Читать онлайн Никогда не сдавайтесь бесплатно

cover

Уинстон Черчилль
Никогда не сдавайтесь
сост. Алан Аксельрод

Alan Axelrod

WINSTON CHURCHILL, CEO: 25 Lessons for Bold Business Leaders

© 2009 by Alan Axelrod

Originally published by Sterling Publishing Co., Inc., New York

Публикуется с разрешения Sterling Publishing Cо., Inc (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© Деревянко Е., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Аните, как всегда



«Я также надеюсь, что иногда правильно подсказывал льву, где ему лучше применить свои когти».

Речь на пленарном заседании Парламента в Вестминстерском дворце по случаю своего восьмидесятилетия. 30 ноября 1954 года.

Введение
Жизнь лидера

С самого начала его главной потребностью и сильнейшим побудительным мотивом было желание быть в центре событий. Сам по себе этот факт недостаточен для того, чтобы понять личность Уинстона Черчилля, но если его не учитывать, понимание будет неполным. Он родился за два месяца до положенного срока, 30 ноября 1874 года, в роскошном родовом имении – дворце Бленим, расположенном в Вудстоке, графство Оксфордшир. Это преждевременное появление на свет послужило прекрасной прелюдией к жизни, которая прошла в постоянном нетерпеливом стремлении оставлять в истории человечества один неизгладимый след за другим.

Когда младший лейтенант кавалерии Черчилль двадцати двух лет от роду настоял перед верховным главнокомандующим английскими войсками лордом Горацио Китченером на своем участии в Нильской военной кампании, один из сослуживцев из числа младших офицеров отзывался о нем как о «не по годам развитом» и «невыносимо самоуверенном».

На самом деле он представлял собой нечто намного большее. Обычной военной службы ему было недостаточно, и он писал репортажи с полей британских колониальных войн, которые публиковались в английских газетах. Непосредственно перед тем, как Черчилль покинул Индию и присоединился к войскам Китченера в Северной Африке, он выпустил книгу рассказов очевидца о военной экспедиции, предпринятой для усмирения восстания пуштунов в Малаканде (ныне часть Пакистана), которая произвела фурор и стала бестселлером. Литературные критики также говорили о «не по годам зрелом» авторе. Но они вкладывали в это определение позитивный смысл, отмечая мастерство изложения и историческую основательность, обычно свойственные намного более опытным сочинителям. Нередко Черчилль описывал действия старших офицеров отряда так, будто именно он был их непосредственным начальником. Конечно, это не помогало ему заслужить расположение многих из своих персонажей. Нельзя сказать, чтобы их мнение сильно волновало Черчилля. Преждевременно появившийся на свет Уинстон спешил стать историком, а впоследствии и военачальником, и в этом для него не было ничего сверхъестественного.

На первый взгляд, с самого начала его жизнь была связана с высшими сферами общества и политики. Его отец лорд Рэндолф Черчилль – видный политик-консерватор, потомок Джона Черчилля, первого герцога Мальборо и героя Войны за испанское наследие 1701–1714 годов. Он командовал войсками в сражении при Блениме 13 августа 1704 года, которое стало главной победой англичан в этой войне. Парламент пожаловал ему имение, которое было названо в честь битвы. Потомки Джона являли собой разительный контраст с прародителем: герцоги со второго по шестой номер считались расточительными бездельниками, отличавшимися к тому же несносным нравом. Деду Уинстона, седьмому герцогу Мальборо, удалось вернуть семье доброе имя и приобрести должную долю викторианской респектабельности. Однако он оказался неспособен восстановить ее материальное благосостояние. Содержание Бленима действительно стоило ему немалых усилий, и для этого приходилось распродавать фамильные ценности. Так, к особому огорчению Уинстона, была продана великолепная Бленимская библиотека. Восьмой герцог, приходившийся Уинстону дядей, продолжил активную распродажу и выручил 350 000 фунтов (эта сумма эквивалентна нынешним пятнадцати миллионам долларов), продав одним лотом выдающуюся коллекцию картин старых мастеров. Но несмотря на получение денег и женитьбу на богатой американке (последовавшей за скандальным разводом с первой женой), он продолжил семейную традицию мотовства. В итоге девятый герцог, который был известен как «Санни», не получил в наследство почти ничего, кроме Бленемского дворца. Он, в свою очередь, также женился на богатой американке (одной из девиц Вандербильт), но позже развелся и с ней, и с ее деньгами, и окончил свои дни на грани банкротства.

Отец Уинстона, лорд Рэндолф Черчилль, также женился на богатой американской наследнице, изумительно красивой Дженни Джером. Она была дочерью финансиста и биржевого маклера из Нью-Йорка, одно время бывшего совладельцем газеты New York Times и скаковой конюшни.

Лорд Рэндолф сочетал в себе две основные фамильные черты Черчиллей. Будучи ярчайшим олицетворением политика-тори, он тем не менее пользовался уважением среди людей труда, и был к тому же блестящим оратором. Из членов парламента он выдвинулся на пост государственного секретаря по делам Индии. Затем стал канцлером министерства финансов, что примерно соответствует посту министра финансов США. Но считал это не более чем этапами на пути к еще более высоким государственным должностям. Лорд Рэндолф, как впоследствии и его сын, не отличался терпеливостью и усидчивостью. Его не удовлетворяло обычное карьерное продвижение к вершинам руководства Консервативной партии, и он попытался заставить маркиза Солсбери уступить пост первого лорда-казначея, с которого открывалась прямая дорога к креслу премьер-министра в следующем правительстве консерваторов. Однако Солсбери удалось устоять, и в результате выборов 1886 года он стал премьер-министром. А лорд Рэндолф немедленно подал в отставку с поста канцлера министерства финансов в напрасной надежде свалить этим поступком нового премьера. Он рассчитывал на свою популярность в парламенте, но ее оказалось недостаточно для того, чтобы развязать открытый бунт в среде тори. Солсбери остался на своем посту, а лорд Рэндолф Черчилль, добровольно уйдя в отставку, неожиданно для себя оказался на обочине политической жизни.

Его политическая карьера пошла насмарку, но худшее было впереди. В жизни респектабельного деятеля Консервативной партии стало происходить нечто, что многие считали фамильным проклятием Черчиллей, – появились признаки слабоумия и целый ряд других неврологических симптомов, которые в то время обычно считали верными признаками третичного сифилиса. В Викторианскую эпоху было принято относить появления психических отклонений на счет венерических заболеваний. Но многие современные медики обоснованно полагают, что лорд Рэндолф мог быть жертвой опухоли головного мозга. Однако коллеги, общественность и члены семьи, не исключая Уинстона, были уверены в том, что у него сифилис. И это делало зрелище быстрого увядания совсем еще недавно блестящего ума особенно болезненным и горьким. Речь некогда прекрасного оратора превращалась в бессвязное бормотание, похожее на болтовню пьяного. И сходство это усиливалось текущей из рта слюной и склонностью пустить слезу на публике. Дженни, которая в течение совместной жизни отнюдь не являлась образцом супружеской верности, преданно ухаживала за ним в течение всего самого тяжелого периода угасания. В 1894 году она взяла его в морское путешествие (викторианцы считали путешествия панацеей), но это не помогло остановить процесс деградации нервной системы. И 24 января 1895 года, вскоре после возращения четы в Лондон, лорд Рэндолф скончался.

«Всем моим мечтам о дружбе с ним или о нашей совместной работе в Парламенте, где я мог бы поддерживать его, не суждено было сбыться. Мне оставалось только продолжить его дело и отстаивать его доброе имя».

«Мои ранние годы», 1930

За несколько месяцев до этого печального события юный Уинстон Черчилль стал кадетом Королевского военного колледжа Сэндхерст. Он боготворил отца, но, что весьма характерно, не идеализировал его. В его романтическом мироощущении отец представлялся не лидером-неудачником, которым он был в действительности, а тем великим лидером, которым он мог бы стать. В таком видении было немало воображения, но никак не самообольщения. Уинстон знал, что представлял собой его отец. Приехав на похороны из Сэндхерста, он потребовал полного отчета о болезни, унесшей Рэндолфа в могилу. И узнав, что причиной смерти сочли запущенную стадию сифилиса, не выказал ни малейшего смущения. Позднее он говорил о том, что во время похорон отца он почувствовал, что «наступил его час поднять потрепанный флаг, лежащий на поле боя». И что он должен добиться членства в Парламенте, чтобы продолжать начатое им и «отстаивать его доброе имя».

* * *

Уинстон Черчилль обожал свою красавицу мать и восхищался преданностью, с которой она ухаживала за отцом в последний период его жизни. Даже если он и догадывался о многочисленных эпизодах неверности, предшествовавших последнему всплеску супружеского долга, это никак не повлияло на его отношение. Что еще замечательнее, его, похоже, совершенно не обижало безразличие матери к нему самому: она никак не выказывала своих материнских чувств, а напротив, держалась холодно и отстраненно. Лорд Рэндолф Черчилль также не слишком старался в проявлении отцовских чувств. Он был даже не холоден, а суров по отношению к Уинстону, видимо, полагая, что постоянная критика в адрес сына поможет тому искоренить вредные черты, которые испортили жизнь ему самому.

«На мой взгляд ребенка, моя мать была ослепительна. Она сияла, как Венера на ночном небосклоне. Я очень любил ее – но издалека».

«Мои ранние годы», 1930

Уинстон Черчилль отнюдь не был слеп в отношении недостатков родителей. Из практических соображений его воспитание поручили няне. Миссис Энни Эверест (которую он прозвал «Вум») восполняла воспитаннику недостаток родительского тепла и любви, и он платил ей преданностью. Когда после девятнадцати лет службы Черчилли уволили ее с мизерной пенсией, Уинстон старался выкраивать из своего скромного содержания хоть какие-то средства, чтобы помочь ей. Он понимал, что родители поступили по отношению к ней жестоко, и пытался исправить несправедливость. Всего через четыре месяца после смерти Рэндолфа Черчилля Вум сразил перитонит. Уинстон нанял врача и сиделку и сам находился рядом с ней в последние часы ее жизни, а затем оплатил похороны, место на кладбище, надгробие и даже постоянный уход за могилой. Он полагал, что обо всем этом должна была позаботиться его мать, но не высказал ни малейшего упрека в ее адрес.

«Моя няня (миссис Эверест) была моей конфиденткой[1]… моим самым дорогим и самым близким другом».

«Мои ранние годы», 1930

По всей видимости, молодого Уинстона совершенно не обижала строгость отца. Он признавал, что многое в его поведении заслуживало порицания. Он рос болезненным и непослушным ребенком, смышленым, но совершенно неприспособленным к какому-либо подобию дисциплинированной учебы. Все предыдущие поколения Черчиллей учились в Итоне, но лорд и леди Черчилль сочли, что их сын провалится на вступительных экзаменах, и отправили его в Хэрроу. Эта чуть менее знаменитая школа была блестящей альтернативой. Но, как вспоминает Уинстон в книге «Мои ранние годы» (1930), на вступительном экзамене он опозорился: «Вверху листа бумаги я поставил свое имя. Затем я написал номер вопроса – 1. После долгих размышлений я обвел цифру скобками, и это стало выглядеть как (1). После этого мне уже не приходило в голову ничего, что имело бы отношение к предмету». Тринадцатилетний Уинстон запомнил, что затем «непонятно откуда» на девственно чистом листе образовалось несколько клякс и помарок. «Целых два часа я провел, уставившись на это унылое зрелище, а затем милосердные служители забрали мои каракули и отнесли их на стол директору школы». Тем не менее Уинстон Черчилль был принят в Хэрроу. Должно быть, он хорошо понимал, что это произошло не по причине продемонстрированных им успехов.

Один из устойчивых мифов о Черчилле гласит, что в школе он был заядлым двоечником. Действительно, его оценки по французскому, древним языкам и математике были неровными – иногда хорошими, а иногда плохими. Ему всегда нравилась история, и по этому предмету (который в то время считался неважным) у него была хорошая успеваемость. Однако учителей беспокоила не столько его академическая успеваемость, сколько поведение, которое частенько бывало безобразным. Успехи он демонстрировал всего в трех школьных дисциплинах: фехтовании (стал призером чемпионата среди учеников частных школ), декламации (получил награду за чтение по памяти нескольких сот строф из «Песен Древнего Рима» Томаса Бабингтона Маколея) и сочинении на родном языке. И Уинстона перевели в класс некоего Роберта Сомервела, который он впоследствии называл исправительным. В то время как мальчики в обычных и продвинутых классах совершенствовались в греческом и латыни, Сомервел большую часть времени посвящал преподаванию английского языка, делая особый упор на сочинении. Эти уроки, по более позднему свидетельству Черчилля, сделали благородное дело – дали ему глубокое понимание основ строения фразы на английском языке.

В подростковом возрасте Черчилль полюбил английский язык и научился грамотно им пользоваться. Он в полной мере проникся ощущением того, что этот благородный язык является именно его языком, языком британского народа. Нередко замечают, что национализм – то есть понимание неотделимости личности от своей нации – основан на языке. Завоеватели считали победу над порабощенным народом неполной до тех пор, пока им не удавалось уничтожить его язык.

На штыках своих армий они приносили законы, предписывавшие угнетенным отказ от публичного использования собственного языка в пользу языка победителей под угрозой самых суровых наказаний. И Черчилль при помощи слов, которые он читал, писал или произносил, стал осознавать себя британцем с юных лет. Он ощущал свою принадлежность к великой нации существенно глубже, чем это позволяет делать интеллектуальное или даже эмоциональное восприятие. Осознание себя британцем стало вторым «я» Уинстона Черчилля. Оно бесконечно радовало его и сформировало его личность.

«Мои однокашники (по Хэрроу) старательно овладевали латынью, греческим и прочими дивными вещами. Но меня учили английскому. Считалось, что такие болваны, как мы, неспособны выучить ничего, кроме английского».

«Мои ранние годы», 1930

Но таланта к сочинительству на родном языке и любви к родине было недостаточно, чтобы начать успешную карьеру. На закате Викторианской эпохи путь к государственной власти пролегал через дипломатическую, гражданскую или военную службы. Во всех трех случаях было необходимо подтверждение блестящих академических успехов и прохождение сурового вступительного экзамена. Даже наличие знаменитой фамилии не могло служить этому заменой. Поступление и на дипломатическую, и на гражданскую службы подразумевало наличие высоких оценок именно по тем дисциплинам, к которым Уинстон оказался неспособен или которыми не хотел заниматься, – классическим наукам, иностранным языкам и математике. Ему оставалась военная служба.

Для без пяти минут выпускника Хэрроу Уинстона Черчилля армия выглядела заманчиво. В детстве его любимой игрой были солдатики. Несмотря на тщедушность и болезненность, он любил верховую езду и занятия спортом на открытом воздухе. Фехтование давалось ему легко. Звание офицера Королевской армии представлялось намного более достижимым, чем поступление на гражданскую или дипломатическую службу, но и для этого нужно было пройти экзамен. Уинстон решил, что сдаст его без проблем. И чуть не провалился, едва набрав достаточный балл для зачисления в кавалерию, несмотря на то что здесь требовалось намного меньше академических знаний по сравнению с пехотой, артиллерией и саперными войсками. На то были свои причины: о бестолковости английских кавалеристов ходили легенды. В дело вмешался даже лорд Рэндолф, который потребовал от Уинстона пересдать экзамен в надежде на то, что тот сможет добиться зачисления в более респектабельную пехоту.

Уинстон послушно отправился на пересдачу, но не получил достаточно высоких оценок даже для кавалерии. И хотя лорд Рэндолф крайне редко занимался делами сына, на этот раз ему, видимо, стало стыдно за Уинстона, или он почувствовал свою долю вины в его неудачах. Он нанял военного инструктора, которому удалось вбить в голову ученика достаточно знаний для того, чтобы тот наскреб проходной балл на вступительных экзаменах в военную академию Сэндхерст в июне 1893 года. Уинстон снова оказался всего лишь в кавалерии, но лорд Рэндолф, уже смертельно больной к тому времени, смирился с этим. Но все же дал сыну понять, насколько глубоко тот его разочаровал.

* * *

При поступлении в Сэндхерст юный Черчилль занял девяносто пятое место в рейтинге ста четырех курсантов, зачисленных в академию. К моменту выпуска он занимал двадцатое место в рейтинге своего курса, состоявшем из ста тридцати человек. Он был отличником в строевой подготовке, гимнастике, верховой езде и тактике. Эти замечательные успехи позволяли ему рассчитывать на распределение в 60-й пехотный полк, что, несомненно, обрадовало бы его отца, будь он жив. Но вместо этого Уинстон выбрал кавалерию – элитарный и очень модный 4-й гусарский полк.

«Многие годы я пребывал в уверенности, что опыт и чутье моего отца позволили ему распознать во мне прирожденный дар полководца. Но позже мне объяснили, что он просто считал меня недостаточно смышленым для карьеры юриста».

«Мои ранние годы», 1930

В феврале 1895 года молодой Черчилль получил назначение в полк, который должен был отправиться в Индию. А пока все его время занимали муштра и рискованные спортивные занятия вроде игры в поло и скачек с препятствиями. Это было обычным делом для любого британского военного той поры. Перед Индией офицерам полагался длинный отпуск – ведь срок службы там составлял целых девять лет. И младший лейтенант Черчилль решил, что проведет его на Кубе, где местное население восстало против испанского владычества. Его замысел состоял в том, чтобы, находясь в самом центре событий (и, по возможности, опасностей), писать репортажи для газет.

Для Черчилля всегда было важно находиться в гуще происходящего. Риск и опасность его не пугали, а напротив, вдохновляли. Решение Черчилля отправиться на Кубу ничуть не напоминало порыв. Это была возможность не только обеспечить себе быстрое продвижение по службе, но и заработать военной журналистикой столь необходимые ему средства. К тому же таким образом он мог привлечь к себе внимание общественности в свете приближающейся кампании по выборам в Парламент. И он не просто собрался и поехал. Черчилль поступил так, как поступал в будущем всегда, если ему что-то было нужно. Он определил круг лиц, обладающих необходимыми для этого властью и полномочиями, и обратился непосредственно к ним. Он убедил мать попросить об одолжении ее друга, британского посла, и тот снабдил его рекомендательными письмами ко всем руководителям гражданской и военной испанской администрации. Следующий визит он нанес начальнику генерального штаба британской армии и получил от него формальное разрешение поехать на Кубу. Затем задействовал начальника военной разведки, который дал ему инструкции насчет сбора разведданных на острове. К концу ноября 1895 года Уинстон Черчилль был аккредитован при одной из испанских воинских частей, сражавшихся с кубинскими повстанцами.

Некоторым, очень немногим, нравится, когда вокруг стреляют. К таким людям относился, например, Джордж Вашингтон. В письме своему двоюродному брату, Джону Огастену Вашингтону, из лагеря в Грейт Мидоус, штат Пенсильвания, написанном 31 мая 1754 года, он признавался: «Могу честно сказать, что в свисте пуль, который я слышал вокруг, было нечто очаровательное». Примерно так же писал и Уинстон Черчилль в 1896 году. Переплывая реку, которую форсировал его отряд, он попал под небольшой обстрел. В своем отчете в газету он обстоятельно описывает звук летящих пуль: «Иногда это было похоже на вздох, иногда – на свист, а некоторые жужжали, как разозленные осы». А матери он сообщил, что «наслушался достаточно свиста пуль, чтобы на некоторое время успокоиться».

«Один бокал шампанского вызывает чувство восторга. Нервы приходят в легкое возбуждение, воображение начинает бурлить, язык развязывается. Целая бутылка производит обратный эффект – излишество вызывает полную бесчувственность. То же касается и войны – достоинства и того и другого можно оценить, принимая в ограниченных количествах».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

На Кубе Черчилль приобрел бесценный опыт. Именно там он почувствовал тот особый вкус жизни, который придает ей серьезная опасность. Еще важнее было увидеть, какой силой обладают люди, преисполненные решимости. Официально Черчилль был прикомандирован к испанским войскам (одна империя помогала другой), но скоро он стал восхищаться кубинскими повстанцами. Они не только преуспели во владении необычными видами вооружений и партизанских методах ведения боевых действий (которые Черчилль всячески поддерживал во время Второй мировой войны, – достаточно вспомнить об Управлении специальных операций (УСО) в Европе или чиндитах[2] в Бирме), но и преодолевали любые трудности. И чем настойчивее испанцы пытались уничтожить их, тем сильнее они становились. Это был пример умело брошенного вызова опасностям.

Получив известность в качестве военного репортера, Черчилль вернулся в свой полк. Весной 1897 года, приехав на побывку домой, он получил новости о боевых столкновениях в северо-западных провинциях Индии. И тут же отбил телеграмму генералу сэру Биндону Бладу, который командовал карательной экспедицией против повстанцев в Малаканде (регион, ныне принадлежащий Пакистану), с просьбой принять его в действующую армию. Уже сам по себе этот поступок говорил о запальчивости молодого офицера, однако Черчилль даже не стал дожидаться ответа. Он сел на первый попавшийся корабль в направлении Бомбея (ныне Мумбаи) и, только прибыв туда, обнаружил ответную телеграмму Блада, начинавшуюся со слов: «Вакантных позиций нет». Впрочем, далее следовало: «Приезжайте в качестве корреспондента. Постараюсь вас пристроить. Б.Б.»

Так Черчиллю удалось присоединиться к экспедиционному корпусу в Малаканде. Во время экспедиции он ежедневно отправлял репортаж из трехсот слов в индийскую газету «Пионер Аллахабада» и благодаря связям матери также публиковал хорошо оплачиваемые колонки в лондонской Daily Telegraph. Однако он не только писал. 16 сентября 1897 года его бригада подверглась нападению пуштунов, понеся тяжелые потери и едва избежав полной гибели в горных ущельях северо-западной пограничной зоны. Во время этой стычки младший лейтенант Черчилль с четырьмя другими офицерами и восемьюдесятью солдатами-сикхами далеко оторвался от основной колонны и был отрезан от нее в окрестностях неприятельской деревни. Офицерам было положено только личное оружие, но в этой ситуации Черчилль взял многозарядную винтовку Lee-Enfield, выпавшую из рук раненого сикха, и открыл шквальный огонь по пуштунам в надежде остановить их, несмотря на значительный численный перевес. Но у сикхов было другое мнение на этот счет, и они начали медленный отход, довольно быстро превратившийся в бегство. Обнаружив, что окружавшая его «армия» исчезает, Черчилль понял, что у него нет другого выхода, и также покинул поле боя на своем сером коне. Однако отметил, что «оставался до последнего».

Выше упоминалось о том, что книга «История Малакандского полевого корпуса», в которой Черчилль описывал пережитое в составе карательной экспедиции, стала сенсацией. Это в значительной степени подстегнуло его стремление попасть в следующую горячую точку – на границу между Египтом и Суданом. Его рапорты с просьбой направить его в Северную Африку к генералу Китченеру остались без внимания, поскольку старшие офицеры были неприятно поражены многочисленными дерзостями, которые Черчилль позволил себе в книге. Однако премьер-министр Солсбери счел «Историю Малакандского полевого корпуса» увлекательным чтением. Он пригласил Черчилля на Даунинг-стрит, 10, выразил ему свои восторги и спросил, чем может быть полезен. Черчилль тут же ответил, что хочет получить назначение в Египет, и Солсбери написал британскому поверенному в Каире. По счастью, в 21-м уланском полку имелась вакансия, а Китченер, которому служебные перемещения всяческих Уинстонов Черчиллей были абсолютно безразличны, не возражал. Молодой офицер направился в Каир с такой поспешностью, что даже забыл доложить командованию 4-го гусарского полка о своем переводе.

Звездный час Черчилля в составе Нильской армии генерала Китченера наступил 2 сентября 1898 года, когда в трех милях от Хартума состоялось сражение при Омдурмане. Ранним утром сорок тысяч разъяренных мусульман атаковали англо-египетскую армию, насчитывавшую 27 000 человек. Значительному численному перевесу повстанцев бойцы Китченера противопоставили современные самозарядные винтовки, пулеметы и артиллерию. Стойко обороняясь, они уничтожали полчища атакующих, и к девяти часам утра, как раз до наступления нестерпимой жары, все было кончено. Как умелый и осторожный полководец, лорд Китченер захотел убедиться в том, что противник не сможет провести перегруппировку. Под конец сражения он приказал 21-му уланскому полку полностью зачистить поле боя от остатков вражеских сил. Полк насчитывал не более 300 всадников, и они набросились на разбегающихся повстанцев числом более 3000 человек. В таких случаях офицеры-кавалеристы обычно применяют сабли, но Черчилль выхватил маузер и лично уничтожил шестерых дервишей (чтобы быть более точным – троих «наверняка», двоих «возможно» и еще одного «маловероятно»).

Как и в стычке с пуштунами, он сражался на переднем крае, и в какой-то момент едва не оказался отрезанным от своих. Из 300 улан 21 был убит, а 49 ранены. Полк потерял половину своих лошадей. Такой ценой задача была выполнена. Враги потерпели полное поражение.

«Величайшие битвы в истории были выиграны благодаря превосходству силы воли, которая позволяла вырвать победу вопреки любым обстоятельствам и использовать для ее достижения малейшие возможности».

Речь в Палате общин 25 июня 1941 года

Полное поражение, хотя бы и временное, потерпело и увлечение Уинстона Черчилля армейской жизнью. Сразу после официального завершения похода Китченера в начале 1899 года он подал в отставку, вернулся в Англию и написал свою вторую книгу – отчет о кампании под названием «Война на реке». Он снова приобрел известность, и, воспользовавшись этим, Консервативная партия выдвинула его кандидатуру на выборах в Парламент от города Олдхэм в графстве Ланкашир, население которого состояло преимущественно из рабочего класса. Выборы он проиграл с небольшим отрывом, после чего немедленно отправился в Южную Африку с намерением красиво пожить в качестве корреспондента газеты Morning Post на Второй («Великой») Англо-бурской войне.

Как обычно, Черчилль проявил себя далеко не только как репортер. Во время обороны британцами крепости Ледисмит, которая оказалась в осаде буров, он находился на борту бронепоезда, перевозившего отряд из 150 человек из Эсткорта, находящегося неподалеку от блокированной крепости, на рекогносцировку в направлении города Коленсо. В то время, когда танки и прочие бронированные экипажи еще не существовали, бронепоезд являлся вершиной военно-транспортной мысли. Тем не менее в условиях военных действий он был вполне уязвим, чем не преминули воспользоваться буры – они устроили диверсию, и состав сошел с рельсов.

Черчилль успешно руководил работой по расцепке сошедших с рельсов вагонов с оставшимися на путях и по восстановлению локомотива, но вскоре он и его товарищи оказались в окружении отряда из пятисот буров, и им пришлось сдаться в плен. Черчилля отправили в лагерь для военнопленных, организованный в одном из школьных зданий Претории, – столицы провинции Трансвааль. Его глубоко огорчал не только сам факт сдачи в плен: последовавшее за ним заточение возмущало еще больше. Вскоре он присоединился к составлению плана побега, который разрабатывали двое других заключенных. Но в решающий момент его товарищи замешкались, и Черчилль в одиночку перепрыгнул через ограду и скрылся в ночи.

На следующий день он на товарном поезде тайком добрался до дома англичанина – управляющего шахтой. Тот в течение трех дней прятал его в пустовавшем забое до прибытия железнодорожного состава с грузом шерсти, направлявшегося в Мозамбик (в то время – португальская колония). Железнодорожник спрятал Черчилля среди тюков шерсти, где ему удавалось ускользать от бдительного ока многочисленных бурских проверок на долгом пути до портового города Лоренцо Маркиш (ныне Мапуту). Там он сел на попутный корабль и 23 декабря прибыл в Дурбан, находившийся в Британской Южной Африке.

Пленение и успешный побег из лагеря военнопленных, пришедшиеся на время самых больших неудач англичан в войне с бурами, сделали Уинстона Черчилля национальным героем. Он воспользовался своей славой, чтобы стать помощником начальника легкой кавалерии Южноафриканской армии. В этой должности он принимал участие в военных действиях в районе Ледисмита, которые завершились снятием блокады 28 февраля 1900 года, а затем в победном наступлении на Трансвааль. Ему довелось освобождать лагерь для военнопленных в Претории, где он побывал в заключении. А затем он едва не погиб под Деверсдорпом – его лошадь испугалась ожесточенной пальбы и сбросила седока. Черчилля спас кавалерист, поднявший его на свое седло. Конь, раненный разрывной пулей, истекал кровью под тяжестью двух ездоков, но тем не менее доставил их до безопасного места прежде, чем испустить дух. Другая близкая встреча со смертью произошла во время переезда из Претории в Кейптаун – на очередном бронепоезде. Как и в первом случае, он попал в засаду, сопровождавшуюся мощным артиллерийским обстрелом. Черчилль взял руководство командой бронепоезда на себя, и на этот раз ему удалось отразить атаку. По возвращении в Англию Черчилль вновь взялся за перо, из-под которого быстро появилась новая книга «От Лондона до Ледисмита через Преторию», принесшая ему небольшое состояние. Он баллотировался в Парламент, на этот раз успешно, и стал его членом в феврале 1901 года. Вскоре Уинстон Черчилль приобрел известность искусного оратора. Кроме того, он стал объектом внимания благодаря своему неожиданному переходу из стана тори к либералам вследствие разногласий с Консервативной партией по вопросу свободной торговли. Либералы приняли нового единомышленника-знаменитость с распростертыми объятиями. Черчилль быстро вырос до должности заместителя государственного секретаря по делам колоний, а в 1908 году стал председателем Торговой палаты (британский аналог поста министра промышленности и торговли. – Прим. ред.), что обеспечило ему членство в кабинете министров. В том же году он женился на юной титулованной леди из Мэйфэйр по имени Клементина Хозьер – девушке потрясающей красоты и непреклонной воли, которая стала для него источником вдохновения и поддержки на всю жизнь.

«Есть старая пословица насчет того, что если появилась новая книга, следует внимательно перечитать старую. Как писатель, я не могу рекомендовать строго придерживаться такой практики».

Из книги Дж. А. Сатклиффа
«Изречения Уинстона Черчилля»

В качестве председателя Торговой палаты Черчилль перестроил курс политики в области занятости – от полного попустительства издержкам капиталистической эксплуатации к социальному реформаторству. Он ратовал за введение восьмичасового рабочего дня для шахтеров, преследовал случаи применения потогонной системы[3] и наряду с мерами по сокращению безработицы ввел стандарты минимальной оплаты труда. Эти реформы вызвали обвинения в предательстве по отношению к взрастившему его классу тори. Но по мере роста сопротивления своей политике рос и энтузиазм Черчилля к реформаторству. Сыграв ключевую роль в принятии Парламентского акта 1911 года, который резко ограничил в правах наследных членов палаты лордов, он стал популярен в народе и в результате вознесся на должность министра внутренних дел. Однако на этом посту его либеральному рвению предстояло столкнуться с суровой реальностью. В ответ на рост стачечного движения и проявления насилия в выступлениях рабочих Черчиллю пришлось прибегать к полицейским мерам, что не могло не подорвать его репутацию либерала.

Именно в этот противоречивый момент в октябре 1911 года он оставил министерство внутренних дел и стал первым лордом Адмиралтейства. На фоне обострившейся гонки вооружений с кайзеровской Германией Черчилль выступил за срочную модернизацию Королевских военно-морских сил, руководил этим процессом и обеспечил численное превосходство британского флота над усилившимся германским. Ему удалось добиться выделения на эти цели самой большой суммы в британской истории. И в немалой степени благодаря его усилиям флот оказался намного более готовым к начавшейся 1 августа 1914 года Первой мировой войне, чем сухопутные силы.

