мардж, а я буду звать вас вашим настоящим именем – как только вы мне его откроете.

Сидящий в одной из камер старик ухватился за прутья решетки и что-то прорычал.

– Он тоже солгал по поводу своего имени? – спросил Мокси, кивнув в сторону старика.

Лицо шерифа помрачнело.

– Нет, сэр, – отозвалась она. – Он утопил в реке женщину. За это и сидит.

Шериф Мардж сняла с пояса связку ключей. Ее помощник зашел за спину Мокси, и шериф сказала:

– Забери у него пистолет, Билл. Он ему покоя не дает с тех пор, как вы его привели.

Помощник отобрал у Мокси пистолет.

Шериф Мардж открыла камеру, соседнюю с камерой пожилого убийцы, и посмотрела на Мокси.

– Считайте это бесплатной гостиницей, – сказала она. – За наш счет.

Мокси вошел в камеру. Внутренним взором он ощутил последние лучи заходящего над Хэрроузом солнца.

– Шериф, – произнес он. – У меня нет времени. Прошу вас, не задерживайте меня.

Шериф заперла дверь.

– Ни у кого нет времени, незнакомец. Или нам следует называть вас… мистер Никто?

И отошла к своему столу. Звук ее шагов гулко отозвался в помещении участка. Помощник шерифа, все еще держащий в руках пистолет Мокси, стоял перед камерой.

– Джеймс Мокси, – пробормотал он. – Ничего себе!

Мокси не отвечал. Он думал о горах земли, которые вздымались в Хэрроузе так высоко, что заслоняли солнце.

Помощник же принялся рассуждать о фокусе, который Мокси проделал в Абберстоне. По его мнению, у Джеймса Мокси был второй стрелок, который незаметно смешался с толпой.

– В те времена на Большой дороге еще водилась дружба. Это сейчас там каждый за себя. Но тогда…

Помощник продолжал разглагольствовать, а Мокси вдруг услышал шепот, доносящийся из глубин его пустой камеры. Ясно, что помощник шерифа ничего не слышал. Мокси же, повернувшись, увидел силуэт человека, лежащего в углу на нарах.

– Каким же подлецом должен быть человек, чтобы повернуться спиной к больной женщине? – шептали с нар. – Чтобы оставить ее в таком состоянии?

Шепот не умолкал; слова – как пули – били в самое сердце Мокси.

Помощник же продолжал:

– Джеймса Мокси на Большой дороге боялись больше, чем самых отъявленных головорезов, потому что он был единственный, кто никому не рассказал о своей тайне. Вы слышите меня, мистер Никто? Никому!

Шериф, рассматривая пистолет Мокси, покачала головой:

– Да, неудачное вы себе выбрали имя!

Человек, лежавший на нарах, сел, и Мокси узнал его. Сайлас Хайт, в чей дом он принес Кэрол в первый раз, когда решил, что она умерла.

– Я говорил тебе тогда, за амбаром, – шептал Сайлас странным, булькающим голосом, – что мужчина не имеет права бросить женщину, которую любит, только потому, что он испугался. Я говорил тебе об этом, но ты не послушал. И ты разбил ее сердце, Джеймс.

– Послушай-ка, Уэсли! – позвал первый помощник шерифа. – Как, ты думаешь, выглядит настоящий Джеймс Мокси? Как этот мистер Никто? Красная рубашка и усталый вид?

Уэсли, сидящий за своим столом, рассмеялся.

Сайлас Хайт подошел к решетке, преградившей Мокси путь в Хэрроуз.

– Посмотри на себя, – сказал он, – ты в тюрьме… и именно тогда, когда собирался поступить так, как должно.

– Плохие парни его боялись, – продолжал Билл. – Но и хорошие люди его опасались не меньше. Полицейские пытались его поймать…

Шериф Мардж встала из-за стола и присоединилась к своим помощникам.

– Он все еще в розыске, – сказала она.

– Несмотря на то что прошло столько лет? – удивился Билл.

Шериф посмотрела на Мокси одновременно и саркастически, и с подозрением – словно еще не решила, как к нему относиться и за кого принимать.

– Именно потому, что мы призваны защищать закон и порядок, мы обязаны попытаться понять, как Мокси сыграл в эту игру. Не говоря уже о том, что там был труп.

Помощник шерифа разглядывал оружие Мокси, искусно выделанные деревянные детали, матово поблескивающую сталь ствола. Из-за его спины старый негодяй, утопивший женщину в реке, принялся рассказывать байки про Джеймса Мокси – те, что он слышал. Сайлас Хайт не унимался:

– Ты испортил ей жизнь, Джеймс. Предал ее. Ты разбил ее сердце, и в ее жизни появился другой, потому что она была… нездорова.

– Оставь меня! – процедил Мокси сквозь сжатые зубы.

Шериф сурово посмотрела на него:

– Что такое?

Мокси не ответил, и рассказывать взялся полицейский Билл. После этого заговорила шериф Мардж – она поведала то, что слышала о Мокси от других шерифов. Старый убийца в соседней камере хихикал, Мокси же молчал. Хэрроуз все удалялся и удалялся от него, а похороны Кэрол приближались, неумолимо вырастая перед его внутренним взором.

Рядом продолжал шипеть Сайлас. Шериф Мардж рассказывала про Абберстон. Старик затянул было песню Большой дороги, но шериф заставила его заткнуться.

Мокси внимательно смотрел на свой пистолет, лежащий в руке полицейского.

– Я слышала, что Джеймс Мокси убил в Келлитоне семерых, когда играл в карты. Причем даже не брал в руки оружия – в руках у него были только карты…

– …на Большой дороге он жил на деревьях… там же он прятал тела…

– …я слышал, он держал их там живыми… они трепетали от ужаса… он никогда не брал в руки пистолета, и они не знали, убьет ли он их и когда это случится… он же не касался оружия…

– …дети, женщины, вообще все на Большой дороге… привидение… демон…

Сайлас протянул руку и коснулся плеча Мокси.

– Возвращайся домой, – шептал Хайт. – Предай ее в очередной раз. И в последний. Пусть она умрет, Джеймс. Это все, что ты можешь сделать.

Шериф Мардж рассказывала о пожелтевших от времени полицейских постерах, на которых был изображен Мокси – они выцвели, а Мокси все еще здравствовал, вводя в ужас путников на Большой дороге.

– А я вам скажу, – заявил вдруг старый убийца, – что однажды встретил его.

– Да ну? – удивился Билл.

– Да, в Бейкере. Он такой высокий – как деревья. А кулаки – с мою голову. Что бы я делал, если бы у меня были такие руки!

Билл повернулся к нему и неожиданно в участке прогремел выстрел, а из груди старого убийцы хлынула кровь, забрызгавшая все вокруг, в том числе и шерифа Мардж.

На мгновение в комнате воцарилась тишина.

Билл и шериф Мардж застыли, ошеломленно глядя широко раскрытыми глазами на тело убитого и дым, струящийся из ствола пистолета, который Билл по-прежнему держал в руке.

Да, то, что случилось, случилось. Но как?

– Черт бы меня побрал, Билл, – неожиданно произнесла шериф, – ты прикончил старика!

Но в голосе ее звучало сомнение.

– Я не делал этого, Мардж!

– Я видела, как ты выстрелил.

Сомнения не оставляли ее.

– Я не нажимал на курок! – воскликнул Билл. – Я его даже не касался.

Они посмотрели друг на друга, после чего одновременно перевели взгляд на Мокси.

– Мое имя – Джеймс Мокси, – произнес тот. – И мне СРОЧНО НУЖНО В ХЭРРОУЗ.

Шериф Мардж смотрела на него долгим проникновенным взглядом.

– Дьявол! – наконец воскликнула она. – Это он. Провалиться мне на этом месте, но это – он.

Трясущимися пальцами она сняла ключи с пояса.

– Мардж, вы собираетесь… отпустить его? – проговорил Билл.

– Верни ему его пушку, Билл.

Пистолет еще не остыл от выстрела. Мардж открыла камеру.

– Верни ему пушку!

Мокси медленно вышел из камеры. Помощник шерифа протянул ему пистолет, и Мокси взял его.

– Вы можете… можете… – бормотала шериф, не находя слов. – Прямо сейчас…

Сайлас Хайт не унимался:

– Пусть она умрет, Джеймс… она уже умирает… пусть земля закроет ее глаза, рот, который однажды просил тебя о помощи…

Чувство вины охватило Мокси.

Как много времени потеряно напрасно!

Он посмотрел на стражей закона, забрызганных кровью старого убийцы. Мгновение помолчал.

– Спасибо, что напоили мою лошадь, – наконец сказал он и вышел из тюрьмы.

Сел на лошадь и через несколько минут уже ехал по настилу северного моста, покидая Порт-Альберт.

Кэрол в экипаже

В полном одиночестве Дуайт сидел на одеяле, которое разостлал на пологом склоне холма. Другой своей стороной холм резко обрывался вниз – настоящая пропасть.

Идиллическая картина: мужчина в красивом костюме, с бокалом вина, сибаритствует, сидя на голубом одеяле. В двадцати шагах, на обочине едва заметной дороги – экипаж, запряженный парой лошадей. Хотя, если присмотреться, то никакого бокала в руках сидящего не было, а говорил он с кем-то отсутствующим.

Он говорил не с Кэрол, а с некоей воображаемой женой, которую хотел бы иметь. Женой кроткой и послушной. Женой, которая нуждалась бы в нем и чья зависимость от мужа льстила бы ему. Женой, которая самими униженными своими просьбами безмерно возносила бы его статус в семье и во всем Хэрроузе.

– Марта, дорогая! Бокал вина! Тебе он будет полезен.

Потому что он, Дуайт, знает, что для нее полезно, а что – нет. Это его жена. Жена, которую он сумеет убедить в чем угодно. Жена, не отбрасывающая тени.

– Завтра у нас похороны, Марта. Мы провожаем в последний путь старого друга. Чем бы ты желала заняться после похорон, хотел бы я знать?

Он играл этот спектакль, но голос его слегка дрожал – встреча с Опалом не прошла бесследно. Ветер пошевелил дальним от Дуайта краем одеяла, и на мгновение ему показалось, что женщина по имени Марта привстала, чтобы осмотреть окрестности холма, на котором они сидели.

– Вот что я хочу предложить, – сказал Дуайт, отирая с губ воображаемое вино; преуспев в притворстве, он стал настоящим актером. – Поедем вечером в Григгсвилль. По вечерам они ставят такие интересные представления! Что говоришь, дорогая? Утром – похороны, вечером – театр?

Много лет назад Дуайт и Кэрол были в Григгсвилле на выступлении фокусника. С ними увязался Джон Боуи, и этот тип причудливой сексуальной ориентации так напился, что вырубился в туалетной комнате. Дуайт нашел его там лежащим на спине и, чтобы вернуть к жизни, принялся поливать водой.

Потягивая воображаемое вино, Дуайт думал о том, как все-таки тот, лежащий на полу театрального туалета Джон Боуи, был похож на Джона Боуи в могиле.

И там, и там – без гроба.

– Если кто-то упрекнет нас в том, что мы в день похорон отправились в театр, я объясню, что искусство – важнейшая пища для души, исполненной скорби.

Дуайт поднялся и бросил свой воображаемый бокал в сторону. Холм, на котором он разыгрывал свое действо, был много севернее Хэрроуза, и здесь мало кто бывал из жителей городов, вытянувшихся вдоль Большой дороги. Делать здесь было нечего, ехать некуда, холм находился в стороне и от дорог, и от человеческого жилища.

– Марта? Что такое? Ты чего-то хочешь? От меня?

Хорошее это чувство – когда ты кому-нибудь нужен. Вне всякого сомнения, Дуайт найдет женщину, похожую на Марту. Может быть, уже нашел – на церемонии прощания, которая проходила накануне. Некая дамочка, похоже, посочувствовала вдовцу, он явственно это ощутил, и закрутилась машинка романтических отношений – пока неявно для самих участников.

Закрутилась – как стрелки часов.

Дуайт посмотрел на экипаж.

Да, шериф Опал устроил ему суровый допрос. Напугал едва не до смерти. Но это зеркало…

Интересно, а Кэрол догадалась бы, что этот трюк с зеркалом он позаимствовал из арсенала того самого фокусника, представление которого они с Кэрол смотрели тогда в Григгсвилле? Фокусник заставил исчезнуть обезьяну, и Джону Боуи этот трюк так понравился, что он вскочил со своего места и принялся, размахивая руками, вопить на весь зал, и вопил, и вопил, пока служащий его не урезонил.

Но бедняга уже несколько дней как в земле, и ему удалось стать свидетелем того фокуса, который проделал сам Дуайт. Простое зеркало, обманувшее самого шерифа.

– А может, Марта, мы поедем еще дальше на юг, за Григгсвилль? – сказал Дуайт, рассматривая экипаж. – Может быть, вообще уедем к черту из этой округи?

Он встал на колени и свернул голубое одеяло, после чего посмотрел на край крутого обрыва, которым заканчивался холм с южной стороны. И вдруг представил, как прыгает с этого обрыва. Можно ведь все закончить прямо сейчас. Избавить себя от тисков нервотрепки и беспокойства – раз, и броситься вниз, с крутизны. Кэрол проснется, как уже не раз просыпалась, а жизнь в Хэрроуз пойдет без него.