К тому времени доверие Черчилля к военно-морскому флоту, для развития которого он сделал так много, стало поистине безграничным. Оно привело его к идее масштабной комбинированной операции сухопутных и морских сил по установлению контроля над морским проливом Дарданеллы, разделяющим Балканы и Малую Азию, который принадлежал в то время союзнику Германии – Турции. Необходимость овладения Дарданеллами Черчилль обосновывал тем, что это даст возможность открыть морской путь для снабжения России – главного союзника Британии на Восточном фронте. Этот его первый опыт планирования стратегических операций отличался характерной смелостью, но автору не хватило терпения надлежащим образом проработать все детали. Флот потерпел в дарданелльской операции неудачу, и Черчилля отправили в отставку с поста первого лорда Адмиралтейства. На него возложили вину и за провал сухопутной операции[4], в которой Антанта за восемь месяцев отчаянных боев потеряла 252 тысячи человек, из них 46 тысяч убитыми. К ноябрю 1915 года все связи Черчилля с правительством были разорваны.

Он считал, что провал операции означает конец его политической карьеры. Чтобы развеяться, Уинстон занялся живописью, которая стала его страстным увлечением и служила средством успокоения в течение всей последующей жизни. Однако далеко не все сбросили его со счетов. Редактор лондонского Observer Дж. Л. Гэйвин проницательно замечал в своей газете: «Он молод. Он обладает смелостью льва. Его способности и силы неодолимы для любых вражеских полчищ. Впереди его ждет триумф». И сам Черчилль скоро осознал, что не может долго находиться в стороне от военных действий. Он принял командование 6-м батальоном Королевских шотландских фузилёров и участвовал в боях на Западном фронте вплоть до возвращения в Англию в мае 1916 года. В июле следующего года пост премьер-министра занял его друг и политический союзник Дэвид Ллойд Джордж, который назначил Черчилля министром вооружений.

Хотя новый пост был несравним по важности с должностью первого лорда Адмиралтейства и не предоставлял членства в кабинете министров, Черчилль отдался новой работе с энергией и энтузиазмом. Производство и поставка боеприпасов резко увеличились – к концу войны наблюдался излишек патронов. Кроме того, он выступил за разработку и производство того, что сначала называлось «сухопутным крейсером», но очень скоро стало известно как танк. Несмотря на большие технологические проблемы, Черчилль был уверен, что именно это вездеходное средство передвижения с мощной броней и тяжелым вооружением способно совершить необходимый перелом в противостоянии на Западном фронте. Танк проходил через траншеи и минные поля, преодолевал проволочные заграждения и другие препятствия и был неуязвим для пулеметного огня. Но его нужно было сделать полностью пригодным для применения в полевых условиях. Но хотя эти танки и страдали от многочисленных недоработок, они оказали влияние на ход военных действий. А к следующей войне стали одним из основных видов вооружения, навсегда изменившим способ ведения сухопутного боя.

Сразу после перемирия 1918 года Черчилль был назначен военным министром и министром авиации. И удивил всех решительностью, с которой сокращал военные расходы, – даже на фоне собственных призывов к вмешательству Великобритании в дела России в период большевистской революции. В 1921 году он возглавил министерство по делам колоний, где ему пришлось разбираться с проблемами подмандатных территорий на Ближнем Востоке. Черчилль внимательно прислушивался к легендарному, хотя и довольно эксцентричному, военному разведчику Т. Э. Лоуренсу («Лоуренс Аравийский»), возглавлявшему партизанскую войну арабов против Османской империи в период Первой мировой войны. Он поддерживал требование признать Палестину родиной евреев, одновременно призывая к соблюдению прав арабов. В 1922 году, когда мятежные турки угрожали нейтралитету Дарданелл, установленному по итогам Первой мировой войны, Черчилль настаивал на жесткой реакции. Но потрясенная британская общественность, испугавшись, что это приведет к новой войне, выступила против него. Сраженный острым приступом аппендицита, Черчилль не смог защищаться и не участвовал в парламентской кампании. Поэтому, по его собственной формулировке, он неожиданно лишился «места в кабинете, места в Парламенте, членства в партии и даже аппендикса».

Невольный уход из политики позволил Черчиллю заняться литературным трудом. Его собственная версия истории мировой войны под названием «Мировой кризис» принесла достаточно денег, чтобы сделать возможной покупку прекрасного загородного имения Чартвелл в графстве Кент. Оно не было столь же величественным, как Бленемский дворец. Однако это был чудесный кусочек старой Англии, к которому Черчилль оставался привязан всей душой до конца своих дней.

В 1923 году он не смог стать членом Парламента и на следующий год принял предложение выдвигаться кандидатом Консервативной партии от города Эппинга. Продолжая оставаться членом Либеральной партии, он тем не менее представлялся как «независимый конституционалист-антисоциалист», поддерживая при этом консерваторов и фактически перейдя в их лагерь, теперь уже на всю оставшуюся жизнь.

«Некоторые люди меняют свою партийную принадлежность вследствие убеждений, а другие меняют убеждения в интересах своей партии».

Речь в предвыборной кампании 1906 года

В процессе формирования коалиционного правительства новый премьер-министр, консерватор Стэнли Болдуин, назначил Черчилля канцлером казначейства. Уинстон Спенсер Черчилль совершенно точно заслуживал прозвища «мастер на все руки». Но он унаследовал от предков неизлечимую беспомощность в денежных вопросах – талант финансового администратора отсутствовал у него напрочь. Став членом кабинета министров, Черчилль немедленно вернул денежное обращение страны к золотому стандарту, что вызвало резкую дефляцию фунта стерлингов и последовавшие за ней массовую безработицу, забастовку шахтеров и всеобщую забастовку 1926 года. В этой кризисной ситуации предложение Черчилля потуже затянуть пояса выглядело не слишком удачным. Что еще хуже, восприняв всеобщую забастовку как личное оскорбление и попытку революции, он отказывался обсуждать условия ее прекращения. Вместо этого он подбросил в костер дровишек, назначив самого себя редактором British Gazette – агитационной газеты правительства, направленной против забастовочного движения. Такая неуступчивость привела к огорчительному для Черчилля последствию – резкому росту популярности сверхлиберальной Лейбористской партии. В 1930 году он вышел из правительства Болдуина и возглавил ожесточенную политическую кампанию против проекта закона, предоставлявшего Индии статус доминиона.

«Иногда ему случается споткнуться о правду, но он быстро вскакивает на ноги и продолжает бежать, как будто ничего не произошло».

Слова о премьер-министре Стэнли Болдуине, приписываемые Черчиллю

Большую часть 1930-х годов Черчилль провел вне узкого круга британского руководства. Он оставался в поле зрения общественности как беспощадный критик политики Болдуина, направленной на предоставление независимости Индии. И, кроме того, он твердо отстаивал свою точку зрения на опасность, исходящую от нацистской Германии. Выступая в Парламенте и в прессе, Черчилль постоянно предупреждал о том, что гитлеризм подталкивает мир к новой войне. Он говорил, что перед лицом этой угрозы Великобритания должна находиться в полной боевой готовности. В частности, настаивал на принятии срочных мер в ответ на стремительный рост мощи германских военно-воздушных сил. Для того чтобы поставить Британию на колени и облегчить сухопутное вторжение, первый удар Гитлер нанесет с воздуха, считал Черчилль. Он стал главным оппонентом политики умиротворения, проводившейся преемником Болдуина Невиллом Чемберленом, которая состояла в попытке откупиться от агрессивной экспансии Гитлера, а не противостоять ей. Пытаясь избежать войны, к которой, по его мнению, Британия была совершенно не готова, Чемберлен содействовал германской аннексии Судетской области – региона компактного проживания немцев в Чехословакии. Черчилль считал, что умиротворить диктатора невозможно в принципе, а пожертвовать суверенитетом Чехословакии не только аморально и подло, но и глупо со стратегической точки зрения. Эта страна занимала исключительно важное место в центре Европы и обладала весьма привлекательными месторождениями угля. Когда по возвращении с Мюнхенской конференции (29–30 сентября 1938 года), на которой он сдал Судеты Гитлеру, Чемберлен заявил, что «привез мир нашему поколению», Черчилль без обиняков назвал это «полной и безоговорочной капитуляцией».

Дальнейшие события показали правоту последнего. И после нападения Гитлера на Польшу, положившего начало Второй мировой войне в Европе, Чемберлен предложил ему вновь занять пост первого лорда Адмиралтейства.

С характерной для него напористостью Черчилль тут же предложил отправить боевой десант в Норвегию с целью вытеснения оттуда немцев. Эта попытка потерпела неудачу, подобно фиаско в Галлиполи во время Первой мировой войны. Но на этот раз пал не Черчилль, а Чемберлен, который ушел в отставку в мае 1940 года. Черчилль сменил его на посту премьер-министра с началом самого тяжелого периода Второй мировой войны.

Характер Черчилля в этой кризисной ситуации проявился в том, что он, ни минуты не тяготясь размышлениями о неудаче в Норвегии, целиком отдался делу спасения своей страны. Он полностью отдавал себе отчет в том, что таким образом защищает весь свободный мир.

Черчилль принял на себя всю ответственность руководителя военного времени. Видя, как европейские страны одна за другой попадают под иго Германии, он обратил свой взгляд на Соединенные Штаты. Те сохраняли нейтралитет, не желая вовлекаться в очередную «европейскую» войну. Черчилль установил тесный личный контакт с президентом Франклином Д. Рузвельтом и убедил его отказаться от нейтралитета. Первым шагом стала программа ленд-лиза – государственная программа, в рамках которой Соединенные Штаты безвозмездно снабжали оружием, армейским снаряжением, самолетами и боевыми кораблями Англию (а затем и других союзников, в первую очередь Советский Союз).

Ленд-лиз помог совершить рывок в укреплении обороноспособности Великобритании, однако в 1940 году мощь германской военной машины казалась непреодолимой. В конце мая – начале июня английская армия потерпела поражение у Дюнкерка на французском побережье Северного моря. Тогда лишь чудом удавшаяся эвакуация предотвратила практически полное уничтожение группировки. Позже летом того же года началась «Битва за Британию»: немецкая люфтваффе[5] начала именно то, о чем за несколько лет до того предупреждал Черчилль, – массированные бомбардировки Лондона и других английских городов. Британцы готовились к вторжению, а точнее, Черчилль готовил страну к ожесточенному сопротивлению захватчикам. 4 июня 1940 года он обратился к Парламенту с одной из своих самых знаменитых речей, провозгласив: «Мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, мы будем драться в портах, на суше, мы будем драться в полях и на улицах, мы будем биться на холмах; мы никогда не сдадимся…»

Черчилль обладал достаточно сильным характером, чтобы мастерством убеждения поддерживать в своем народе так необходимые ему мужество, отвагу и решительность. К полному изумлению нацистской Германии, да и всего остального мира, британцы победили в Битве за Британию: Королевские военно-воздушные силы одолели люфтваффе и тем самым сорвали планы сухопутного вторжения.

Роль Черчилля далеко не ограничивалась призывами. Он полностью погружался во все тонкости ведения военных действий. В отличие от Гитлера и Муссолини, которые подавляли своих военачальников, Черчилль наладил с военными партнерские отношения. Это не мешало ему постоянно настаивать на том, чтобы английские войска никогда не позволяли ограничивать себя оборонительной позицией. Он считал, что лучшая защита – нападение, и не побоялся бросить целую бронедивизию (одну из двух, которыми располагала Великобритания) в наступление на армии Гитлера и Муссолини на Ближнем Востоке. Одновременно Черчилль установил коалицию с Советским Союзом, обязавшись помогать ему против немецкой агрессии. Но он оставался при этом заклятым противником коммунизма.

Со вступлением Соединенных Штатов в войну после нападения японцев на Перл Харбор 7 декабря 1941 года Черчилль выступил за создание трехсторонних союзнических отношений между США, СССР и Великобританией. Его подход к стратегии союзников весьма неоднозначно оценивается историками в наше время. Он предложил отложить сухопутное вторжение на европейский континент до тех пор, пока враг не будет изгнан с территории, которую он называл «мягким подбрюшьем Европы», – Средиземноморья и Северной Африки. Не желая повторения дюнкеркской катастрофы, Черчилль хотел начать энергичные наступательные действия только тогда, когда для них появятся хорошие, с его точки зрения, предпосылки. Несмотря на возражения высшего американского генералитета в лице Маршалла и Эйзенхауэра, президент Франклин Д. Рузвельт в итоге согласился с планом Черчилля. Союзники вторглись в Италию лишь летом 1943 года, проведя первую часть «европейской» кампании в Северной Африке. Через год Черчилль сыграл ключевую роль в поддержке открытия главного европейского фронта – высадке союзников в Нормандии 6 июня 1944 года.

«Я не могу удержаться от мысли, что если бы мой отец был американцем, а мать англичанкой, а не наоборот, я и сам мог бы сидеть в этом зале».

Из выступления в Конгрессе США

Хотя стратегия Черчилля во многом определила ход войны на европейском континенте, с началом боевых действий в Нормандии его влияние стало менее заметным. В предвидении скорой победы Черчилль счел, что главной послевоенной угрозой станут Советы. Дело не только в том, что он терпеть не мог коммунизм, – горький опыт двух мировых войн научил его выступать против любых тоталитарных режимов. Поэтому он считал, что западным союзникам следует двигаться прямо на Берлин, чтобы предотвратить его оккупацию советскими войсками. Черчиллю удалось очень точно предвидеть опасные очертания «холодной войны» на послевоенном горизонте. По согласованию с президентом Рузвельтом и его преемником Гарри С. Трумэном предложение Черчилля было отвергнуто Верховным главнокомандующим силами союзников Дуайтом «Айком» Эйзенхауэром[6], который считал, что необходимо сначала сломить сопротивление нацистов в Южной Германии и Австрии. Войска союзников свернули в сторону от Берлина, а русские повели ожесточенные бои с большими потерями за Восточную Германию и Берлин.

С точки зрения тактики, план Айка был более очевиден и в меньшей степени чреват людскими потерями. Но Черчилль обычно смотрел на стратегические последствия действий, находящиеся за горизонтом тактического видения. В данном случае он рассматривал ситуацию вне контекста Второй мировой войны как таковой. Позднее, в речи, произнесенной в небольшом пресвитерианском колледже в штате Миссури, Черчилль впервые произнес ставшее популярным выражение «железный занавес». Он подразумевал тяжелую пелену советской тирании в Восточной Европе после оккупации, которая стала возможной из-за военной стратегии союзников.

Черчилль оказался в определенной степени разочарован окончательными итогами победы союзных сил в Европе. В довершение он получил удар, который оказался бы сокрушительным для любого другого человека. В июле 1945 года, сразу после безоговорочной капитуляции Германии и незадолго до капитуляции Японии, он лишился своего поста в результате всеобщих выборов. Черчилль был потрясен, но не сломлен. Первые новости о печальных итогах голосования он получил, лежа в ванне. «Похоже, что они победят с большим отрывом и получат полное право выгнать нас вон. Это называется демократия. За это мы и сражались. Передайте мне полотенце, пожалуйста», – спокойно заметил он.

После своего смещения в 1945 году Черчилль снова занял пост премьер-министра в 1951-м, а затем был пожалован в рыцари Ордена Подвязки за заслуги перед страной и миром. В июле 1953 года он перенес инсульт, после которого некоторое время оставался парализованным на левую сторону. Тем не менее он добился частичного восстановления и оставался на посту до апреля 1955 года, когда премьером стал Энтони Иден, лично выбранный Черчиллем в качестве преемника из числа других кандидатов.

Последнее десятилетие жизни Черчилль провел, занимаясь любимой живописью. Кроме этого, в 1956–1958 годах он опубликовал последний из своих значительных литературных трудов – четырехтомную «Историю англоязычных народов». До этого было выпущено еще более эпическое произведение – шеститомник «Вторая мировая война» (1948–1953), принесшее автору Нобелевскую премию по литературе. Даже если бы у Уинстона Спенсера Черчилля не было выдающихся заслуг перед человечеством в качестве одного из лидеров свободного мира и смелого военного руководителя, он остался бы в памяти как блестящий журналист и историк. За два года до смерти Черчилля, которая последовала 24 января 1965 года, президент Джон Ф. Кеннеди и Конгресс США предоставили ему звание почетного гражданина США. Он был первым из пяти человек, когда-либо удостоенных такой чести.

1
Наслаждайтесь моментом

«Ничто в жизни так не воодушевляет, как то, что в тебя стреляли и промахнулись».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

Малаканд. Происхождение названия этой неприветливой области, которая находится на северо-западной границе территории нынешнего Пакистана, в точности неизвестно. Одни предполагают, что оно связано с пуштунскими словами «амэйл» и «юбо», обозначающими гирлянду цветов и воду: путнику, проходящему опасный путь по высокогорному Малакандскому проходу, вид на извилистое течение реки Сват глубоко внизу мог напоминать цветочные бусы или гирлянду. Другие считают, что это имя состоит из слов «маллах» (святой, или праведник) и «кандао» (высокогорье). Третьи говорят о том, что существует прилагательное «малакандо», которое переводится «изогнутый, как человеческий позвоночник». Каждому, кто преодолевал Малакандский проход, этимология слова представляется не лишенной смысла. Это изнурительное путешествие, после которого многие путники просят то, что в пушту называется кунд, то есть обезболивающее снадобье или целебную мазь. Добавьте к этому слово «мала», то есть «мне», и получится «мала кунд» – «дайте мне обезболивающее лекарство».

Откуда бы ни происходило его название, Малаканд был и остается суровым, малопригодным для жизни краем.

В конце лета и осенью 1897 года эта местность стала еще и смертельно опасной. И именно это неудержимо влекло туда выпускника Королевской военной академии Сэндхерст, младшего лейтенанта кавалерии по имени Уинстон Черчилль.

В этот период границы России расширялись, опасно приближаясь к Индии, и это заставило британское правительство применить «Политику упреждения». Она состояла в удержании главных путей в Индию через Гиндукуш верными англо-индийскому правительству племенами под руководством гарнизонных частей регулярной англо-индийской армии. Когда волнения в Читрале стали угрожать находящимся там английским гарнизонам, на помощь им был отправлен специальный отряд. Он базировался в Малаканде и помогал местным полевым командирам и прочим вождям поддерживать мир и охранять перевалы. Однако через некоторое время пуштунские племена снова взбунтовались и напали на расположение англо-индийских войск в Малаканде. Атаку удалось отбить, но министерство по делам колоний приняло решение снарядить карательную экспедицию, чтобы раз и навсегда усмирить пуштунов в регионе.

Как взволнованно писал Черчилль своему брату Джеку 31 августа, восстали «практически все свирепые и воинственные афганские племена». В тот момент он как раз выбивал себе место в составе карательного отряда, который получил название «Малакандский полевой корпус». И в конце концов присоединился к нему в качестве военнослужащего и военного корреспондента.

«Я верил в свою звезду, в свое предназначение в этом мире. Моя жизнь была вполне приятной, и мне, наверное, стоило сожалеть о том, что я оставляю ее. Однако я никогда не испытывал подобного сожаления».

Из книги Джона Кигана «Уинстон Черчилль»

Он изнывал от нетерпения – ему хотелось как можно скорее начать действовать. В самый последний момент он присоединился к кавалерийскому подразделению, совершавшему переход по долине Мохманд в направлении Навагая, где его должны были официально зачислить в состав полевого корпуса. Сильно переживая, что может упустить возможность проявить себя в деле, Черчилль пришпорил своего серого коня и оказался далеко впереди отряда. Неожиданно прямо перед ним из-за скал появились с полсотни всадников-пуштунов. Очутившийся в полном одиночестве Черчилль отреагировал на это, выхватив пистолет и пустив коня галопом прямо на них. Потом Черчилль узнал, что всадники были из дружественного британцам племени, и поведение молодого младшего лейтенанта привело их в полное изумление. «Но откуда мне было знать это? – писал он в письме матери. – Они оказались так близко, что мне оставалось только прорываться».

Откуда мне было знать? Этот риторический вопрос многое говорит о восприятии молодым Черчиллем ситуации, в которой он точно понимал единственное: она является смертельно опасной. Откуда ему было знать? Ниоткуда, потому что он решил самостоятельно передвигаться по территории, о которой ему было неизвестно ровным счетом ничего. Рискованно? Для Уинстона Черчилля это было главное в приключении. И он жаждал опасности так сильно, как другие мужчины жаждут еды, секса или денег.

По дороге к Навагаю Черчилль получил наглядный урок правил боя, которые преобладали в этом конфликте. На его глазах группа сикхов (индийских солдат, служивших в британской армии) бросила раненого пуштунского повстанца в походную печь для сжигания мусора, где он сгорел заживо. «Несомненно, мы – чрезвычайно жестокие люди. Я чувствовал себя стервятником. Единственным оправданием служило то, что я и сам мог превратиться в падаль». Он хорошо знал, что «на индийской границе делом чести было не оставлять раненых врагу. Тех, кто попадал в бою в руки пуштунов, всегда ждали чудовищные мучения и медленная смерть». Убивай, чтобы не убили тебя. Ему пришлось принять эту моральную установку в качестве платы за приключение, к которому он так стремился.

О том, что произошло в перестрелке 16 сентября, которая стала для молодого человека первым боем и огневым крещением, можно судить по четырем фразам Черчилля:

«Из-за скал раздалась беспорядочная пальба; крики, возгласы и пронзительный вопль. Одного человека ранили в грудь, и он истекал кровью, другой лежал на спине, корчась в судорогах. Прямо за моей спиной вертелся один из британских офицеров: его лицо превратилось в кровавую массу, а одного глаза не было. Да, это и впрямь было приключение».

Во время Второй мировой войны красноречие Черчилля сопровождало Британию и ее союзников в жизни и смерти, а позднее мастерское владение языком принесло ему Нобелевскую премию по литературе. Поэтому неудивительно, что этот отрывок демонстрирует блестящий, ритмичный и точный стиль изложения, лишенный фальшивой сентиментальности, сдержанный, но точный в деталях. Читателя потрясает не столько картина боя с криками, кровью, судорогами агонии и тяжелым увечьем, сколько последняя фраза: «Да, это и впрямь было приключение». Насилие, боль и общее смятение существуют в рассказе для того, чтобы удовлетворить стремление автора испытать чувство опасности.

Этого ему досталось сполна.

Получив официальное прикомандирование к Малакандскому полевому корпусу 15 сентября, на следующий же день Черчилль в составе трех бригад соединения отправился в переход на позицию, расположенную на выезде из враждебного приграничного селения Марханай. В лучших традициях английской кавалерии он поскакал на звук выстрелов, поведя за собой авангард отряда, состоявший из 35-го полка, в котором служили сикхи. Когда огонь стал слишком плотным, он привязал своего коня в укрытии и, спешившись, продолжал идти вперед. Таким образом он, яростно отстреливаясь, оказался в самой гуще врагов, предоставив им возможность отрезать себя от своих.

Когда поступил приказ отходить, Черчилль не спешил его выполнять. «Я оставался до последнего». Неподалеку от него двоих британских офицеров сразил огонь пуштунов. Один из повстанцев подполз к телу погибшего офицера, чтобы обезглавить его при помощи ножа. Черчилль выстрелил в него. «Он упал, затем снова встал», и тогда Черчилль прицелился и прикончил его.

В письме матери он писал, что «если бы здесь присутствовали зрители», его выступление «наверняка бы отметили». Это замечание говорит о его мотивации, которая во время первого боя претерпевала значительные изменения. Сначала он действовал под влиянием адреналина, зашкаливавшего в его крови из-за чувства опасности. Однако затем на первый план вышло желание выделиться, получить признание своего геройства со стороны окружающих. Далее его мотивация продолжила свое развитие. Под ураганным огнем врага Черчилль вместе с другим офицером перетаскивали раненого сикха в головную колонну 35-го полка. («На моих брюках осталась его кровь», – писал он матери после боя.) Отступление всегда чревато опасностями. Это тяжелое занятие, требующее немалого искусства тактически правильно выстраивать этапы отхода. Просто повернуть назад и пуститься наутек почти наверняка означает гибель. Отступающие должны время от времени разворачиваться и отвечать на огонь преследователей. Именно так сделали Черчилль и его товарищ. Когда они залегли, чтобы открыть ответный огонь, противник, находившийся всего в 40 ярдах (37 метрах) от них, сначала обрушил на них шквал камней, а затем открыл ружейный огонь.

«На войне, которая является яркой формой жизни, случайность освобождается от всех своих покровов и масок и время от времени является полностью обнаженной, чтобы прямо решать судьбу людей и событий».

«Размышления и приключения», 1932

Теперь Уинстон Черчилль испытывал совершенно другие чувства. «Это было ужасно, – говорил он, – потому что помочь умиравшему было невозможно». Сострадание одержало верх над совершенно аморальной жаждой приключения. «Я не чувствовал никакого воодушевления и почти не испытывал страха. Когда дело стало по-настоящему смертельным, воодушевление пропало». В окружении врагов Черчилль решил, что его офицерский маузер не лучший вариант, и взял винтовку у другого раненого солдата. Он сделал сорок выстрелов подряд почти без пауз. «Не могу сказать наверняка, но, похоже, я застрелил четверых. В любом случае, они упали». (Позднее он говорил о трех убитых «наверняка», еще двух – «сомнительно» и одном «сильно сомнительно».)

Усвоить все уроки

Малакандский опыт обогатил молодого лейтенанта духовно, физически и интеллектуально. Черчилль смог воочию убедиться в разрушительной мощи нового поколения стрелкового оружия, особенно самозарядных винтовок. Пуштуны, вооруженные старыми однозарядными ружьями, не имели шансов в этом противостоянии. Отличаясь свирепостью и имея многократное численное превосходство, они не могли захватывать английские лагеря. Количество защитников было относительно небольшим, но их сила многократно возрастала за счет частоты огня, ведущегося из тщательно подготовленных укрытий.

Свидетельством тому были горы тел убитых пуштунов, громоздившиеся в человеческий рост на подступах ко многим английским форпостам. Черчилль понимал, что самозарядная винтовка, как и пулемет, составляют огромное преимущество обороняющихся перед атакующими. Когда разразилась Первая мировая война, патовая ситуация, сложившаяся в противостоянии на Западном фронте, приводила в замешательство многих военных теоретиков. Однако к тому времени Уинстон Черчилль уже понимал, что военные технологии позволяют практически неограниченное время успешно оборонять укрепленные позиции, создавая проблемы наступающим. Он хорошо усвоил уроки Малаканда, заключавшиеся в необходимости избегать кровопролитных и бессмысленных атак на противника, обладающего современными оборонительными вооружениями. Это понимание легло в основу его будущего стратегического мышления, способствовавшего дарданелльской неудаче в 1915 году. Этим пониманием объясняется и его приверженность к использованию новейших военных технологий, и стремление развивать танкостроение и военную авиацию.

В течение всего нескольких часов ожесточенной схватки чувства Уинстона Черчилля прошли путь от геройства к состраданию и обратно к геройству – возможности рискнуть всем ради всеобщего восхищения. Однако это было только начало.

Через час бой начал стихать, шквальный огонь и град камней постепенно перешли в эпизодический обмен выстрелами. Вечером в лагере, описывая в письме к матери события 16 сентября, Черчилль вернулся на более раннюю ступень своей моральной эволюции. Он хотел славы. «Я проскакал на своем сером коне вдоль линии огня, а все остальные отсиживались в укрытии. Возможно, это глупо, – признавал он. – Но я играю по-крупному, а перед этой публикой не бывает чего-то излишне смелого или благородного».

Менее чем через две недели после боя у Марханая он снова оказался в деле. На этот раз – в районе Агры, в составе 31-го Пенджабского полка. В течение пяти часов он находился под непрерывным обстрелом, но этот факт не подействовал на него так же сильно, как печальное известие о том, что доблестный британский полк – Королевский Западно-Кентский – дрогнул и побежал с поля боя. Оставив к тому же одного из своих раненых офицеров на растерзание врагу.

Вернувшись в лагерь, Черчилль не выдержал и разрыдался – сначала при виде останков офицера, которые удалось найти на поле боя: «На носилках были буквально мелкие кусочки». А затем при виде сломленных людей из Западно-Кентского полка, «которые не устояли в бою… и явно устали воевать». После этого он написал матери, что надеется к следующему бою получить под свое командование роту – сотню людей, с помощью которых он «сможет испытывать судьбу не только ради жажды приключений».

В горячем цеху Малаканда ковалась сталь будущего лидера. Мягкий металл юношеской жажды приключений ради приключений обогатился желанием проявить героизм. Затем в сплав добавилась немалая доля сострадания. И наконец, в самую последнюю очередь, потребность в чем-то большем, чем просто чувства, дела или даже долг. Это была потребность руководить. В ней слились воедино все остальные мотивы – страсть к приключению, геройство, сострадание. Но тем катализатором, благодаря которому эта потребность проявилась, стало горячее желание уберечь английских солдат от позора бегства с поля боя. И от предательства раненых товарищей, оставляемых на растерзание безжалостному врагу. Младший лейтенант Уинстон Черчилль рвался в бой, думая только о себе. А вышел из него самоотверженным человеком, готовым не просто командовать, но и вести людей за собой.

О лидерстве написано множество книг. В большинстве из них утверждается, что это навык, которому можно научиться. Это верно лишь отчасти. Пример Уинстона Черчилля заставляет задуматься о том, что любые благоприобретенные навыки строятся на основе, которую представляет собой неукротимое, почти наверняка врожденное, стремление дерзать, стремиться к большему и, в конечном итоге, лидировать. Черчилль был героическим, отзывчивым, жертвенным и вдохновляющим лидером. Эти разноплановые свойства определялись его врожденной страстью к приключениям, риску и опасности – непреодолимой тягой к наслаждению остротой момента. Только этого было бы недостаточно для великого руководителя, но, несомненно, без этого он не мог бы состояться.

2
Будьте реалистом

«Погуляв по волнам моря Идей и Теорий, я с облегчением ступаю на твердую почву Результатов и Фактов».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

Перед тем как приступить к написанию «Истории Малакандского полевого корпуса» Черчиллю, как и любому писателю, нужно было определить жанр своего повествования. С одной стороны, его опыт, приобретенный в полевом корпусе, предполагал простой и интересный рассказ о яростных схватках между пуштунами под предводительством воинствующего религиозного лидера, которого Черчилль называл «Бешеный Мулла», и войсками Малакандского полевого корпуса. Однако он прекрасно понимал, что у этой простой истории есть огромный и сложный подтекст, включающий переплетение мотивов, целей и многочисленные пересечения интересов, что и определяло действия противоборствующих сторон. Пуштунские бойцы выполняли приказы Бешеного Муллы. Но Черчилль знал о глубинных мотивах, вызванных проблемами торговли, кровным родством и так называемым священным религиозным долгом: убивать неверных, то есть христиан, посягающих на господство на их землях. Со своей стороны, британцы руководствовались интересами империи, международной политики и торговли, а также идеей своего расового и религиозного превосходства.

«Писать книгу было увлекательным занятием. Она начиналась как развлечение, затем превратилась в страсть, затем в хозяина, а затем и в тирана».

Речь в Лондоне 2 декабря 1949 года

Писателю важно выбрать правильный стиль изложения – по крайней мере, если он хочет, чтобы его произведение было доступно для понимания. Черчилль начал с того, что объяснил свои цели.

В этой книге он не намеревался детально вникать в сложные вопросы, связанные со спорными территориями, искать причины и следствия.

«Во вступительной главе я попытался дать общую характеристику многочисленных и влиятельных племен, населяющих приграничные области Индии. В последней главе я попробовал разобраться в огромном массиве экспертных мнений на этот счет с точки зрения обычного человека. Все остальное – рассказ, в котором я хотел поделиться с читателем своими впечатлениями о том, как это было».

Выбор Черчилля заключался в том, чтобы перейти к рассказу, под которым он понимал повествование о боевых действиях. Он подробно объяснил это несколько позже:

«Историка всегда угнетает трудная задача определения негромких, почти незаметных событий, которые предшествуют и готовят почву взрывам насилия и бунтам в любых обществах. Он может обнаружить множество причин и должным образом отразить их, но его всегда будет мучить мысль о том, что он что-то упустил. Изменчивые волны общественного мнения, подспудные интересы, пристрастия и прихоти, водовороты неподвластных логике чувств или невежественных предрассудков вызывают к жизни силы столь мощные и многочисленные, что узреть и оценить роль каждой из них в поднявшейся буре – задача, неподвластная человеческому разуму и трудолюбию…»

В попытке изложения причин великого бунта племен 1897 года эти трудности усугубляются тем, что ни один европеец неспособен понять мотивы азиата или взглянуть на ситуацию с его точки зрения.

Несмотря на желание побыстрее перейти к описанию событий и отчаяние, постигшее его в попытке изложить многочисленные причины, приведшие к ним, молодой Черчилль не может заставить себя полностью отказаться от вступления к книге. Скрепя сердце он пишет: «Поскольку обойти молчанием этот вопрос невозможно, я возьму на себя труд указать на наиболее важные и очевидные силы, сформировавшие ситуацию, с которой пришлось столкнуться британской власти в Индии». На протяжении одной главы он описывает предысторию событий, возлагая главную вину на религиозные (он называет их «предрассудками») мотивы пуштунов. Глава не слишком длинная, и в ее конце читатель не может не почувствовать радость автора по поводу того, что он наконец избавился от тяжкого бремени необходимости писать вступление: «Погуляв по волнам моря Идей и Теорий, я с облегчением ступаю на твердую почву Результатов и Фактов». Этим предложением Уинстон Черчилль переходит к повествованию – увлекательному рассказу о столкновениях современной армии с яростными воинами Средневековья.

Фраза «Погуляв по волнам моря Идей и Теорий, я с облегчением ступаю на твердую почву Результатов и Фактов» вошла во все (а их чрезвычайно много) собрания цитат, изречений и афоризмов Черчилля.

В контексте «Истории Малакандского полевого корпуса» ее можно понимать как любезный авторский прием, позволяющий читателю догадаться о предстоящей смене тематики изложения. Но от нее не удается легко избавиться. Она воспринимается не просто как красивый литературный прием, а как словосочетание, которое достойно внимания само по себе. Это на самом деле своего рода миниатюрный манифест, выражающий жизненную философию. «Идеи и Теории» представлены «морскими волнами», после которых можно испытать облегчение, ступив «на твердую почву Результатов и Фактов». Возможно, это не более чем намерение автора – причем юного автора, – предпочитающего мыслям действие, но фраза звучит не совсем так. Кажется, что в ней говорится об изначальном превосходстве результатов и фактов над идеями и теориями.

Лидерство всегда основано на практике

Вспомните выражения «практический руководитель» и «практическое руководство» и забудьте о них. Они избыточны, поскольку понятия «теоретическое лидерство» не существует. Лидер по определению практик, поскольку имеет дело с людьми и явлениями. Тот, кто остается на уровне теорий, не связан с людьми и явлениями. А без такой связи невозможно стать настоящим лидером. Можно во всех деталях представлять себе рычаги механизма и его внутреннее устройство, но до тех пор пока хотя бы одна из шестеренок не зацепит другую, он не будет действовать.

Безусловно, именно таким и было понимание лидерства Черчиллем. Он был противником коммунизма, фашизма, нацизма и любых других форм тоталитаризма, направленных на подавление и разрушение личных свобод и инициатив. А демократией считал такую систему управления, которая защищает личные свободы и инициативы. Это было пределом его идеологической ориентации, границей его интереса к «Идеям и Теориям» публичной власти. В том, что касается государственной власти, его в первую очередь заботило то, как накормить людей, дать им кров и защитить их. Или, скорее, каким образом вдохновить их на то, чтобы они могли обеспечить себя пропитанием, кровом и защитой самостоятельно.

Это требовало минимальных теоретических познаний, но огромной практической работы. Для Черчилля лидерство было конкретным делом. Не случайно он пришел к нему не через гражданскую службу или дипломатию (где обучение основано прежде всего на Идеях и Теориях), а через армию. Через руководство людьми в сложной боевой обстановке, которое подразумевает в том числе заботу об их физическом и духовном здоровье, о том, чтобы они были сыты и имели крышу над головой, и поддержание в их рядах дисциплины и порядка. Он пришел к политическому руководству через рутину повседневного военного руководства, успех которого измеряется исключительно «Результатами и Фактами».

Уинстон Черчилль отнюдь не был антиподом интеллектуала. Он был ненасытным читателем, талантливым историком и проявлял живой интерес к достижениям науки. Но его эрудиция во многом определялась потребностями его чувств и ощущений – тем, что он мог увидеть, потрогать и сделать. Хотя его поэтические пристрастия восходили к Шекспиру, Теннисону и Киплингу, он бы наверняка глубоко воспринял и был бы готов подписаться под высказыванием американского модерниста ХХ века Уильяма Карлоса Уильямса. «Не идеи, но вещи», – писал Уильямс, отрицая тем самым абстрактное, глубокомысленное и невнятное выражение и заменяя его языком, основанным на самой прочной из твердынь: том, что можно слышать, видеть, вкушать, обонять и ощущать.

С самого начала своей карьеры Черчилль тоже был человеком с предметным мышлением, но вместе с тем и человеком идей в предметах. Для него история империи слагалась не как абстрактная диссертация на тему политики и администрирования, а скорее как «История Малакандского полевого корпуса» – рассказ о сражениях на границе того, что тогда понималось под словом «цивилизация».

В течение всей своей парламентской карьеры, занимая высшие государственные посты, Черчилль выступал за демократию. Но для него это было не отвлеченное рассуждение о гражданских правах, а живое повествование об опасностях, поражениях, восстановлении, выживании, победе и в политике, и в двух жестоких войнах. Повествование, в основе которого – свобода, справедливость и права человека.

«Не следует искать идеальных решений наших проблем в мире, который далек от идеального».

Речь в Шеффилде 17 апреля 1951 года

Как лидер Черчилль не отделял идеи от предметов и явлений, а принципы – от людей. Не существовало рубежа между теорией и реальностью. В руководстве и управлении правительством теория должна выражаться в результатах и фактах. Без них в ее существовании нет никакого разумного смысла.

Хотите создать новую теорию государственного управления? Найдите новые факты и получите новые результаты. Уинстон Черчилль не умалял значения идей и не отрицал их, но всегда работал непосредственно с их конкретными воплощениями. Твердая почва выглядела бесконечно более привлекательной, чем волнующееся море. В первом случае вполне возможно строить чудесное здание практически любой высоты. Во втором случае для спасения собственной жизни потребуется изрядное везение, не говоря уже о возможности утраты ценного и полезного.

Настоящее результативное лидерство не означает навязывания идеалов группе людей. Суть его в том, чтобы идеи, ценности и цели были понятны работникам предприятия и соответствовали реальностям среды, в которой оно существует. Без этого лидерство невозможно.

3
Определите свою судьбу

«Лучше делать новости, чем рассказывать о них; лучше быть актером, чем критиком».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

По мере взросления перед каждым из нас встает вопрос выбора жизненного пути. Для некоторых ответ на него бывает более или менее простым. Мир предлагает нам определенный шаблон – доктор, юрист, учитель, бухгалтер, инженер или что-то еще – и мы худо-бедно следуем ему. У других людей все бывает намного сложнее.

Взросление Уинстона Черчилля пришлось на середину Викторианской эпохи, и в силу его принадлежности к определенному классу общества жизненные планы представлялись вполне обычными: пойти по линии государственной или военной службы. Поскольку он не получил достаточно высоких оценок в школе для поступления на гражданскую или дипломатическую службу, ему оставалась только военная карьера, где предъявлялись значительно менее суровые требования к уровню знаний.

Однако очень скоро Черчилль понял, что эта проторенная дорожка вряд ли удовлетворит его карьерные амбиции. Подобные мысли посещают многих, но большинство людей остаются в привычной колее и обрекают себя на жизнь, которая будет для них всего лишь в большей или меньшей степени сносной. К Черчиллю это не относится. В первую очередь своей должности младшего кавалерийского офицера он нашел наиболее сложное и опасное применение. Затем он совместил военную профессию с профессией журналиста, став тем, что в современной жизни называется военным корреспондентом. Это был необычный подход к несению воинской службы, стиравший для молодого Черчилля грань между участником боевых действий и рассказчиком о них.

Если не вы, то кто-то другой

В бизнесе в целом, как в рамках предприятия, так и в более широком кругу коллег, конкурентов, клиентов и инвесторов, крайне важно создать определенный образ личности и контролировать его. Если выглядеть пустым местом, его заполнят другие. Вместо этого надо создать личный бренд, представляющий вашу ценность и исключительность.

Дело было не в том, что Черчилль никак не мог определиться. Напротив, он всегда отличался исключительной целеустремленностью. Военный или журналист – неважно. Главное – находиться в центре событий. Причем не просто наблюдать или участвовать в них, но влиять на происходящее, контролировать его и управлять им. И после участия в экспедиции Малакандского полевого корпуса в 1898 году Черчилль добивается перевода на другой театр военных действий. Он отправляется в Южную Африку освещать события Второй («Великой») Англо-бурской войны.

В ноябре 1899 года буры (потомки голландских переселенцев, добивавшиеся независимости от Британской империи) осадили городок Ледисмит. Черчилль находился неподалеку, в английском гарнизоне Эсткорт. Капитан Эйлмер Халдейн получил приказ провести рекогносцировку вражеской территории на глубину 20 миль в направлении Коленсо.

Вылазку решили провести на бронепоезде – считалось, что это самый безопасный способ перемещения по области, находившейся под контролем повстанцев. Халдейн, знавший Черчилля по совместной службе в Индии, предложил ему присоединиться к экспедиции. После недолгих раздумий Черчилль понял, что это предложение сулит возможность написать несколько интересных репортажей, и согласился. В пять часов десять минут утра 15 ноября бронепоезд вышел из Эсткорта.

На станции Чивли, примерно на полпути до Коленсо, Халдейну донесли о приближении буров, и он приказал отодвинуть состав примерно на четыре мили назад к городу Фрер, где рассчитывал укрыться в ожидании развития событий. Обходя один из холмов, поезд попал под обстрел установленной на его вершине бурской артиллерии, и один из снарядов угодил в первый вагон. Машинист прибавил пару, рассчитывая прорваться сквозь засаду, но буры подложили на рельсы большой булыжник, и три вагона сошли с рельсов. Поезд шел задним ходом, и эти вагоны теперь громоздились на путях, лишив локомотив возможности двигать состав. Черчилль незамедлительно обратился к Халдейну с предложением. Он принял руководство группой, освобождавшей пути от столкнувшихся вагонов, и приказал машинисту подвигать состав взад-вперед, чтобы ускорить расчистку путей от обломков. А Халдейн со своими людьми обеспечивал огневое прикрытие.

Включайтесь

Проблемы – это приглашение к действию. Возьмите решение проблемы на себя, и вы неожиданно ощутите себя совладельцем предприятия.

Все это время буры вели интенсивный артиллерийский и ружейный огонь. Когда один из осколков попал машинисту в голову, он обернулся к Черчиллю со словами: «Мне конец!» «Не падай духом! Я с тобой!» – спокойно ответил тот. Эти шесть слов отражают суть послания, которое в более развернутой и величественной форме Черчилль транслировал соотечественникам в самые суровые дни Второй мировой войны. Это призыв к мужеству и выдержке, подкрепленный обещанием личной и всеобщей солидарности.

«Всегда лучше использовать короткие и привычные выражения».

Речь в Лондоне 2 ноября 1949 года

К этим словам Черчилль добавил и нечто прагматичное, пообещав машинисту медаль за личную доблесть в бою, если он сможет поддерживать ход. То ли под влиянием обещания Черчилля разделить его судьбу, то ли вдохновившись перспективой награды, машинист остался на посту. Капитан Халдейн впоследствии писал, что разбор затора под яростным огнем врага занял больше часа, и вначале был безрезультатным. По его словам, «Черчилль с непреклонной настойчивостью продолжал выполнение трудной задачи, несмотря на непрекращающийся вражеский огонь». Он руководил работами без какого-либо намека на панику.

Один из солдат, находившихся в бронепоезде, писал в письме, что Черчилль «вел себя настолько невозмутимо, как будто ничего не произошло» и что «одно его присутствие и поведение… стоило пятидесяти человек».

Через час с небольшим Черчиллю удалось справиться с препятствием, и локомотив смог продолжить движение. Он приказал машинисту зацепить остальные вагоны, чтобы доставить обратно в Фрер как можно больше людей.

Однако под ураганным огнем противника сделать это оказалось невозможно. Тогда Черчилль помог машинисту разместить около двадцати бойцов на угольном тендере, чтобы эвакуировать их с поля боя, и оставался с ними до тех пор, пока не убедился, что все раненые подобраны, а паровоз вышел из-под обстрела и направляется в сторону Фрера. Затем он спрыгнул, чтобы вернуться к месту засады и помочь отряду Халдейна.

План Халдейна заключался в том, чтобы укрыться вместе с полусотней бойцов на близлежащей ферме и продолжать бой оттуда. Но когда он собрал отряд для прорыва, два человека по собственной инициативе стали размахивать белыми платками, и ему пришлось отдать приказ сдаваться.

В это время Черчилль все еще шел по железнодорожным путям, направляясь к позиции Халдейна. Когда по дороге его перехватили двое буров и наставили на него винтовки, он не стал сдаваться, а развернулся и побежал от них вдоль рельсов. Вдогонку ему полетели пули, «свистящие справа и слева, буквально в дюймах от цели». Он попытался укрыться в неглубоком рве под путями, но когда две следующие пули просвистели, чудом не задев его, выскочил на насыпь, прополз под колючей проволокой ограждения и наконец нашел небольшое углубление, в которое смог поместиться. В двухстах ярдах от себя он увидел реку и решил двигаться к ней, зная, что там у него будет намного больше возможностей скрыться. Однако этому помешал молодой бурский офицер-кавалерист, подъехавший к нему с криком, слов которого Черчилль не мог понять.

«Я был готов принимать муки, но предпочел отложить их».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

Черчилль вскочил и потянулся к кобуре, но она оказалась пуста: он оставил пистолет в локомотиве. Винтовка кавалериста была направлена прямо на него, и Уинстон Черчилль поднял руки вверх, сдаваясь.

Позже он называл это «позором всей своей жизни». Его вместе с другими пленными, «как скотов», согнали в поезд, шедший в Преторию, где в зданиях Образцовой государственной школы был организован импровизированный лагерь военнопленных. Он подал формальный протест, указывая, что как военный корреспондент не принимает участия в боевых действиях и требует немедленного освобождения. Черчиллю было невдомек, что буры более всего опасаются именно его репортажей, считая их вредными для своего дела. Поэтому бурские власти не обратили никакого внимания на его протесты.

10 декабря, на двадцать пятый день своего плена, Черчилль узнал, что Халдейн и главный сержант Брокки планируют побег, и присоединился к ним. Школу окружал высокий забор, однако в углу, где был расположен нужник, к нему примыкала балка, по которой можно было незаметно перебраться в сад соседнего жилого дома. Троица решила совершить пеший переход в сотню миль до нейтральной португальской колонии – Мозамбика, скрываясь в светлое время суток и передвигаясь только по ночам. Согласовав план между собой, они решили, что совершат побег в следующую ночь, 11 декабря.

Весь следующий день троица с нетерпением ожидала захода солнца. С наступлением темноты они стали внимательно следить за участком стены у нужника в ожидании момента, когда часовые немного отвлекутся. Такой момент никак не наступал.

Как позже вспоминал Черчилль, Халдейн советовал сохранять терпение, тогда как он, Черчилль, считал «что нужно действовать отчаянно, даже с риском быть замеченными». День 12 декабря прошел в волнениях и спорах относительно того, стоит ли предпринимать действия. В своем дневнике Халдейн записал, что Черчилль настаивал на том, чтобы бежать сегодняшней ночью. На это Халдейн отвечал: «Мы, безусловно, совершим побег, как только представится удачный случай». Более чем через десять лет после описываемых событий Черчилль признавал, что «настаивал на побеге будущей ночью, несмотря ни на что».

Поздним вечером, перед восходом луны, они оба направились к нужнику. Однако вид стражи, которая почти не спускала с них глаз, привел их в смятение и нерешительность. Когда они вернулись под навес, Брокки посмеялся над ними. В ответ они предложили ему пойти к нужнику и лично оценить ситуацию, что он и сделал. Не дождавшись его возвращения, Черчилль сказал Халдейну, что собирается бежать, и посоветовал последовать его примеру спустя несколько минут.

«Мы должны совершить это сегодня ночью, невзирая на риск».

Цитируется по книге Мартина Джилберта «Черчилль: жизнь», 1991

По пути к нужнику Черчиллю встретился Брокки. Опасаясь быть услышанным стражей, главный сержант сказал что-то вполголоса, но Черчилль не смог разобрать его слов и пошел дальше. Впоследствии он вспоминал, что, подойдя к забору, «пришел к убеждению, что можно провести в нерешительности всю ночь вместо того, чтобы разрешить вопрос раз и навсегда». Увидев, что постовой отвернулся зажечь трубку, Черчилль запрыгнул на балку и через несколько секунд уже был по ту сторону забора.

«Пытаться заглядывать далеко вперед ошибочно. Звенья в цепи судьбы надо ухватывать поочередно».

Речь перед Палатой общин 27 февраля 1945 года

Последуют ли за ним Халдейн и Брокки? Он ждал, затаившись в темноте сада соседнего дома. Прошло четверть часа… полчаса… целый час. Его скрывали только чахлые голые кусты. Дом был освещен, и он видел входящих и выходящих из него людей. Пару раз люди проходили буквально в нескольких ярдах от Черчилля.

Наконец, он вернулся к забору. Легонько постучал по нему, чтобы привлечь внимание одного из пленников, шепотом сообщил, что ему удалось бежать, и попросил передать Халдейну, чтобы тот постарался присоединиться к нему. И снова стал ждать.

Получив известие, Халдейн подошел к забору. Но при виде часового остановился в нерешительности. И так несколько раз. Прошел еще час мучительного ожидания. Затем Халдейн постучал по забору, чтобы подозвать к нему Черчилля, и сообщил, что они с Брокки этой ночью не побегут. Теперь Черчиллю надо было решать, что делать дальше. Сначала он подумал о возвращении в лагерь, поскольку шансов добраться до Мозамбика в одиночку было немного. Но с внешней стороны забора балки не было, перебраться через него было намного труднее. И, кроме всего прочего, это точно вызвало бы нежелательный шум. Поэтому вместе с Халдейном они решили, что единственным вариантом для Черчилля остается идти одному.

Это выглядело безумием. Но Черчилль обладал талантом обдумывать отчаянные мероприятия, не предаваясь собственно отчаянию. Он еще раз проанализировал ситуацию и пришел к выводу, что изначальный план похода в сотню миль через вражескую территорию больше смахивает как раз-таки на жест отчаяния. И от него следует отказаться. В то же время он знал, что между Преторией и портом Лоренсу Маркиш на португальской территории есть железнодорожное сообщение. Из Лоренсу Маркиша он сможет добраться морским путем до Дурбана, который уверенно контролировали британцы. Таким образом, лучше всего было бы найти попутный товарняк и спрятаться на нем.

Черчилль обожал показное великолепие военной формы как никто другой. Но, работая в Южной Африке в качестве журналиста, он решил использовать гражданский костюм. И сейчас, изо всех сил стараясь не быть замеченным в кустах, где провел остаток ночи, он сообразил, что его неброский коричневый костюм прекрасно поможет ему оставаться в Претории незамеченным. Он решил в ожидании наступления темноты спокойно прогуливаться по городским улицам, напевая себе под нос. А когда наступила ночь, дождался появления медленно ползущего товарного поезда. Пробежав вдоль него, он вскочил на сцепку между вагонами, а оттуда перебрался в вагон, заполненный пустыми мешками из-под угля. Перед рассветом, опасаясь быть обнаруженным в свете дня, он спрыгнул с поезда в районе шахтерского поселка Уитбэнк в шестидесяти милях к востоку от Претории. Испытывая голод и жажду, он прятался у путей до наступления темноты, а затем двинулся в направлении огоньков на горизонте и постучался в дом, расположенный неподалеку от угольной шахты. Человек, открывший дверь, держал в руке пистолет. Но Черчилль сделал вид, что не обратил на это внимания, и совершенно спокойно спросил: «Вы англичанин?» Вместо ответа человек направил пистолет прямо на него. «Я – доктор Бентинк, – продолжал Черчилль. – Я упал с поезда и заблудился». Человек пистолетом указал Черчиллю войти внутрь, а затем потребовал, чтобы тот сказал правду. «Меня зовут Уинстон Черчилль», – ответил он неожиданно для себя. Так же, как неожиданно для себя самого перемахнул через стену лагеря военнопленных. Он просто сделал это в надежде на лучшее.

«Благодарите Бога, что вы попали именно сюда!», – воскликнул человек. Он объяснил Черчиллю, что буры выпустили листовку с полным описанием его внешности и что его дом был единственным в радиусе 20 миль, где его не выдали бы или не застрелили прямо на месте.

Этим человеком был англичанин Джон Ховард, работавший управляющим шахты. Он спрятал Черчилля на дне шахтного ствола, дав ему свечу, которую вскоре съели крысы, в изобилии водившиеся в шахте.

Там Черчиллю пришлось провести три дня в полной темноте, а затем Ховард извлек его на поверхность и отвел в кладовку, которую запер снаружи. Последовали еще три дня ожидания. И наконец, 19 декабря Черчилль запрыгнул в товарный поезд, следовавший в Лоренсу Маркиш, и спрятался среди шерстяных кип. Его спаситель снабдил его двумя жареными цыплятами, несколькими кусками ростбифа, булкой хлеба, арбузом, тремя бутылями холодного чая и маузером. Поезд застучал по рельсам, делая множество остановок, каждая из которых была чревата гибелью, – патрули буров обыскивали вагоны. Наконец, в четыре часа пополудни 21 декабря поезд остановился на товарной станции прибрежного города на португальской территории. Черчилль, измазанный с ног до головы сажей, которой был засыпан пол вагона, вылез из поезда и вызвал английского консула. Последний любезно телеграфировал на родину: «Пожалуйста, проинформируйте родственников о том, что Уинстон Черчилль сегодня прибыл к нам».

Скоро о побеге Уинстона Черчилля из бурского лагеря военнопленных узнала вся Англия и вся Британская империя. По прибытии в Дурбан в британской части Южной Африки его встречала ликующая толпа. Ликование разнеслось и по всей империи. Побег, замечательный сам по себе, выглядел еще замечательнее на фоне исторической обстановки: Британия не могла похвастаться военными успехами, и побег выглядел триумфом, почти как внезапная и полная победа. Черчилль заслужил свою первую великую славу. Его судьба была предопределена.

«Не зная броду, не суйся в воду» – гласит старая пословица. Но иногда бывает намного лучше сразу сунуться в воду. Поскольку мышление создает гипотетические ситуации, оно способно порождать воображаемые проблемы. А это не всегда помогает принять правильные решения. В отличие от мысли действие имеет свойство влиять на текущую ситуацию и определять дальнейшие поступки. Оно сводит к минимуму выбор вариантов поведения и способствует принятию быстрых решений, которые создают вам репутацию смелого и уверенного в себе человека. Вне зависимости от того, насколько рискованными являются ваши действия. Это важно не только само по себе, но еще и потому, что лишает других возможности принимать решение вместо вас. Никогда не позволяйте себе оказаться в плену чужого мнения.

4
Учитесь на ошибках

«У вас будет множество самых разных ошибок, но если ваши намерения искренни и благородны, вы не причините вреда окружающему миру».

«Мои ранние годы», 1930

В это трудно поверить, но было время, когда совет «думать нестандартно» казался свежим и вдохновлял на решение творческих задач. С момента своего появления примерно в середине 1970-х годов он превратился в такое общее место, что сам стал походить на шаблон, к избавлению от которого изначально призывал людей. Тем не менее попробуйте представить себе, что это абсолютно новый подход к решению проблем, и вам станет понятно, какая задача стояла перед первым лордом Адмиралтейства Уинстоном Черчиллем в самом конце 1914 года, примерно через пять месяцев после начала Первой мировой войны.

Так же, как и остальные участники боев на Западном фронте, британские войска медленно истекали кровью в противостоянии, растянувшемся на 600 миль от Ла Манша до границ нейтральной Швейцарии. Летом 1914 года казалось, что война закончится за месяц: немецкие армии прокатились валом по Бельгии и северу Франции и быстро приближались к Парижу. Но затем реализация знаменитого плана Шлиффена, который лежал в основе этого решительного наступления, замедлилась, а вскоре и вовсе расстроилась. 5 сентября 1914 года германские войска остановились и укрепились вдоль Марны примерно в 30 милях от французской столицы. Это послужило французам и англичанам источником надежд, но одновременно стало началом кровавого и безрезультатного позиционного тупика.

Западный фронт представлял собой тупик, и Черчилль понимал это как никто другой. В своем авторитетном послевоенном труде, посвященном истории конфликта – пятитомнике «Мировой кризис 1911–1918» (1923–1931 годы), – он писал, что победы достигались «либо ценой массовых потерь, либо маневром». Лучшие военачальники полагались на маневр, а не на кровопролитие. На самом деле это было своего рода знаком качества командира: чем чаще он использовал удачные маневры, избегая больших людских потерь, тем более искусным полководцем его считали. Маневр – экономный и эффективный способ ведения боевых действий, массовое убийство – дорогостоящее расточительство. Проблема оцепеневшего Западного фронта заключалась в отсутствии возможностей для маневра. На поле боя противники стремятся обойти друг друга с флангов или, что еще лучше, зайти в тыл неприятеля. Лобовое столкновение означает массовые потери, фланговый бой означает маневр. Но на Западном фронте любая попытка одной из сторон обойти другую вызывала совершенно идентичную реакцию противника. Вскоре возможностей для подобных попыток попросту не осталось. И все боевые действия свелись к беспрестанным кровопролитным лобовым столкновениям противоборствующих сторон вдоль фронта, разделившего Западную Европу надвое.

Как любой предприимчивый руководитель, Черчилль решил, что надо мыслить нестандартно. Его идея выглядела на удивление просто. Если ситуация на Западном фронте зашла в тупик, надо из него выйти. Если на Западном фронте маневр невозможен, надо идти туда, где такая возможность сохраняется.

«Все по-настоящему великое очень просто и может быть выражено обычными словами: Свобода, Справедливость, Честь, Долг, Сострадание, Надежда».

Черчилль знал, что «Великая война» в действительности является мировой, и посмотрел за пределы Европы, на мир в целом. Он увидел Турцию – союзницу Германии, представлявшую угрозу для России, восточного союзника Британии и Франции. Турецкая угроза заставляла Россию держать у своих южных границ силы, которые в любом другом случае могли бы быть брошены на Германию и Австрию. А усиление российской группировки на Восточном фронте заставит Германию и Австрию ослабить свои силы на Западном. Кроме того, Турция контролировала Дарданеллы – длинный узкий пролив, отделяющий Балканы от Малой Азии. Захват Дарданелл позволил бы союзникам получить прямой выход на Россию и обеспечить бесперебойный грузопоток и перемещения войск с Запада на Восток. При этом появлялась возможность вообще вывести Турцию из войны под угрозой ее полной оккупации. В любом случае, турки будут вынуждены отойти от российских границ, высвободив значительное количество сил русских для борьбы с Германией и Австрией. Наконец, успешная операция в Дарданеллах будет способствовать вступлению Италии и ряда нейтральных Балканских государств, в первую очередь Греции, в войну на стороне союзников.

Захват Дарданелл было легче себе представить, чем осуществить. Берега узкого пролива состояли из мощных фортификационных сооружений, представлявших серьезную опасность для боевых кораблей. В начале века Черчилль и сам высказывал мнение о том, что береговые укрепления и их тяжелая артиллерия делают Дарданеллы практически неприступными, поэтому «противопоставлять им современный флот» было бы безрассудством. Но с тех пор ему лично довелось руководить широкой модернизацией Королевского военно-морского флота, которая предусматривала постройку судов с усиленной бронезащитой, значительно более мощной артиллерией и намного более совершенными системами управления огнем. В январе 1915 года он направил запрос командующему Средиземноморским флотом адмиралу Сэквиллу Кардену: учитывая современные технологические достижения, можно ли подавить и прорвать оборону Дарданелл атакой с моря, без участия сухопутных сил? Карден ответил, что при наличии достаточного количества кораблей это возможно. Имелось в виду, что благодаря серьезной огневой мощи объекта атаки современных боевых кораблей надо дополнить более старыми, а то и просто устаревшими. Слабая бронезащита сделает их более уязвимыми целями для огня турецких береговых батарей, но, по логике рассуждений Черчилля, ими можно пожертвовать в силу возраста. Гибель старых кораблей (вместе с их командами) оправдана тем, что огромное количество солдат будут избавлены от необходимости погибать в бессмысленной бойне Западного фронта.

Думайте о стоимости, а не о цене

Большинство из нас привыкли оценивать решения исходя из их цены. Это ошибочно. Более важным критерием является стоимость, представляющая собой сумму полезного за вычетом затрат на его приобретение. Потеря боевых кораблей вместе с их экипажами – высокая цена. Однако достигнутая таким образом польза – это спасение еще большего количества жизней и прекращение гибельного противостояния.

То, что операция в Дарданеллах провалилась, является неоспоримым фактом. Однако и сегодня, спустя столетие, мудрость стратегического замысла как такового продолжает оставаться предметом дискуссии. Некоторые военные историки обвиняли и продолжают обвинять Черчилля в безрассудстве и авантюризме. Другие же, наоборот, считают замысел не просто разумным, но блестящим, и видят причину неудачи не в нем, а в его исполнении.

В войне, как и в любом сложном и рискованном предприятии, отлично выполненные разумные тактические решения могут спасти неудачную стратегию. А самую выдающуюся стратегию может погубить отсутствие грамотных тактических действий. Можно спорить о том, насколько мудр был стратегический замысел Дарданелльской операции, но бездарность тактики, которая была применена для его воплощения, несомненна.