– Марта?

Но Марты с ним не было. Не было послушной, знающей свое место жены. Была другая – независимая, умная и прекрасная, которая множество раз заставляла Дуайта видеть свое ничтожество отраженным в чьих-то глазах.

Кэрол.

А он – ее тень.

Спрячьте свою жену.

Так говорил тот незнакомец, что был в их спальне. Существо, которое он хотел бы застрелить.

Укладывая одеяло на сиденье, Дуайт вновь увидел, как по черепу этого существа скользят, меняя друг друга, неуловимые лица.

А потом Дуайт увидел шерифа Опала, который все требовал и требовал, чтобы ему представили доктора Александра Вульфа, этого вымышленного специалиста, которого Дуайт вместе с Лафайетт выдумали в ее жалкой лачуге на окраине Хэрроуза.

А вот и сама Лафайетт – требует, чтобы Дуайт вновь и вновь репетировал, без конца повторяя слова, которые он скажет такому-то и такому-то из вопрошающих о Кэрол. А потом советует ему ни в коем случае не нанимать смотрящего за Горючкой Смоком.

Смоком, которого Дуайт никогда не видел, но представлял себе прокопченным чудовищем с черными глазами, буйволовой кожей и зубами прочными, как могильные камни.

Он уже забыл, что управляет экипажем. Новые лица вставали перед внутренним взором Дуайта по мере того, как серые лошади несли экипаж к дому. И с каждым новым лицом его волнение и беспокойство все усиливались.

Эта Фарра Дэрроу. Что она знает? Знает ли она вообще хоть что-нибудь? Или знает достаточно, чтобы отправить Дуайта на виселицу? А что известно Опалу?

Почтальон принес письмо от Мокси. Тот едет. Осведомлен ли об этом шериф?

А вдруг, вернувшись домой, он наткнется в гостиной на Опала? От этой мысли Дуайта передернуло.

– Простите, Эверс, – скажет он. – Я тоже был на том представлении в Григгсвилле. И Джон Боуи едва не вывернул содержимое своего желудка мне на бляху.

Еще одно лицо, незнакомое.

Джеймс Мокси.

Мокси – непревзойденный фокусник, и сведущ в этом больше, чем Джон Боуи и сам он, Дуайт.

А вдруг у него тоже есть свои зеркала, и те ивы, мимо которых ехал Дуайт, были просто отражением ив, растущих вдоль Большой дороги? И Джеймс Мокси сейчас выпрыгнет из-за этих искусно построенных декораций с изготовленным для стрельбы пистолетом?

Дуайт принялся всматриваться в корни и стволы деревьев, пристально изучать тени.

– Прекрати! – вдруг приказал он себе. – Успокойся, черт побери!

Как выглядел этот Мокси? Нетрудно было представить некое условное лицо. Шрамы от постоянных стычек, в которых он, конечно же, участвовал на Большой дороге. Узкая щель рта, скупого на слова. Глубоко сидящие глаза, способные метать молнии. А за этими глазами – ум и воля столь мощные, что пистолеты стреляют сами по себе, не дожидаясь, пока их вынут из кобуры и спустят курок.

– ПРЕКРАТИ!

Голос Дуайта тонул в стуке копыт. Экипаж раскачивался и потрескивал на неровной дороге.

Дверца экипажа хлопала.

– Что?

Дуайт потянул за вожжи. От неожиданности лошади резко остановились, возмущенно заржав и взметнув копытами клубы пыли.

Дуайт внимательно посмотрел назад, на дверцу. Та медленно закрылась, потом, влекомая собственной тяжестью, открылась вновь.

Дуайт взглянул на дорогу. А вдруг Кэрол выпала и лежит где-то в дорожной пыли?

– О, господи! – воскликнул Дуайт и быстро спустился вниз.

Дверца вновь закрылась, и Дуайт, схватив ее ручку, распахнул.

Кэрол сидела с открытыми глазами, протянув к нему руки.

– О, нет!

Дуайт отпрыгнул от экипажа, с силой захлопнув дверцу. Кэрол исчезла за черным деревом, а Дуайт уставился в темное окно. Но оно отразило лишь стоящие у дороги ивы.

– Кэрол?

Может, он сходит с ума? Все эти лица, которые ему привиделись! Немудрено – ведь от забот голова идет кругом!

– Кэрол, дорогая!

Он вновь взялся за ручку. Конечно же, это ему почудилось. Кэрол наверняка лежит, как и лежала, на полу экипажа, а то, что он видел – это нелепые игры его встревоженного ума.

Он открыл дверцу.

Кэрол сидела в той же позе, подняв руки, словно хотела дотронуться до мужа.

Сидела с тем же выражением лица.

Чего нельзя было сказать о Дуайте.

– Кэрол, дорогая! – воскликнул он. – О, боже! Кэрол!

Он шагнул к ней, явно намереваясь обнять. И тут же остановился.

– Кэрол?

Она не шевелилась. Даже не моргала.

Дуайт поднес ладонь к ее лицу и помахал. Глаза Кэрол оставались неподвижными.

– Кэрол! – произнес Дуайт и вздохнул так глубоко, словно в едином выдохе хотел сбежать из собственного тела. – Ты все еще в… в Воющем городе, верно?

Достав из кармана зеркальце, он поднес его к лицу Кэрол. Потом, переводя взгляд с холодного стекла на глаза Кэрол, принялся считать. Зеркальце чуть запотело на двадцать второй секунде.

– Все еще жива, – проговорил Дуайт, опустив зеркальце. – Все еще в своем темном городе.

Убрал зеркальце в карман.

– А интересно, Кэрол, как тебе удалось сесть? И каким я выгляжу теперь в твоих глазах?

Он улыбнулся.

– Раньше ты не двигалась. Отчего же все изменилось?

А действительно, отчего? И почему именно сейчас, когда у Дуайта и без того хватает забот?

Он приложил ладонь к ее груди, после чего легонько толкнул.

Кэрол упала на пол экипажа, но кончиком пальца, самым острием ухоженного ногтя, скользнула по лицу мужа.

– Ты что?

Дуайт приложил ладонь к щеке – кровь!

Они все узнают! Это же следы борьбы! ОНИ ВСЕ УЗНАЮТ!

Прекрати!

Его голос эхом прокатился по Большой дороге.

Дуайт, не отводя глаз, смотрел на Кэрол. А вдруг Опал вновь попросит его открыть экипаж и увидит сидящую Кэрол – в той же самой позе, в которой ее увидел Дуайт?

Но как это случилось? Что изменилось и почему Кэрол обрела способность двигаться?

– Это нечестно, – проговорил он, упав на колени на обочине и в волнении зачерпнув две пригоршни земли и камней. – Раньше ты никогда не двигалась. Это…

Дуайт встал и вернулся к экипажу.

– Это… нечестно!

И принялся засовывать камни и землю Кэрол под платье – к талии, под плечи.

Вновь вернулся на дорогу, чтобы набрать камней и земли. И вновь отправил камни и землю с Большой дороги под платье Кэрол. Часть земли насыпалась сверху, но Дуайт не обратил на это никакого внимания.

– Попробуй теперь встать! – проговорил он, едва владея собой. – Только попробуй.

Дуайт все возвращался и возвращался к краю дороги, чтобы набрать побольше камней и принести их к экипажу. Наконец, как ему показалось, он насыпал их под платье Кэрол достаточно, чтобы она не могла подняться. Установив зеркало на прежнее место – туда, где видел его шериф, он удовлетворенно хмыкнул.

Когда он возвращался на место кучера, его не покидал образ: Кэрол с камнями и землей под платьем идет ко дну, хотя вокруг – ни капли воды.

Найдя под сиденьем веревку, Дуайт привязал ею дверцу.

– Нет, это нечестно, – вновь произнес он, и голос его дрожал так, что, окажись рядом шериф, в его глазах отразились бы не только подозрения. – Несправедливо.

Наконец он поднялся на сиденье кучера и щелкнул вожжами. Лошади двинулись.

– Что, Марта? Ты хочешь знать, кто это? Да просто старый друг, которого мы завтра хороним. И это все, что мы можем для нее сделать.

Дуайт вновь щелкнул вожжами. Голос его, подумал Дуайт, звучит совсем по-детски. И это испугало его.

Что сказал бы Мандерс, если бы увидел Кэрол сидящей?

А Опал?

А Мокси?

Он ехал мимо самых больших в Хэрроузе домов. Проехал даже свой дом. Даже не осознавая этого до конца, он поменял свои планы, и теперь исполнял их.

Было еще одно место, куда он обязан был заехать перед возвращением домой. Там он надеялся избавиться от одного из многих лиц, которые носил тот странный незнакомец, его ночной визитер.

– Только одна короткая остановка, Марта! Верь мне.

Он подумал о Кэрол, лежащей на полу экипажа, с камнями в платье.

– Но ты ведь всегда веришь мне, не правда ли? Конечно, веришь. Как же иначе?

Он тронул свежую царапину на щеке.

– Так, ну и куда мы едем? А, вспомнил! Ее имя Фарра Дэрроу, и ей нужно напомнить, на кого она работает.

Дуайт что-то бормотал в ночной тишине, и кровь тонкой струйкой стекала по его подбородку. Лошади месили копытами землю и гальку Большой дороги, а жена Дуайта неподвижно лежала в экипаже на ложе из земли и камней.

Горючка Смок встречает старых знакомых

Четверка трапезничала за маленьким круглым столом, казавшимся Гарру, типу с засаленной свалявшейся бородой, скорее стулом, чем столом. Они набивали желудок жареным кроликом и заливали свою утробу пивом, которое белобрысый Гораций добыл в погребе единственной в городе таверны. Вечерело, и солнце уже окрасило небо в малиновые тона, но в маленькой деревянной хижине не было окон, и всем четверым это нравилось. Пузатый Кент застрелил старика, жившего прежде в этой хижине, и теперь тело бедняги лежало, прикрытое одеялом, возле дощатого туалета. Самый рассудительный из всей четверки, Льюис, был поваром – именно он приготовил пойманного в большом лесу кролика на огне, дым от которого уходил в дырку в потолке, проделанную Кентом. Гораций делал вид, что стоит на страже, чтобы привлеченные огнем и запахом чужаки, в том числе и полиция, не нагрянули неожиданно, но, по сути, он просто сидел на пеньке, покуривая трубку.

В лачуге не было ни кроватей, ни постельного белья. Уже четыре дня Гораций собирался в Порт-Альберт, чтобы пополнить запасы, но никак не мог решиться. Законники, говорил он, в Порт-Альберте – что твои волки, так и норовят загрести ни в чем не виноватого бродяжку только за то, что тот чужак. Дружная четверка частенько обсуждала эту тему, иногда – не в меру распаляясь. Гарр хотел сам отправиться в город. Он рычал, что, мол, каждый свободный человек должен иметь возможность удовлетворить свои нужды и не было такой причины, чтобы им жить как нищим. Но Гораций, говоря о городе, был очень серьезен и даже клялся, что если кто-нибудь решится на вылазку, то он всех остальных непременно сдаст полиции.

Да, нравы на Большой дороге суровые!

– На кролике шерсть, Льюис! – проворчал Гарр, откусывая кусок мяса.

– Кожа – лакомый кусочек, лучшая часть, – отозвался Кент.

В углу лачуги, на полу, стоял ящик с порохом, который четверка стянула за неделю до этого. План был таков: поехать в Абберстон, рассыпать там порох вокруг дома помощника шерифа Пирсона и посмотреть, как этот ублюдок взлетит на воздух. Люди Пирсона всерьез взялись за головорезов, кормящихся от Большой дороги, и подбирались к ним все ближе и ближе.

Но Гарр нервничал.

Он боялся, что кто-то из его приятелей ненароком подожжет порох и они сами взлетят на воздух.

– Надо бы слетать за пивом, – проговорил Кент, потирая брюхо. – Как это оно так быстро кончилось?

Да, это была реальная, серьезная проблема, и ее необходимо было решать срочно – какие бы разногласия по поводу похода в город между приятелями не существовали. План Гарра состоял в том, чтобы отправиться туда самому, предварительно побрившись и помывшись, или, предварительно хорошенько помыв, отправить в город Льюиса, потому что тот с его детским личиком вполне сошел бы за путешественника, желающего оставить в Порт-Альберте свои денежки. Гарр в прежние времена знавал по-настоящему суровых блюстителей закона, а потому Гораций с его преувеличенными представлениями о зверских повадках полицейских из Порт-Альберта изрядно его злил.

– Похоже, придется-таки тащиться в город, – сказал Гарр, глядя на Горация, который сдирал мясо с костей кролика.

Гораций понимал, что должен что-то сказать.

– Денек можем и обойтись, – сказал он, подумав. – А потом стащим все, что нужно, но на другом конце города.

Гарр сердито нахмурился.

– Ты можешь поступать так, как тебе хочется, приятель, – сказал он. – Но и я могу делать то, что хочу.

Несколько секунд стояла тишина, прерываемая лишь громким чавканьем.

– Мы уже говорили об этом, Гарр, – проговорил Гораций.

– Да, и не раз, – отозвался Гарр.

– Именно! Не раз и не два.

Льюис встал, отошел к котелку и принес еще крольчатины.

– Мяса, однако, предостаточно, – сказал Гарр. – Первоклассного, надо сказать, мяса.

– Можешь засунуть его себе в задницу, Гарр, – неожиданно прорычал Кент, отдирая от шеи кролика хороший ломоть.

Гарр вскочил и ухватил Кента за ворот.

– Я сам тебе засуну его куда подальше, понял?

Гораций и Льюис замерли. Гарр походил на ящик пороха, которого так опасался, – одна искра, и последует взрыв.

– Все нормально, Гарр!

– Ничего нормального!

– Ну, будет тебе, отпусти.

Гарр отпустил Кента и сел, едва не сломав застонавший под ним стул.

– Последний раз, когда я послушал вас всех, мы отпустили человека, которого должны были убить. Нам это ничего не стоило, но он ушел. Утопал на своих тоненьких ножках.

Гораций холодно посмотрел на Гарра. Льюис встал и сделал вид, что занят горшком с мясом.

– С меня хватит! – продолжил Гарр. – С этой вот минуты я буду слушать только самого себя. Я собираюсь пойти в город и достать себе то, в чем имею нужду.

Напряжение в комнате росло с каждой минутой.

– Вы чувствуете запах? – спросил неожиданно Льюис, стоявший у стены возле горшка с мясом. Носом он в это время, однако, поводил в сторону улицы.

– И я скажу вам, что я там раздобуду, – продолжал Гарр, не обращая внимания на то, что говорил Льюис. – Первым делом – долбаную подушку. Бутылку виски. Шлюху погорячее. И деньжат. И больше ничего.

– Парни! – произнес Льюис, отойдя от горшка и приложив ладонь к стене лачуги. – Вы чувствуете?

– А еще – телячью ногу, – не унимался Гарр. – И хорошую лошадь. Я заберу у них лучшую жратву для лошади, накормлю ее и уведу из-под самого их носа. Только так, и никак иначе!

– Парни! Вы чувствуете запах? – вновь повторил Льюис.

Но Гарр, повернувшись к Горацию, уже не мог остановиться.

– А тебе, благородный Гораций, я пришлю подарок. Ящик, полный кроличьего мяса, черствого хлеба и собачьего дерьма.

Гарр откинулся на спинку стула и довольно рассмеялся. Льюис отошел от стены и подошел к столу, за которым расположилась бесшабашная компания.

– Вы что, ничего не чувствуете? – спросил он.

– Что мы должны почувствовать? – спросил Гораций.

– Идите сюда!

Троица встала, двинулась к двери, но Льюис остановил их жестом руки.

– Запах. Прямо здесь, – сказал он.

Мужчины остановились, поводя носами.

– Все, что я чувствую, так это запах подгорелого кролика, – сказал наконец Гарр. – И земляного пола.

– Да нет, – проговорил Гораций, с сомнением покачав головой и подняв руку в предостерегающем жесте. – Пахнет вроде горючкой.

Гарр ухмыльнулся:

– Откуда здесь горючка, черт побери? Видит бог, мое везенье дало слабину, когда я встретил таких вшивых трусов, как вы, но у вас точно не было никакой горючки.

– Да нет, это именно горючка! – проговорил Гораций.

И вдруг снаружи раздался хлопок, и от стен послышался треск. Гарр схватил свои пистолеты. Гораций бросился к двери, ударом ноги распахнул ее, и сейчас же внутрь рванулись языки пламени, лизнувшие Горация по волосам и рубашке и тотчас воспламенившие их. Тщетно пытался он сбить их, упав на колени с яростным воплем.

– Это полиция! – заорал Льюис, но его голос утонул в вопле, который издал Гарр:

– Порох! ПОРОХ!!!

Гораций, весь в огне, катался по полу. Кент подскочил к двери и, прикрыв ладонью глаза, выглянул наружу, где вовсю бушевало пламя. Там была огненная стена высотой с человеческий рост, преграждавшая путь к спасению. Еще секунда – и загорится крыша.

– Там кто-то есть! – крикнул Кент и выстрелил в огонь. Возле него тотчас же вырос Льюис, который тоже принялся палить. Крыша вспыхнула. Гарр рухнул на колени, схватил ящик с порохом и, вытащив на середину комнаты, закрыл собственным телом, безумным взором вглядываясь в углы, где стены сходились с полом.

– Там точно кто-то есть! – продолжал кричать Кент, отгоняя ладонью языки пламени от своего лица.

И Кент был прав. Там действительно кое-кто был. Кое-кто, с кем когда-то давно они бок о бок скакали по Большой дороге. Кое-кто, по их милости ставший совсем непохожим на себя, прежнего.

Горючка Смок видел, как лица четверки чернеют от копоти и пепла. Четверки парней, которые в далекие, почти позабытые времена стояли над его распростертым телом. Тогда он очнулся в каком-то переулке, и дождь хлестал, смешиваясь с кровью, текшей из обрубков его ног. И вот уже образовалось маленькое розовое озерцо, и оно растекалось, подбираясь к его, Смока, плечам и голове. Смок не видел лиц своих приятелей, лишь темные овальные контуры, скрытые падающими с небес колоннами воды.

– Прости, что пришлось тебя укоротить, приятель, – сказал тогда Гарр, поигрывая ржавым топором. – Но денег не так уж много, а делить их на четверых проще, чем на пятерых.

Смок не сразу понял, что они с ним сделали.

– И вот что еще я хочу тебе сказать, – продолжал Гарр. – Ты мне никогда не нравился, и ты это знаешь. С тобой нелегко поладить. Ты слишком шумный. А люди, которым есть что скрывать, не любят тех, кто слишком уж шумит.

Дождь стучал все громче, и Смок уже не слышал того, что говорили Гарр и другие. Он понимал, что с ним случилось нечто ужасное. Да, мир, в котором они жили, был миром яростным, злобным и полным всякого дерьма, и тем не менее произошедшее было много хуже самых тяжких его мытарств.

Смок почувствовал запах крови. Близко, совсем рядом с его собственной головой. Топор в руках Гарра поблескивал острием, и руки Смока инстинктивно скользнули к голове. Потом он принялся ощупывать грудь, живот, бедра. Зачем-то ведь Гарру нужен был топор!

Наконец, еще даже не добравшись до колен, он все понял.

Да, все стало много хуже, чем было.

В отчаянии он огляделся. Дождь потоками извергался из небесной глотки.

– Я тебя предупреждал, – продолжал Гарр. – Я говорил, что подрежу тебя, если не успокоишься.

Потом он упал на колени рядом с распростертым телом Смока и прошептал ему в ухо:

– А ну-ка, попытайся встать, ублюдок! Попытайся!

И тут Смок увидел свои ноги, в двух ярдах от собственного тела. От Гарра несло кислой вонью и запахом пива. Ужас и одновременно отвращение овладели Смоком, и его вырвало. Содержимое желудка забрызгало грудь и подбородок, и дождь был не в силах смыть его.

Гарр не просто отрубил его голени. Он рассек и коленные чашечки.

– Гляньте-ка! – воскликнул Гарр. – Этого ублюдка вывернуло наизнанку.

Потом Смок услышал удаляющиеся шаги, стихающие голоса, вскоре поглощенные шумом дождя. В последний раз увидел, как в темноте блеснул топор Гарра.

В приступе отчаяния он завыл:

– О, мои ноги! Верните мне мои ноги! Вы не можете их у меня отнять!

Ему казалось, что, дотянись он до своих отрубленных ног, ему достаточно будет просто приставить их и все срастется само собою. Он потерял сознание.

Когда же он вновь пришел в себя, суровая реальность предстала перед ним во всей своей безобразной полноте.

Но он решил: если удастся раздобыть себе новые ноги, если он вновь научится ходить, то отомстит предавшей его четверке.

Теперь, стоя возле охваченной пламенем лачуги, он ждал.

Мстительный. Неподвижный. Исполненный безумия.

Вскоре выстрелы, доносившиеся из лачуги, стихли.

Джеймс Мокси получил фору, но Горючка, вдыхая запах горелого дерева, думал совсем не о нем.

– Теперь у меня есть ноги получше прежних, друзья мои, – бормотал Смок. – Много лучше.

И он был прав.

Когда Смок – годы назад – очнулся в очередной раз, дождь в кромешной темноте продолжал избивать землю, а кровь все еще текла из обрубков, оставленных ударами топора. Смок пополз к выходу из переулка, надеясь на помощь случайного прохожего.

Кто-то, проходя по улице, заглянул в переулок и увидел Горючку, который, отчаянно упираясь локтями в мокрую землю, бросал вперед свое изуродованное тело, оставляя на земле кровавые полосы. Смок закричал. Черная дождевая вода залила ему рот и заглушила крик.

– Врача! – кричал Смок. – Мне нужен врач!

Его отнесли к местному эскулапу, и память об этом мяснике, который, не обращая внимания на стоны и вопли несчастного, ампутировал его разрубленные колени, запечатлелась в сознании Смока как одно из самых острых и болезненных переживаний его жизни. Но колени действительно ни на что не годились. Однако, потеряв колени, Смок обрел новую жизнь, а его новые ноги были ничуть не хуже старых. Он встал и, прислонясь к дереву, смотрел, как искры, взлетая в вечернее небо, окрашивают его алым. Искры – как копна рыжих волос, как извивы огненных змей. А под ними – метавшиеся в смертном ужасе крысы.

Смок не улыбался. Первой с грохотом рухнула правая стена лачуги. Изнутри раздались вопли о помощи. Кто-то там все еще был жив и молил, чтобы ему помогли выбраться из этого пекла. Но выхода не было. Дверь превратилась в идеальную крышку огненного гроба. Смок увидел, как внутри человек отчаянно мечется в дыму, рвет на себе горящую рубашку, осыпая пол лачуги раскаленными пуговицами. Потом рухнула правая стена и, наконец, крыша. Глаза Горючки увлажнились. Зрелище было грандиозным. Да, это настоящее искусство! Было бы здорово, если бы эти ублюдки сгорели еще живыми.

И сейчас же Смок вспомнил: Мокси. Эх, смотреть бы и смотреть на языки пламени, пожирающие остатки лачуги. Но что толку рассматривать обгорелые кости этих ублюдков! Главное же позади. Там, где есть кости, нет страданий. Он унесет с собой в воспоминаниях образ Горация, рвущего с себя рубашку, его лицо, обожженное пламенем.

Смок доковылял до лошади, привязанной к дереву на обочине Большой дороги. Вдруг позади грохнул взрыв. Ооо, какая красота! Но Смок даже не улыбнулся. Внутренним взором он видел четыре физиономии, склонившиеся над ним в том самом переулке. Вспомнил кровь. Вонь. Ужас.

Не оглядываясь, он поехал вперед, мурлыча под нос:

Мокси, Мокси, милый мой!
Скоро встретимся с тобой!

Лошадь Горючки перешла на рысь. Погоня продолжилась.

А, как встретимся, сгоришь,
Никуда не убежишь.

Лошадь Смока была намного сильнее Старушки и с каждым шагом сокращала расстояние, отделявшее Смока от героя Большой дороги, словно тот задержался в своем движении, не замечая этого и не зная, почему это сделал.

Фарра и Дуайт

– Я скажу тебе, почему я не пойду на похороны, и не важно, пригласит он меня или нет.

В руках у Фарры была бутылка виски, с которой ее тогда остановил шериф Опал. Ни слова не говоря, Клайд поднял свой стакан, и, не глядя, Фарра плеснула туда еще немного.

Клайд целый день не находил себе места. Утром, встав с постели, он, ничтоже сумняшеся, спросил, не хочет ли Фарра, чтобы он сопровождал ее на похоронах. Жена окинула мужа убийственным взглядом, и он больше не заговаривал об этом. Встал, оделся и отправился на работу. Когда же он вернулся, Фарра открывала новую бутылку виски.

– Я увидела тебя на улице, – сказала она. – Слава богу, это был ты.

Поначалу Клайд пить не собирался. У него был трудный день – вместе с другими рабочими он укреплял стропила на чердаке единственного в Хэрроузе театра. Кроме того, он считал, что и Фарре пить не стоило, да еще так много и с такой пугающей быстротой. И тем не менее спустя полчаса после прихода с работы Клайд увидел, что бутылка опустела на четверть. И именно тогда Фарра рассказала, что говорила с шерифом о Кэрол и Дуайте Эверсе.

Но было что-то еще. Кое-что случилось, и Клайд должен был об этом узнать.

– От этого человека нельзя ждать ничего хорошего, – сказала Фарра мужу, после чего посмотрела через плечо в сторону окна.

Клайд, прежде чем посмотреть жене в глаза, тоже глянул на окно.

– Почему, Фарра?

Та нахмурилась и налила еще виски. Клайд с тревогой смотрел в ее милое печальное лицо.