Тактические неудачи начались задолго до начала перемещения военных кораблей. В качестве первого лорда Адмиралтейства Черчилль не только обладал большой властью. Он еще и нес большую ответственость. Наряду с премьер-министром Асквитом, военным министром Китченером и рядом высших офицеров армии и флота он был членом Военного совета. Ни Черчилль, ни кто-либо другой не могли принимать решения в обход Совета. На практике именно Совет руководил военными действиями, однако он отличался медлительностью, неуверенностью и непоследовательностью. По свидетельству официального биографа Черчилля Мартина Джилберта, с конца 1914 года, когда идея Дарданелльской операции впервые была вынесена на обсуждение, и до момента ее начала в марте 1915 года, Совет обсуждал эту тему не менее пятнадцати раз. Помимо вопроса о самом захвате Дарданелл, члены совета постоянно возвращались к обсуждению возможности совместной операции армии и флота. Изначально Черчилль и главнокомандующий флотом, адмирал Фишер, предлагали комбинированную операцию сухопутных и военно-морских сил. Однако против этого выступали Асквит и Китченер – последний аргументировал свою точку зрения тем, что у него нет резервов и он не может ослаблять Западный фронт. Именно тогда Черчилль послал запрос адмиралу Сэквиллу Кардену о возможности атаки исключительно силами флота. Получив положительный ответ, Военный совет сосредоточил свое внимание на этом варианте.

На втором и третьем заседаниях Совета военачальники обсуждали атаку на Дарданеллы с моря. Но на четвертом заседании Китченер неожиданно изменил свое мнение, высказавшись за необходимость участия сухопутных войск. Менее чем через неделю после этого он вновь стал говорить о том, что у него нет свободных войсковых резервов. На шестом заседании Военного совета две недели спустя Китченер сообщил о возможности выделить дивизию. Но, по его мнению, ее нужно задействовать на материковой части Турции, и не для скоординированной операции с флотом в Дарданеллах, а для захвата порта Салоники в северо-восточной части Греции.

Общая сумятица мнений захватила и главнокомандующего флотом. Сообщив Черчиллю, что атака с моря возможна, затем он неожиданно высказался против этой идеи. А некоторое время спустя опять переменил свою точку зрения и настаивал на том, что военно-морские силы справятся с задачей без поддержки сухопутных войск. Потом последовал очередной раунд колебаний: седьмое, восьмое и девятое заседания совета были посвящены дискуссиям о возможности совместной сухопутно-морской операции, в которой флоту предстояло бомбардировать пролив, а 29-я дивизия должна была в это же время атаковать Галлиполи на суше. Казалось, что согласие достигнуто, была установлена дата начала операции. На десятом заседании три дня спустя Китченер проинформировал Черчилля о том, что не сможет выделить 29-ю дивизию. Одиннадцатое и двенадцатое заседания прошли в ожесточенных и бесполезных спорах. Действуя по собственному усмотрению и не поставив в известность Черчилля, который отвечал за Дарданелльскую операцию в целом, Китченер отменил приказ о переброске 29-й дивизии. После этого, на тринадцатом заседании Совета, он подтвердил свою готовность выделить ее для совместной операции.

«Фанатик неспособен изменить свое мнение и не хочет менять его предмет».

Цитируется по книге «Знакомые цитаты»

К этому моменту все сроки уже прошли. Морская составляющая операции шла полным ходом, корабли направлялись на свои позиции. К тринадцатому заседанию Совета флот был готов начать операцию в течение одной недели, а после отмены Китченером приказа о переброске дивизии не существовало ни плана, ни средств для высадки десанта. Для руководства флота это означало, что они вступают в трудный бой, не имея ни малейшего представления ни о сроках сухопутной операции, ни о том, состоится ли она вообще. Успех в постоянно меняющейся ситуации без какой-либо твердой почвы под ногами маловероятен. Черчилль и его Военный совет послали военных моряков в бой без твердой и решительной поддержки.

Удивительным оказалось то, что начало операции 19 февраля 1915 года было обнадеживающим. Рано утром в пролив осторожно вошли два крейсера. За ними последовали броненосцы Cornwallis и Vengeance. Но интенсивный обстрел они стали вести только 25 февраля, что заставило турок эвакуировать внешнюю линию береговой обороны. Это дало британскому флоту возможность войти в пролив и начать обстрел средней линии укреплений. Обрадованные успехом, британцы попали в западню турецких минных заграждений, перед которыми их тральщики – в основном переоборудованные рыболовные суда с гражданскими экипажами – оказались беззащитны. Эта задержка позволила туркам перегруппировать и усилить свою оборону. Только 15 марта адмирал Карден получил добро Адмиралтейства на генеральную атаку с целью полного и окончательного подавления обороны противника. Он планировал, что под прикрытием тяжелой артиллерии броненосцев минные тральщики смогут расчистить минные заграждения и полностью освободить флоту путь в пролив.

Это была хорошая идея, но, к несчастью, 15 же марта Карден серьезно заболел, и его сменил контр-адмирал Де Робек, не очень веривший в возможности флота по подавлению артиллерии береговых укреплений Дарданелл. Руководитель, приступающий к рискованному предприятию без особой веры в его успех, обречен на поражение.

Британцы планировали начать следующий этап своих действий 18 марта. Их цель состояла в подавлении береговых батарей, которые прикрывали первые пять рядов минных заграждений. Это позволило бы тральщикам приступить к своей работе в ночное время суток. После разминирования флот мог продолжить движение по проливу, ведя огонь по оставшимся в строю береговым укреплениям. А затем тральщики должны были полностью разминировать последние пять рядов минных заграждений. Это означало бы полное освобождение Дарданелл для переброски войск и снаряжений, необходимых для мощной сухопутной операции и для установления бесперебойного канала связи с Россией.

Проклятие коллегиальности

Цель коллегиальности – объединение интеллектуальных усилий в подготовке к принятию решений. Непосредственно решение должен принимать один человек – тот, который отвечает за соответствующее дело и имеет все необходимые властные полномочия. Коллегиальность размывает ответственность и расшатывает власть.

Огонь был открыт в одиннадцать утра. Объединенным силам английского и французского флотов удалось под сильным огнем противника подавить (но не разрушить) среднюю линию турецких укреплений. Однако вместо того чтобы развивать успех и продвигаться вперед, адмирал Де Робек перед новой атакой решил отойти. Во время маневра один из французских броненосцев подорвался на мине и затонул, а спустя несколько часов английский линейный крейсер Inflexible попал на мину и вынужденно ушел к берегу турецкого острова Бозкаада. Еще один английский броненосец, Irresistible, также натолкнулся на мину, полностью потерял ход и был оставлен командой. Посланный для его отбуксировки броненосец Ocean подорвался на мине и потерял управление, оставшись совершенно беззащитным.

Потеряв один французский броненосец и три английских, обескураженный Де Робек приказал прекратить операцию.

«Никогда не сдавайтесь, никогда, никогда, никогда…»

Речь в школе Хэрроу. Лондон, 29 октября 1941 года

Это было постыдное поражение. Черчилль призывал к возобновлению атак и информировал Де Робека, что к нему на помощь посланы еще четыре корабля. Потери судов не обескуражили его: из них лишь Inflexible был современным боевым кораблем, а остальные не представляли особой ценности. Черчилль предполагал (как выяснилось позже, это было очень точное предположение), что турки израсходовали большую часть своего боезапаса, и сопротивление последующим атакам с моря будет намного слабее. Кроме того, потеря броненосцев высвободила большое число моряков, которые были готовы заменить преимущественно гражданские команды минных тральщиков и заниматься разминированием даже под вражеским огнем, – настолько сильным было их желание делать это. Генри Моргентау, в то время посол США в Турции, сообщал, что в Константинополе считали атаку неизбежностью и никто не сомневался в предстоящем падении турецкой столицы, последующем падении правительства и, как следствие, выхода Турции из войны.

Но адмирал Де Робек, который никогда не был горячим сторонником операции, полностью утратил волю к борьбе. Гибель нескольких кораблей привела его в ужас. В своем рапорте в Адмиралтейство от 23 марта он попросил о помощи сухопутных войск прежде, чем он сможет приступить к продолжению атаки с моря. В результате великолепная возможность была полностью утрачена, поскольку сухопутный штурм не мог начаться раньше апреля. Турки использовали длинную паузу между морской операцией и высадкой десанта для укрепления своих позиций, сделав их практически неприступными, и создали на полуострове Галлиполи те же условия, которыми отличался Западный фронт.

Поле боя представляло собой многочисленные ряды траншей, делавшие любые маневры невозможными и позволявшие только взаимное массовое уничтожение. С 25 апреля 1915 года по 6 января 1916 года австралийские и новозеландские войска сражались и погибали на полуострове. Общие потери в боях составили 252 тысячи человек, из них 46 тысяч убитыми, но каких-либо позитивных результатов это не принесло.

В то время Черчиллю пришлось принять всю вину за случившееся на себя. 15 мая 1915 года адмирал Фишер подал в отставку, и это побудило премьер-министра Асквита к формированию нового коалиционного правительства с целью восстановления контроля над политической ситуацией. В новом правительстве Черчилль не должен был сохранить за собой пост первого лорда Адмиралтейства. 21 мая он обратился к Асквиту: «Позвольте мне выстоять или пасть вместе с Дарданеллами, но не забирайте их у меня». Его просьба была безрезультатной.

«Успех – это способность терпеть одну неудачу за другой, не теряя ни капли энтузиазма».

Высказывание, приписываемое Черчиллю

Катастрофа в Дарданеллах менее сильного человека могла бы сломить. Но при всем своем огорчении и возмущении Черчилль не впал в депрессию. Выстоять ему очень помогли краски и холсты: увлечение живописью сохранилось у него на всю жизнь и стало способом восстановления душевных сил, а не просто хобби. Затем он вновь направился в центр событий, приняв командование 6-м полком Королевских шотландских фузилёров[7], – вместе с ним он воевал во Франции с ноября 1915 по май 1916 года. В июле 1917 года Дэвид Ллойд Джордж сменил Асквита на посту премьер-министра и предложил Черчиллю место в правительстве. Хотя по статусу новая должность была несравнима с постом первого лорда Адмиралтейства, Черчилль принял предложение без малейшего сожаления или недовольства. Он стремился вновь занять место в правительстве, чтобы участвовать в военном руководстве и в политической жизни Великобритании.

Черчилль не просто пережил Дарданелльскую неудачу – он извлек из нее важные уроки. Он понял, что без адекватного тактического воплощения стратегия подобна невысказанной идее, то есть она мертва. Он понял, что знания и мнения экспертов, авторитетов в данной области знаний и советников имеют большую ценность, но действенное решение не может быть принято коллегиально. Один руководитель, один мыслитель и один решающий голос должен иметь верховную власть. Но и этого недостаточно. Человек, несущий ответственность за принятые им решения, должен обладать всеми полномочиями, необходимыми для их воплощения. Его авторитет не должен ставиться под сомнение, его приказы не могут оспариваться или саботироваться.

Принцип полноты властных полномочий стал, вероятно, одним из важнейших уроков катастрофы в Дарданеллах. Позже Черчилль добавил к этому еще четыре принципа, которые, по его мнению, должны лежать в основе любых важных решений, не обязательно в военной области.

1. Любая операция должна иметь разумные предпосылки к успеху. Это вовсе не значит, что ее успех должен быть обеспечен наверняка. Черчилль был готов рисковать и жертвовать многим, но он никогда не признавал бессмысленной храбрости.

2. Нельзя предпринимать операции или вести кампании, которые могут помешать достижению высших целей. Так, например, когда Соединенные Штаты вступили во Вторую мировую войну, общественное мнение жаждало немедленного отомщения Японии за ее нападение на Перл Харбор. Однако Черчилль и Рузвельт сошлись во мнении, что совместные усилия Америки и Великобритании должны быть в первую очередь направлены против Гитлера. Мощный импульс возмездия следовало приглушить, чтобы бороться с более серьезной и непосредственной угрозой, нависшей над Европой.

3. Главное – подготовка. На фоне всех остальных срывов, происходивших в ходе Дарданелльской операции, драгоценное время, которое можно было использовать для ее тщательной подготовки, было растрачено на бесполезные споры и колебания.

4. Наконец, Черчилль осознал, что успешное исполнение плана требует абсолютной сосредоточенности, решимости и глубокой преданности делу. Этих качеств трагически не хватило для успеха в Дарданеллах.

5
Просто выполняйте свою работу

«Девиз британского народа – дело несмотря ни на что».

Речь в Лондонской ратуше, 9 ноября 1914 года

И по сей день историки спорят о степени вины первого лорда Адмиралтейства Уинстона Черчилля в катастрофической неудаче Дарданелльской морской операции и в еще более неудачной сухопутной операции на полуострове Галлиполи во время Первой мировой войны. Не подлежит обсуждению как минимум одно: в условиях существовавшей в то время в Британии военной администрации Черчилль целиком отвечал за эти операции, но и близко не имел возможности полного контроля над ними. Отсутствие полномочий при полной ответственности за результат – фатальная ситуация для любого руководителя. И Черчилль не стал исключением. Всю вину возложили на него и в итоге – может, вполне заслуженно, а может, просто сделав из него козла отпущения, – отправили в отставку.

Сначала Черчилль оправлялся после этого удара, с головой уйдя в свою любимую живопись. Но довольно скоро решил, что ему стоит вернуться к активному участию в войне. Поздней осенью 1915 года он согласился принять командование 6-м полком Королевских шотландских фузилёров в звании подполковника. Вряд ли кому-то пришло бы в голову назвать участие в боях на Западном фронте целебным средством. Но для Черчилля это оказалось именно так, и нетрудно понять почему. Вести за собой тысячу человек для решения конкретной боезадачи и нести всю ответственность за ее решение при всей полноте властных полномочий командира подразделения было намного интереснее и полезнее, чем увязать в бюрократической трясине, когда ответственность и власть распределяются в неравных долях, а обвинения сыплются как из рога изобилия. Черчилль успешно переносил фронтовые тяготы и опасности, знакомые ему по офицерской молодости на северо-западе Индии и в Южной Африке. И это помогло ему восстановить свой боевой дух и уверенность в себе как в руководителе.

«Великим людям нужна разборчивая критика. Потоки огульных обвинений действуют подобно ледяному душу, но при этом не отличаются содержательностью».

Цитируется по: «Уинстон Спенсер Черчилль: Слуга Короне и Содружеству», под редакцией сэра Джеймса Марчанта, 1954

Тем не менее Черчилль негативно относился к возможности вернуться на высокий государственный пост. Его опозорили, уволили, и он считал обвинения в свой адрес несправедливыми. И все же потребность отличиться в служении интересам страны оказалась сильнее его оскорбленных чувств. Когда друг и сподвижник Черчилля Дэвид Ллойд Джордж, сменивший Асквита на посту премьер-министра, 16 июля 1917 года пригласил его вернуться в правительство, Черчилль ответил согласием. Из предложенных ему свободных постов он выбрал должность министра вооружений.

Безусловно, по сравнению с позицией первого лорда Адмиралтейства это выглядело понижением, поскольку не подразумевало членства в военном кабинете – узком кругу правительственных чиновников, принимавших основные военно-стратегические и политические решения. Черчилль понимал это, но, похоже, рассматривал свое назначение как некое тактическое отступление. Поздравляя его с новой должностью, его тетя Корнелия писала: «Советую вплотную заняться министерством вооружений и не пытаться руководить правительством в целом». В этом смысле она ломилась в открытую дверь – Черчилль вовсе не собирался объяснять премьер-министру, как ему следует руководить работой правительства. Он хотел наладить работу министерства вооружений лучше, чем это удавалось сделать кому-либо из его предшественников. Он согласился на эту работу и собирался заниматься именно ею. Если его самолюбие и было уязвлено неучастием в работе военного кабинета, он никак не позволял этому проявиться или оказывать какое-либо влияние на результаты своей деятельности.

И сотрудники министерства вооружений, и большая часть прессы отнеслись к его назначению весьма враждебно. Собрав сотрудников на первое совещание, Черчилль начал свое выступление с присущей ему откровенностью и заявил, что прекрасно понимает, что «с точки зрения собственной популярности приходится начинать с нуля». Но затем, не переходя к обычным и логичным в подобной ситуации оправданиям, он бросил собравшимся вызов. Черчилль объявил, что его политика будет направлена на ускорение и увеличение производства вооружений по сравнению с тем, что происходило до его назначения. В результате настроение сотрудников кардинально изменилось: они с энтузиазмом приняли вызов. Черчилль не стал заострять внимания на собственной персоне или на своей непопулярности, а начал работу на новой должности с определения главной цели, предложив сотрудникам возможность отличиться. И они восприняли это с восторгом.

Другое дело – пресса. Morning Post поприветствовала назначение Черчилля, назвав его «опасной и ненадежной величиной… блуждающей почкой политического организма». Черчиллю было ясно, что единственным способом завоевать доверие прессы и народа будут результаты его труда.

«Идеи рождаются сами по себе. Стимулирующей мощи широкой народной поддержки почти невозможно противостоять».

«Размышления и приключения», 1932

Первое серьезное испытание ожидало его буквально через несколько дней после вступления в должность. В течение полутора лет рабочие нескольких оружейных заводов, расположенных на реке Клайд в окрестностях шотландского города Глазго, вели спор с управляющими предприятий. В конечном итоге это вылилось в масштабную забастовку, которая в условиях военного времени была чревата катастрофическими последствиями. Предшественник Черчилля приказал уволить руководителей стачки, которых подвергли высылке с запретом проживать в районе Глазго из опасения, что они будут продолжать подстрекательскую деятельность. Из месяца в месяц запрет на проживание сохранялся, а предприятия стояли.

«Министерство (вооружений) весьма серьезное учреждение, почти такое же интересное, как и Адмиралтейство, но с одним огромным преимуществом – в нем не надо сражаться ни с гансами, ни с собственными адмиралами».

Цитируется по книге Мартина Джилберта «Уинстон Черчилль: жизнь», 1991

Когда Черчилль пригласил лидера «Клайдских изгнанников» Дэвида Кирквуда на встречу, тот ожидал «высокомерия, грубости и военных замашек». Вместо этого он увидел Черчилля, который «вошел, радушно улыбаясь и дружелюбно приветствовал меня, не оставляя места сомнениям в своей искренности». Кирквуд сразу же почувствовал, что «обрел друга». Черчилль знал, что улыбка способна на многое, но решил усилить свое обаяние, позвонив в колокольчик со словами: «Давайте-ка мы с вами попьем чайку с пирожными», – в качестве начала разговора. Этот простой жест оказал волшебное воздействие на дальнейший ход беседы. Как вспоминал Кирквуд, «вот передо мной человек, который, по идее, не должен бы заботиться о всяких плюшках, и он предлагает мне попить чайку с пирожными».

Но, рассказывая об этом, Кирквуд понимал, что Черчилль вовсе не миндальничает, а предлагает «преломить своего рода хлеб дружбы» за чаем и пирожными. Министр вооружений был мастером символического жеста, и символизм не остался незамеченным со стороны Кирквуда: «Это было великолепно. Мы спорили за чаем».

Несмотря на весь стресс, вызванный стремлением восстановить доброе имя после провала в Дарданеллах и Галлиполи, сдержать обещание увеличить производство вооружений и получить общественное признание, Черчилль смог принять своего «врага» по-дружески приветливо, со спокойной вежливостью и создать доверительную обстановку личной беседы. Он согласился с предложением Кирквуда прекратить забастовку при условии восстановления на работе «Клайдских изгнанников». И позаботился о том, чтобы сам Кирквуд получил менеджерский пост на лондонской патронной фабрике в Майл Энде. Morning Post поиздевалась над достигнутым соглашением, назвав его «рукой дружбы, протянутой… банде опасных отпетых агитаторов, постоянно сеющих смуту в среде трудящихся». Несмотря на насмешки, забастовка была немедленно прекращена, но не только это.

Кирквуд придумал систему материального поощрения рабочих, которая подняла производительность труда на патронной фабрике на самый высокий уровень в Великобритании. Черчилль получил результаты. Он не позировал. Он не взывал к высоким материям или именам и не проповедовал патриотизм. Он просто делал свою работу.

«Не стоит сбивать человека с ног, если только вы не хотите поставить его обратно на ноги в лучшем умонастроении».

Речь в Нью-Йорке 25 марта 1949 года

Черчилль был готов идти на компромиссы ради решения задач. 15 августа он внес в Палату общин законопроект «О вооружениях в военный период», который был направлен на рост производства при сохранении «социального мира».

В законопроекте содержались статьи, предусматривавшие премирование работников, имеющих профессиональную подготовку, и гарантии того, что участие в профессиональных объединениях или трудовых спорах не может быть причиной применения каких-либо штрафных санкций.

Представляя законопроект, Черчилль пояснял, что войну можно выиграть только при поддержке «широких масс трудового народа». Невозможно заставить людей оказывать такую поддержку, она должна быть плодом «лояльности и спонтанного порыва», а при ее отсутствии «нам следует ожидать катастрофических результатов».

Завоевывайте авторитет ежедневно

Слишком многие менеджеры считают, что их авторитет определяется названием их должности или должностной инструкцией. Тогда как в действительности он зависит от людей, которыми они управляют. Лидерам нужны сторонники. Но они должны быть добровольными. Если авторитет и власть навязываются, вряд ли можно говорить о лояльности и преданности подчиненных. Будьте убедительны – люди должны поверить вам и пойти за вами. Завоевывайте авторитет ежедневно.

На посту министра вооружений Черчилль впервые стал придерживаться принципа самоограничения, который во время следующей войны станет для него одним из важнейших. Надо иметь максимально возможное количество силы и властных полномочий, но применять их с величайшей сдержанностью. Намного лучше, если люди работают на общее благо добровольно и от всей души, а не под принуждением. Надо, чтобы лояльность и спонтанный порыв стали «привычным делом».

Черчилль поднимал производство военной продукции, обращаясь не только к военным предприятиям и их работникам. Он наводил порядки и непосредственно во вверенном ему министерстве вооружений. К примеру, сократил бюрократию, заменив около полусотни департаментов единым Советом по вопросам вооружений. В него входили всего одиннадцать человек, каждый из них отвечал за состояние дел и имел руководящие полномочия в конкретной области деятельности. В состав Совета входил также секретариат, координировавший поставку сырья и материалов и контролировавший методы производства. Это позволяло оптимизировать все процессы и этапы производства вооружений. Черчилль держал деятельность Совета под пристальным вниманием, изучая отчеты о еженедельных заседаниях и задавая вопросы по мере необходимости. Совет создавал временные комиссии, чтобы иметь возможность привлечь к делу промышленников и коммерсантов из частного сектора, способных решать вопросы намного быстрее и эффективнее, чем гражданские служащие или высокие правительственные чиновники. Черчилль не строил империю и не занимался контролем ради контроля. Его целью всегда были результаты. В письме премьер-министру Ллойд Джорджу он писал: «Я в восторге от этих талантливых бизнесменов, помогающих мне изо всех сил. Очень приятно работать с компетентными людьми».

Работайте на результат

Черчиллю надо было увеличить производство вооружений. Важнейшим шагом в этом направлении было прекращение трудовых конфликтов на оборонных предприятиях, и он в первую очередь сосредоточил все усилия на достижении результата. Черчилль не поддался искушению продемонстрировать силу наказанием лидеров рабочего движения или принуждением к подчинению. Он понимал то же, что понимают все эффективные руководители: намного проще корректировать проблему, чем пытаться корректировать людей. Отсюда его стремление к компромиссу с лидерами рабочего движения и выраженная склонность к применению мер позитивного стимулирования труда в противовес штрафным санкциям. Консервативная пресса критиковала его за уступки «опасным элементам». Возможно, это и так. Но он получил желаемый результат и для себя, и для отчаянно нуждавшейся в нем страны. Его политика способствовала значительному росту военного производства.

Даже если не принимать в расчет вопросы, связанные с несправедливостью обвинений, следует все же признать, что на посту первого лорда Адмиралтейства Черчилль потерпел неудачу. Этот вывод основан на единственном объективном и значимом критерии: результативности. Однако следствием неудачи стало в том числе и его согласие занять должность «с понижением», которая не давала столь широких полномочий и не подразумевала членства в Военном кабинете.

И Черчилль принялся за работу без малейшего раздражения, с огромным энтузиазмом и искренностью. Ему удалось установить сердечные и продуктивные связи с рабочими, усовершенствовать и упростить деятельность самого министерства и руководить махиной военного производства в целом настолько эффективно, что ко дню окончания военных действий 11 ноября 1918 года в армии, как ни удивительно, наблюдался излишек боеприпасов. Было ли это шагом назад, менее значительной работой? Для Уинстона Черчилля значение имела только победа, и в качестве министра вооружений он внес в ее достижение неоспоримый вклад.

Любой менеджер должен прежде всего научиться хорошо управлять собой. Потерпев неудачу в роли первого лорда Адмиралтейства, Уинстон Черчилль не поддался чувствам и не стал вести себя как несправедливо обиженный. Вместо этого он взялся за работу на более низкой должности и превратил ее в триумф, добившись результатов, способствовавших скорейшей победе над врагом.

В характере многих лидеров есть склонность к доминированию и подчинению себе окружающих. Эта черта приводит к растрате энергии и сил попусту. Истинной целью руководителя должны быть лучшие результаты: более высокая прибыль, более эффективное производство, более качественные товары, более высокий уровень сервиса или любой другой критерий, определяющий успешность предприятия.

Забудьте о своем эго и займитесь работой, которая вам поручена. Судите о сотрудниках по результатам их труда.

6
Убедитесь на собственном опыте

«В основе всего – перемены. Постоянно используя одну только часть своего ума, человек может износить ее точно так же, как локти рукавов сюртука».

«Размышления и приключения», 1932

Если вас попросят быстро набросать перечень основных лидерских качеств, вам вряд ли придет в голову включить в их число любопытство. А вероятность того, что вы поставите его во главе списка, еще меньше. Однако за примерами того, к чему может привести отсутствие этого качества у руководителя, не надо ходить очень далеко. Английский король Георг III не отличался интересом к народным волнениям в «своих» американских колониях и не делал ничего, чтобы предотвратить революцию. В результате колоний он лишился. Совсем недавно другой Джордж – на сей раз сорок третий президент Соединенных Штатов – постоянно подвергался критике за отсутствие «разумной любознательности», поскольку он втянул страну в ненужную войну и неумело ею руководил. Его неудачи не в последнюю очередь объясняются нежеланием подвергать сомнению правильность собственных политических решений и компетентность своих советников.

Но вернемся к Уинстону Черчиллю. Какие бы лидерские качества вы ни включили в свой краткий список, можно смело ручаться, что он обладал ими в избытке. Но именно любопытство, которое скорее всего не вошло в ваш список, ярко выделяло его как выдающегося руководителя.

«Я всегда готов учиться, но мне не всегда нравится, когда меня учат».

Речь в Палате общин 21 мая 1952 года

Черчилль интересовался практически всем: географией, политикой, наукой, техникой, литературой, историей и жизнеописаниями. Любознательность отразилась в многосторонности его занятий: военный, журналист, историк, лауреат Нобелевской премии по литературе, жадный читатель, политик, художник, каменщик, ценитель виски и сигар. Любознательность Черчилля была не праздной. Она заставляла его вникать в каждую мелочь того дела, которое он считал важным. При этом он старался в минимальной степени полагаться на сторонние оценки. Его последней правительственной должностью во время Первой мировой войны был пост министра вооружений, то есть чиновника, отвечающего за создание, производство и поставку оружия и боеприпасов. Для большинства членов правительства это стало бы обычной кабинетной работой. Однако Черчилль не мог спокойно сидеть на месте и выезжал на Западный фронт при любой возможности. Он считал, что в таких вопросах, как действенность различных видов вооружений и расход боеприпасов, нельзя полагаться только на отчетные данные, а следует лично увидеть происходящее.

С приближением конца войны осенью 1918 года Черчилль лично выезжал на фронт при каждом наступлении британских войск. Невзирая на опасность, он занимался оценкой эффективности применения артиллерийских систем, иприта[8] и оружия, которое, по его личному убеждению, должно было обеспечивать победу в войнах будущего, – танков.

Он старался, чтобы его оценки очевидца были максимально объективными. Он лично проводил инвентаризации использованного и наличного боезапаса и предупреждал премьер-министра Ллойд Джорджа о том, что чрезмерный расход артиллерийских снарядов грозит их нехваткой к началу 1919 года. Черчилль ни в коей мере не призывал к экономии боеприпасов – напротив, он был убежден, что их активное применение ускорит окончание войны. Но он считал необходимым наращивать производство на случай худшего сценария, который заключался в продолжении длящейся уже четыре года войны и в 1919 году.

«Я всегда любил бабочек. Бабочка – нечто сияющее, трепещущее, устремленное с расправленными крыльями навстречу солнцу, а в следующее мгновение – исчезающее в сумраке леса».

«Мои ранние годы», 1930
Собственноручно

Многие высшие руководители предпочли бы обвинение в незаконном обогащении обвинению в микроменеджменте[9], который считается смертным грехом при управлении компанией. Действительно, нельзя одновременно находиться везде, да это и не требуется. В то же время лучше в некотором смысле заниматься микроменеджментом, чем выстраивать множество барьеров между собой и повседневной операционной деятельностью. В конечном итоге любое важное управленческое решение должно основываться на личном знании происходящего в той области, которую оно будет затрагивать. Собирайте информацию, впечатления, мнения и аналитические выводы других людей, но не полагайтесь только на них. Спуститесь в окопы и поработайте руками. Помимо того, что вы получите неискаженную картину происходящего, ваше появление на передовой поднимет боевой дух людей – они поймут, что вы с ними на связи.

Черчилль не только считал снаряды и воронки. Горячий сторонник использования танков (в отличие от многих других военачальников, которые относились к этому виду вооружений скептически), 10 сентября он направил Ллойд Джорджу взволнованное письмо. Он описал, какие последствия вызывает недостаток этих боевых машин. Когда наступающие пехотинцы отрывались на слишком большое расстояние от танков, они становились полностью уязвимыми для вражеского пулеметного огня. Черчилль наблюдал, как на участке фронта шириной всего 380 ярдов погибли 400 канадских солдат и всего не более сотни немецких. «Вы были бы шокированы, – писал он премьер-министру, – видом поля боя, на котором время от времени захлебывалась наша атака. Это было похоже на полосу водорослей и морского мусора, который оставляет после себя откатившийся на время прибой». С помощью яркой картины, описать которую мог только непосредственный свидетель, Черчилль доказывал необходимость наращивания производства танков и более серьезного обучения танкистов. Кроме того, он призывал к созданию быстроходных машин, способных поддерживать любую скорость атаки пехотинцев, обеспечивая им необходимую поддержку и защиту.

Поездки Черчилля давали ему возможность приобрести и другие знания. 9 сентября он писал своей супруге Клементине, что «сельская местность лежит в руинах» и описывал «боль, грязь и мерзость запустения», которые царили повсюду. Такие зрелища не просто убедили его в том, что война – «мерзость» (в отличие от многих других британских политиков Черчилль живо поддержал идею создания Лиги Наций, считая, что это даст больше возможностей для предотвращения войн в будущем), но и способствовали его стремлению всеми силами содействовать ее скорейшему прекращению. Поэтому 12 сентября он писал Клементине о своем желании «угостить немцев хорошей порцией иприта», который в тот момент только что пополнил британский арсенал. На самом деле это был даже не газ, а тонкая воздушно-капельная взвесь, которая при контакте с кожей причиняла острую боль и вызывала сильные ожоги. Попадание высоких концентраций иприта в легкие вызывало обильное выделение внутренних секреций, приводящее к смерти. Иприт мог превращаться в конденсат и падать на землю в виде легкого дождика, собираясь в лужи на дне окопов и траншей, которые не испарялись долгое время после окончания боя. Несчастный солдат, ступивший в зараженный окоп или прыгнувший в него в поисках укрытия, ощущал себя заживо сожженным. По указанию министерства вооружений британские специалисты по химическому оружию создали особо мощную форму иприта, «и, как я думаю, у нас его достаточно, чтобы произвести нужный эффект. Слышать стоны погибающих немцев будет очень приятно». Черчилль надеялся, что новый отравляющий газ заставит уставших и деморализованных немецких солдат сдаваться. 15 сентября он писал Клементине, что газ уже в пути к линии фронта. «Надеюсь, что почти тысяча тонн этого дьявольского зелья выльется на варваров до конца текущего месяца». Конечно, это выглядит ужасным. Но еще ужаснее было месяцами наблюдать растущие горы трупов английских солдат. Черчиллю понравилось лично наблюдать за ходом сражений и лично заниматься военными вопросами. В письме к жене он признавался, что более ничуть не сожалеет о том, что «не может заниматься общеполитическими вопросами» в составе Военного кабинета. Он видел, что его труд оказывает конкретное позитивное влияние на развитие ситуации в войне. И признавался: «Я доволен тем, что мое имя связывается с блестящим техническим оснащением британской армии и рад понимать, что могу быть ей полезен множеством различных способов».

Эффективный руководитель безгранично любознателен. Он хочет увидеть все своими глазами. Он хочет знать детали каждой операции своего предприятия. Он нуждается в прямом, неискаженном восприятии происходящего и готов рискнуть быть обвиненным в микроменеджменте ради удовлетворения собственной любознательности.

7
Будьте справедливы

«Прежде чем проявлять доброту, надо проявить справедливость»

Речь в Манчестере 6 декабря 1947 года

Сразу же после наступления перемирия, ознаменовавшего собой конец Первой мировой войны, премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж попросил Черчилля оставить пост министра вооружений и возглавить объединенные военное министерство и министерство авиации с 9 января 1919 года. В новом ведомстве Черчилль отвечал за управление демобилизацией британской армии, насчитывавшей около трех с половиной миллионов человек. Сама по себе эта цифра уже говорила о сложности задачи. Но оказалось, что все значительно труднее, чем можно было ожидать. Управление военным министерством потребовало много большего, чем расформирование армии. Несмотря на окончание войны, потребность в значительном количестве военной силы не исчезла из повестки дня. Нужно было ввести оккупационные войска в Германию, нуждались в помощи и антибольшевистские силы России. Ближний Восток также представлял собой «горячую точку» вооруженного конфликта. Но даже если бы Британия была в состоянии просто распустить армию и отправить ветеранов по домам, что могло ждать их там? Резкое сокращение производства для военных нужд привело бы к тому, что в Англии оказалось бы значительно больше мужчин, чем средств для поддержания их существования.

Бунты в армии и беспорядки начались за два дня до того, как Черчилль приступил к исполнению новых обязанностей. Тысячи солдат собрались у лондонской правительственной резиденции Уайтхолл с криками о том, что война закончена, они выполнили свои обязанности и хотят домой. Некоторые просто отказывались выполнять приказ отправиться в Германию для продолжения службы в оккупационных войсках. Другие начинали бунтовать, когда получали направление в далекую Россию, раздираемую гражданской войной.

«Только Ленин мог бы вывести русских из того болота, куда он сам их завел. Он видел это, он повернул туда, но он умер… Русские остались погибать в болоте. Первая трагедия России – рождение Ленина; вторая – его смерть».

«Мировой кризис», 1923–1931

Черчилль начал изучать ситуацию за день до официального вступления в должность министра. Он задал вопрос генералу, отвечавшему за Лондонский военный округ, о том, сколько у него войск для подавления бунтовщиков. Получив ответ, он спросил: «Они лояльны?» Генерал ответил: «Полагаю, да». «Можем ли мы арестовать бунтовщиков?» – спросил Черчилль, на что генерал сказал: «Мы не уверены в этом». Не вступая в дискуссию, Черчилль поинтересовался, есть ли у генерала какие-то другие предложения. Их не последовало, и Черчилль отдал лаконичный приказ: «Арестуйте бунтовщиков».

Классический Черчилль

В ситуации с «уайтхолльскими бунтовщиками» мы видим классического Черчилля, у которого есть чему поучиться любому управленцу. Изучите ситуацию, посоветуйтесь с человеком, отвечающим за данный участок, узнайте его точку зрения. И если события не предвещают улучшения, действуйте так, как считаете необходимым. Если надо что-то делать, выбирайте лучшее из возможных решений. А затем действуйте – именно так поступал Черчилль.

Он не рассчитывал, что аресты пройдут гладко, но, к удивлению, бунтовщики не оказывали сопротивления и сдались добровольно. Их покорность навела Черчилля на мысль о возможности разрядить напряженную ситуацию. Он совершенно не хотел закручивать гайки, тем более в отношении тех, кто теперь подчинялся приказам. Вместо того чтобы применять строгие меры, он решил поощрить соблюдение дисциплины, предложив урегулировать вопрос не только по-настоящему справедливым, но и впечатляющим образом. Он хотел не только разрешить текущий кризис, но и продемонстрировать эту возможность миллионам людей, с нетерпением ожидавших демобилизации.

Главная сила – это сила самоограничения

Под руководством Черчилля демобилизация проходила спокойно везде, за исключением Кале. Там взбунтовались 5000 военнослужащих, не уволенных в запас. Фельдмаршал сэр Дуглас Хэйг руководил силами подавления мятежников. Он арестовал троих солдат, признанных подстрекателями, и доложил Черчиллю, что их нужно расстрелять в качестве средства устрашения. Черчилль немедленно отреагировал, телеграфировав Хэйгу, что, если эти люди не запятнали себя кровопролитием, он «не считает применение смертной казни обоснованным». Казнь не только будет несправедливой, но и плохо повлияет на общественное мнение. Он приказал Хэйгу найти наказание, в большей степени соразмерное содеянному. По мнению Черчилля, главная сила лидера заключается в самоограничении.

В соответствии с действовавшими на тот момент предписаниями военного министерства, любой солдат, прослуживший не менее четырех месяцев, имел право вернуться домой, но только если мог доказать наличие ожидающего его рабочего места. В противном случае даже военнослужащие, прошедшие все четыре долгих и мучительных года войны, не подлежали демобилизации. Всего через четыре дня после разгона бунтовщиков на Уайтхолл Черчилль объявил о серьезных изменениях действующих правил. Те, кто служил на фронте в составе действующей армии, подлежали демобилизации в порядке, основанном на сроке службы. Это не зависело от наличия или отсутствия рабочего места. В первую очередь это были мужчины, зачисленные на действительную военную службу до 1916 года. Следующими подлежали демобилизации те, кто прослужил два года или меньше, опять же, вне зависимости от ситуации с рабочими местами в гражданской жизни. И наконец, предусматривалась особая очередность демобилизации для тех, кто прослужил два года или менее, но получил боевые ранения.

Страна горячо приветствовала справедливость введенной Черчиллем системы. И сам он очень гордился, заметив в разговоре с одним из друзей: «Это одна из лучших вещей, которые мне удалось сделать». Тем не менее для оккупации Рейнской области нужны были военные силы, и эта проблема оставалась актуальной. Черчилль считал необходимым поддержать призывную систему для того, чтобы сохранять численность армии в один миллион человек. Убедить в этом премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа было непросто. Но в конечном итоге Черчиллю разрешили призвать его миллион.

«Когда он в ударе, он способен уговорить птицу упасть с дерева».

О Ллойд Джордже в книге «Размышления и приключения», 1932

Это был первый британский призыв в условиях мирного времени. Черчилль считал, что оккупационные войска в Рейнской области абсолютно необходимы для контроля за соблюдением условий перемирия. По сути, они представляют собой продолжение воинской обязанности военного времени. Поэтому он не испытывал сожалений, направляя туда новобранцев. В то же время Черчилль считал совершенно неправильным направлять призывников в далекую Россию для подкрепления антибольшевистских сил. К тому же он полагал, что британское общественное мнение будет против этого. Также он был уверен, что массу возражений встретит идея отправить в Россию профессиональных военных. Поэтому на борьбу с большевиками в Россию он решил направлять только добровольцев, которые ясно выразили свое желание. В качестве военного министра Черчилль имел право направить любого военнослужащего к любому месту несения службы, но он верил в то, что честные и справедливые решения только укрепляют авторитет его власти.

Несправедливое применение власти является тиранией. Уинстон Черчилль не был тираном и считал, что народы Великобритании никогда не потерпят тирании. В разные периоды времени и в различных ситуациях лидер может быть способен или неспособен предоставить подопечным пищу, кров, одежду или защиту, в которой они могут нуждаться. Но, сознательно ограничивая применение своей власти, он всегда может действовать разумно и справедливо. В использовании этого ресурса – справедливости – лидер не должен быть экономным.

8
Обозначьте черту

«Мы скорее предпочтем увидеть Лондон в руинах и пожарищах, чем в позорном рабстве у неприятеля».

Из выступления по радио, Лондон, 14 июля 1940 года

Компании и люди, лишенные гибкости, не реагируют на изменения и поэтому обречены. В зависимости от вида организации, общего состояния рынка, конкурентной среды и отрасли эта обреченность может выразиться в мгновенной гибели или в медленном, продолжительном умирании. Или же упереться в жесткий потолок. Как говорил Ральф Уолдо Эмерсон[10], «безрассудное упорство – злой дух недалекого ума». В то же время чересчур гибкие компании, как и слишком гибких людей, заслуженно называют бесхребетными. У них нет собственного «я» и собственных принципов, и это порождает вакуум. Природа не терпит пустоты. И если ваша компания не заняла свою нишу, ее постараются заполнить собой другие. И весьма вероятно, что это не принесет вам пользы и не понравится вам.

Для успеха любого мероприятия жизненно важно умение импровизировать, творчески реагировать на изменения и создавать их самому. Однако существует предел, линия, которая обозначает границу главных свойств личности и ключевых принципов, которыми она руководствуется. Черчилль всегда обладал четким и ясным представлением о таком пределе и на всех этапах своей карьеры умел недвусмысленно обозначить линию, по которой он проходит. Например, на должности военного министра и министра авиации он одобрил использование авиации для «рассеивания» Шинн Фейн (военного крыла организации ирландских националистов) с помощью пулеметного огня и бомбежек, но он жестко положил конец тому, что происходило в другой части империи, индийском Амритсаре. Генерал Реджинальд Дайер заслужил прозвще «Амритсарский мясник», отдав приказ о расстреле мирных жителей, в числе которых были женщины и дети. Они собрались в парке Джаллианвала Багх на ежегодный праздник Байсахи – важнейший культурно-религиозный фестиваль жителей Пенджаба. Парк Джаллианвала представлял собой огороженную стеной площадь, к которой вели всего пять проходов. Четыре из них были очень узкими, а пятый блокировали солдаты Дайера и два броневика с установленными на них пулеметами.

«Ответственность – чудесное средство, если его применяют на трезвую голову».

Комментарий по поводу ненасильственных действий полиции во время разгона протестующих ирландских республиканцев в Дублине в сентябре 1922 года; цитируется по книге Мартина Джилберта «Черчилль: жизнь», 1991

Желая преподать индийцам урок после того, как английская учительница подверглась жестокому избиению антибритански настроенной толпой, Дайер приказал солдатам открыть огонь прямо по площади, где шел оживленный праздник. За десять минут было израсходовано около 1650 патронов. Дайер лично руководил расправой, направляя огонь по местам наибольшего скопления народа. Сначала шел обстрел площади, а затем – узких выходов, чтобы истребить как можно большее количество ищущих спасения людей. Официально сообщалось о 379 убитых и 1200 раненых среди гражданского населения. Неофициальные данные, в том числе и данные английских гражданских активистов, говорили о более чем тысяче убитых. Черчилль всегда неодобрительно относился к применению войск против гражданского населения. И в первую очередь позаботившись о лишении Дайера всех командных постов, он осудил бойню в Амритсаре, назвав ее «чудовищным событием». Затем он провозгласил так называемый единственный полный запрет, который должны были соблюдать командиры в случае народных волнений или бунтов:

«Я имею в виду запрет на то, что называется устрашением». Это был предел, который он установил, и он подробно объяснил, что это значит: «Под устрашением я подразумеваю массовое уничтожение или избиение определенной группы людей с целью запугать не только остальную толпу, но и население всей округи или даже целой страны. Этот метод неприемлем для нас ни в каком виде. Устрашение – средство, неизвестное в британской фармакопее»[11].

Он установил этот предел не только следуя личным моральным установкам, но и в качестве производной национальных ценностей. Меры устрашения были неприемлемы по целому ряду причин, и в первую очередь потому, что они совершенно не соответствовали британской традиции.

Происшедшее в Амритсаре привело Черчилля в бешенство. Но он сумел подавить свой гнев, чтобы сформулировать возмущение общества и установить предел от лица всей британской нации. Он выразил это красноречиво и недвусмысленно изложенным правилом. Черчилль никогда не подставлял вторую щеку в случаях, если считал, что нанесено оскорбление. Он одобрял решительные действия по подавлению общественных беспорядков, но всегда делал это исходя из необходимости сохранения человеческих жизней. И никогда не поступался базовыми принципами морали, нравственности и гуманизма.

Обозначьте пределы

Как руководитель предприятия вы являетесь его «лицом» во внешнем мире. И действовать необходимо соответственно. При принятии решений вы не можете не учитывать собственные моральные ценности, но не стоит основываться только на них. Сопоставляйте политику компании со своими этическими принципами. Ваша задача как руководителя заключается в том, чтобы они не противоречили друг другу.

Через шесть лет Черчилль, находясь на посту канцлера казначейства в кабинете премьер-министра Стэнли Болдуина, живо поддерживал решение о направлении военных подкреплений в Китай после двух случаев нападения местных боевиков на англичан в портах. Он писал премьер-министру:

«Хуже смирения перед оскорблениями и насилием из страха перед военными действиями может быть лишь полная сдача на милость завоевателя. Как только вы приняли яд полной неспособности защищать свои права перед лицом агрессии со стороны определенной группы людей, требованиям, которым придется уступать, и унижениям, которые придется терпеть, не будет конца».

Здесь Черчилль впервые выступает как противник политики умиротворения, то есть уступок неправому делу ради поддержания мира. Это происходило за двенадцать лет до его знаменитого спора с премьер-министром Невиллом Чемберленом, который предлагал «умиротворить» Адольфа Гитлера, согласившись на аннексию Судетской области Чехословакии. Действительно, несогласие с политикой умиротворения составляло принципиальную позицию Черчилля, которая не претерпела заметных изменений в период между 1926 и 1938 годами. Готовность без колебаний обозначить четкий предел и замечательное умение пояснить природу и смысл такого предела сослужили Черчиллю и народу его страны великую службу в период Второй мировой войны. Особенно в моменты, когда, как казалось, британцы были не в состоянии защитить эти пределы. Например, 10 июля 1940 года Адольф Гитлер отдал приказ о первой из множества массированных бомбардировок Великобритании, известных под названием «Блиц». Он намеревался подготовить почву для операции «Морской лев» – полномасштабного вторжения на Британские острова. 14 июля, через четыре дня после начала «Блица», премьер-министр Черчилль выступил с радиообращением к нации из лондонской студии Би-би-си. От внимания Черчилля не ускользнуло, что день обращения совпал с Днем Бастилии, французским государственным праздником. И он рассказал аудитории, что год назад в Париже наблюдал, как французская армия и французская империя проходили с парадом по Елисейским Полям. «Кто мог предвидеть, что им уготовано в ближайшем будущем?» Это было признание неопределенности в период пугающей неуверенности. Однако Черчилль быстро перешел от ужаса и тревоги к вере: «Вера дана нам как помощь и утешение в моменты, когда мы с трепетом взираем за тем, как разворачивается свиток человеческих судеб. И я во всеуслышание заявляю, что верю, что среди нас есть те, кто увидит день Четырнадцатого июля в освобожденной Франции, вновь обретшей свое величие и славу, вновь вставшей в первые ряды поборников свободы и прав человека. Мгла рассеется. Как всегда, придет рассвет, и душа Франции с пониманием и нежностью обратится к французам и француженкам, которые, где бы они ни находились, в самый грозный час не утратили веры в Республику».

Как и в предыдущих речах, и во множестве последующих, Черчилль использует образы, которые невозможно в данный конкретный момент обнаружить в окружающей действительности. Всего пара предложений нужна ему для того, чтобы увести своих слушателей от пугающей неопределенности к полной уверенности («Мгла рассеется. Как всегда, придет рассвет») и нарисовать перед ними картину того, как будут вознаграждены граждане Франции, не поддавшиеся отчаянию. Послание к британцам звучало понятно: Берите пример с таких французов и француженок. Сохраняйте уверенность. Не отчаивайтесь, каким бы грозным ни был нынешний час.

Премьер-министр продолжил выступление обещанием помощи Франции, «другу Британии… сраженному наповал ошеломительным ударом». И поклялся от лица британцев «поступать так, чтобы каждое истинно французское сердце отзывалось радостью на известия о нашей борьбе; и чтобы не только Франция, но и все угнетенные страны Европы могли почувствовать, что каждая британская победа является шагом к освобождению континента от самого подлого рабства, в котором ему когда-либо доводилось оказаться». Это спасение не только Франции и Англии, но и всей Европы являлось «долгом» нации. Для Черчилля долг был главенствующим из всех принципов. Конкретное содержание этого понятия могло меняться в зависимости от обстоятельств, но сам принцип оставался неизменным.

Исполнить свой долг может оказаться непросто. «Все идет к тому, что война будет долгой и тяжелой», – признавал Черчилль. Кроме того, тяготит бремя неизвестности («Никто не знает, как развернутся события»), однако «точно известно одно: нацистское гестапо недолго будет править народами Европы. А мир не принесет себя в жертву гитлеровской доктрине ненависти, неумеренной жажды власти и подавления».

Так, от призыва к исполнению сурового долга, через упоминание о предстоящей долгой и трудной борьбе в условиях неизвестности, Черчилль приводит своих слушателей прямо к триумфу твердой уверенности в общем успехе – победе над Адольфом Гитлером. Но в самом начале этого пути необходимо «встретить бурю лицом к лицу и быть готовыми к худшему из того, что может замыслить тиран и исполнить враждебная сила».

– Смиренно отдаваясь на милость Господа, но сознавая, что служим делу освобождения, мы готовы защитить свою родную землю от нашествия, которым ей угрожают. Мы сражаемся сами по себе, но мы сражаемся не только за себя. Здесь, в этом величественном Городе-Убежище, который свято хранит свидетельства прогресса человечества и глубоко воспринял традиции христианства, здесь, среди морей и океанов, на просторах которых царит наш Военно-морской флот, под сенью небес, защищенных нашими доблестными и самоотверженными авиаторами, мы бесстрашно ждем угрожающего нам нападения. Возможно, оно случится этой ночью. Возможно, оно случится на следующей неделе. Возможно, оно не случится никогда. Мы должны быть равным образом готовы и к неожиданному яростному удару, и, что, наверное, еще труднее, к продолжительному боевому дежурству. Но будет ли предстоящее нам испытание кратким или долгим, или и тем и другим, мы не будем искать поблажек, мы не пойдем на переговоры; мы можем пощадить, но никогда не попросим о пощаде.

Вот где в итоге Черчилль устанавливает предел. Какой бы трудной ни оказалась предстоящая битва, не будет ни сдачи, ни переговоров, ни унизительной просьбы о пощаде.

Черчилль отлично понимал, что одно дело – установить предел, и совершенно другое – обеспечить его соблюдение в условиях бомбежек, которым подвергался Лондон, и на фоне победного марша гитлеровских войск по большей части Европы.

– Я хорошо могу понять испуг, который испытывают сочувствующие нам наблюдатели по ту сторону Атлантики или наши встревоженные друзья в странах Европы, пока не попавших под удар. Они не могут измерить наши ресурсы или нашу решимость и опасаются за нашу судьбу, видя, как многие государства и королевства разрушались под чудовищными ударами нацистской военной машины до основания за считаные недели или даже дни. Но Гитлеру пока не противостояла великая нация, обладающая такой же силой воли. Многие из захваченных им стран пали жертвой внутренних интриг прежде, чем попасть под удар агрессора. Их подтачивали изнутри, прежде чем сразить извне. Как еще вы объясните случившееся во Франции? Ее солдатам? Ее народу? Лидерам этого народа?

Но здесь, на нашем Острове, мы находимся в добром здравии и бодрости духа. Мы видели, с какой научной тщательностью Гитлер готовил планы разрушения соседних с Германией стран. Мы видели, как подтачивали изнутри и низвергали французов. Поэтому мы можем быть уверены, что существует – вполне возможно, уже многие годы, – план разрушения Великобритании, которая, ко всему, имеет честь быть его главным и первоочередным врагом. Я могу лишь сообщить, что любой план вторжения в Англию, который имелся у Гитлера два месяца назад, должен быть полностью пересмотрен в соответствии с нашей новой позицией. Еще два месяца, нет, даже месяц назад, наши главные усилия были направлены на то, чтобы оставить главные силы нашей армии во Франции. Все регулярные войска, все производимые боеприпасы и большая часть наших военно-воздушных сил должны были направляться во Францию для ведения боев там. Но теперь все это вернулось на родину. Никогда в ходе последней войны – или в ходе этой – на нашем Острове не находилась армия, сравнимая по своему мастерству, техническому оснащению и количеству людей с той, которая охраняет нас сегодняшним вечером. Сейчас под ружьем в британской армии состоит полтора миллиона человек, и от недели к неделе в течение июня и июля их организованность, обороноспособность и ударная сила нарастали лавинообразно…

Установив предел, Черчилль прилагал невероятные усилия к тому, чтобы показать, что он реален, что его возможно удержать. И даже если Королевскому военно-морскому флоту и Королевским военно-воздушным силам не удастся остановить вторжение, «народ не подчинится ему, склонившись в безразличии, как это можно было, к нашему сожалению, видеть в других странах».

– Мы будем защищать каждую деревню и каждый город, большой или малый. Сама по себе громада Лондона, в котором сражение будет идти за каждую улицу, сможет поглотить вражескую армию целиком: и мы скорее увидим Лондон в руинах и пожарищах, чем в позорном рабстве у неприятеля. Я буду говорить об этом, потому что необходимо информировать наш народ о наших намерениях и таким образом вернуть ему уверенность.

Рассказав о худшем сценарии – уличных боях в Лондоне, Черчилль перешел к детальному рассказу о том, что он назвал «великой неделей для Королевских военно-воздушных сил и Командования истребительной авиации. Они успешно сбили подавляющее большинство немецких самолетов, пытавшихся бомбить наши конвои в Ла-Манше или нарушать границы нашего воздушного пространства». Кроме того, он похвалил «мощь Королевского военно-морского флота. Более тысячи боевых кораблей, выполняющих боевое патрулирование под английским военно-морским флагом, способны максимально быстро направить необходимые силы на защиту любой части Британской империи, оказавшейся под угрозой. А также обеспечить постоянную связь с Новым Светом, откуда, по мере углубления конфликта, будет поступать все более значительная помощь». Не возьмет ли Гитлер Британию измором? «Не правда ли, замечательно, что после десяти месяцев бесконечных нападений вражеских подводных лодок и самолетов на наши торговые суда, резервы продовольствия велики, как никогда прежде, а тоннаж нашего собственного торгового флота существенно возрос по сравнению с предвоенным периодом, при том, что мы контролируем еще и огромное число иностранных судов?»

«Зачем я так подробно рассказываю обо всем этом? – риторически спрашивает Черчилль. – Ни в коем случае не затем, чтобы побудить к ослаблению бдительности. Напротив, наши усилия в этом отношении должны быть удвоены. Я так подробно останавливаюсь на этих составных частях нашей мощи, на этих ресурсах, которые мы мобилизовали и контролируем, для того, чтобы показать, что правое дело обеспечено средствами для поддержания жизни. И что, упорно пробираясь сквозь темное ущелье, мы можем видеть солнечный свет, освещающий далекие нагорья».

Черчилль признал, что Британская империя огромна и разнообразна, но «есть нечто одно, что объединяет всех нас и поддерживает нас перед лицом общественности, а именно (как это становится все более известно) – что мы готовы к любым трудностям, выдержим их и возобладаем над ними…» Как обычно, от величественных, широких мазков Черчилль перешел к деталям: «Теперь все зависит от жизненных сил представителей британской нации во всех частях света, а также от всех наших присоединенных народов и доброжелателей в каждой стране, которые ежедневно и еженощно делают все от них зависящее, жертвуют всем, пренебрегают любыми опасностями, переносят все невзгоды ради самого главного и до самого конца».

Он установил предел, но сделал это по поручению своего народа. По его объяснению, это была не война «кланов, князей, династий или национальных амбиций» и уж точно не война премьер-министра Уинстона Черчилля. Это была «война людей и идей. Существует огромное число людей, не только на этом Острове, но и в других странах, которые преданно выполняют свой долг на этой войне, при том что их имена навсегда останутся в безвестности, а дела не будут замечены. Это война Неизвестных Воинов. Но давайте все вместе стремиться безупречно выполнять наш долг и следовать своим убеждениям, и тогда темное проклятие Гитлера будет стерто со страниц нашей эпохи».

В высказывании Эмерсона «Безрассудное упорство – злой дух недалекого ума» ключевое слово – первое прилагательное, «безрассудное». Гибкость и восприимчивость важны для любой организации или руководителя, но в основе любого вашего дела должен быть прочный фундамент. Назовите этот фундамент как хотите – политикой, принципами, ценностями или идентичностью, – но он формирует абсолютный незыблемый предел, черту, которую ни вы, ни ваше предприятие не должны пересекать ни при каких обстоятельствах. Проведите ее, определите ее, возвестите о ней и объясните ее значение.

9
Всегда оставайтесь собой

«Никогда не сдавайтесь, никогда не уступайте, никогда, никогда, никогда и ни в чем – ни в большом, ни в малом, ни в великом, ни в мелком – никогда не уступайте ничему, кроме свой чести и здравого смысла».

Речь в школе Хэрроу, Лондон, 29 октября 1941 года

В 1924 году, в возрасте сорока девяти лет, Уинстон Черчилль оставил Либеральную партию, которую считал угасающей, и перешел к консерваторам. Он получил место в Палате общин от Консервативной партии. Но поскольку его «переход на другую сторону» был неожиданным, он не думал, что «получит приглашение присоединиться к правительству», то есть предложение занять министерский пост. Как оказалось, в этом случае он ошибался. Его дезертирство в ряды консерваторов рассматривалось ими как весьма ценное приобретение. И, перебрав многочисленные должности, которые могли подойти Черчиллю (включая посты министра торговли, военного министра, министра по делам колоний, возвращение в Адмиралтейство и прочие), премьер-министр Стэнли Болдуин попросил его подумать над возможностью стать канцлером казначейства.

Черчилль счел это предложением, от которого невозможно отказаться. «Это исполнение моих амбиций, – ответил он. – Я храню мантию, которую носил мой отец. Я буду гордиться возможностью служить вам на этой прекрасной должности».

Если бы Стэнли Болдуин получше разбирался в вопросах управления персоналом, такие комментарии заставили бы его призадуматься. Черчилль мог ответить Болдуину по-разному. К примеру, сказать о том, что очень интересуется вопросами экономики, что было бы вполне уместно для человека, направляющегося на должность, эквивалентную должности министра финансов США. На самом деле экономика интересовала его мало. За исключением идеи о том, что налоги на незаработанное богатство (в основном унаследованные состояния) должны быть высокими, а налоги на заработанное богатство (то есть полученное производительным трудом) – низкими. Считая, что такое перераспределение налогов будет стимулировать рост производства и как минимум не будет поощрять безделье, Черчилль в чем-то был похож на радикального американского экономиста Генри Джорджа. Однако сама эта идея свидетельствовала о том, что ее автор мыслит не экономическими, а скорее моральными категориями.

Как бы то ни было, но, отвечая на предложение, Черчилль ничего не сказал об экономической политике. Вместо этого он сослался на личные амбиции, которые подразумевали выполнение обета, данного им после смерти отца. А именно: вернуть лорду Рэндолфу его славное имя.

Пост канцлера казначейства был последней ступенькой к креслу премьер-министра, что было еще одной веской причиной согласиться на эту службу. В основном же Черчиллю просто не терпелось примерить на себя отцовскую мантию – и в прямом, и в переносном смысле. Однако он не очень-то подходил для такого рода работы.

Уинстон Черчилль, несомненно, был современным воплощением человека эпохи Возрождения. Его отличала потрясающая широта интересов и достижений в самых разных областях человеческой деятельности. Однако среди этих интересов и достижений никогда не значились финансы. Хотя он заработал очень приличные деньги как журналист и популярный писатель, он был не очень осмотрителен в отношении своего состояния, жил на широкую ногу и почти всегда тратил намного больше, чем мог себе позволить. Во всех других областях деятельности, которыми ему приходилось заниматься, от военного дела до социального обеспечения, Черчилль либо уже обладал обширными практическими познаниями, либо приобретал их, что служило хорошим фундаментом его стратегическому видению. Но для должности канцлера казначейства этого самого фундамента ему не хватало. Черчилль был очень силен в оригинальном мышлении. Почти всегда он глубоко прорабатывал идею, прежде чем попытаться дать ей практический ход. Любое предложение тщательно прокручивалось перед его мысленным взором. Однако в казначействе он совершил фатальную ошибку, согласившись с неоригинальной чужой идеей, в которой он не только недостаточно хорошо разобрался, но еще и не продумал все последствия ее воплощения.

По обстоятельствам?

В 1968 году д-р Лоуренс Дж. Питер и Рэймонд Холл опубликовали бестселлер «Принцип Питера». Это ироническое исследование иерархической организации, основанное на Принципе Питера, гласящем: «В иерархической системе любой работник поднимается до уровня своей некомпетентности». То есть: иерархические системы отмечают достижения своих сотрудников продвижением вверх по служебной лестнице, и в конечном итоге каждый из сотрудников оказывается на месте, где он недостаточно компетентен для того, чтобы выполнять свои обязанности. Таким образом, в иерархиях люди поднимаются до уровня своей некомпетентности.

Вопрос состоит в том, насколько обязателен Принцип Питера. В любой иерархической системе сотруднику трудно отказаться от повышения со словами: «Для этой работы мне не хватает квалификации». И конечно, в ответ на подобные речи чаще всего можно услышать рекомендацию поднапрячься. Справедливо и то, что многие люди вырастают до уровня своей ответственности. Когда президент Франклин Д. Рузвельт скоропостижно скончался 12 апреля 1945 года, многие опасались, что вице-президент Гарри С. Трумэн не готов занять его место. А больше всех этого опасался сам Трумэн. Но исполняя свой долг, он быстро вырос до уровня, который потребовала от него эта должность. Тем не менее в некоторых случаях отказ от позиции, которую вы считаете неподходящей для себя или к которой вы не готовы, может оказаться настоящим испытанием лидерского характера. Это обязательно затормозит вашу карьеру, но для нее будет еще хуже, если вы не справитесь или окажетесь во главе провального политического курса. «Пан или пропал» – прекрасный девиз, но только если вы не считаете, что второй вариант намного вероятнее, чем первый.