Фарра встала и подошла к двери. Потрогала ручку, убедилась, что дверь заперта, после чего прильнула к окну и стала высматривать что-то за стеклом через щель в занавесках. Клайд, не скрывая удивления, наблюдал за ней.

– Я скажу тебе, почему не пойду на похороны, Клайд.

Неожиданно, впервые за сегодняшний день, жизнь сверкнула в ее глазах. И Клайд был рад этому. Но он чувствовал и тревогу: что же она хочет ему рассказать? Он знал – иногда в глазах человека возникает искорка страха.

– Когда я вернулась домой после разговора с шерифом, то поставила бутылку на стол, а сама отправилась в спальню и легла. Но, как мне кажется, я не спала. Я глядела на потолок и вспоминала, что же я сказала шерифу, и достаточно ли я ему сказала, и было ли это правильно. А потом я почувствовала, что сделала что-то не так. А что, если мистер Эверс – всего-навсего убитый горем муж, а я его оговорила! Ведь я сообщила шерифу, стоя прямо посреди улицы, что, как мне кажется, мистер Эверс сыграл гадкую роль в смерти Кэрол. А что это означало, Клайд? Что это могло означать? Только то, что он убил ее!

Фарра посмотрела мимо Клайда, на кухонное окно. Потом быстро встала и выглянула на улицу. Снаружи было темно. В стекле можно было видеть лишь отражение внутреннего убранства кухни да стола, за которым сидел Клайд.

– Неужели ты и правда так думаешь, Фарра?

Фарра быстро повернулась к нему. От выпитого лицо ее сделалось бледным. В глазах сквозило безумие.

– Он был здесь, Клайд! Я слышала, как он ходит снаружи. А потом – внутри!

Клайд, пораженный, посмотрел через плечо на входную дверь.

– Сначала я подумала, что это зверь, – сказала Фарра. – Я лежала в постели и прокручивала в голове тот ужасный разговор, что вел со мной шериф Опал, когда через окно спальни услышала шаги. Шуршала трава. Я сказала себе – это олень. Или лисица. Или что-то еще. Ты бы сам, Клайд, подумал такое. Но шаги были тяжелее, чем у самого большого оленя, и неожиданно в окне появилась фигура. Фигура закрыла солнце, и ее тень упала на мою постель, на меня. Кто-то смотрел к нам в окно, и я едва не закричала.

Фарра устало опустилась на стул и отпила из своего стакана. Клайд подумал, что наверное, нужно было бы остановить ее: нельзя так много пить. А интересно – она была под мухой, когда видела фигуру в окне?

– Я натянула одеяло до самых глаз, – продолжала Фарра, – и все смотрела на эту фигуру. Лица было не разглядеть, только черный силуэт – и все. Мне казалось, что он в любое мгновение может разбить окно и влезть в дом. Что он искал? Или кого? А потом так же быстро, как появился, он и исчез. И тут же кто-то открыл входную дверь.

Клайд встал, подошел к двери и проверил запор.

– Ты меня пугаешь, Фарра! – сказал он.

– Я услышала шаги в доме и сразу, стараясь не шуметь, выскользнула из постели. Подобралась к двери и выглянула через щель, но никого не увидела. У нас ведь маленький дом, Клайд, всего-то несколько комнат. Я так испугалась, что забралась под кровать. Ты бы сделал то же самое, Клайд. Я забралась под кровать и закрыла лицо кулаками. И я слушала, как этот некто ходит по дому. Шаги были медленные и осторожные, словно этот человек не хотел, чтобы его услышали. А потом… он назвал меня по имени.

Лицо Клайда стало таким же бледным, каким до этого было лицо Фарры. Он взял свой стакан, выпил то, что там оставалось, и протянул Фарре, чтобы та наполнила его вновь.

– И что было потом? – спросил он.

Некоторое время Фарра молчала, вперив взгляд в пустоту лежащего перед ней пространства.

– Из-под кровати я могла видеть, что происходит в комнате. Шаги стали ближе. Человек вновь назвал меня по имени. Он сказал, что знает, что я в доме, и хочет поговорить. Он хотел поговорить про Кэрол, и я будто бы могла ему помочь. О, господи, Клайд! У меня кровь застыла от ужаса!

Она быстро глотнула виски и продолжала:

– Дверь в спальню отворилась, и на пороге я увидела черные башмаки. Я затаила дыхание, а человек вновь произнес мое имя. От слез у меня сделалось мокрым лицо, но я не хныкала – даже когда он вошел в комнату и встал на колени возле кровати. Да, Клайд! Это был мистер Эверс, и он встал на колени возле кровати. Я узнала его по одежде – я тысячу раз видела этот костюм в шкафу в их доме. Он заглянул под кровать. О, господи, благослови меня! Я увидела его лицо. Одна щека у него была расцарапана. Он долго смотрел под кровать, потом вновь произнес шепотом мое имя, и я едва не закричала.

– О, Фарра…

– Но он меня не увидел. Слава богу, он меня не увидел. А потом встал и… и ушел.

Клайд тоже встал и подошел к жене. Положил ей руки на плечи, и Фарра расплакалась, уже не сдерживаясь, во весь голос. Потом Клайд приблизился к лампе и задул огонь, после чего встал к окну и долго вглядывался в темноту. Фарра неподвижно сидела за столом. Клайд прошел по всему дому, проверил остальные окна, шкафы, заглянул под кровать. После чего вернулся к Фарре и сказал:

– Ты должна обо всем рассказать шерифу Опалу. Придется побороть страх, Фарра, и пойти к нему.

– Нет, я не пойду. И на похороны тоже не пойду. Ты меня понимаешь? Я больше и близко не подойду к этому человеку.

Клайд покачал головой, но в темноте Фарра этого не увидела.

– Я пойду к ней, когда все кончится. Одна. Выкажу ей свое уважение. Но к этому человеку не приближусь и на шаг.

Клайд услышал, как она выпила.

– Еще хочешь, Клайд? – спросила Фарра.

– Конечно! – ответил он и протянул стакан.

Часы на камине

А вдруг она очнется прямо сейчас? Войдет, покачиваясь, через переднюю дверь, держась руками за голову, жалуясь на разбитость во всем теле и на страшную усталость? И начнет рассказывать о том, что слышала там, внутри своей комы? О, этот образ Кэрол, стоящей в вестибюле дома, а сзади – распахнутая в ночь дверь! Ночной ветер колышет ее черные волосы, в груди – тысячи подавленных криков и история, которую она так и не поведала ждавшим встречи с нею баньши, история о том, как ее едва не похоронил заживо ее собственный муж.

Дуайт ослабил галстук. За окном гостиной ухнула сова, и он подскочил к окну, напряженно вглядываясь в темноту, почти уверенный в том, что сейчас увидит Кэрол: неподвижные глаза открыты, руки вытянуты вперед, словно она все еще пытается дотянуться и схватить его.

Но Кэрол, придавленная к полу грузом камней и земли с дороги, пребывала в неподвижности на полу экипажа.

И тем не менее…

Вдруг она проснется – и прямо сейчас? Ведь раньше ей, бывало, требовалось и меньшее количество времени, чтобы очнуться. Тем более что раньше она не садилась… и вообще не двигалась.

Дуайт сел на край кушетки. Тиканье каминных часов вязло и тонуло в мягкой мебели, стоящей по стенам гостиной. Секунды тянулись мучительно долго. Сколько их еще должно пролететь, пока все не закончится? Тридцать тысяч? Или больше?

Дуайт поднялся с кушетки, отирая пот со лба. Прошло несколько минут, прежде чем он осознал, что, не отрываясь, смотрит на маленькую диванную подушку, которой так удобно было бы навек остановить и без того нечастое дыхание жены.

Снаружи, с улицы, вновь донесся крик совы. Дуайт вглядывался в ночь, почти уверенный, что вот-вот увидит силуэт очнувшейся Кэрол, выбирающейся из экипажа.

– Дуайт, – скажет она. – Я проснулась… я проснулась

Он приложил ладони к стеклу, блокируя отражение лампы, горящей в гостиной.

Дверцы экипажа были закрыты.

Но что, если она проснется? Прямо сейчас? Не было никаких оснований полагать, что это невозможно. Она вполне способна на это. И что ему тогда делать? Застрелить ее? Задушить? Утопить? Если она очнется, то первым делом отправится к шерифу. Да она просто обязана сделать это. А Опал станет утешать ее, одновременно заряжая пистолет и доставая ключи от камеры, куда посадит его, Дуайта.

И пойдет к нему.

И, может быть, он уже близко.

Джеймс Мокси в пути, он все ближе и ближе.

Влажными от пота, дрожащими ладонями Дуайт попытался пригладить волосы. Как это ужасно, что Кэрол знакома с одним из самых известных героев Большой дороги! Было что-то чертовски несправедливое в том, что этот человек, это чудовище, презирающее законы, приближается, рассекая ночную темноту крупом своей черной лошади, чтобы голыми руками отворить деревянный гроб, уже приготовленный для Кэрол.

– О, господи! – проговорил Дуайт почти что детским голоском. – А что, если она проснется прямо сейчас?

Он спрячется. Да, как только он услышит скрип открывающейся дверцы экипажа, он бросится в кухню и спрячется.

Часы на камине продолжали отсчитывать ход времени.

Дуайт принялся расхаживать по гостиной. Лампы отбрасывали тени по всей комнате, с отменным вкусом украшенной на деньги Кэрол. И каждая тень напоминала ему тень жены, а также тени тех, кого она встречала в Воющем городе, когда была в двух шагах от смерти. Своих друзей. А что, если убить ее прямо сейчас? Дуайт посмотрел на диванную подушку, которую сжимал так яростно, что побелели костяшки пальцев. Но из-за окна внезапно раздался еще один звук, заставивший его замереть. Подушка упала к его ногам. Он был почти уверен, что услышал чьи-то шаги. Листья на садовой дорожке хрустели под весом существа, много более тяжелого, чем белка, чем заяц или даже лисица. Инстинктивно Дуайт попятился туда, куда не достигал свет лампы, туда, где еще вчера его вечерние гостьи шепотом обсуждали смерть Кэрол Эверс. Ему страшно хотелось отвести взгляд от окна, но сделать это он был не в силах. Он всхлипнул – тонкий, приглушенный звук, и вдруг увидел оленя, который, словно призрак, бродил по газону. Черт бы побрал этого Мандерса с его мертвецами! Черт бы побрал эту Болезнь, терзающую Хэрроуз! Это они виноваты в том, что Кэрол подарены эти тридцать тысяч секунд, в каждую из которых она способна очнуться. Часы отсчитывали чертовы секунды, и Дуайт, схватив их, с силой швырнул о кирпичную раму камина.

– Прах тебя разбери, время! – завопил он.

Да, если бы Дуайт убил Кэрол, шериф неизбежно нашел бы следы убийства на ее теле.

– Никаких следов! – сказал он себе, после чего тронул кончиками пальцев царапину на щеке. Царапину, которой наградила его Кэрол.

А что, если она очнется, и прямо сейчас?

– Ты все не так услышала, Кэрол, – скажет он. – То, что тебе привиделось – это страшный кошмар, приснившийся тебе, дорогая, и ничего больше. Результат помутнения рассудка. Страшный сон, и больше ничего.

Дуайт тяжело дышал. Такой отличный план, и – впустую! Если она очнется!

Ему показалось, что в темноте блеснул луч света. Свет явно шел от экипажа. И Дуайт увидел: дверца открывается. Его жена, окруженная ореолом дьявольского сияния, выходит наружу. Ее лицо – личина могильного насельника; она покрыта землей и источает смрад могилы – так как он того хотел. Она мертва и в то же время жива! Она подходит к нему, объятому ужасом, с тонкими, свисающими прядками смоляных волос и черными, как сажа, ногтями, и зубы ее стучат, когда голосом, полным ярости, она обращается к нему. Они все знают, Дуайт. Они знают, что ты похоронил свою жену заживо, потому что устал быть ее тенью и захотел завладеть ее домом и богатством, и у тебя не хватило смелости убить ее, и ты стал ждать, пока она не сделает это сама… но ты даже с этим не сумел справиться…

Снаружи донесся шум, и Дуайт воскликнул:

– Прочь! Прочь, Джеймс Мокси!

Ведь Джеймс Мокси – не обычный преступник. Да, он убил человека, но сделал это, даже не выхватив пистолета. Этот человек владеет искусством магии, и он опаснее, чем любой другой проходимец с Большой дороги. А их там – тысячи, и Мокси неуклонно приближается, он все ближе и ближе…

А что, если она очнется в эту самую минуту?

Вновь сверкнул свет, и Дуайт отпрянул в угол. Там, за окном – Джеймс Мокси. А с ним – шериф Опал. И Кэрол – она тоже с ними!

Часы, лежащие у камина, продолжали отсчитывать секунды.

Кто-то приближался. Свет… лампа… кто-то шел по дорожке, ведущей к дому.

Дуайт в ужасе замотал головой, но страх своими липкими пальцами прижал его к стене.

Кто бы это мог быть? Кто мог явиться в столь поздний час? Не убийца ли?

Вот свет достиг экипажа. А вдруг Кэрол вновь поднялась и сидит там, внутри? И тот, кто несет лампу, увидит ее сквозь окно?

Свет исчез за углом дома, и тотчас же Дуайт услышал стук в дверь.

Я спал, шериф Опал, и не слышал стука.

Я спал, шериф Опал, и не слышал стука…

Я спал…

– Эй, хозяева дома? – раздалось снуружи.

Голос незнакомый. Дуайт никогда не слышал этого голоса.

Весь дрожа, он робко вышел из угла гостиной. Стук его башмаков и скрип половиц должен был сообщить незнакомцу, что хозяин дома бодрствует.

– Эй, есть кто-нибудь дома? – вновь раздался голос.

До боли стиснув зубы и сжав кулаки, с широко раскрытыми глазами, в которых все еще сквозил ужас, Дуайт пересек гостиную.

– Есть! – отозвался он и открыл дверь.

Свет лампы выхватил из темноты лицо незнакомца. Вид нерешительный. Верно, стучался уже не в одну дверь.

– Мне очень неловко беспокоить вас, но я ищу место, где бы я мог переночевать. Я на ногах с самого…

– Что?

Незнакомец сделал шаг назад.

– Я не хотел вас беспокоить, сэр, но я просто…

– Что вы говорите?

Незнакомец еще раз попытался что-то сказать.

Дуайт захлопнул дверь.

И вновь он стоял у окна, наблюдая, как свет от лампы, которую нес незнакомец, становился все слабее и меньше. Когда тот проходил мимо экипажа, Дуайт даже не шелохнулся и не закричал. Потому что ожидал, что Кэрол будет сидеть на сиденье экипажа – и с нею рядом те тысячи духов, которых она повстречала в долине смертной тени.

Они все знают, все знают, все знают…

– Лафайетт, – произнес наконец Дуайт, и его голос дрожал – это говорил не он, а трусливый звериный инстинкт. – Нужно позвать Лафайетт… еще раз. И избавиться от этой девчонки, Фарры… Фарра что-то знает. А что, если она называет мое имя? Что, если…

Кэрол.

Что, если она говорит, что Кэрол – лишь спит?

А вдруг Кэрол пробуждается от этого сна… прямо сейчас?

Кэрол и Гнилл

Гнилл держал ее за руку. Кэрол видела все это в зеркале. Она видела руку, сжавшую ее ладонь, и та, чужая рука, была словно обтянута коровьей кожей. Инстинктивно она понимала, что стена между реальным миром, в котором она спала, и миром этим, где к ней явилось странное существо, стала тонкой и почти прозрачной. Она также понимала, что в этом виновато чудовище, сидящее рядом с ней на полу экипажа.

Чудовище наклонилось ближе и прошептало:

– Кэрол! Посмотри в окно. Ты видишь кардинала, взмывающего в небо?

Кэрол видела птицу. И хотя ею управлял ужас, вызванный явлением Гнилла, сидящего так близко, одновременно она испытывала крайнее изумление оттого, что ее зрению доступно то, что происходит в обычном мире, хотя сама она пребывает в состоянии глубокой комы.

Гнилл дал ей свет. Свет, в котором она могла видеть. Видеть свой приближающийся конец.

– Вот так и выглядят реальные вещи, – сказал Гнилл, и его дыхание отдавало гнилью. – И так заканчивается все в этом мире.

И Кэрол поняла. Хотя птица и поднялась в небо, она никоим образом не была похожа на тех пышущих здоровьем кардиналов, которых она кормила в своем саду. Этот кардинал был словно сделан из красной бумаги, а его перья блестели, будто пропитанные жидкостью, способной неожиданно воспламениться.

Сидя рядом с Кэрол, Гнилл сипло дышал и держал ее за руку, а она старалась не смотреть на него и отводила глаза от зеркала, чтобы не видеть ни Гнилла, ни мертвую птицу, которая взлетела в небо, веря в то, что она жива.

Но теперь у Кэрол не было выбора – двигаться или нет. Дуайт позаботился о том, чтобы лишить ее этой возможности. И это было худшее из того, что сделал Дуайт, – хуже даже, чем желание убить ее.

Дуайт отяжелил ее платье и тело камнями, и теперь она не могла двигаться в Воющем городе. А ведь именно к этому она стремилась всю свою жизнь.

– Между относительным и абсолютным злом – существенная разница, – говорил ей как-то Джон Боуи, и голос его колыхался под воздействием паров алкоголя. – Относительное зло – это когда ты просто не обращаешь внимания на тех, кого любишь. Абсолютное – это когда ты знаешь, что им нужно, что они желают более всего на свете, но забираешь это у них.

Мокси

Мокси верил, что доберется в Хэрроуз к ночи. Если бы эта вера не жила в его сердце, он сошел бы с ума.

Он выполнит то, что наметил. Найдет могилу, приготовленную для Кэрол, и проведет ночь рядом с ней. А когда придут могильщики и попросят его уйти, он их там закопает вместо Кэрол. Он весь город закопает, если понадобится. Если только таким способом можно будет рассчитаться с калекой и теми, кто его нанял. Теми, кто решил помешать ему спасти Кэрол от погребения заживо.

Кэрол не умрет. По крайней мере, это произойдет не завтра.

Во всем виноват ее муж.

Кто же еще? Только мужья и жены могут быть так жестоки по отношению друг к другу.

Чувство вины заполонило все существо Мокси, стало его основой. Оно вытеснило кровь из его тела и текло теперь по жилам подобно маслу – густое и вязкое.

Этот человек не стал бы мужем Кэрол, если бы Мокси не сбежал.

Именно муж нанял калеку. И, конечно же, он прочитал посланные в Хэрроуз телеграммы.

Муж знал, что Мокси спешит на помощь Кэрол. Знал, что Мокси все известно о его планах.

И этот муж хотел, чтобы Кэрол умерла.

Но почему?

Из кустов появилась фигура человека, и Мокси, не медля, выхватил оружие. Незнакомец шел, спотыкаясь, и в памяти Мокси сразу же всплыло описание, которое Ринальдо дал калеке. Мокси уже готов был нажать на курок, но вовремя понял, что незнакомец просто в стельку пьян.

Вот так! Не пей слишком много – сохранишь жизнь.

– Эй, приятель!

Старушка, мерно покачивая боками, шла вперед. Мокси не отвечал незнакомцу.

– Эй, остановись на минутку, а?

Пьяницу бросило за ствол дуба, потом вновь вынесло на дорогу. Мокси и Старушка поравнялись с ним, и пьяница, зачем-то прикрыв глаза, ибо солнце давно село и на Большой дороге царила ночь, посмотрел всаднику в лицо.

Потом, когда он будет рассказывать об этой встрече своей жене, та нипочем ему не поверит. Скажет, что он просто надрался в стельку и все ему привиделось. И уйдет из кухни. Но, что бы там ни ворчала его жена, пьяница свято верил в то, с чем столкнулся на Большой дороге: когда он поднял глаза и взглянул в лицо едущего мимо всадника, то лица он не увидел; вместо лица на него смотрели сама Вина и воплощенная Ярость.

– Это правда! – будет орать пьяница дрожащим голосом, с трудом удерживая равновесие в качающейся кухне. – Правдивее самой правдивой правды. Глаза у него горели, а лицо высечено из камня. Он приставил пушку мне ко лбу и сказал то, чего я никогда не забуду. Он сказал, что ее никто не посмеет похоронить заживо. Что я должен был ему сказать? Черт побери! Я упал на колени прямо на дорогу. Пьян я был или нет, но то было лицо самой Вины. И Ярости, призванной, чтобы победить ее.

Александр Вульф

Опал сидел за столом, когда вошел доктор. Хорошо одетый, с гладко зачесанными назад седыми волосами. В правильных, ясно очерченных чертах его физиономии сквозила уверенность. Густые седые усы подчеркивали квадратную основательность подбородка, и Опал, еще до того, как этот человек представился, понял, с кем он имеет дело.

– Я доктор Александр Вульф, – сказал вошедший, и глаза его сверкнули. – А вы – шериф, верно?

– Верно, – кивнул Опал.

– Хотите поговорить? Позволите присесть? Я только что прибыл из Чарльза. Мой кучер нынче слегка приболел, и мне пришлось управлять экипажем самому.

Опал жестом указал доктору на кресло по другую сторону стола.

За окном стемнело. Открой Опал окно, в его кабинет ворвались бы приглушенные шумы вечернего города, но сегодня все его внимание было занято поздним гостем.

– Меня послал к вам мистер Эверс, – сказал доктор. – Он весьма озабочен тем, чтобы я встретился с вами. Судя по его телеграмме, вы не вполне уверены в факте моего существования.

– Я до сих пор не уверен в этом.

Вульф улыбнулся.

– При всем моем к вам уважении, шериф… И, поверьте, я вполне искренен, но там, откуда я прибыл, вас сочли бы в высшей степени наивным человеком.

– В Чарльзе?

– Да где угодно, как я полагаю.

Когда Вульф улыбался, глаза его сверкали, а кожа на лице натягивалась.

– И почему же? – спросил шериф.

– Да потому, что я сижу здесь, перед вами.

– И у вас есть доказательства тому, что вы действительно врач?

– Даю вам честное слово. Кроме того, мы с вами можем поговорить о медицине, и разговор наш будет длиться всю ночь.

– Может быть, и поговорим.

– Отлично, – вновь улыбнулся Вульф. – Но сперва сообщите мне, что я должен сделать, чтобы снять подозрения с моего друга?

– Расскажите мне о Кэрол Эверс.

– И что вы хотели бы знать?

– Как она умерла?

– Это не такой простой вопрос, – начал Вульф, положив свои белые ладони на колени скрещенных ног. – Я думаю, у нее было слабое сердце. Дуайт сообщил мне, что она постоянно жаловалась на головокружение. Как я понял, в тот день, когда она умерла, у нее случился приступ.

– Я знаю об этом. А откуда узнали вы?

– Мне сообщил Дуайт. Кто же еще?

Опал не ответил. Он внимательно смотрел в глаза сидящего перед ним доктора.

– Дуайт искренне скорбит, – произнес тот.

– Да, именно это он мне и говорил.

– И в это вы тоже не верите?

Опал уперся локтями в крышку стола и склонился к доктору.

– Вас буквально разрывает от вопросов, – сказал он. – Вы разбрасываетесь ими, словно это бисквиты. А может, нам поменяться ролями и вы будете отвечать на вопросы, а не задавать их?

Доктор и глазом не моргнул.

– С удовольствием, – сказал он.

– Как вы думаете, доктор, отчего она умерла и каковы основания для поставленного вами диагноза? – спросил Опал.

– По моему мнению, причина ее смерти – слабое сердце. У Кэрол было плохое кровообращение – отсюда и приступы головокружения как симптом. Скорее всего, она стала жертвой сердечного приступа.

– А раньше вы не знали о ее болезни?

– Нет, шериф. Будь я ее лечащим врачом…

– Но вы им не были? Почему?

На Вульфа этот вопрос произвел, казалось, слабое впечатление.

– Наверное, все дело в расстоянии. Мы жили слишком далеко друг от друга.

– Но достаточно близко, чтобы явиться в тот самый вечер, когда она умерла.

– Смерть – более серьезная причина для приезда, чем обычная простуда.

– А кто говорит об обычной простуде?

Вульф вновь улыбнулся.

– Сегодня важно то, что она умерла, – сказал он. – А ваши вопросы заставляют меня думать, что вы в чем-то подозреваете моего друга.

– Я подозреваю вас.

– И я вас понимаю. Мы никогда прежде не встречались. Хотя я не знаю, почему нельзя верить человеку, если он открыто говорит, кто он есть и чем занимается. Впрочем, вы можете мне не верить.

– Почему вас нет ни в одной из регистрационных книг?

Это был неожиданный вопрос. Опал внимательно наблюдал за реакцией доктора.

– Простите? Что вы имеете в виду?

– Официальный реестр практикующих врачей.

– Потому что я не зарегистрирован.

– Вот как?

– Именно так.

– Но как такое может быть? – продолжал шериф.

– Вы же лучше других понимаете – в том, что касается врачей, каждый человек имеет право выбора. Мы голосуем за того, за кого считаем нужным проголосовать, и едим то, что нам нравится. Мои методы лечения признаны спорными большинством врачей, занесенных в эти устаревшие книги, а потому тот, кто их составляет, решил, что меня вовсе не существует.

– То есть вы – сторонник нетрадиционной медицины, так?

Вульф улыбнулся.

– Нет. Но дух может эффективно исцелять и телесные раны.

Опал откинулся в своем кресле. Это был лучший из возможных ответов на поставленный им вопрос.

– Стало быть, вы знахарь, – сказал он.

– Нет. Скорее – модернист.

Опал принялся постукивать костяшками пальцев по столу.

– Модернист, – задумчиво повторил он.

– Я думаю, – продолжил доктор, – перед нами – классический случай: женщина умерла много раньше своего срока.

– Вы так думаете?

– Да. Иногда смерть наступает раньше отведенного человеку времени. Я бы даже сказал, всегда.

Поразмыслив, Опал спросил:

– А что вы думаете по поводу того, что Эверс держал тело в подвале?