Казначейство приняло решение о возвращении к золотому стандарту денежного обращения еще до прихода Черчилля на пост канцлера. С началом Первой мировой войны в 1914 году английское правительство отменило золотой стандарт. То есть отказалось обеспечивать золотом бумажные деньги, выпускаемые Банком Англии, чтобы увеличить денежную массу, необходимую для финансирования военных расходов. Это была обычная практика для всех правительств в военное время. После перемирия Британия не возвращалась к золотому стандарту, что способствовало росту инфляции, но создавало атмосферу «доступности денег», благоприятную для роста промышленности и в целом для всех, чьи доходы определялись производительностью труда. Иными словами – для заработанных, а не унаследованных благосостояний. Именно первую из упомянутых категорий собирался поощрять и поддерживать Черчилль. Поэтому он был настроен против денежной политики казначейства и отказывался утверждать возвращение к золотому стандарту. Он аргументировал свою позицию тем, что «это благоприятствует особым интересам финансистов и наносит ущерб интересам производителей», и объявил, что ему «хотелось бы видеть менее самодовольные Финансы и более счастливую Промышленность». 17 марта 1925 года он пригласил на совместный ужин выдающегося экономиста Дж. М. Кейнса, который тоже был противником золотого стандарта, и руководителей казначейства, надеясь, что авторитетная риторика первого поможет убедить вторых поменять свою позицию. На этом этапе в дело вмешался премьер-министр Болдуин, в прошлом канцлер казначейства, который, как пишет в своей книге биограф Мартин Джилберт, рекомендовал Черчиллю «не раскачивать лодку, которая уже практически спущена на воду, и не оспаривать позицию, которую уже подтвердил Банк Англии».

Черчилль оказался в ситуации, до боли напоминающей ситуацию с его решением по операции в Дарданеллах во время Первой мировой войны. Ему было отказано в полных полномочиях по принятию решения, ответственность за последствия которого целиком возлагалась на него.

Ситуации были схожими, но не полностью идентичными друг другу. В 1915 году первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль столкнулся с бюрократией, которая не давала ему возможности использовать свои властные полномочия для принятия решений. Но в 1924–1925 годах у него был полный контроль над происходящим. И он мог занять твердую позицию вне зависимости от того, насколько это могло быть неприятно казначейству и Банку Англии. И даже вопреки пожеланиям премьер-министра.

Тогда почему же в итоге он уступил? Самый вероятный ответ на этот вопрос заключается в том, что, не очень хорошо разбираясь в экономике, он чувствовал себя недостаточно уверенным перед таким количеством авторитетных специалистов.

Это вполне уважительная причина для того, чтобы изменить свою точку зрения. Но это было бы еще более уважительной причиной для того, чтобы вообще не принимать предложение занять пост канцлера казначейства. Тем не менее, к лучшему или к худшему, взявшись за это дело, Черчиллю стоило бы прислушаться к интуиции, подсказывавшей, что золотой стандарт – плохая идея.

Отдавая должное Черчиллю, стоит заметить, что возврат к золотому стандарту был в определенной степени обоснован с теоретической точки зрения. Оторванная от золотого эквивалента денежная масса предоставляет возможность искусственного регулирования рыночных цен. Однако война и ее последствия нивелировали эту возможность и полностью исказили ситуацию свободного рынка. Если страна может своевременно выплачивать свои займы военного времени, то это является достаточным практическим и теоретическим обоснованием для немедленного восстановления привязки денежной массы к золотому запасу. Но многие страны не хотели или не имели возможности расплачиваться по долгам. В качестве ответной меры британское правительство попыталось частично компенсировать предоставленные во время войны займы и одновременно стимулировать собственную промышленность, резко увеличив налогообложение ввозимых товаров. На это страны-должники отреагировали высокими налогами на английские экспортные товары.

Выйти из создавшейся тупиковой ситуации казначейство и его советники хотели с помощью возврата к золотому стандарту денежного обращения, который должен был привести к установлению цен на международных рынках на базе единого стоимостного эквивалента.

В теории это выглядело вполне разумно. Но на практике не получилось, поскольку остальные европейские страны не последовали примеру Великобритании и, в отличие от нее, не спешили возвращаться к золотому стандарту. Это означало, что цены на британские товары выросли до уровня, нежелательного или непосильного для импортеров. Попавшие под удар английские производители стали компенсировать потери широкомасштабным снижением уровня оплаты труда, которое, охватив практически весь промышленный сектор страны, привело в мае 1926 года к общенациональной всеобщей забастовке.

«Врожденный порок капитализма – неравенство в благосостоянии; врожденная добродетель социализма – равенство в нищете».

Речь в Палате общин 22 октября 1945 года

Резкое сокращение зарплат шахтеров вызвало всеобщую забастовку. Черчилль отреагировал обвинениями в адрес владельцев шахт. Но помимо этого взялся редактировать правительственный печатный орган The British Gazette, в котором публиковал раздраженные и невыдержанные претензии в адрес забастовщиков, заслужив тем самым устойчивую неприязнь со стороны профсоюзов. Это было прямой противоположностью его отношению к лидерам забастовочного движения во времена руководства министерством вооружений, и такое изменение непросто объяснить. Его первоначальное неприятие идеи золотого стандарта было основано именно на защите интересов людей труда. Поэтому разумно предположить, что несдержанность по отношению к профсоюзам стала результатом личной неудовлетворенности ситуацией вынужденной защиты решения, в которое он сам не верил.

Забастовку удалось прекратить в течение недели, но низкий уровень оплаты труда сохранился, поскольку высокие экспортные цены ограничили объемы производства. А в некоторых регионах Англии это привело еще и к резкому скачку безработицы. Своим следующим шагом Черчилль только усугубил эти депрессивные явления.

Отмена золотого стандарта в военный период способствовала инфляции и росту цен на золото. Традиционно в послевоенный период обменный курс золота восстанавливали на его довоенном значении. Недолго думая и не посоветовавшись с независимыми специалистами, Черчилль последовал традиции.

Возвращение к золотому стандарту на основе обменного курса, существовавшего до войны, моментально привело к дефляции на всей территории Британской империи. В условиях, когда остальные европейские страны начали заново вводить золотой стандарт, спрос на золото резко возрос по сравнению со спросом на товары. Это в еще большей степени снизило цены на продукцию, углубив экономический спад, в котором обвиняли Уинстона Черчилля и Консервативную партию. В 1929 году лейбористы наголову разбили консерваторов на всеобщих выборах, и Черчилль лишился своего поста в правительстве. Он остался заседать в Парламенте, но не возвращался на государственные посты вплоть до начала Второй мировой войны.

«Можно очень по-разному представлять себе демократию, но лучше всего на практике познакомиться с ее жесткой и грязной изнанкой».

«Великие современники», 1937

Впоследствии Черчилль признавал уступку давлению в вопросе о возвращении к золотому стандарту величайшей ошибкой своей жизни. Однако на протяжении всей длительной карьеры неоднократно выступал в защиту принятого решения, указывая, что последовал совету всех финансовых экспертов в составе правительства и что в конечном итоге было важно увязать денежную политику с «реальностью» цен на золото, чтобы остановить инфляцию и обесценение национальной валюты.

Но невзирая на публичную защиту своего решения, он извлек из происшедшего глубокие личные выводы на всю жизнь. О них он сказал в речи, с которой выступал перед учениками своей alma mater, школы Хэрроу, 29 октября 1941 года:

– Вы не можете судить о том, что произойдет, по внешним признакам. Иногда воображение представляет все хуже, чем есть на самом деле. Но все же без воображения многого не сделаешь. Люди с воображением видят куда больше опасностей и бед, чем их существует в действительности. И, конечно, намного больше, чем произойдет на самом деле. Они должны молиться о дополнительном мужестве, чтобы справляться с таким богатым воображением. Но для каждого из нас то, что мы пережили за это время, – эти десять месяцев безусловно дают каждому урок: никогда не сдавайтесь, никогда не уступайте, никогда, никогда, никогда и ни в чем – ни в большом, ни в малом, ни в великом, ни в мелком – никогда не уступайте ничему, кроме свой чести и здравого смысла. Никогда не уступайте силе; никогда не поддавайтесь иллюзии превосходящей мощи врага. Год назад мы были в полном одиночестве, и во многих странах считали, что нас не стоит принимать в расчет, что с нами покончено. Покончено со всеми нашими традициями, нашими песнями, историей нашей школы и нынешней частью истории нашей страны.

Совсем не то настроение сегодня. Британия, как думали в других странах, стерла самое себя с повестки дня. А на самом деле мы устояли перед врагом. Мы не уклонялись и не думали уступать. Для тех, кто находится за пределами наших Островов, это может показаться чудом. Но мы сами никогда не сомневались, что будет именно так. И исходя из нашего сегодняшнего положения, я могу сказать: теперь мы можем быть уверены, что для победы нам нужно только проявить упорство.

Ошибки, если нам удается их пережить, имеют высокую ценность. Мы спотыкаемся, но если, спотыкаясь, идем вперед, прогресс налицо.

Урок, который Черчилль вынес из опыта нехарактерных для него ошибок 1924–1925 годов, был таков: никогда, никогда, никогда не позволять повториться ничему подобному. С этим уроком он, его страна и весь свободный мир прошли через самый тяжелый период современной истории.

Понимание, где стоит проявить твердость (даже перед волнами сокрушительной силы), а где (и насколько) можно уступить – одна из сложнейших проблем в руководстве. Бывает, что упорство – не более чем простое упрямство, непродуктивное, а возможно, и губительное. Но уступка давлению и отказ от того, что подсказывают интуиция и собственный здравый смысл, редко оказывается хорошей идеей. Если есть сомнения в правильности решения, скорее всего оно будет неудачным. Сомневаясь, не позволяйте никому подталкивать вас в каком-либо направлении. Обдумайте причины сомнений. Внимательно изучите суть предложений. Если вы по-прежнему колеблетесь, не уступайте давлению, чтобы потом не обнаружить, что вы отвечаете за последствия решения, с которым были не согласны с самого начала.

10
Говорите правду в глаза

«Нельзя спастись от летающей опасности. Ведь мы не можем просто взять и передвинуть Лондон в другое место».

Речь в Палате общин 28 ноября 1934 года

Уинстона Черчилля отличала природная честность. В декабре 1931 года, совершая лекционное турне по Соединенным Штатам (таким образом он стремился вернуть деньги, потерянные во время американского биржевого краха 1929 года), он приехал в Нью-Йорк. 13 декабря он собирался перейти Пятую авеню, в то время еще улицу с двухполосным движением, где оказался в поисках дома финансиста и президентского советника Бернарда Баруха, пригласившего Черчилля на светское мероприятие. Посмотрев налево и убедившись в отсутствии транспорта, он начал переходить проезжую часть и был сбит машиной, ехавшей справа.

Пятидесятисемилетнему Черчиллю пришлось несладко: он получил серьезные травмы головы и ног. Полицейский, бросившийся ему на помощь, спросил, как это произошло. Черчиллю было очень больно. Но несмотря на это, он совершенно спокойно объяснил, что он англичанин, который забыл, что движение в Америке правостороннее, и при переходе улицы посмотрел не в ту сторону. Он настаивал на том, что происшествие случилось по его вине. Это действительно было так, и он не мог не сказать ничего, кроме правды.

«Все кончается, и, к счастью, ничто не исчезает так же быстро, как память о перенесенной физической боли».

«Мои ранние годы», 1930

Ему не оставалось ничего, кроме как говорить правду и тогда, когда речь зашла о зловещих силах, растущих в Германии. Он говорил эту правду в течение всего десятилетия 1930-х годов, когда Гитлер крепко взял за горло собственную страну, сформировал армию, построил военную авиацию и начал хищно поглядывать на остальной мир. Это была трудная правда, поскольку никто из членов правительства не хотел ее слушать, а когда их все же удавалось убедить прислушаться, они отвечали настойчивой и резкой отповедью.

В 1932 году правительство Стэнли Болдуина всерьез занялось разоружением, желая на примере Британии показать всему миру, как надо это делать. Английские представители с увлечением принимали участие в работе постоянной Всемирной конференции по разоружению, организованной в Женеве.

Пока в Швейцарии заседали, в Германии прошли президентские выборы, на которых Адольф Гитлер стал вторым, уступив первенство фельдмаршалу Паулю фон Гинденбургу. Последний назначил Гитлера рейхсканцлером – главой правительства, сделав вторым по уровню власти лицом в стране. Гитлер яростно противился европейской моде на разоружение, требуя пересмотра Версальского договора и возможности перевооружения Германии. Черчилль предупреждал своих благодушно настроенных соотечественников, что новый рейхсканцлер стремительно идет к власти и очень скоро сменит умеренного, но одряхлевшего Гинденбурга. Он говорил, что Гитлер не успокоится, пока не ремилитаризует Германию и не вооружит ее до зубов.

Ответ на предостережения Черчилля последовал от министра иностранных дел сэра Джона Саймона. Он настаивал, что приход Гитлера к власти является еще одним доводом в пользу быстрого и всеобъемлющего разоружения. Его аргумент в пользу этого соображения состоял в том, что отказ Англии и Франции сократить военную мощь побудит Германию наращивать свои вооруженные силы перед лицом угрозы. Давайте сократим французские и английские вооруженные силы, предлагал он, и Германия наверняка последует нашему примеру.

«История человечества представляет собой Войну. За исключением кратких и хрупких передышек мира во всем мире не было никогда».

«Мировой кризис», 1923–1931

Уинстон Черчилль счел мнение Саймона плодом сознательного самообмана и благих пожеланий. Правда заключалась в том, что реакцией Гитлера на англо-французское разоружение было не сокращение, а наращивание своих вооруженных сил. В ответ на призыв Саймона к разоружению в целях достижения военного паритета Франции и Германии Черчилль спросил: «Хотел бы спросить у тех, кто желает видеть Германию и Францию равновооруженными: «Вы стремитесь к войне?»

Вооружение Германии было неприятным фактом, который Черчилль ясно видел и не боялся признавать. Естественным выводом из этого была великая истина о том, что страна не может предотвратить войну или избежать участия в ней, намеренно ослабляя себя. Разоружение никак не могло помочь устранить угрозу войны, напротив, оно способствовало ее нарастанию.

В статье для London Daily Mail, опубликованной 26 мая 1932 года, Черчилль писал, что ему понятно, что Великая война «породила такой ужас перед угрозой войны… что любое заявление или публичное выступление против наращивания вооружений, даже если в нем не содержалось ничего, кроме общих мест и плодов воображения, всегда приветствовалось аплодисментами. А любое выступление или суждение, основанное на конкретных фактах, сразу же относили к категории разжигания войны.

Он писал, что понимает это, но сочувствие к эмоциям сограждан не останавливает его перед тем, чтобы сказать правду: на фоне продолжающейся Конференции по разоружению каждое из государств-участников ограничивается призывами к сокращению арсеналов в других странах, поддерживая собственные на прежнем уровне или даже наращивая их. Черчилль отмечал, что нереалистично ожидать от Франции с населением в 40 миллионов человек сокращения военного флота и авиации при том, что Германия с населением в 60 миллионов человек всегда будет способна выставить против нее более многочисленную армию. Кроме того, вновь образованные вследствие Версальских соглашений государства испытывают постоянную угрозу поглощения со стороны Советской России. Можно ли ждать от них отказа от использования современных вооружений?

Черчилль охарактеризовал меры, которыми британское правительство надеялось стимулировать разоружение в Европе, как «чушь, вздор и сентиментальное словоблудие». По его словам, это было бесполезно. Разоружение «может достигаться медленным постепенным сокращением флотов и армий по мере роста уверенности в устойчивом долгосрочном мире». Разоружение и мир не могут достигаться слабостью и идеалистической болтовней.

Главным средством сдерживания военной угрозы остается внушительная мощь армии и флота. Только страна, готовая воевать, способна призывать остальные страны к миролюбию.

Не поддавайтесь доброжелательной болтовне

Не стоит недооценивать мощную привлекательность разговоров о том, что люди хотят слышать. Сладкие речи вызывают зависимость, оказывая одновременно успокаивающее и гибельное воздействие. Правда может оказаться куда менее удобоваримой, но от нее зависит жизнеспособность вашего предприятия.

А в это же время германское правительство продолжало яростно настаивать на «равном статусе» своих вооруженных сил. И требовало разрешения довооружиться для достижения паритета со своим наиболее сильным в военном отношении соседом в лице Франции. Удивительно, но теперь сэр Джон Саймон категорически возражал немецким притязаниям, настаивая на необходимости соблюдения Германией Версальского договора. В ответ на это немецкие представители временно покинули Конференцию по разоружению.

Такое развитие событий выглядело в глазах Черчилля угрожающим, но вряд ли неожиданным. На самом деле его потрясла реакция британской общественности на точку зрения Саймона. В прессе и на улицах раздавались многочисленные протесты против несправедливого отношения к Германии. 17 октября 1932 года Черчилль отреагировал на это еще одной статьей в Daily Mail. Приветствуя твердую позицию Саймона, он писал, что она «сделала для укрепления мира в Европе больше любых других слов, произносившихся от лица Великобритании в течение многих лет». Кроме того, он указал на заявление германского министра по делам перевооружения о том, что, вне зависимости от итогов Конференции по разоружению, Германия пойдет своим путем, ориентируясь на собственные нужды. Таким образом, даже твердого заявления Саймона будет совершенно недостаточно, чтобы противостоять росту немецкой угрозы. Жесткую риторику необходимо подкрепить мощным арсеналом.

Реакция Саймона на требования Германии ободрила Черчилля, но очень скоро ее затмила резолюция Палаты общин в пользу «непредвзятого рассмотрения просьбы Германии о применимости к ней принципа равенства». Еще более обескураживающими были слова премьер-министра Болдуина, использованные им для поддержки этой позиции: «Думаю, что обычному человеку пора осознать, что никакая сила на свете не защитит его от возможности попасть под бомбежку». Англию и Францию поразил общий недуг – смесь фатализма и беспомощности, который оставлял каждую из стран на милость любого агрессора.

Черчилль, выздоравливавший после изнурительного приступа паратифа, собрал все свои силы для выступления в Палате общин 23 ноября 1932 года. Он предупредил о «воинственных умонастроениях», которые распространялись в Германии, и заявил, что «не припоминает, чтобы когда-либо еще пропасть между тем, что говорят государственные деятели, и тем, что в действительности происходит во многих странах, была настолько широка, как сейчас».

Он поиздевался над «привычкой говорить приятное и изрекать высокопарные благоглупости в надежде заработать аплодисменты, не опираясь хоть на какие-нибудь факты». Что же касается его самого, он предпочел бы другой курс:

– Точно так же, как покойный лорд Биркенхед говорил в отношении Индии, – а я думаю, что в этом заключена глубокая прозорливость по отношению к происходящему там, – «Скажите Индии правду», я бы сейчас сказал: «Скажите правду британскому народу». Это твердые, сильные люди. Сейчас они могут быть немного раздражены. Но если вы честно расскажете им о происходящем, вы сможете избежать горьких упреков и осуждения, которые бывают крайне неприятны, когда являются следствием внезапной утраты иллюзий.

Правда, которую следовало сказать, заключалась в ускоренной ремилитаризации Германии, которая будет происходить даже на фоне разоружения Англии и ее союзницы – Франции. Правда, которую следовало сказать, «даже если это шокирует Палату», звучала так: «Я предпочел бы видеть еще десять или двадцать лет односторонне поддерживаемый мир, чем войну между равными между собой великими державами».

«Скажите правду британскому народу. Это твердые, сильные люди».

Речь в Палате общин 23 ноября 1932 года

Это было честное и смелое заявление о приоритете национальных интересов своей страны. Но Черчилль был достаточно опытным государственным деятелем, чтобы понимать, что само по себе соблюдение национальных интересов не является гарантией мира. Далее он заявил, что верит в «огоньки доброй воли и примирения» во всей Европе. Но «раздуть эти огоньки» с помощью стремительного разоружения нельзя. Прежде чем европейцы ринутся ослаблять сами себя, им следует предпринять необходимые шаги к избавлению от того, что Черчилль обозначил как «справедливое недовольство побежденных». Если этого удастся достичь, поводов для новой войны будет меньше или даже они вообще будут устранены. И только тогда, на фоне минимальной вероятности войны, можно приступать к обсуждению «разоружения победителей». Поступать по-другому, «способствовать чему-то вроде равенства вооружений… при том, что эти проявления недовольства не утихают, означало бы почти то же, что назначить дату начала новой европейской войны – так же, как назначают дату призового боксерского поединка».

Черчилль никогда не одобрял карательный уклон Версальского договора и искренне считал, что у Германии есть поводы для обид. Но основная мысль заключалась в том, что договор можно пересматривать только с позиции силы, на фоне существенного военного превосходства Англии и Франции, а не отступая перед лицом требований поднимающего голову неприятеля.

Переговоры с позиции силы

Когда-то Марк Твен огорчался по поводу банков, которые дают деньги только если вы можете доказать, что не нуждаетесь в них. Печально, но это действительно так. Ваши шансы получить то, что нужно, значительно повышаются, если вы ведете переговоры с позиции силы, а не слабости, наличия, а не потребности, и достаточности, а не недостатка. Правила честной игры диктуют, что лежачего не бьют. Однако не стоит рассчитывать на то, что ваши конкуренты будут придерживаться этих правил. Обычно самый суровый удар наносят именно тогда, когда вы уже находитесь в лежачем положении. Лучший момент для переговоров наступает, когда все идет хорошо, вы понимаете, что сильны, и у вас есть множество вариантов действий, в том числе вариант отказаться от сделки или принудить к выполнению ее условий. Трудно убеждать или настаивать, если вы зажаты в угол.

Это была речь, поражающая своим очевидным здравомыслием. Удивительна реакция правительства, безрассудно настаивавшего на продолжении движения к разоружению в Европе. Палате было предложено поддержать сокращение Королевских военно-воздушных сил в качестве жеста доброй воли, призванного вдохновить остальные европейские страны на аналогичные действия. Заместитель министра авиации сэр Филипп Сэссун жизнерадостно сообщил, что правительство «будет готово мириться с наличием серьезного отставания Королевских военно-воздушных сил от военной авиации других великих держав» до момента окончания Конференции по разоружению. Другими словами, военно-воздушные силы будут оставаться слабыми и недоукомплектованными техникой и людьми до тех пор, пока провал политики разоружения не станет свершившимся фактом. Черчилль возразил, что расчет на то, что Франция сократит свою военную авиацию в два раза, – «явление из области небылиц». Без достаточного военно-воздушного флота ни одна миролюбиво настроенная страна не может надеяться на поддержание собственного нейтралитета или на «сохранение своей свободы и независимости».

«Для войны в воздухе лучшей формой обороны, безусловно, является атака».

Речь в Палате общин 21 марта 1922 года

В этот период времени Черчилль, не имевший доступа к секретным разведданным, приобрел союзника в лице Десмонда Мортона, главы отдела экономической разведки имперского комитета обороны. Мортон стал снабжать Черчилля точными данными о состоянии немецкой военной промышленности, в том числе о разработке и производстве авиатехники. Этими данными располагало правительство, но они умышленно не доводились до сведения членов Парламента и общественности. Очень осторожно, чтобы не подвести своего информатора, Черчилль распространил часть этой статистики в надежде подвести Палату общин к пониманию серьезной опасности, нависающей над Великобританией.

В дополнение к цифрам и фактам Черчилль проанализировал личность Адольфа Гитлера и состояние высших эшелонов власти Германии. 13 апреля 1933 года он заявлял: «После окончания Великой войны нам обещали, в частности, что безопасность будет гарантирована наличием в Германии демократической формы правления и парламентских институтов». Указывая на то, что Гитлер только что установил прямое нацистское правление во всей стране, полностью упразднил региональные власти и избавился от последних признаков демократии в правительстве, он продолжал: «Всего этого больше нет. Мы имеем дело с диктатурой в самой мрачной из ее форм». 23 апреля в транслировавшейся по радио речи на собрании Королевского общества Св. Георгия Черчилль прямо обратился к общественности:

– Ничто не спасет Англию, если она не спасет себя сама. Как только мы потеряем веру в себя, в свою способность руководить и направлять, потеряем волю к жизни, на этом наша история, безусловно, закончится. Если на фоне того, что окружающие нас со всех сторон государства день ото дня укрепляются в своем агрессивном и воинственном национализме при помощи оружия и торговли, мы останемся в параличе доморощенных теоретических догм или в ступоре послевоенного утомления, то предсказания злопыхателей сбудутся, и нас постигнет скорая и окончательная гибель.

14 октября 1933 года Гитлер решил, что Германия больше не будет участвовать в работе Конференции по разоружению. Это было не объявление войны, но совершенно очевидная декларация готовности воевать. Тем не менее в высших эшелонах британской власти это не восприняли как сигнал тревоги, руководство страны стало еще более решительно отрицать очевидное. В ответ на отказ Германии участвовать в Конференции британское правительство заявило, что удвоит свои усилия в деле разоружения. После этого Черчилль предал огласке дополнительный объем секретных сведений о наращивании вооружений Германией. Выступая в Палате общин 7 февраля 1934 года, он говорил: «Учитывая текущее состояние дел и наше положение на карте Европы, я не в состоянии понять, каким образом мы можем и далее откладывать принципиальное решение вопроса о нашей военной авиации. Она должна быть как минимум настолько же сильной, как авиация любой державы, способной напасть на нас». Он предупреждал, предвидя предстоящие ужасы, что «звуки рвущихся в Лондоне бомб, лавины огня, дыма и каменных обломков будут оповещать нас о каждом промахе, допущенном в решении вопроса о военной авиации».

За яркую образность речи Черчилля называли паникером и поджигателем войны, однако эти эпитеты мало волновали его: «Нам нельзя терять ни часа».

Но для Стэнли Болдуина ситуация выглядела иначе. Он вновь подтвердил курс, которого его правительство придерживалось даже перед лицом очевидной угрозы упорно: Наращивание английских вооруженных сил начнется только в том случае, если Конференция по разоружению окончится неудачей. После речи Черчилля 7 февраля Болдуин заметил в адрес Палаты общин: «Я не думаю, что нам следует готовиться к войне».

В самом начале 1934 года правительство выступило с так называемым обязательством по поддержанию паритета. И пообещало, что британская военная авиация будет развиваться наравне с авиациями других стран, но не превосходить их. Оставшийся в одиночестве Черчилль (формально – член Парламента от консерваторов, но лишенный партийной поддержки) расценил это решение как «игнорирующее неприглядную реальность ситуации в Европе». Он предупреждал, что политика паритета ничего не дает, поскольку Германия способна очень быстро произвести большое количество современных самолетов выдающегося качества. Черчилль заявил, что хочет не «политики паритета», а настоящего паритета. Причем срочно, так, чтобы Британия была в состоянии догнать или даже превзойти объемы производства Германии. Когда Болдуин попытался дистанцироваться от него, заявив, что правительство обязано считаться с общественным мнением, Черчилль обратился непосредственно к нему: «Вам не следует обращаться к общественности и спрашивать, что она думает по этому поводу. Такие вопросы должны решать Парламент и кабинет, а народ будет судить о том, насколько правильно они действовали в качестве его поверенных. Премьер-министр наделен властью, а раз так, то он наделен и тем, что всегда сопутствует власти, – ответственностью. Страна ждет от него информации и руководства».

В ответ Болдуин еще раз подтвердил, что рост производства самолетов возможен только в случае, если усилия Британии, направленные на всеобщее разоружение, окончатся неудачей. Однако Черчилль продолжал настаивать на удвоении Королевских ВВС.

Это была утомительная многомесячная битва, которую он вел в одиночестве. Когда у правительства иссякали достойные аргументы против позиции Черчилля, оно прибегало к прямой обструкции. Черчилль упорствовал, предавая гласности секретную информацию по мере ее получения, и постепенно развеивал туман самообольщения. Министр авиации в правительстве Болдуина Суинтон представил план, согласно которому численность авиации передового базирования Королевских ВВС должен был увеличиться до 1750 единиц к 1939 году. На первый взгляд это выглядело впечатляюще, и правительство надеялось таким образом слегка успокоить или даже вообще удовлетворить надоедливого Черчилля. К великому огорчению Болдуина, Черчилль заявил, что новый план означает, что «к 1939 году состояние ВВС Британии будет хуже относительно того, что у нас есть сейчас, и ключевое слово здесь – относительно. Он нарисовал удручающую картину гонки вооружений, сообщив, что к концу следующего, 1935 года, Германия догонит по числу самолетов Королевские ВВС, а к 1936 году, несомненно, будет превосходить их.

В течение всего лета и осени 1934 года Уинстон Черчилль продолжал говорить о воздушной мощи, не скрывая правды и оперируя фактами с целью «вынудить к более энергичным действиям» правительство Болдуина. Выбор глагола в приведенной цитате Черчилля показателен. В большинстве случаев цель состоит в убеждении. В критических ситуациях бывает действительно необходимо вынудить с помощью подавляющего превосходства аргументов и фактов, которые в итоге заставляют противную сторону капитулировать. Черчилль вел свою кампанию по вынуждению, перемежая изложение фактических данных с заявлениями, направленными на то, чтобы подтолкнуть к тому или иному решению. 16 ноября 1934 года он в обход Парламента выступил по радио с речью, адресованной непосредственно британскому народу, в которой он просил людей подумать о предстоящем периоде времени:

– Пристально взглянув на угрозу, надвигающуюся на Великобританию, вы, боюсь, увидите, что остается единственный зловещий выбор, который часто вставал перед нашими пращурами: покориться или подготовиться. Покоримся ли мы воле более сильной нации или подготовимся к защите наших прав, свобод и, естественно, жизней? Если мы покоряемся, то надо выказать свою готовность к этому вовремя. А если мы подготавливаемся, надо с этим не опоздать. Покорность будет как минимум означать гибель и дележку Британской империи. А народ ждет та же участь, что и малые страны вроде Норвегии, Швеции, Дании, Голландии, Бельгии и Швейцарии под пятой тевтонского превосходства в Европе.

Болдуин постоянно ссылался на общественное мнение. Черчилль считал это попыткой уйти от ответственности. Но поскольку такой пиетет перед общественным мнением был излюбленной тактикой премьер-министра, он решил изменить общественное мнение. Его радиообращение стало прелюдией к серьезной атаке в Парламенте, хорошо подготовленной при помощи секретной правительственной информации, которой его снабжали Мортон и молодой чиновник Министерства иностранных дел по имени Ралф Уиграм. Поддержанный изменившимся настроением общественности и вооруженный огромной массой данных о деятельности врага, Черчилль смог заставить Болдуина скрепя сердце согласиться начать расширение Королевских ВВС.

Эта победа помогла укрепить обороноспособность страны, но вряд ли ее можно было считать триумфом. Усилий Черчилля оказалось недостаточно, чтобы заставить правительство действовать с размахом, к которому он призывал. Когда в 1938 году преемник Болдуина Невилл Чемберлен, стараясь «умиротворить» Гитлера, подписал Мюнхенские соглашения, отдававшие последнему Судетскую область Чехословакии, Черчилль окончательно рассорился с Консервативной партией. Он громко заявил, что это фиаско, позор и приглашение на войну. Собратья по партии возмущались действиями Черчилля, «дискредитирующими» консервативное правительство, – сэр Гарри Гошен злобно заметил, что «было бы намного лучше, если бы он заткнулся».

Заткнуться! Для человека, больше всего любившего две вещи – свою страну и правду, это было невозможно. И именно эта двойная любовь поддерживала его в течение десятилетия, которое сам он называл политическим забвением. Тогда за ним шли очень и очень немногие, но душой и разумом он по-прежнему оставался истинным лидером.

Говорить правду нужно не потому, что так учила мама и это считается правильным. А потому, что это лучший способ руководства любой организацией. В противном случае вряд ли можно ждать хороших результатов от её деятельности. Это простой совет (как говорил Черчилль, «все величайшие вещи просты»). Но следовать ему бывает трудно и даже очень трудно. Ведь слышать правду хотят далеко не все. И, высказав ее, можно оказаться в одиночестве на трудной и долгой дороге.