– Я не вполне понимаю, что вы хотите этим сказать.

– Только то, что сказал.

Вульф подумал и произнес:

– Родственники держат своих усопших в разных местах. Все зависит от того, что человек собирается сделать с телом.

– Здесь, в Хэрроузе, люди, как правило, отправляют своих умерших распорядителю похорон. Предпочитают передать все дела в руки профессионала.

– Разве похороны не завтра утром? – спросил Вульф.

– В том-то и дело.

– Ну что ж, мне это кажется вполне разумным.

Опал размышлял. Когда Вульф только зашел в его кабинет, шериф решил, что этот тип – один из нанятых Эверсом пройдох. Как и всё в случае с Дуайтом, легенда была отработана тщательно. Но, как оказалось, все было не так просто. Этот человек выглядел убедительно, потому что кое-чего явно не знал. А для шерифа это было первым признаком искренности и честности.

– С месяц назад у нас в Хэрроузе свирепствовала Болезнь, – сказал шериф.

– Увы, мне это известно. Город во власти смерти и тления.

– Прошу прощения?

– Много могил, шериф. Слишком много.

Опал помолчал.

– А вы не думаете, что смерть миссис Эверс связана с Болезнью?

Лицо Вульфа приобрело задумчивое выражение.

– Не уверен, что могу дать квалифицированный ответ, но, по-моему, нет. Я полагаю, ее убило слабое сердце.

Опал изучающе посмотрел в глаза доктора Вульфа, после чего встал.

– Благодарю вас.

Вульф, вставая со своего кресла, попытался было завести светскую беседу – о погоде, о прекрасном виде, открывающемся с ближайших холмов, но Опал не заглотил наживку, и Вульф откланялся.

Из окна шериф наблюдал, как Вульф забирается в свой одноместный открытый экипаж и выводит лошадь на дорогу, которой приехал к шерифу. Он подождал, пока экипаж скроется в темноте городских улиц, и вызвал Коула.

Когда помощник пришел, шериф сообщил ему о том, что их планы изменились. Коул должен был поехать к Дуайту Эверсу, поблагодарить его за то, что тот прислал доктора Вульфа, внимательно понаблюдать за его реакцией и все аккуратно записать. Коул тотчас же выполнил распоряжение шерифа, а, когда вернулся, сообщил Опалу, что Эверс очень рад, что все разрешилось. Коул также поведал шерифу, что Эверс совсем плох. Горюет сверх меры. Опал нахмурился.

– Это то, что я видел, – сказал Коул.

Однако Коул не видел главного после того, как покинул дом Эверса, – лица хозяина дома.

Тяжело дыша, покрывшись каплями крупного пота, в полубезумном состоянии Дуайт отчаянно пытался понять – кто оказал ему эту услугу.

Кто вообще мог знать о его планах и его противостоянии с шерифом?

Его собственное отражение, которое он перехватил в зеркале, напоминало череп: из-под пересохших губ торчали зубы, а глаза походили на речные воронки. Царапина на лице перестала кровоточить и широкой пурпурной полосой пересекала щеку.

Александр Вульф был плодом его потрясенного страхом воображения.

И тем не менее…

Фантазм внезапно обрел плоть. Он ходил, он говорил!

Дуайт запер входную дверь.

То некий человек с плавающими, меняющимися лицами являлся ему и предлагал спрятать жену.

Теперь же… Александр Вульф.

Дуайт рассмеялся, и тут же приложил ладони к губам, словно хотел подавить смех, столь неуместный возле тела жены, готовой к погребению.

Ему бы хотелось поблагодарить это существо, которое столь неожиданным образом взялось помочь ему. Но как это сделать? Дуайт приложил дрожащие ладони к сердцу, не в силах отвести взгляда от темных углов гостиной.

Благодарю вас, – хотел он сказать, но подавил слова, рвавшиеся наружу.

– Чем я вам обязан? – произнес он вместо этого.

Горючка Смок не спит. Мокси обречен

Мокси, Мокси, мой малыш,
Что ж ты, золотко, не спишь?
Попадешь ко мне на нож —
Тотчас сладким сном уснешь.

Смок пел, а ноги его стонали.

Рваные края отверстия в оловянной голени врезались в плоть бедра, и с каждой минутой рана ныла все сильнее.

Мокси уже в Хэрроузе, и Смок знал об этом.

Мокси, Мокси, мой дружок,
Утро возвестит рожок.
Мокси, Мокси, милый друг —
В банку попадет паук.

Вспышка спички в его ладонях – и Смок увидел, что достиг северной оконечности Большой дороги. В неясном свете виднелись кроны высоких сосен. В кустах шуршали звери. Смок пел для них.

Впереди, прямо перед собой, он увидел следы, по которым шел последние два дня. Похоже, лошадь Мокси устала – шаги ее делались все короче и короче.

А рядом – еще следы, от маленьких копыт. Быстрые следы, словно кто-то ехал верхом на собаке. Кем бы он ни был, это явно не спутник Мокси; наверное, какой-то случайный проезжий, быть может, посыльный, совершенно невинная жертва лесного огня.

Огонь.

Смок улыбнулся, но его глаза оставались холодными.

Он думал о мифе, окружавшем Мокси, – мифе, о котором еще раз поведал ему тот маленький человек в Григгсвилле, сгоревший в дощатом сортире.

Горючка рассмеялся, но боль тут же заставила его скривиться.

Черные копыта лошади ритмично отмеряли пространство, отделявшее Смока от его цели, и в этом топоте Горючка слышал голос Мокси, слышал слова, что скажет Мокси, когда они наконец встретятся. А скажет он то, что записано в Книге Банальностей – слова, которые произносили все герои Большой дороги, когда им наступал конец. Эти фразы они затвердили назубок в прежние времена, когда слова были горячее огня. Болтуны! Если бы тот отшельник поменьше трепал языком, но побольше стрелял, Смок был бы мертв. Но этих парней хлебом не корми, дай полялякать.

– Даю тебе пять секунд, – скажет Мокси.

– Настал твой час, готовься, – скажет он.

– Надеюсь, ты уже попрощался с белым светом!

Человека с Большой дороги безошибочно узнаешь по трепу.

Смок прижал подбородок к груди и произнес нарочито низким голосом:

– На колени, убийца!

– Бой наш будет короток, калека!

Он усмехнулся и пятками башмаков больно ударил лошадь в бока. Смех покалывал его изнутри тонкими иголками, но наружу вырывались лишь отдельные дробные смешки. Видно, смеяться мешала рана на ноге. Но и коня, и его, Горючку, боль лишь подстегивала.

Поднялся ветер. Лошадь двигалась крупной рысью, и по всем приметам было видно, что город приближается.

– Сейчас ты лишишься и рук, калека! – не унимался Горючка, имитируя голос героя Большой дороги. – Ха-ха-ха!

Наконец-то зазвучал смех – полногласный, раскатистый.

Темнота становилась гуще. Резко похолодало. Смоку показалось, что он движется вдоль стены призраков. Лошадь быстро бежала вперед, и это было опасно. В темноте она могла попасть ногой в яму, сломать одну ногу, две, вывалить Смока в кусты. Горючка мог сломать свои собственные ноги, привести в негодность протезы, но ему было все равно: он чуял приближение этого чертова города, и вместе с городом все ближе становился герой этой дурацкой легенды.

– Ты зажег свою последнюю спичку, калека!

– Я доломаю твои ноги!

– Ха-ха-ха-ха-ха…

Ветви деревьев хлестали его по рукам и груди. Камни летели из-под копыт. Смок догонял намеченную жертву. Мокси не пересечь финишную черту.

– Э-ге-гей! Мы мчимся, мы догоняем!

Смок вновь приложился каблуками к бокам лошади и услышал, как в его протезах забулькало, заколыхалось. Несколько капель горючки пролилось на землю, но ему было наплевать. Сегодня он прикончит Мокси одной каплей. Максимум – тремя. И это все, что ему понадобится. Одну каплю в рот. Еще по одной – в глаза. Смок чувствовал – момент истины приближается. Момент убийства.

Момент огня.

Наконец сосны остались позади. Луна освещала поля, раскинувшиеся вокруг города, чей ломаный силуэт виднелся впереди. Это был Хэрроуз, с его бульварами и магазинами, расположившимися по склонам холма, где находились самые красивые и самые богатые дома города. Справа от домов горели лампы, обрамлявшие территорию местного кладбища, и они показались Горючке Смоку чем-то вроде сигнальных огней на корабле, устремившемся в бурное ночное море.

Воображение работало. Смок готовился к встрече.

Он встанет над поверженным Мокси, а у того плоть будет, почернев и сморщившись, слезать с физиономии и ушей. Рот откроется в последнем крике ужаса, крике расставания с жизнью. Наверняка он попытается защитить лицо руками, но это ни к чему не приведет. Мозг Мокси будет полыхать в его черепе, сгорит и превратится в пепел, а вместе с ним сгорит и тайна Абберстона – ведь стоит чему-то сгореть, и это исчезает навсегда.

И умрет легенда. Навеки.

А начнет Горючка с лошади. Он это рассчитал. Как хорошо ему знакомы следы ее копыт! Да, первой будет лошадь. Мокси услышит ржание своего ледащего скакуна и выскочит из постели проститутки, где зависнет на ночь. Полуголый выбежит на балкон и увидит, как лошадь его, сгорая заживо и заживо превращаясь в пепел и обугленные кости, дергает головой, привязанной к коновязи. Слышал ли великий Мокси когда-нибудь звуки, которые издает лошадь, если ее поджечь? Услышит. И тогда он поймет, что представление началось, что человек, который его преследует, уже здесь и что пламя, охватившее его лошадь, скоро накроет и его самого.

Мокси, Мокси, срок пришел!
С тобой мне будет хорошо!

Проезжая по полям, замыкавшим Хэрроуз с юга, Горючка увидел пугало, и оно чем-то напомнило ему его мать. И тут же Смок представил, как его мать горит. Как полыхает платье, завитки ее светлых волос, дужки очков – и все это рассыпается искрами, скручивается кольцами, обращается в золу и пепел.

Огонь, который он так хорошо себе представлял, напомнил ему о детстве. А детство – о детях, которых он когда-то знал. Он вспомнил девочку по имени Меррили. Вот она – сидит, почти слившись со своим стулом, а рядом с ней, в классной комнате – Генри.

Как бы он хотел сжечь их! Сжечь каждую физиономию, которую он когда-либо видел.

И вот уже Горючка видит матерей бывших своих соучеников: отчаянно стуча подошвами по панелям дощатого тротуара, они мчатся на запах горящей плоти своих отпрысков. А там уже стоит он, Смок, с куском мяса на палке.

Готовит обед на огне, в котором горят всякие там Меррили и Генри.

– Привет, мамаши! Чем лучше прожарка, тем вкуснее!

И новый призрак: люди, выходящие из церкви, моментально превращаются в языки пламени. А вот и семейный ужин: обгоревший трупы собрались за столом, на котором стоят раскаленные тарелки с догорающей едой.

– А ну-ка, Билли, скоренько доедай свой огонь! ДОЕДАЙ СВОЙ ОГОНЬ!

Пылающие похороны. Похороны, охваченные пламенем. Дерьмовые гробы от Бенсона опускают в обуглившиеся ямы. Могилы отверсты, с гробов слетели крышки, охваченные ужасом мужчины и женщины молят о помощи, с ног до головы залитые горючкой. Небеса разверзаются, и раздается раскат грома. А он, Смок, распорядитель похорон, ходит по кладбищу, разбрасывая там и тут горящие спички.

И могилы вспыхивают ревущим синим пламенем.

А вот и зажигательная свадебка. Будто поцелуями, счастливые жених и невеста обмениваются языками пламени. Смок соединяет обугленные руки: поцелуй, красавица, своего жениха; поцелуй, герой, свою невесту; поцелуй пепел и золу своей любви.

Роды в огне. Готовая разрешиться от бремени роженица лежит на постели, устланной соломой, врач стоит перед ней на коленях: ну, давай же, милая, тужься, тужься! Она издает яростный вопль, и в лицо доктора из чрева женщины бьет сноп адского огня.

– О, доктор! Я не могу с собой совладать!

А Горючка успокаивает молодую мать:

– Взгляни только на его физиономию!..

– Готовься к смерти, калека!

– Волшебник Мокси сотрет тебя с лица земли!

– Даю тебе десять секунд!

– Ха-ха, ха-ха, ха-ха…

Смок был счастлив. Смок жил полной жизнью. Смок… приближался.

Мокси, Мокси, без тебя
Сил нет, как тоскую я.

Там, где заканчивались поля, менялся сам характер местности – она становилась более ровной, и Горючка Смок уже видел освещавшие улицы факелы и свечи в окнах горожан. Конечности, изрядно затекшие и причинявшие ему боль, безвольно болтались по бокам лошади.

Лошадь устала и недовольным ржанием требовала отдыха. Но Смоку некогда было отдыхать.

По крайней мере, сегодня ночью. Сегодня Горючка должен отыскать легенду Большой дороги и превратить ее в пылающий факел.

– Ха-ха, ха-ха, ха-ха!

Как славно полыхнул бы деревянный знак, приглашавший проезжающих в Хэрроуз!

Мокси, Мокси, милый мой!
Где ты встанешь на постой?

На окраине города следов было так много, что Горючка уже не мог различить отметины копыт лошади, на которой прибыл Мокси. Мокси был способен оказаться где угодно – в любой комнате любой гостиницы, в любом борделе, любом баре, под сенью любого дерева. А вдруг он остановился на ночлег где-нибудь на обочине Большой дороги и Смок проскочил это место?

Но мог он и не спать.

Спать. Не спать. Спать. Не спать.

Герой, владеющий искусством магии, мог одновременно и спать, и бодрствовать.

Горючка медленно ехал вдоль безлюдной улицы, главной в городе. Вокруг – ни одного горожанина. А Мокси мог быть где угодно. Но Смок нашел его на кладбище.

Смок ехал молча. Песен не пел, свои огненные фантазии обуздал. Холмы становились ложбинами, а ложбины вырастали в холмы, и вот наконец, проехав мимо последнего дома, у подножия травянистого холма Смок увидел чей-то бивак. Именно это он и искал. Небольшой костер выхватывал из темноты могильные камни, высвечивал выбитые на них надписи и имена усопших. Огонь плясал под напором ветра, и вместе с ним, казалось, плясало ожившее кладбище. И Смоку, который все ближе подбирался к костру, казалось, что могильные камни вопиют о приближающейся опасности и показывают на него, Смока, сидящему у костра человеку. На склоне противоположного холма, замыкающего прогалину, в которой расположилось кладбище, высился на фоне медленно сереющего неба дом распорядителя похорон, а вокруг, словно паломники, преклонившие колена перед кумиром, стояли и лежали кресты, могильные камни, одноместные мавзолеи, терпеливо ждущие своих хозяев.

– Будешь шуметь, я и тебя сожгу! – прошептал Смок лошади.

Весь внимание и слух, он сосредоточился на костре. Огонь высвечивал два силуэта. Один принадлежал лошади, другой – Джеймсу Мокси.

Герой Большой дороги выглядел не таким уж и большим парнем, как ожидал Горючка Смок. Ну что ж, это легенды превращают обычных людей в настоящих великанов!

Костер, и Смок это отлично знал, означал – человек у костра спит.

– Уж лучше бы тебе воспользоваться одним из мавзолеев, – прошептал про себя Смок.

Пламя костра отражалось в окнах дома, возвышающегося по ту сторону прогалины. Но в самом доме было темно и тихо.

Копыта лошади неслышно ступали по траве. Мимо тянулись ряды надгробий, и в свете луны Смок мог бы, если бы захотел, прочитать имена погребенных. Но все его внимание сосредоточилось на костре. Вот Горючка Смок спустился с холма, и пламя исчезло из виду. Но оно было там – Горючка слышал его треск, оно приближалось.

Новый холм. Смок направил лошадь к его вершине и остановился.

С этого места казалось, что надгробные камни в беспорядке свалились с небес, да так и замерли, обратившись в картинку застывшего хаоса.

По периметру кладбища горели лампы, но Горючка видел лишь один огонь – костер, а рядом, около выкопанной могилы, – спящего человека.

Смок долго вглядывался в деревья, окружавшие кладбище: нет ли кого, кто мог бы ему помешать?

Мокси не шевелился.

Смок беззвучно произнес: ма-ги-я.

Холодный воздух проникал под одежду; по черному небу освещенные луной неслись рваные облака.

Смок сполз с лошади и, осторожно ступая, чтобы горючка не плескалась в его оловянных голенях, захромал в сторону костра. Осмотрел могилу, возле которой спал Мокси.

Лучшего места, чтобы похоронить легенду, и не придумаешь.

Ухватившись кончиками пальцев за петли, укрывшиеся в карманах, Смок принялся изучать обстановку.

Через мгновение эта идиллическая сценка будет охвачена пламенем.

А ведь отличный костер соорудил себе Мокси. Хорошая работа!

Костер отраженным светом пылал в черных глазах Горючки Смока и становился все больше по мере того, как тот подбирался к спящему Мокси и могиле, приготовленной для Кэрол Эверс.

Мокси и Горючка Смок

Наблюдая за Смоком, Мокси слышал легкий плеск, но не мог себе представить, что это и как эта штука работает. Он смотрел, как калека, хромая, огибает отверстую могилу и спящую лошадь. Руки Смок держал в карманах, и Мокси понял, что это как-то связано с ногами калеки. В том, как этот тип передвигался, было что-то ужасное – нечто, говорившее о том, что дело не только в ранении и вызванном им уродстве.

Мокси заметил Смока, когда тот стоял на вершине холма и глядел на кладбище, и по тому, как калека слезал с лошади, Мокси понял, что этот человек – его преследователь. Тот выглядел слишком маленьким, Мокси же ожидал встретить более крупного противника. Кроме того, у калеки не было ни шляпы, ни оружия.

Зато под ним была здоровенная лошадь, гораздо более крупная, чем Старушка, и Мокси догадался, что калека по пути не раз делал остановки. Теперь же его преследователь обозревал простиравшуюся перед ним местность – стоящий на самой вершине холма хрупкий силуэт, освещенный полной луной. Калека пытался отследить малейшие движения, определить, кто и где мог прятаться.

Мокси пребывал в полной неподвижности.

Послышался глухой топот копыт, шорох травы, и Мокси на время потерял калеку из виду – тот спустился с холма в лощину. Но вот он, вглядываясь в темноту, вновь появился из-за большого могильного камня и остановился на мгновение, после чего, почти бесшумно, заковылял к открытой могиле. Лунный свет высветил детали его облика – но не лицо, а складки рубашки, вздувшиеся ниже колен штаны, покатые плечи и макушку непокрытой головы.

Мокси увидел, как калека сунул руки в карманы. Раздался легкий щелок, и Мокси подумал, что этот звук запросто может разбудить лошадь. Но этого не произошло. Зато калека изменил направление движения – теперь он двигался не к могиле, а вокруг нее.

Он делал широкий круг, обходя могилу. Что-то булькало, но Мокси не мог понять, что это.

Закончив один круг, калека принялся за второй, внутри первого, после чего изменил движение и соединил оба круга. Делал он все умело – временами Мокси вообще не слышал звука движений.

Закончив второй круг, калека принялся за третий, который проходил уже очень близко к тому месту, где стояла Старушка, погрузившаяся в глубокий сон. Калека двигался медленно, но уверенно и настойчиво.

К этому времени небо на востоке принялось светлеть. Калека прошел мимо Старушки и оказался у края могилы, когда лошадь дернулась и, подняв голову, посмотрела на хромца. Мокси внимательно наблюдал за обоими.

Калека повернулся к лошади, но та, пребывая в полусне, даже не двинулась, и человек продолжил движение, не отводя глаз от животного. Шаги его стали короче, а потому, хотя внутренний круг был много уже внешнего, времени на него у калеки ушло столько же, сколько и на большие круги.

Когда калека делал четвертый круг, ветер прошелся по самой поверхности земли, и Мокси почувствовал резкий запах горючки. Такой не спутаешь ни с чем. Калека собирался сжечь его вместе с лошадью, понял Мокси. Он посмотрел на голени калеки, и картинка в его голове наконец-то сложилась.

Что бы ни случилось когда-то с ногами этого типа, он умело воспользовался своим горем.

Мокси не шевелился.

Калека двинулся по направлению к лежащему у костра человеку. Балансируя на одной ноге, он осторожно приподнял вторую и принялся лить горючку на его брюки и рубашку.

Мокси не шевелился.

Калека, неслышно ковыляя, выбрался за пределы очерченных им четырех кругов и добрался до сосен, окружавших кладбище. Мокси услышал еще один щелчок – это закрылись клапаны на оловянных голенях. Калека повернулся и с удовлетворением посмотрел на свою работу.

Потом сунул руку в карман и достал маленький коробок. В ладонях его вспыхнуло пламя, и Мокси услышал, как калека бормочет себе под нос:

Мокси, славный удалец!
Наступил тебе конец!

Горящая спичка упала на землю…

Смок остановился, когда лошадь Мокси подняла голову. Он как раз находился у края могилы и, повернувшись к животному, увидел, что лошадь смотрит на него. Мокси спал слева от того места, где стоял Горючка, и Смоку совсем не хотелось, чтобы лошадь разбудила хозяина.

Поэтому он постоял пару секунд, не сводя глаз с животного, после чего закончил четвертый круг. Интересно понаблюдать за тем, как эта дряхлая кобылка попытается вырваться из огня.

Ну да, легенда Большой дороги сгорит. Смок иронически усмехнулся. Какое неожиданное пробуждение! Какой восхитительный финал!

Смок дохромал до спящего.

Луный свет высвечивал черты его лица. Огонь, разведенный Мокси возле могилы, отбросил неясную тень на его подбородок, и Горючке показалось, что тот пошевелился. Горючка стоял, выжидая. Но поднялся ветер, огонь разгорелся вновь, и Смок понял – это лишь игра тени и света.

Человек спал.

Смок, балансируя на одной ноге, поднял вторую и потянул за петлю, скрывавшуюся в кармане. Тоненькая струйка горючки оросила одежду лежащего. Последние капли. Но Смок знал – этого вполне достаточно. Конечно, можно было бы снять голень и слить остатки спящему в рот. Но это лишнее.

Круги замкнулись, и тонкими полосами горючки они соединялись с одеждой лежащего. Когда все вспыхнет, куда, интересно, он бросится?

Все спишь, Мокси? Ну, спи!

Смок понял, что связанная с Мокси легенда – это дело давно минувших дней, когда ум Мокси был много острей, а сам он – гораздо моложе и энергичнее. Его слава пережила себя. И вот он лежит – весь облитый горючкой, а лошадь его слишком измотана, чтобы даже переступить с ноги на ногу при виде незнакомца.

Да… вот все и прошло… как проходит все в этом мире…

Смок доковылял до сосен, обрамлявших кладбище, и полюбовался делом своих рук. Точнее – ног.

Все сделано мастерски!

Мокси проснется, охваченный пламенем, и обрушится в могилу, возле которой устроился на ночлег. А неплохо было бы запастись лопатой – чтобы сразу и закопать сгоревшую легенду!

Смок сунул руку в карман и извлек спичечный коробок. Одно движение, и в руках его вспыхнул огонек.

Он тихонько пропел:

Мокси, славный удалец!
Наступил тебе конец!

И бросил спичку не пропитанную горючкой землю.


Спящий приподнялся и сел задолго до того, как огонь перескочил на второй круг. А впереди было еще два!

Огонь медленно полз по земле к могиле, и вдруг сидящий внутри огненных кругов человек закричал:

– Мокси!

Смок оторопел. Как Мокси может звать самого себя? Да и голос этот казался слишком уж знакомым своим странным акцентом – отрывистым, резким.

– Ну же, Мокси! Давай! – вновь раздалось из-за колец огня.

Тут же сзади послышался треск сучьев, и, обернувшись, Смок увидел надвигающуюся на него тень человека. Красная рубашка и горящие глаза под широкополой шляпой. Смок дернулся было, чтобы бежать, но путь ему отрезал огонь, а ноги уже не слушались своего хозяина.

В следующее мгновение легенда Большой дороги держала его за горло.

Смок, однако, успел понять: да, все, что говорят о нем, – это правда.

На этот раз Мокси обошелся без высокопарных банальностей. Ухватив Смока за волосы, он прижал к его сердцу пистолет и выстрелил.

Старушка тоненько заржала, когда Ринальдо подхватил ее под уздцы и вывел за кольца огня, языки которого уже вздымались к небесам. Но Мокси не слышал этого. Он отпустил волосы Горючки, и тот еще некоторое время стоял, раскачиваясь и уронив подбородок на грудь.

– У нас все получилось, Мокси! – воскликнул Ринальдо, появившись рядом. – Да, это была настоящая… магия. Я дважды обвел его вокруг пальца. Дважды!

Мокси стоял и смотрел, как кровь хлещет из груди Смока, окрашивая алым его рубашку, штаны и траву у ног. Калека выглядел как человек, который случайно уснул стоя и теперь зачем-то пытался вытащить что-то из карманов.

Мокси повернулся к Ринальдо, и в лице его не отразилось ничего необычного – словно они только что встретились.

– Как тебе удалось выбраться из сортира? – спросил он.

Ринальдо широко улыбнулся:

– Магия! Я был хорошим учеником!

Ринальдо улыбался, Мокси же нахмурил брови.

– Моя магия ни к чему хорошему не привела, – произнес он, и языки пламени отразились в его глазах. – Я разбил сердце женщины, которую любил.

Ринальдо посмотрел в глаза Мокси и понял, что его мысли витают где-то очень далеко от кладбища.

– Спасибо тебе, Ринальдо, – сказал наконец Мокси.

Потом подошел к Старушке и забрался в седло.

– Я еще нужен тебе, Мокси? – спросил Ринальдо. – Могу еще раз сыграть твоего двойника.

– Оставайся здесь, – ответил Мокси.