11
Ориентируйтесь по своему компасу

«Нет ничего опаснее, чем жить в суетливой обстановке Гэллаповских опросов общественного мнения, постоянно щупая чей-то пульс и измеряя температуру».

Речь в Палате общин 30 сентября 1941 года

Черчилль называл 1930-е годы своими «годами забвения». Оставаясь вполне успешным писателем и журналистом, он страдал от политического одиночества и пережил целую череду личных неприятностей. Сначала американский биржевой крах 1929 года лишил его большей части накоплений. Затем он получил серьезные травмы, попав под машину в Нью-Йорке. Оправляясь от травм, он подхватил паратифоидную лихорадку и пережил два ее приступа, прежде чем окончательно выздоровел. Его мучила хроническая депрессия, приступы которой он называл «тоской зеленой». И все же Черчилля-человека и Черчилля-лидера отличала выдающаяся стойкость. Какие бы удары ни наносила ему судьба, ему всегда удавалось не просто оправиться от них, но и дать сдачи.

«Да, все мы – букашки. И я уверен, что лично я – светлячок».

Цитируется по книге Вайолет Бонэм Картер «Черчилль, каким я его знала (Неофициальный портрет)», 1965

И все же в течение всех этих долгих десяти лет Уинстон Черчилль находился на политических задворках. Как и жителей большинства других стран, внимание британцев было сосредоточено на ситуации в экономике. Великая депрессия не затронула Великобританию так же сильно, как Соединенные Штаты и многие другие страны. Хотя в некоторых местностях и отраслях (угледобывающие предприятия в Уэльсе, часть областей Шотландии или судостроение) царили удручающая бедность и безработица, в целом страна переживала период скромного достатка. Несмотря на это, умонастроения британцев оставались тревожными.

Тревожился и Уинстон Черчилль, но его опасения не относились к экономике. Пока его соотечественники и коллеги по Парламенту сосредоточенно изучали проблемы занятости и инвестиционного климата, он пристально наблюдал за возвышением Адольфа Гитлера и делал все, что было в его силах, для того чтобы власти также обратили на это внимание. Первая мировая война закончилась подписанием Версальского договора, который оставил Германию без военной авиации, запрещал ей иметь и строить большие боевые корабли и подводные лодки и ограничил численность ее армии символическим количеством в 100 000 человек без танков и тяжелой артиллерии. Став рейхсканцлером при угасающем президенте Германской республики Гинденбурге в 1933 году и заняв пост главы государства после его смерти в 1934 году, Гитлер начал реализовывать программу вооружений. И она не просто нарушала положения Версальского договора, а вообще не принимала его во внимание. Осенью 1934 года Германия начала производить танки. Ранней весной 1935 года Гитлер санкционировал создание люфтваффе (немецкой военной авиации) и снова ввел военный призыв, начав резко увеличивать численность армии. Англо-германский морской договор 1935 года позволил Германии строить подводные лодки (которые и до этого тайно строились в нарушение Версальского договора). К сентябрю 1938 года, несмотря на ограничения, наложенные Версальским договором, армия Германии насчитывала 600 тыяч человек, 46 пехотных дивизий и пять танковых соединений (панцердивизий). В британской армии в тот период служили около 200 тысяч человек, многие из которых направлялись на охрану отдаленных рубежей империи. Хотя английская армия (во многом благодаря усилиям Уинстона Черчилля) была первой, всерьез занявшейся развитием танкостроения в ходе Первой мировой войны, в 1938 году в ее составе была всего одна более или менее боеспособная танковая дивизия. Что касается еще одного рода войск, который договор запрещал иметь Германии, то к осени 1938 года люфтваффе имела в своем распоряжении 3000 современных самолетов – больше, чем было у британских или французских ВВС.

Когда нужно раскачивать лодку

Люди в любой организации боятся «раскачивать лодку», потому что это оказывается неприятно для всех. Но делать это нужно. Определите, когда для этого наступит подходящий момент, и начинайте действовать.

Правительство под руководством сначала Рамсея Макдональда, а затем и Стэнли Болдуина решительно сосредоточилось на экономической работе. Горя желанием сократить налоговое бремя, оно резко сокращало военный бюджет, особенно целевое финансирование ВВС. Черчилль реагировал на это, потребовав не возвращения к прежним объемам, а удвоения мощи Королевских военно-воздушных сил в кратчайшие сроки и последующего удвоения на более отдаленном этапе планирования. Он указывал на стремительный рост германской люфтваффе, которая вот-вот должна была превзойти британскую военную авиацию. Не получив поддержки в Парламенте, он призвал на помощь радиоволны и 16 ноября 1934 года обратился к британскому народу с речью, в которой попытался положить конец благодушным общественным настроениям. Он говорил: «На расстоянии всего нескольких часов полета располагается страна, населенная семьюдесятью миллионами образованных, трудолюбивых, дотошных и дисциплинированных людей, которых со школы приучали к мысли о том, что захватнические войны являются благородным занятием, а смерть в бою – самым почетным уделом мужчины. Эта нация отказалась от всех свобод ради возможности умножить свою коллективную мощь». Черчилль предупреждал, что эта страна «…наращивает свои вооружения с небывалой скоростью. И уже имеет в своем распоряжении это достойное сожаления новое средство поражения с воздуха, от которого нас не защитят моряки, которое представляет равную и грозную опасность для женщин и детей, слабых и немощных, пацифистов и шовинистов, военных и гражданских, фронтовых окопов и загородных коттеджей».

«По сравнению с большинством других людей он обладает особым талантом заключать в максимум слов минимум смысла».

О Рамсее Макдональде, Речь в Палате общин 23 марта 1933 года

Такая радиопередача была уникальным событием. В управляемой государством Би-би-си целиком поддерживали правительственную политику. Одним из ее ключевых пунктов было то, что важнейшей проблемой Великобритании является экономика, и эта проблема не идет в сравнение ни с какими другими. Именно поэтому правительство стремилось сократить военный бюджет, который составлял наиболее существенную по сравнению со всеми другими статью государственных расходов. Прежде всего Великобритания поддерживала идею всеобщего разоружения и одобряла созыв Всемирной конференции по разоружению в 1933 году. Бесцеремонный отказ Германии от участия в ней в октябре того же года не встревожил британское правительство. Оно отреагировало еще большим стремлением продемонстрировать свою приверженность делу разоружения. В радиообращении 1934 года Черчилль взял под прицел это упорное нежелание считаться с реальностью:

– Некоторые говорят – а случается, и исходят диким криком – что мы должны взять на себя риск одностороннего разоружения, чтобы показать пример всем остальным. Мы занимаемся этим вот уже пятый год, но наш пример остается без подражателей. Наоборот, он привел к обратному результату. Все остальные страны принялись вооружаться еще усерднее. А ссоры и интриги, вызванные этим вопросом, породили еще большую взаимную неприязнь среди государств.

Идея международного разоружения потерпела крах. Но британское правительство не останавливалось. В ход пошла та самая политика умиротворения, получившая свое название с легкой руки Невилла Чемберлена. Теперь надеялись на то, что британский пример, который нисколько не убавил количества оружия в мире, хотя бы убедит Германию и Италию в том, что им не угрожает агрессия со стороны Великобритании, и поэтому курс на разоружение следует продолжать. Британскому правительству удалось уговорить французов, что и им надо разоружаться.

Черчилль, продолжая оставаться почти в полном одиночестве, снова возражал. Для него подобная политика выглядела национальным самоубийством.

Подавляющее большинство членов английского правительства вполне осознанно не обращали внимания на предупреждения Черчилля. Существовало твердое убеждение в том, что Британия просто не может позволить себе наращивать военную мощь, и вера в то, что перевооружение английской армии подхлестнет милитаризацию в Германии и Италии. Кроме того, опасались, что такое перевооружение может спровоцировать Гитлера и Муссолини на превентивную войну, к которой Великобритания не готова. Трагический парадокс состоял в том, что эта неготовность как раз и являлась прямым следствием нежелания правительства заниматься военным вопросом.

Память об ужасах недавней Великой войны побуждала британское правительство к самообольщению (с точки зрения Черчилля, самоубийственному). Оно продолжало политику сознательного ослабления армии с целью предотвращения войны, считая, что это может умиротворить тех, кто вооружается в ее преддверии, то есть Гитлера и Муссолини. Великобритания и ее ближайший союзник Франция закрывали глаза на последовательные нарушения Гитлером положений Версальского договора – наращивание вооружений, милитаризацию Рейнской области, аннексию Австрии и, наконец, захват Судетской области Чехословакии в сентябре 1938 года.

Черчилль оказался в затруднительном положении. Не входя в правительство, он не мог оказывать прямого влияния на проводимую им политику. А его непримиримая критика означала, что в состав правительства его не пригласят. Но молчание в отношении политики, которую он считал самоубийственной, могло быть воспринято как ее одобрение. А это никак не могло способствовать его цели – призвать правительство к порядку, можно сказать, «умиротворить» его. Ему требовалось найти способ разграничить между собой критику и поиск взаимного согласия.

Сила без власти

То, что у вас нет властных полномочий, не означает, что вы бессильны. Если вы находитесь вне происходящего, ищите любые способы проникнуть внутрь. Даже если для этого придется нарушить общепринятые правила. Обзаведитесь новыми друзьями. Обеспечьте себе поддержку. Продолжайте говорить. Вы не проиграли, пока не сдались.

Черчилль решил действовать в обход официальной бюрократии. За частоколом, которым оградилось от него правительство, его выступления продолжали бы оставаться гласом вопиющего в пустыне. Необходимо было найти возможность получать информацию и оперативные данные, доступные только для служебного пользования. Тогда у него появятся инструменты, доступные узкому кругу правительственных чиновников, и он сможет сделать то, чего не хочет делать правительство: наглядно продемонстрировать обществу серьезную и усугубляющуюся опасность международной военной обстановки. И Черчилль принялся обхаживать ряд чиновников из высоких правительственных кругов, взывая к их собственным нарастающим ощущениям тревоги в связи с курсом высшего руководства во главе с премьер-министром. Целью Черчилля были не только те, кто симпатизировал его точке зрения, но и те, кто обладал достаточной властью, чтобы оказать ему помощь в получении нужной информации. Среди тех, кто не смог устоять перед силой личности Черчилля, его аргументацией и умением убеждать, были: руководитель сектора экономической разведки Комитета национальной обороны майор Десмонд Мортон, чиновники Министерства иностранных дел Ралф Уигам и Орми Сарджент, командиры эскадрилий Королевских ВВС Чарлз Андерсон и Герберт Роулз, командующий танковым корпусом бригадный генерал Перси Хобарт. Рискуя потерять свои посты и, возможно, быть обвиненными в разглашении государственной тайны, они снабжали Черчилля секретными сведениями о состоянии военной промышленности, технологических разработок и военной мощи Германии. Правительство не делилось этой информацией ни с Парламентом, ни с общественностью, считая их опасными в условиях проводимой политики умиротворения.

«Я наблюдал, как этот великий Остров быстро и неуклонно спускается по лестнице, ведущей в темную бездну. Шаги по первым широким ступеням этой лестницы весьма приятны, но затем устилавший ее ковер исчезает. Еще немного – и ступени превращаются в булыжные плиты, а затем эти плиты начинают рушиться под ногами».

Речь в Палате общин 24 марта 1938 года

Благодаря своим тайным связям с высокопоставленными правительственными чиновниками и военными Черчилль мог выступать в Парламенте более убедительно и приводить в своих речах многочисленные факты и цифры. Это делало его предупреждения о катастрофическом отставании Великобритании в гонке вооружений значительно более весомыми. Количество его сторонников постепенно росло. К моменту, когда 28 мая 1937 года Невилл Чемберлен сменил Болдуина на посту премьер-министра, правительство уже перешло к осознанию необходимости укрепления обороноспособности Великобритании. При этом политика умиротоворения теперь была направлена не на призыв к всемирному разоружению или на окончательное предотвращение будущих вооруженных конфликтов. Теперь ее целью было не более чем стремление отложить начало новой большой войны для того, чтобы получить возможность лучше подготовить к ней британские армию, авиацию и флот. Но несмотря на то что умиротворение при Чемберлене стало выглядеть несколько иначе, чем при Макдональде или Болдуине, оно продолжало оставаться умиротворением. Его кульминацией стало, разумеется, Мюнхенское соглашение 30 сентября 1938 года. Чемберлен хотел «умиротворить» Гитлера, отдав ему чехословацкие Судеты в обмен на обещание отказаться от ведения войн и территориальных претензий.

Моральный выбор

Может ли достойный результат оправдывать не вполне достойные средства его достижения? Этот вопрос часто встает перед руководителями самых разных организаций. Ответ на него всегда будет заключаться в простой констатации факта: результат неотделим от средств, использованных для его получения. Политика умиротворения предпринималась с целью достижения мира. Черчилль разделял эту цель. Но он рассматривал умиротворение как средство поддержания иллюзии мира, которая гарантировала прямо противоположный результат.

По возвращении в Лондон после подписания Мюнхенского соглашения премьер-министр, сжимая в руке лист бумаги, провозгласил, что привез «мир нашему времени». В ответ и общественность, и Парламент рассыпались в похвалах. Черчилль в окружении немногочисленных сторонников оставался аутсайдером на политическом поле. С этой позиции он и обратился с речью к Палате общин 5 октября 1938 года. Он сразу же решительным образом дистанцировался от большинства своих коллег: «Если я начну мое сегодняшнее выступление не с привычных и поистине неизменных похвал в адрес премьер-министра в связи с его подходом к разрешению кризиса, то это совершенно не говорит о недостатке моего личного уважения к нему». Он предупредил, что намерен «начать с самого нелюбимого и неприятного. Я скажу то, о чем все предпочли бы не знать или забыть, но о чем тем не менее необходимо сказать во всеуслышание. Увы, мы потерпели полное и безоговорочное поражение, а Франция пострадала еще больше, чем мы».

На это Нэнси Астор, виконтесса Асторская, первая женщина британской истории, ставшая членом Парламента, крикнула: «Чушь!»

Черчилль парировал: «Крик “Чушь!”» из уст благородной дамы может свидетельствовать о том, что она не расслышала того, что говорил здесь канцлер казначейства. Именно за счет своего нынешнего рывка герр Гитлер существенно продвинулся в достижении желаемых целей. Вместо того чтобы пытаться украдкой урывать со стола сладкие кусочки, германский диктатор остался доволен торжественно поданными ему переменами блюд. Черчилль подчеркнул, что «Гитлер требовал 1 фунт стерлингов под дулом пистолета. Он его получил и под дулом пистолета стал требовать 2 фунта стерлингов. В конце концов диктатор удовлетворился 1 фунтом 17 шиллингами и шестью пенсами и обещанием доброго отношения к нему в будущем».

Но Черчилль не ограничился метафорами. Так же, как и прежде, когда он усиливал свои речи фактами, касающимися нарастающей гонки вооружений (которыми, не считаясь с риском, снабжали его немногочисленные преданные друзья из властных структур), сейчас он углубился в описание деталей катастрофы, приведенной в движение Мюнхенским соглашением:

– Мы находимся перед лицом бедствия огромного размаха, постигшего Великобританию и Францию. Не будем закрывать на это глаза. Следует признать, что теперь все страны Центральной и Восточной Европы постараются сделать все, чтобы выторговать возможно лучшие условия у празднующей триумф нацистской державы. Система военно-политических альянсов Центральной Европы, на которую могла опираться Франция в обеспечении своей безопасности, развалена, и я не вижу никаких возможностей для ее воссоздания. Путь через долину Дуная к Черному морю, зерновым и нефтяным ресурсам, путь, пролегающий до самой Турции, теперь свободен. Я действительно… считаю, что все среднеевропейские страны будут… втянуты в обширную систему силовых методов политики, центром которой является Берлин. И я уверен в том, что это будет достигнуто без единого выстрела…

Затем Черчилль прочно увязал «среднеевропейские» события (печально известной стала характеристика, данная премьер-министром Чемберленом странам Центральной Европы, – «далекие страны, о которых нам ничего неизвестно») с происходящим у себя дома: «Я нахожу невыносимым осознание того, что наша страна входит в орбиту нацистской Германии, подпадает под ее власть и влияние. И что наше существование начинает зависеть от ее доброй воли или прихоти. Именно чтобы помешать этому, я всеми силами настаивал на удержании всех твердынь обороны…. Все оказалось тщетным».

«Ничто не спасет Англию, если мы не позаботимся о своем спасении сами. Если мы утратим веру в себя, в свою способность руководить и направлять, потеряем волю к жизни, наша история непременно закончится».

Цитируется по книге Денниса Бэрдена «Черчилль в Парламенте», 1967

Переживающий десятилетнюю политическую изоляцию Черчилль смог обратить свое разочарование в собственную пользу в мрачной, но ставшей заслуженно известной концовке своей речи:

– Я не могу обижаться на наш преданный и отважный народ, который был готов выполнить свой долг любой ценой и не дрогнул под напряжением событий последней недели. Я не могу обвинять людей за их естественный и понятный взрыв радости, когда они узнали, что сейчас от них не потребуются суровые испытания. Но они должны знать правду. Они должны знать, что нашей обороной недопустимо пренебрегали и что она полна недостатков. Они должны знать, что мы без войны потерпели поражение, последствия которого будем испытывать очень долго. Они должны знать, что мы пережили ужасный этап нашей истории, когда было нарушено все равновесие Европы и когда на время западным демократиям вынесен ужасный приговор: «Ты взвешен на весах и найден очень легким»[12]. И не думайте, что это конец. Это только начало расплаты. Это только первый глоток, первое предвкушение чаши горечи, которую мы будем пить год за годом. Если только мы не встанем, как встарь, на защиту свободы, вновь обретя могучим усилием нравственное здоровье и воинский дух.

Черчилль, в переносном смысле накинувший мантию ветхозаветного пророка, отказался присоединиться к восторгу обманувшегося большинства или хоть как-то смягчить тональность своего одинокого предупреждения. Вместо этого он продолжал твердо придерживаться нелегкого, но необходимого курса, указанного ему его моральным компасом.

У лидеров не всегда бывают последователи, особенно если по тем или иным причинам они сворачивают на малоизведанные тропы. Да, это чревато трудностями и одиночеством. Прежде чем выбрать такой путь, обретите уверенность. Но если вы убеждены в своей правоте, следуйте этим курсом, убеждая остальных присоединиться к вам, невзирая на риск. Настаивайте и не успокаивайтесь, вне зависимости от того, сколько времени потребуется другим, чтобы пойти следом.

12
Отвергайте сделки с тиранами

«Диктаторы ездят верхом на тиграх, боясь с них слезть. А тигры между тем начинают испытывать голод».

«Пока Британия спала», 1938

К осени 1938 года британское руководство в большинстве своем наконец, хотя и с опозданием, убедилось в неизбежности новой войны в Европе. В период руководства премьер-министра Стэнли Болдуина существовала надежда – а Черчилль делал все возможное, чтобы убедить Палату общин и британский народ в ее тщетности – на долгий и устойчивый мир. К 1937 году, когда Болдуина сменил Невилл Чемберлен, эта надежда почти угасла. Однако Чемберлен считал необходимым любыми способами добиваться разрядки напряженности в Европе, чтобы оттянуть начало войны и дать возможность так долго находившейся в состоянии разоружения Великобритании надлежащим образом подготовиться к ней. Он вступил в переговоры с двумя самыми воинственными европейскими диктаторами, Муссолини в Италии и Гитлером в Германии. Чемберлен пытался нащупать способы «умиротворения» обоих в надежде предотвратить или хотя бы отложить начало войны.

Политика умиротворения никак не умерила кровожадные аппетиты диктаторов. Напротив, лишь распалила их. В 1938 году Гитлер стал угрожать вторжением в Чехословакию с целью аннексии Судетской области, преимущественно населенной этническими немцами. Согласно Версальскому договору Великобритания и Франция были обязаны защищать чехословацкий суверенитет, так что германское вторжение означало бы начало новой европейской войны. Тогда Чемберлен отправился в Мюнхен и 30 сентября 1938 года заключил с Гитлером договор о передаче Судетской области Германии. Многие британцы с облегчением вздохнули, посчитав, что Чемберлен действительно привез им «почетный мир» и «мир нашему поколению».

«Все кончено. Молчаливая, скорбная, покинутая, сломленная Чехословакия скрывается во мраке… Мы потерпели поражение без боя».

Речь в Палате общин 5 октября 1938 года

«Сколь ужасной, фантастичной и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились люди, о которых нам ничего неизвестно», – так прозвучало знаменитое высказывание Чемберлена в разгар Судетского кризиса. Для его стараний избежать начала войны именно в этот период имелась уважительная причина: Великобритания была совершенно неспособна сражаться в одиночестве. Вместе с тем это замечание является наглядной иллюстрацией узости его взгляда. Вопреки представлению Чемберлена, считавшему чехословацкий кризис лишь «ссорой» в далекой местности, почти не имеющей отношения к интересам Великобритании, Черчилль предсказывал, что нацистский режим вскоре поглотит всю Чехословакию. А с этой потерей Англия и Франция лишатся важного оборонительного рубежа. В своей речи в Палате общин 5 октября Черчилль указывал, что с переходом Чехословакии под контроль нацистов у Гитлера высвободится значительное количество войск, которые он сможет бросить на Запад.

– Многие искренне убеждены в том, что мы пожертвовали всего лишь интересами Чехословакии. Тогда как я опасаюсь, что мы нанесли глубочайший урон и, вполне возможно, подвергли смертельному риску безопасность и независимость Великобритании и Франции. Вопрос не сводится просто к возвращению германских колониальных владений, чего, я уверен, от нас очень скоро потребуют. Вопрос не сводится также к потере влияния в Европе. Все намного глубже. Задумайтесь о самом характере нацизма и способах правления, которые он использует.

Последствия были очевидны: Британии предстояло ожесточенно сопротивляться наглым завоевателям. Прогноз Черчилля основывался на «самом характере нацистского режима», и этого было вполне достаточно. Но он мог бы обосновать его самой природой любых попыток договоренностей с тиранами. Перед тем как вступить с Гитлером в переговоры, Чемберлен говорил: «Всеми силами мы должны стремиться избежать войны: анализировать возможные поводы, пытаться устранять их, вести обсуждения в духе сотрудничества и доброй воли. Я не верю, что такая программа действий может быть отвергнута жителями нашей страны, даже если для ее воплощения придется устанавливать личный контакт с диктаторами». Чемберлен не понимал, что переговоры с диктатором, угрожающим начать войну, – сделка с шантажистом. А это почти наверняка означает, что, получив желаемое, шантажист вернется с требованием большего. Шантажиста невозможно умиротворить.

Ловушка практической целесообразности

Компромисс – основа переговорного процесса и, следовательно, составляющая бизнеса. Но одно дело – настоящий компромисс, то есть уступка для получения чего-либо взамен. И совсем другое – целенаправленная сдача позиции перед лицом угрозы. Истинный компромисс усиливает бизнес, поскольку создает продуктивные взаимоотношения между партнерами. Односторонняя уступка – всегда сделка с дьяволом. Ее последствия – это отношения гонителя и жертвы, шантажиста и шантажируемого. Не становитесь жертвой. Избегайте вымогателей или сопротивляйтесь им до победы. Продуктивно договориться с ними невозможно. Им нет места в цивилизованном бизнесе.

Дипломатия и коммерция похожи в том, что и там, и там происходит обмен ценностями. Это основа любой цивилизованной сделки. Все остальное – воровство, запугивание, вымогательство, шантаж – является инструментарием тиранов и диктаторов. Попытка договориться с тираном – первый шаг на скользкую дорожку. И Черчилль ясно дал это понять своим коллегам по Парламенту:

– Премьер-министр желает видеть сердечные отношения между нашей страной и Германией. Сердечные отношения между народами не составляют никакой трудности. Наши сердца открыты немцам. Но они бессильны. А дружба с нынешними немецкими властями невозможна ни при каких обстоятельствах. Могут быть корректные дипломатические отношения. Но никогда не будет дружбы между британской демократией и нацистским режимом, который отверг христианскую мораль, опирается на варварское язычество, превозносит агрессию, черпает силу и извращенное наслаждение в репрессиях и, как мы смогли убедиться, с неумолимой жестокостью прибегает к угрозам массового убийства. Такой режим никогда не сможет быть надежным другом британской демократии.

Я нахожу невыносимым осознание того, что наша страна входит в орбиту нацистской Германии, подпадает под ее власть и влияние. И что наше существование начинает зависеть от ее доброй воли или прихоти. Именно чтобы помешать этому, я всеми силами настаивал на удержании всех твердынь обороны… Все оказалось тщетным. Каждую позицию целеустремленно и последовательно сдавали под благовидными и правдоподобными предлогами.

Мы не желаем, чтобы нас направили по пути превращения в одного из сателлитов Германии, которая стремится к порабощению Европы. Пройдет совсем немного лет, а возможно, и совсем немного месяцев, и перед нами поставят требования с предложением принять их. Они могут коснуться уступок наших территорий или свобод. Я предвижу и предсказываю, что политика уступок принесет с собой ограничения на свободу слова и обсуждений в Парламенте, с общественных трибун и в прессе. Поскольку будет сказано – а я слышу, как это иногда говорят уже сейчас – что критиковать диктаторский нацистский режим обычным британским политикам непозволительно. И тогда, при прямо или косвенно подконтрольной прессе, когда все общественное мнение будет убаюкано и одурманено до состояния бессловесной покорности, нас поведут дальше через все этапы такого пути.

Чемберлен рассматривал политику умиротворения как средство выиграть время для того, чтобы у Великобритании появилось больше возможностей для обороны. Черчилль считал сделку премьер-министра с шантажистом резким ограничением возможностей страны. Так происходит, когда примиряются с грабежом. «Я размышлял над тем, что можно сделать, чтобы защититься от наступления нацизма и сохранить тот образ жизни, которым мы столь дорожим, – пояснил Черчилль. – Какое единственное средство осталось у нас? Это восстановление нашей островной независимости путем обретения обещанного нам превосходства в воздухе и уверенности в нашей противовоздушной обороне, в наличии которой нас заверяли. Таким образом, мы смогли бы снова стать Островом. Этот неоспоримый факт выглядит как луч надежды, сверкающий в окружившем нас мраке». Единственной возможной альтернативой было то, что британские дипломаты XIX века называли «блестящая изоляция», которую обеспечивало бы превосходство в вооружениях. «Необходимо немедленно предпринять доселе невиданные усилия по наращиванию военной мощи. Решению этой задачи должны быть подчинены все ресурсы нашей страны и весь ее могучий потенциал». Считая, что он достиг «мира для поколения», Чемберлен заставил Великобританию в срочном порядке начать программу перевооружения. Он заставил свою страну превращаться в современное подобие средневекового города, жители которого окружают себя кажущейся им неприступной стеной и выставляют охрану у всех зарешеченных ворот. Сделка с тираном переводит стрелки часов назад – в примитивное и жестокое время, в котором все виды современной цивилизованной деятельности, и в том числе коммерция и торговля, подразумевающие обмен ценностями, становятся невозможны. А характер любых отношений диктуется силой и только силой.

Любые договоренности, основанные на вероломстве, обречены на провал. Сделка, которую нельзя считать обменом ценностями, является грабежом или вымогательством, но никак не бизнесом. Тираны, воры и вымогатели – по сути, одно и то же. Они выдвигают требования, не предлагая истинных ценностей взамен. Когда хотя бы одно их требование удовлетворяют, они начинают требовать большего. Считать, что с тираном существует договоренность – иллюзия при любых обстоятельствах.

13
Примите неизвестность

«Я не могу предсказать действий России. Это загадка, завернутая в загадку, помещенную внутрь загадки».

Выступление по радио, Лондон, 1 октября 1939 года

По мере того как весной и в начале лета 1939 года над Европой сгущались военные тучи, западные демократии, в том числе и Британия, начали обретать драгоценный покой. Они увидели неумолимую оппозицию германскому нацизму в лице советского режима. Понятно, что Иосиф Сталин не являлся большим поклонником демократии, но в «эпоху великих диктаторов», как ее называли, он, бесспорно, был антиподом Гитлеру. Это представлялось вполне очевидным. И пока у Гитлера оставались основания опасаться Сталина и Советов на Восточном фронте, он почти наверняка будет воздерживаться от начала военных действий на Западе.

«Русских всегда недооценивали. А между тем они умеют хранить секреты не только от врагов, но и от друзей».

Речь в Палате представителей 23 апреля 1942 года

Однако это был преувеличенно оптимистический взгляд на Россию. Проблема заключалась в том, что приверженность Сталина провозглашаемым им идеалам отнюдь не соответствовала действительности. Да, в идеологическом плане нацизм являл собой полную противоположность коммунизму. Тем не менее Сталин был, прежде всего, прагматиком, а верность коммунистическим идеалам отодвигалась на второй план. Он решил, что гарантии ненападения со стороны главного противника обеспечат ему сильную позицию в отношениях с западными демократиями, а его страна получит защиту от германской экспансии. И не только. Сталин всегда хотел создать вокруг своих границ буферную зону. Это обеспечило бы контроль над польскими и финскими территориями, а гарантия ненападения со стороны Германии предоставила бы Советскому Союзу возможность расширить свои границы. Поэтому Иосиф Сталин не просто учитывал возможность заключения договора с Адольфом Гитлером, но и сам начал этот процесс, предложив заключить советско-германский пакт о ненападении.

Гитлер с большой готовностью отозвался на это предложение. У него существовали свои планы в отношении Восточной Европы, в первую очередь Польши. Получив от Сталина гарантию невмешательства в реализацию этих планов, он мог бы уверенно осуществить свой следующий шаг: разделить Польшу с Советами. Причем к Германии, естественно, должна была отойти большая ее часть. Кроме того, осуществлению планов Гитлера мешал пакет франко-советских военных соглашений. Договоренность о ненападении со Сталиным означала единовременную нейтрализацию этих соглашений и, следовательно, уход Франции со сцены.

Таким образом, оба, казалось бы, непримиримых идеологических противника были сильно мотивированы на достижение согласия, и в 1939 году был подписан Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом, известный также как пакт Гитлера – Сталина[13].

Весь мир, а в особенности западные политики и политологи, пребывал в изумлении. Сталин не посчитал нужным объясниться, хотя апологеты его режима указывали на то, что договор с Германией был всего лишь одним из серии аналогичных соглашений, которые Советский Союз подписал с другими мировыми державами. Однако договор подразумевал не только ненападение. Он был дополнен торговым соглашением, по которому Германия приняла на себя обязательство поставлять Советам промышленную продукцию в обмен на стратегическое сырье, используемое в военном производстве.

«Это было все равно, что везти большой кусок льда на Северный полюс».

Черчилль о визите к Сталину в 1942 году, «Вторая мировая война», 1948–1953

Эта часть содержания договоров была предана гласности. Но узкому кругу высокопоставленных лиц в германских и советских властных структурах был доступен и секретный протокол, предусматривавший разделение Польши между Германией и СССР. Этот протокол открывал дорогу к совместной германо-советской агрессии против Польши и к советской оккупации прибалтийских стран, в первую очередь Финляндии. На Западе многие опасались, что пакт является прелюдией к войне. Если бы содержание протокола стало известно тогда же, его бы сочли настоящим планом будущей войны.