Со стороны города, пробираясь сквозь деревья, окружавшие кладбище, неслышными шагами кралось утро. Утро похорон.

Мокси отправился ему навстречу.

Кэрол

Что делают люди, помеченные близостью смерти? Они вспоминают. Вспоминают вещи, за которые должны быть благодарны другим людям, вспоминают то, что любили и продолжают любить, то, что имело и имеет для них значение. Кэрол понимала, что конец ее – не за горами и ей уже не удастся произнести слова благодарности и любви тогда, когда она окажется заживо погребенной в заранее приготовленной для нее могиле.

Сесть на сиденье экипажа ей стоило нечеловеческих усилий. Глядя на происходящее из глубин Воющего города, она отметила, что и Дуайт сам выглядел как труп. Пелена, отделявшая Воющий город от реального мира, сделалась совсем тонкой. План Гнилла удался – она в полной мере испытает ужасы смерти. Когда Дуайт открыл дверцу экипажа, она беззвучно закричала. И кричала все время, пока он стаскивал ее с сиденья на пол.

Камни и земля, которыми Дуайт нагрузил подол ее платья, не оставили ей никаких шансов. Больше встать она уже не смогла. Слишком тяжело… слишком.

Гнилл был с ней. Держал ее за руку. Шептал на ухо что-то ужасное и липкое. Гнилл был единственным существом, чье присутствие в Воющем городе Кэрол ощущала со всей определенностью. И Кэрол понимала – здесь его дом.

Никаких шерифов. Хотя не исключено, что Гнилл и был шерифом Воющего города. Снаружи экипажа она слышала дыхание Дуайта. Она вновь попыталась сесть, но груз камней не позволил. Правда, Кэрол нашла в себе достаточно сил, чтобы обратить слова благодарности – к Хэтти, к Фарре Дэрроу, к Джону Боуи. Наконец, к Джеймсу Мокси. С последним ей было трудно примириться. Она долгие годы злилась на него, и думать о нем иначе было тяжко. Но, во всяком случае, он здорово напугал Дуайта! Наверное, она могла бы сказать, что прощает своего неверного возлюбленного.

Занималось утро. Подали голос насекомые и лягушки, поднялся утренний ветерок. Кэрол вслушивалась в шум листвы, который наконец заглушил свист ветра, дующего в Воющем городе. Потолок экипажа колыхался, но Кэрол не смотрела на него. Своим внутренним оком она наконец преодолела власть комы. В конце своей жизни Кэрол делала то, чего так ждали от нее Хэтти и Джон Боуи. Она обретала мир и душевный покой. Не сдавайся! – звучал в ее душе голос Джона Боуи, и звучал так ясно, словно Джон был рядом с нею, стоял своими босыми ногами на покрытой галькой дорожке, ведущей к дому. Ты еще не похоронена. Хэтти хранила молчание. Хотя именно ее слово могло оказаться к месту. Это потому, что Хэтти была человеком практическим, – подумала Кэрол, и эта фраза прозвучала как щелчок замка на крышке гроба. Она еще раз мысленно поблагодарила всех своих близких, вновь задержавшись на Джеймсе Мокси. А интересно, что было бы, если бы он не убежал от нее на Большую дорогу, а она не доверила свою жизнь и судьбу этому чудовищу, Дуайту?

Хватит об этом!

Это прозвучал ее собственный голос. Он явно окреп и стал сильнее.

Кэрол ощутила движение на сиденье экипажа и поняла, что к ней вновь явился Гнилл. Но ей было уже неинтересно, что он скажет или что сделает. Лучше она потратит свои последние часы на воспоминания о Хэтти и о ее Ящике: вот мать пилит доски, соединяет их с помощью молотка и гвоздей, полирует, красит…

Уголком глаза Кэрол видит Гнилла, забившегося в угол экипажа. В его широко открытых глазах, словно смотрящих в пустоту, застыли печаль и подавленность. Это хорошо, что ему грустно, – подумала Кэрол. – Когда он считает, что на него никто не смотрит, он выглядит не так, как обычно.

Образ Джеймса Мокси постепенно растаял и сошел на нет. В своей памяти Кэрол вновь обратилась к Хэтти. То, что Хэтти молчала, означало одно: мать по-прежнему работала, но уже в своем Воющем городе, а потому на пустые слова, вроде слов не беспокойся, у нее не было времени.

Мать работала, и стук ее молотка для Кэрол был подобен стуку закрывающегося гроба. Утро разгоралось. Чудовище сипло дышало, сидя рядом на сиденье. Свет постепенно проникал внутрь экипажа, и Кэрол решила, что он сам похож на гроб, и такой гроб есть у каждого человека. Колеса этих бесчисленных экипажей вращаются, и с этим вращением имена пассажиров то всплывают, то предаются забвению.

Кэрол закрыла глаза. Мир. Конец.

Затем, даже не помышляя о борьбе, она вновь открыла глаза и посмотрела на чудовище, сидящее с ней бок о бок. Кэрол взглянула в его глаза и проговорила, не разжимая губ:

– Я – это не ты. Ты – печаль, ты конец всего и вся. Ты – гниль.

И тотчас она ощутила удар своего сердца, которое теперь билось не раз в минуту, а дважды.

– Я – не ты.

Чудовище, ощутившее этот удар, перевело взгляд на Кэрол, поняв, какая борьба происходит в женщине, лежащей на полу экипажа.

И в глазах его Кэрол увидела озабоченность. Беспокойство.

Кэрол увидела страх.

Похороны

Жалобы могильщиков на кладбищенских воров не давали ему покоя, а потому Мандерс поднялся сегодня пораньше. Он хотел все осмотреть самолично, чтобы похороны Кэрол Эверс и Уинифред Джонс прошли, что называется, без сучка без задоринки. Обойдя первый этаж, Мандерс спустился в подвал, где Норм готовил тела к погребению. Все было тихо, как и полагается. Никаких следов вторжения, ничего, что вызвало бы беспокойство. Сухо постукивая каблуками по каменным ступеням, Мандерс поднялся в вестибюль. Затем звук его шагов отразился от потолка гостиной. Выйдя через недавно обновленное крыльцо, он прошел мимо схемы расположения могил и отправился на кладбище.

Еще не дойдя до места, он понял, что на кладбище побывал кто-то посторонний. Что-то странное происходило ночью возле могилы, приготовленной для Кэрол Эверс. Вокруг могилы плотно лежало что-то черное, что напоминало мусор.

Мандерс прошел под деревянными воротами кладбища и приблизился к могиле.

Все вокруг могилы было сожжено.

Трава стала пеплом, а обнажившаяся земля под действием огня затвердела и почти превратилась в камень. Кем бы ни был кладбищенский вор, но в его действиях явно прослеживался некий план: могила была окружена четырьмя черными кругами, соединенными черной же дорожкой. Мандерс склонился над обгоревшей землей и, взяв немного золы, растер ее между пальцами, другой рукой стряхнув с брюк утреннюю росу. Потом понюхал. Пахло горючим. Любопытно! Кто же это счел возможным столько горючего потратить на эту бессмысленную затею?

А может быть, это следы некоего культа?

Мандерсу это не понравилось. Культ предполагал значительное количество участников и повторяющиеся ритуалы, которые могли проходить раз в год, раз в месяц, раз в неделю. Каждый день, наконец! И это могло стать для него, Мандерса, проблемой. Неподалеку от могилы он заметил остатки костра, и картинка того, что происходило здесь накануне, сложилась в его голове.

Поклонение могилам! Кто знает, кого или что они принесли в жертву!

Мандерс подошел к краю могилы и с беспокойством во взоре заглянул в нее. Нет, могила была пуста. Пустая и чистая – ровно такая, какой ее оставили Хэнк и Лукас.

Хорошо. Именно это он и хотел увидеть. Могильщики скоро придут, и Мандерс распорядится, чтобы перед церемонией похорон они все здесь убрали и придали этому месту – вокруг могилы – достойный вид. Вид пустой могилы вызвал у распорядителя похорон вздох облегчения.

Он обернулся и посмотрел на то место, где была приготовлена могила для Уинифред Джонс. Там все было чисто – никаких черных кругов, никаких костров. Значит, пожар вокруг могилы Кэрол Эверс – это единственное, что успели натворить ночью неизвестные.

Мандерс покинул кладбище и, пройдя под деревянной аркой, поднялся по поросшему травой холму в дом. Войдя в офис, он принялся готовиться к церемонии похорон, время от времени поглядывая в окно. Он надеялся, что могильщики придут сегодня пораньше – все-таки большой день, отправляются в последний путь два весьма значительных лица из числа самых уважаемых горожан, и закончить нужно к полудню!

Теперь же помимо исполнения своих основных обязанностей они еще должны и убираться вокруг могилы!


Опал явился перед могильщиками, и Мандерс был немало удивлен его появлению. Покинув офис, распорядитель похорон встретил шерифа на круговой дорожке перед домом, возле самого крыльца. Опал сидел верхом.

– Доброе утро, Мандерс!

– Нас вчера посетил кладбищенский вор, – отозвался распорядитель похорон.

Шериф удивленно вскинул брови:

– Как так?

– Кто-то выжег большие круги на траве вокруг могилы Кэрол Эверс.

Шериф покачал головой.

– Знаете что, Мандерс, – проговорил он. – Я опять начинаю подозревать неладное.

– А что, вы было успокоились?

– Мне нанес визит доктор Александр Вульф, собственной персоной.

– Вот как?

– Да, и он подтвердил то, что писал в письме по поводу причин смерти Кэрол Эверс.

– Ну что ж, – покачал головой Мандерс, – хоть какие-то хорошие новости.

– Похоже, он действительно врач, а не продукт фантазий.

– Не призрак?

– Именно.

Опал посмотрел в сторону кладбища. Даже отсюда, с обрамленной лилиями дорожки перед домом, он смог разглядеть уродливые следы огня на траве.

– Взгляните на тело, когда его привезут, – сказал он, повернувшись к Мандерсу. – Я не прошу вас осматривать его, просто бросьте беглый взгляд. Если хоть что-то бросится вам в глаза, сразу же дайте мне знать.

Тронув кончиками пальцев шляпу, шериф отбыл.

Поднявшись по лестнице, Мандерс вошел в дом.

Шериф же проехал под аркой ворот, ведущих на кладбище, и остановил лошадь в нескольких шагах от обгорелой травы. Утреннее солнце светило сзади, и шериф отбрасывал длинную тень на свежевырытую могилу. Спешившись, шериф долго осматривал круги на земле. Все, что он увидел, ему страшно не понравилось. Еще больше не понравилось ему то чувство, которое он испытал. Все события и встречи последних дней – Фарра Дэрроу с ее непочатой бутылкой виски, Дуайт Эверс в тени деревьев на Большой дороге, Александр Вульф в его кабинете, – все это странным образом наложилось на выжженные в траве кольца. Лучше было бы, конечно, если бы виновником поджога оказался чужак, прохожий или проезжий. На кладбище в Хэрроуз вандалы появляются не впервые, но этот случай – самый вопиющий.

Не понравились Опалу эти круги. Плохо, что они окольцовывают могилу, предназначенную для Кэрол Эверс.

Вновь сев на лошадь, шериф направился к выходу с кладбища. Он поедет в дом Коула и спросит своего помощника, не приезжал ли кто в город ночью.

И вдруг среди деревьев Опал услышал шорох листьев.

Шериф остановился и принялся, прищурившись, вглядываться в тенистые заросли. Кто бы там ни прятался, но маскироваться он не умел.

Опал достал пистолет и выстрелил в листву слева от источника шуршания. Раздался испуганный вопль.

– А ну-ка, выходи! – приказал шериф.

Из тени деревьев тотчас же вышел невысокий, покрытый сажей и пеплом человек. Опал, направив на него пистолет, велел подойти поближе.

– Я не тот подонок, которого вы разыскиваете, – сказал Ринальдо, поднимая руки и показывая, что ничего не прячет в рукавах. – Я дважды обманул того подонка.

– Вот как? – усмехнулся шериф. – А почему бы тебе не приблизиться и не рассказать мне эту историю?

Ринальдо подчинился. Опал отметил про себя, что улыбка у подозреваемого была вполне искренней.

– Один раз я обманул его в сортире, а второй раз – когда сыграл двойника. Вы читали книжку Добермана о двойниках? Я читал.

– Так-так, – пробормотал шериф, снимая с ремня наручники.

– Лилиана говорит, что в магии я не силен, – продолжал Ринальдо. – И, может быть, она права. Но сегодня… сегодня у меня получилось.

– Магия, говоришь… А что такое – двойник?

Опал жестом попросил Ринальдо подойти еще ближе.

– Ты можешь сделать так, что человек в одном месте исчезнет, а в другом появится, – начал объяснять Ринальдо. – Если ты не владеешь магией, ты используешь двойника.

– И для кого ты играл двойника? – спросил шериф.

Ринальдо уже стоял возле лошади шерифа.

– Для великого Джеймса Мокси.

Шериф испытующе смотрел в глаза подозреваемого.

– Ты помог Джеймсу Мокси в одном месте исчезнуть, так? – спросил он наконец.

– Совершенно верно.

– А в другом появиться? И где это в