Содержание секретного протокола проявилось на деле, когда в своем выступлении по радио 1 октября 1939 года Черчилль признал, что русские войска вошли в Польшу не в качестве «ее друзей и союзников», а, как и германские армии, в качестве агрессора. Западные демократии единодушно сочли российское вторжение актом откровенного предательства и подтверждением полного военного альянса с нацистской Германией. В своем выступлении 1 октября Черчилль не отрицал чудовищного характера действий Советов, но попытался понять их причины. И, исходя из этого понимания, оценить и по возможности использовать стратегические последствия.

По выражению Черчилля, «Россия хладнокровно проводит политику защиты собственных интересов». Это была плохая новость. Но правдивая. А поскольку Черчилль так откровенно и безбоязненно говорил об этом, его остальные слова тоже приобрели весомость. Они были обдуманными, честными и авторитетными.

Он продолжал: «Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и соратники Польши, а не как захватчики». Опять плохие новости. Но Черчилль с убедительной дальновидностью предлагает рассмотреть действия Советов в более обнадеживающем и позитивном контексте: «Для защиты России от нацистской угрозы было очевидно необходимо, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, теперь эта линия существует, а значит, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть». Следовательно, заключил Черчилль, «нацистским планам захватить прибалтийские государства и Украину не суждено осуществиться».

Таким образом, кажущееся на тот момент предательство России по отношению к Польше и западным демократиям вполне обоснованно можно было представлять как заслон от нацистской агрессии. Это, безусловно, не тот прозападный военный альянс, который мог бы понравиться Великобритании и Франции, но все же заслон. Однако каковы будут следующие шаги Советов? «Я не могу предсказать действий России», – признал Черчилль и сказал фразу, которая превратилась в знаменитую фигуру речи: «Это загадка, завернутая в загадку, помещенную внутрь загадки. И все же ключ к ней имеется».

– Этот ключ – национальные интересы России. Из соображений безопасности Россия не может допустить, чтобы Германия обосновалась на берегах Черного моря или оккупировала Балканские страны и покорила славянские народы Юго-Восточной Европы. Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России.

Перед лицом того, что представляется полной катастрофой, Черчилль усматривает в случившемся очевидные преимущества. Столкнувшись с загадкой, он использует здравый смысл и исторические примеры для того, чтобы сделать разумное предположение о мотивах и возможных результатах. Он не стремился создать национальную иллюзию или попытаться уйти от суровой реальности. Его целью было избежать деструктивной паники, которую провоцируют действия на основе сложившихся представлений или в качестве ответной реакции на пугающую неизвестность. Черчилль признает, что существует некая неопределенность, но она не пугает его.

Признание абсолютного приоритета собственных интересов

Могут ли люди действовать иррационально или даже разрушительно по отношению к самим себе? Конечно. Однако намного чаще они поступают в соответствии со своими интересами. Их действия нам не всегда нравятся, но они вполне объяснимы и даже предсказуемы, если встать на чужую точку зрения. Когда намерения других непонятны, подумайте, что им может быть выгодно, какие цели они могут преследовать. Вряд ли вы сильно ошибетесь в своих предположениях. А выводы, сделанные на основе трезвого анализа, гораздо продуктивнее порожденных паническим страхом перед неизвестностью.

Черчилль определил национальные интересы России и предположил, что она и впредь будет действовать исходя из них. Это позволило ему сделать еще более позитивный вывод о том, что на Юго-Западе Европы «интересы России совпадают с интересами Британии и Франции».

– Ни одна из этих трех держав не может позволить Румынии, Югославии, Болгарии, но прежде всего – Турции, оказаться под пятой Германии. Сквозь пелену сумятицы и неопределенности перед нами вырисовываются очертания очевидной общности интересов Англии, Франции и России, которая состоит в недопущении нацистского пожара войны на Балканы и в Турцию. Таким образом, друзья мои, рискуя оказаться неправым, сегодня вечером я предположу, что… Гитлера и все, что он собой представляет, отогнали и будут отгонять и впредь от востока и юго-востока Европы.

К концу первого месяца войны армии нацистской Германии опустошили и полностью покорили Польшу. Что еще хуже, сталинская Россия открыто содействовала этому. Оба этих события в глазах сторонников демократии представлялись вполне достойной причиной для паники или для погружения во тьму ужаса, который вызывается неизвестностью. Не уклоняясь от реальности, Черчилль зацепился за происходящее, рассматривая его скорее не как пассив, а как актив. Если в неизвестности могут таиться будущие неприятности, то с такой же вероятностью она может скрывать и хорошее. Опираясь на здравый смысл и исторические прецеденты, он постарался заполнить пустоту неопределенности наиболее оптимистичным из возможных сценариев. Таким образом он пытался поддержать моральный дух и надежду, не уклоняясь при этом от фактов и не порождая иллюзий. В той неблагоприятной ситуации это было лидерство в своем самом выдающемся проявлении.

У скульптора есть глина, у художника краски, а у писателя слова. Для лидера таким посредником является действительность. И если она обретает черты неизвестности, именно неизвестность становится средством для лидера. Ее нельзя отрицать. Ее не надо бояться. Ее следует признать хотя бы потому, что это единственное, что есть, и использовать самым наилучшим образом.

14
Предложите возможность жертвовать

«Мне нечего предложить вам (британцам), кроме крови, тяжелого труда, слез и пота».

Речь в Палате общин 13 мая 1940 года

10 мая 1940 года Уинстон Черчилль сменил Невилла Чемберлена на посту премьер-министра и четыре дня спустя впервые обратился к Парламенту в этом качестве. Он пообещал правительству и народу все, что мог, – это были «кровь, тяжелый труд, пот и слезы». Можно с уверенностью сказать, что ни один руководитель государства не приступал к своим обязанностям с подобным обещанием и никто не произносил речей, подобных этой.

Предшествовавшие события были настолько печальными, что их вряд ли могло бы представить даже наиболее отчаянное воображение. В 1935 году Бенито Муссолини решил расширить итальянские владения в Африке и оккупировал Эфиопию. Несмотря на воззвания изгнанного императора Хайле Селлассие, западноевропейские страны проигнорировали это событие и не противодействовали итальянской агрессии. Осмелев при виде такого проявления коллективного отсутствия воли у демократических государств, 7 марта 1936 года Адольф Гитлер приказал 22 тысячам солдат занять Рейнскую область, что было грубым нарушением Версальского договора, запрещавшего Германии держать войска в западных регионах страны. Как и ожидал Гитлер, это не встретило никаких возражений со стороны демократических государств. «Это ведь совсем не наше дело, не так ли?» – пыталась оправдываться лондонская The Times в редакционной статье «Они ведь просто вышли в собственный огород».

Считая Англию и Францию слабыми, а Германию сильной, Муссолини уступил требованию Гитлера считать Австрию, северного соседа Италии, «германским государством». 25 октября Италия вступила в формальный союз с Германией, создав то, что в своем выступлении 1 ноября Муссолини назвал «вертикалью», соединившей Берлин и Рим. Он сообщил, что «эта линия не служит разделяющей, а скорее осью, вокруг которой можно создавать панъевропейское сотрудничество». В конце того же месяца, 25 ноября, Япония заключила с Германией Антикоминтерновский пакт. С присоединением к нему Италии в следующем году состоялось рождение оси Рим – Берлин – Токио. С этой площадки 13 марта 1938 года Гитлер запрыгнул в Австрию, совершив аншлюс, то есть аннексию Австрии Германией с созданием того, что стало известно как Третий рейх.

И вновь Великобритания и Франция не предприняли ничего.

Почти сразу после аншлюса Гитлер выдвинул требование аннексии Судетской области – региона Чехословакии, населенного преимущественно этническими немцами. Как и Франция, Великобритания гарантировала суверенитет Чехословакии в рамках своих обязательств по Версальскому договору. Вместо того чтобы исполнить долг своей страны, британский премьер Невилл Чемберлен с традиционным котелком в руке отправился к Гитлеру. Сначала он посетил его в альпийском замке Берхтесгаден 15 сентября, а затем 29–30 сентября 1938 года состоялся более формальный визит в Мюнхен. Его задачей было проведение политики активного умиротворения, которая состояла в полном удовлетворении требований Гитлера в обмен на обещание отказаться от дальнейших территориальных притязаний в Европе. Цель заключалась в том, чтобы избежать войны, даже если для этого нужно было принести в жертву Чехословакию.

По возвращении из Мюнхена Чемберлен спустился по трапу самолета, совершившего посадку на аэродроме в окрестностях Лондона, торжествующе размахивая Мюнхенским соглашением, – обычным листом бумаги стандартного формата – перед объективами камер кинохроники. Он захватил документ в свой офис на Даунинг-стрит, 10, где выступил с импровизированной речью: «Мои дорогие друзья, второй раз в нашей истории сюда, на Даунинг-стрит, возвращается из Германии почетный мир. Я верю в то, что это мир на целое поколение. Благодарю вас от всего сердца. А теперь советую вам возвратиться домой и заснуть спокойным сном».

Меньшее зло

Умиротворение безрассудно, поскольку означает согласие на меньшее зло в надежде избежать большего. С точки зрения этики, цели неотделимы от средств их достижения, и это особенно справедливо, если зло используют для того, чтобы избежать зла. Этическое поведение – это континуум неразрывности целей и средств, причин и последствий. Процесс, начатый скверными средствами, должен привести к соответствующим результатам.

Уинстону Черчиллю не спалось. Британия и Франция предали Чехословакию. В Палате общин он сказал своим коллегам: «Вам предложили выбор между войной и бесчестьем. Вы выбрали бесчестье, теперь вы получите войну».

«Умиротворитель – тот, кто подкармливает крокодилов в надежде, что его съедят в последнюю очередь».

Обычно приписывают Черчиллю, январь 1940 года

Черчилль заявил, что страна потерпела самое сокрушительное поражение в своей истории, при этом без единого выстрела. Его вряд ли удивило, что 16 марта 1939 года Гитлер нарушил Мюнхенское соглашение и вошел в Прагу, оккупировав то, что оставалось от Чехословакии. Ни Великобритания, ни Франция не пытались его остановить. Агрессивное поведение Гитлера и Муссолини вкупе с пассивным бездействием глав европейских демократий сделали войну неизбежностью. Она началась в половине пятого утра 1 сентября 1939 года, когда огромная военная машина Германии обрушилась на Польшу. Советские войска заняли восточные области Польши к 17 сентября. И теперь, в самый худший для этого момент, когда Германия была полностью мобилизована, у Великобритании и Франции не осталось иного выбора, кроме признания факта начала войны. Они потребовали вывода германских войск с территории Польши, а когда этого не произошло, объявили ей войну.

Варшава пала 27 сентября, а вся Польша была оккупирована к 5 октября. За все это время ни Франция, ни Англия не предприняли ничего, кроме объявления войны. Казалось, что вся Европа к западу от Германии и Австрии находится в состоянии стоп-кадра. Черчилль назвал это «сумеречной войной», но период между сентябрем 1939 года и маем 1940 года больше известен под названием, которое дали ему американские газеты, – «странная война».

Почти сразу же после того, как Великобритания объявила Германии войну, премьер-министр Чемберлен обратился за помощью к своему самому жесткому критику. Он позвонил Черчиллю с предложением занять пост, который тот занимал в самом начале Первой мировой войны, – первого лорда Адмиралтейства. Черчилль согласился, повесил трубку и обернулся к своей жене Клементине со словами: «Мы вернулись».

Черчилль считал «странную войну» тем, чем она являлась в действительности, то есть бездействием. По его мнению, это было подарком для Гитлера. Поэтому сразу же после вступления в должность он стал призывать Чемберлена закончить «странную войну» и перейти к наступательным действиям. Результатом стала контрдесантная операция в Норвегии, начатая в апреле 1940 года с целью противодействия германской оккупации этой скандинавской страны. Однако в июне ее пришлось свернуть, поскольку Германия нанесла массированный удар по Голландии, Бельгии и Франции.

В предрассветные часы 10 мая три этих страны стали объектом нападения со стороны Германии. Премьер-министра Чемберлена не разбудили, чтобы сообщить ему эту новость. Сразу после немецкой оккупации Норвегии в Парламенте нарастало требование отставки Чемберлена, и он уже собирался это сделать. Но 10 мая он передумал.

Ему не хотелось, чтобы его уход выглядел как бегство от кризиса, хотя наступление этого кризиса ускорила его собственная политика умиротворения.

Со своей стороны, лорд-адмирал Черчилль был на ногах задолго до наступления утра 10 мая. К шести часам утра он уже проводил совещание с министром по военным делам и министром авиации, на котором обсуждались варианты противостояния наступлению врага. Министр авиации сэр Сэмюел Хоур вспоминал, что Черчилль «не падал духом перед лицом неудач или катастроф, а становился сильнее в кризисной ситуации». От него веяло уверенностью, несмотря на то, что, как вспоминает Хоур, «новости были – хуже не придумаешь. А он сидел перед нами со своей большой сигарой, завтракая яичницей с беконом, как будто бы только что вернулся с утренней конной прогулки».

В семь утра Черчиллю позвонил его сын Рэндолф, чтобы поделиться последними новостями, услышанными по радио, и узнать, что известно отцу. «Ну, – ответил сыну отец, – немецкие полчища наводнили Нидерланды».

Рэндолф спросил, насколько велика вероятность того, что теперь отца назначат премьер-министром. В ответ он услышал: «Я не думаю об этом. Теперь не имеет значения ничего, кроме победы над врагом».

К восьми часам Чемберлен вызвал на совещание на Даунинг-стрит Черчилля и остальных членов Военного кабинета. Он объявил им о своем намерении оставаться на посту премьер-министра до тех пор, «пока не завершится битва за Францию».

«Теперь не имеет значения ничего, кроме победы над врагом».

Цитируется по книге Мартина Джилберта «Черчилль: жизнь», 1991

Это заявление вызвало у товарищей Черчилля по Консервативной партии приступ ярости. Теперь они требовали отставки Чемберлена и назначения Черчилля премьер-министром сегодня же. Кингсли Вуд мягко намекнул своему старому другу Чемберлену, что единственным человеком, способным сейчас создать «национальное правительство», то есть правительство единства, необходимого для ведения войны, является Уинстон Черчилль.

Чемберлен выслушал друга, а затем, в одиннадцать, созвал Военный кабинет на второе совещание, в ходе которого Черчилль предложил Чемберлену направить сэра Роджера Киза в Бельгию с задачей убедить короля Бельгии сопротивляться наступлению гитлеровцев. Чемберлен согласился. В четыре тридцать Военный кабинет собрался в третий раз. Только что были получены сообщения о том, что немецкий парашютный десант захватил аэродром Роттердама и что Голландия скорее всего падет в ближайшие часы. Не успели зачитать это сообщение, как посыльный доставил следующее: германские парашютисты высадились в Бельгии. Оказалось, они уже почти захватили считавшийся неприступным форт Ебен Эмаль и таким образом практически обеспечили беспрепятственный доступ к основным мостовым переходам во Францию. Военный кабинет обсудил необходимость издания срочного приказа всем британским войскам не терять бдительности в ситуации угрозы немецкого парашютного десанта.

Серьезное обсуждение было в самом разгаре, когда в зал заседаний вошел еще один посыльный с посланием для Чемберлена. Тот вскрыл конверт, ознакомился с его содержимым и некоторое время молчал, не участвуя в дискуссии и не прерывая ее. Затем попросил слова и объявил, что только что получил ответы на два вопроса относительно поддержки своей кандидатуры со стороны Лейбористской партии, которые он поставил вчера днем. Не отрывая глаз от бумаги, он сообщил собравшимся, что члены этой партии (политической противницы консерваторов) заявили, что не готовы работать в правительстве «под руководством нынешнего премьер-министра». Это был ответ на первый вопрос. Чемберлен продолжил, сказав, что лейбористы готовы войти в правительство нового премьер-министра. Это был ответ на его второй вопрос. То есть лейбористы были готовы работать в правительстве премьера-консерватора при условии, что им не будет Невилл Чемберлен.

Чемберлен немедленно отправился в Букингемский дворец подавать прошение об отставке королю Георгу VI. Приняв отставку, король попросил Чемберлена посоветовать преемника, и тот не отказался, сказав: «Уинстон – тот человек, за которым следует послать».

Ранним вечером король послал за Уинстоном.

«Полагаю, вам неизвестно, почему я послал за вами?» – улыбнулся король.

Черчилль сделал вид, что проглотил наживку: «Сир, я просто не могу представить себе».

На это монарх рассмеялся в полный голос: «Я хочу поручить вам сформировать правительство».

Черчилль хорошо подготовился и развернул лист бумаги со списком известных деятелей, которые смогли бы составить не чисто консервативное или лейбористское правительство, а то, что он назвал «большой коалицией» – многопартийное правительство.

«Мы вспоминаем его, столь добросовестного в своем изучении и отправлении государственных обязанностей, столь сильного в своей преданности делу чести нашей страны, столь выдержанного в своих суждениях о людях и делах, столь высоко стоящего над столкновениями партийных интересов и при том внимательного к ним, столь мудрого и проницательного в суждениях о том, что важно, а что нет».

Некролог королю Георгу VI, радиопередача 7 февраля 1952 года

Намного позже, но также во время войны, другой высший руководитель неожиданно вступил на свой пост. 12 апреля 1945 года президент США Франклин Делано Рузвельт умер от кровоизлияния в мозг. Через два часа двадцать четыре минуты после этого, в 19 часов 9 минут, Гарри С. Трумэн был приведен к присяге в качестве нового главы исполнительной власти. На следующий день он собрал у себя журналистов, аккредитованных при Белом доме, и сказал им следующее: «Ребята, если вы вообще когда-нибудь молитесь, помолитесь сейчас за меня. Уж не знаю, падал ли на вас хоть раз тюк сена, но когда вчера мне сказали, что случилось, лично я почувствовал себя так, как будто на меня разом рухнули луна, звезды и все планеты». Это был истинный Трумэн, полностью обезоруживающий своей откровенностью. Как и Трумэн, Черчилль был безукоризненно честен. И так же, как мы можем верить Трумэну, говорящему, насколько его ошарашили новые обязанности, можно полностью поверить Черчиллю, который писал, что в ночь своего назначения премьер-министром он отправился спать, не испытывая никакого волнения, а наоборот, с чувством глубокого облегчения. «Наконец у меня появились полномочия, чтобы руководить всем происходящим». Еще со времен Дарданелльской катастрофы в 1915 году главным стремлением Черчилля было совмещение ответственности и властных полномочий. По его словам, он чувствовал, что его «вела сама судьба», что «вся его прошлая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и к этому испытанию».

Мученичество – не лидерство

Часто говорят, что быть лидером значит принимать на себя ответственность. Верно, но недостаточно полно. Быть лидером значит принимать ответственность и обладать властью. Для подлинного лидерства необходимы оба этих элемента. Нести ответственность, не обладая властью, – мученичество, а не лидерство. Безответственное использование власти – тирания, а не лидерство.

Те, кто лучше остальных знали Черчилля, – его семья, друзья, старые политические единомышленники – даже в этот, худший из возможных, период времени ощутили спасительное облегчение, граничащее с радостью. Они могли праздновать его возвращение на государственную службу. Но как Черчиллю преподнести себя тем, кто не знал его настолько близко, для кого он был практически чужаком?

Днем 13 мая он вызвал всех своих министров на совещание в Дом Адмиралтейства. Эти люди были новым правительством, «большой коалицией», о которой он часто говорил. Встречаясь глазами с каждым из них, Черчилль объявил, что ему «нечего пообещать, кроме крови, тяжелого труда, пота и слез». Через несколько часов после этого совещания он выступил с речью перед Палатой общин. «Я осмелюсь просить Палату одобрить создание правительства, – начал он, – представляющего общую и непреклонную решимость нации довести войну с Германией до победного конца». Он изложил Палате общин суть коалиции, которая должна была представлять «единство нации».

– Сформировать администрацию такого масштаба – занятие в высшей степени серьезное само по себе. Но надо помнить, что мы находимся на этапе подготовки к одной из величайших битв в истории. Мы сражаемся в Норвегии и в Голландии, нам нужно быть в готовности на Средиземноморье, продолжается воздушная битва, и многое еще нужно подготовить здесь, у себя дома. Надеюсь, меня простят за то, что в условиях нынешнего кризиса я обращаюсь к Палате совсем коротко. Надеюсь, что каждый из моих друзей и коллег или бывших коллег, кого затронет политическая перестройка, отнесется со всей возможной снисходительностью к недостаткам в соблюдении церемоний, на которые нам приходится идти в этих действиях. Я хотел бы повторить перед Палатой то, что сказал членам правительства: «Мне нечего пообещать, кроме крови, тяжелого труда, пота и слез».

Итак, Уинстон Черчилль предстал перед Парламентом и народом Великобритании точно таким же, каким он был в своем самом ближайшем окружении. Обеим аудиториям не было обещано то, что обычно обещают политики, – всеобщее процветание и гарантию того, что все будет замечательно. Но предложено пожертвовать: жизнью, здоровьем, отдыхом, удовольствиями, счастьем и всем, что хотя бы отдаленно напоминает нормальное мирное существование. Он подчеркнул эту мысль еще сильнее: «Нам предстоит самое тяжелое из испытаний. Нам предстоят многие и многие месяцы борьбы и страданий».

«Британская нация уникальна. Это единственный народ на свете, которому нравится, когда говорят, что дела обстоят хуже некуда. Которому нравится, когда сообщают о том, что все стало еще хуже. И нравится, когда обещают, что и в будущем все наверняка станет намного хуже».

Речь в Палате общин 10 июня 1941 года

Политики мирного времени – «мира нашему поколению» – обещали людям совершенно иное. Идея состояла в том, что можно «умиротворить» вооруженных до зубов диктаторов. На самом деле это было предложение погрузиться в глубокий сон самообольщения. Вера Черчилля в то, что намного лучше говорить правду, даже если эта правда означает жертвы, страдания и утраты, составляет самую суть его дара руководителя. Он ни минуты не сомневался в том, что английский народ не просто примет его жесткое и непростое предложение, но и разделит его всей душой. Однако он не просил людей идти на жертвы бездумно. Они должны были понимать, что будут вознаграждены достойной целью, которую ставит перед собой новая энергичная национальная политика:

– Вы спросите, каков же наш политический курс? Я отвечу: вести войну на море, суше и в воздухе, со всей мощью и силой, какую дает нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, подобной которой не существовало во всей мрачной и достойной сожаления истории человеческих преступлений. Вот наш курс. Вы спросите, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным ни был путь. Потому что без победы не будет жизни. Это важно осознать: если не выживет Британская империя, то не выживет все то, за что мы боролись, не выживет ничто из того, за что человечество борется в течение многих веков. Но я берусь за эту задачу с энергией и надеждой. Я уверен, что нашему делу не суждено потерпеть неудачу. И в этот момент я чувствую себя вправе настаивать на всеобщей поддержке и призываю: «Идемте же, идемте вперед единой силой!»

Эта великая речь чем-то похожа на замечательную музыку. Она начинается в минорном ключе, как похоронная песнь на четырех нотах: кровь, тяжелый труд, слезы, пот. Такая музыкальная форма вполне подходит для тяжелого кризиса, с которым приходится иметь дело. Но затем, начиная со слов «Вы спросите, каков же наш политический курс?» минор постепенно сменяется мажором. А ритм с похоронной песни переходит на марш, нарастающий великолепным заключительным крещендо с неуловимыми чертами того, что звучит почти как ода радости: «Но я берусь за эту задачу с энергией и надеждой. Я уверен, что нашему делу не суждено потерпеть неудачу. И в этот момент я чувствую себя вправе настаивать на всеобщей поддержке и призываю: «Идемте же, идемте вперед единой силой!»

Вы можете быть политиком или можете стать лидером. Политик торгует тем, что очевидно и привлекательно на вид. Предлагаемый товар меняется от случая к случаю, но предлагаемая выгода всегда одна – легкая жизнь. В отличие от этого, предложение лидера звучит парадоксально. Это не явная личная выгода, а совершенно необычная вещь: возможность принести жертву. Это не продажа боли мазохистам, поскольку лидер никогда не предлагает жертву ради жертвы. То, что предлагает лидер, всегда находится в намного более широком контексте большой добродетели. И поэтому лидер должен обосновать жертву, показав, что несмотря на возможные потери, она является инвестицией, а не расходом. Она связана с приобретением великой пользы в будущем. И это не легкая жизнь, о которой говорит политик, а лучшая жизнь.

15
Используйте неблагоприятные обстоятельства

«Некоторые люди черпают воодушевление и силу духа в возможности гибели подобно тому, как другие черпают ее в успехе».

«История Малакандского полевого корпуса», 1898

Джон Ф. Кеннеди написал книгу, в основу которой положил свою дипломную работу в Гарвардском университете о причинах неудачи британского правительства в деле предотвращения Второй мировой войны. Ее название созвучно с названием пророческого труда, опубликованного Уинстоном Черчиллем как раз накануне начала этой войны. Книга Кеннеди – «Почему спала Англия?», а Черчилля – «Пока спала Англия».

В обоих случаях самой важной частью названия является глагол. Пока тучи войны сгущались, Англия, Франция и другие демократические страны, не исключая Соединенные Штаты, пребывали в полудреме. В этом сомнамбулическом состоянии они проходили через период истории, характеризующийся агрессивной активностью Адольфа Гитлера, олицетворением которой стал блицкриг. Этим термином (blitzkrieg – «молниеносная война» в переводе с немецкого) нацисты называли сокрушительные удары, наносимые их армиями по Польше на востоке, Бельгии, Франции и другим странам – на западе.

Эти «небольшие страны», как определил их Черчилль в письме к Франклину Д. Рузвельту, «ломались одна за другой, как спички».

Блицкриг по Западной Европе не был моментальным. Англия и другие демократические страны проспали годы, месяцы и дни до вторжения Гитлера в Польшу 1 сентября 1939 года, ознаменовавшего начало войны. Но продолжили дремать и после. Вместо того чтобы резко выступить против Германии, Британия и Франция предпочли выжидательно наблюдать за происходящим, не оказывая практически никакой помощи оккупируемой Польше.

«Польша снова оказалась под пятой двух великих держав, которые держали ее в рабстве на протяжении полутора столетий, не сломив при этом дух польского народа. Героическая оборона Варшавы показывает, что душа Польши несокрушима. И она воздвигнется вновь, как скала, ненадолго скрывшаяся в волнах прилива, но остающаяся скалой».

Радиопередача, Лондон, 1 октября 1939 года

В 4 часа 15 минут утра 9 апреля 1940 года гитлеровцы вошли в Данию, практически не встретив сопротивления. В Норвегии события разворачивались иначе. Сразу же после объявления Англией войны в сентябре 1939 года, премьер-министр Невилл Чемберлен предложил Уинстону Черчиллю, остававшемуся без государственных постов на протяжении большей части 1930-х годов, вернуться на пост первого лорда Адмиралтейства, который он занимал во время Первой мировой войны.

Стремясь положить конец «странной войне» смелой атакующей операцией, Черчилль побудил Чемберлена санкционировать контрнаступление в Норвегии. Несмотря на достигнутые успехи британцев, к которым присоединились французские подразделения, эти действия пришлось свернуть с началом гитлеровской Fall Gelb («Желтой операции») – оккупации Западной Европы.

«В войне тучи никогда не рассасываются. Они угрожающе собираются над головой и извергаются громом и молниями».

«Мировой кризис 1923–1931 годов»

Она началась на рассвете 10 мая 1940 года. Немецкая армия перешла границы Люксембурга, Бельгии и Нидерландов, нарушив их нейтралитет и выманив из Франции, как и планировал Гитлер, войска Британского экспедиционного корпуса (BEF), который был направлен на континент в самом начале войны.

Это сделало Францию уязвимее. Но ее генералы успокаивали себя тем, что «линия Мажино» была если и не совсем неприступной, то вполне достаточной, чтобы задержать любое наступление и обеспечить время, необходимое для усиления и перегруппировки войск.

Линия Мажино представляла собой сложную систему укреплений, защищавшую всю франко-германскую границу за исключением района Арденн, – густого лесного массива, который французские стратеги сочли непреодолимым для любой современной армии. Как оказалось, «Желтая операция» предусматривала вторжение именно через Арденны.

Будьте непредсказуемы

Часто вашим преимуществом перед конкурентом является его представление о том, что вы можете и чего не можете. Если вы способны опровергнуть это представление, вы задействуете элемент неожиданности, и соперник оказывается не готов что-либо противопоставить вам. Избегайте предсказуемости. Старайтесь использовать фактор неожиданности, даже если сделать это будет непросто.

Главным источником уверенности французского командования в своей оборонительной стратегии была «линия Мажино». А британское правительство успокаивало себя мыслью о том, что французская армия с ее пятимиллионной численностью личного состава наверняка способна остановить немецкую военную машину. Это мнение было скорее плодом благих пожеланий, а не внимательного анализа. Квалификация французского командного состава всех уровней была низкой. Еще губительнее были пораженческие настроения, пронизывавшие всю армию. Ни у французских военных, ни у гражданского правительства не было представления о целях страны в этой войне.

Высокоскоростные панцердивизионы (бронетанковые дивизии), составлявшие основную ударную силу немецкой наступательной группировки, прорвались сквозь «непроходимые» Арденны. План состоял в том, чтобы пройти через французскую равнину к Ла-Маншу и отрезать французские силы на юге от английских войск на севере. А затем раздробить обороняющихся, чтобы уничтожить их по частям с последующей зачисткой территории. Арденнский прорыв и проход через Бельгию позволил агрессору обойти хваленую «линию Мажино», и впоследствии историки часто ссылались на ее «падение». На самом деле она не столько пала, сколько попросту оказалась ненужной.

На севере группа армий «Б» совершила обманный маневр, заставивший силы союзников организовывать противодействие. Одновременно значительно более крупная группа армий «А» прошла сквозь Арденнский лес и стала основной в наступательной операции. В то же самое время к югу от обеих групп два соединения под командованием генерал-фельдмаршала Вильгельма Риттера фон Лееба сковали действия защитников «линии Мажино», что означало выведение около 400 000 солдат из основного сражения. Из активного оборонительного рубежа «линия» превратилась в объект, который отвлекал на себя существенную часть важнейших воинских ресурсов.

Но существовали и еще более неприятные вещи. На главном направлении немецкого удара во главе бронетанковых дивизий стояли главный идеолог немецкого танкостроения и тактики танкового боя Хайнц Гудериан и ставший впоследствии знаменитым командиром-танкистом Эрвин Роммель. А поголовно посредственные французские военачальники мыслили ординарно и, следовательно, предсказуемо. Поддавшись на отвлекающий удар, французский генерал Морис Гамелен оставил слабозащищенным участок между приграничными городами Намюр и Седан. Именно там группа армий «А» совершила прорыв.

Ситуация и без того выглядела зловеще, но генералу Гамелену удалось усугубить ее. Он приказал французской Седьмой армии во главе с одним из своих лучших генералов Анри Жиро оставить позицию мобильного резерва близ Дюнкерка на побережье Северного моря неподалеку от бельгийской границы и двинуться к голландскому городу Бреда для поддержки голландской армии. Дислокация и мобильность Седьмой армии идеально подходили для ударов по наиболее уязвимым местам противника – их линиям снабжения, которые растягивались все больше и больше по мере оккупации французской территории. Уведя мобильный резерв с его позиций, Гамелен поспособствовал продвижению немцев в глубь страны.

Военные действия союзников на суше были не слишком успешны. Война в воздухе также удавалась им плохо. Самолеты британцев были хороши, но на континенте их было сравнительно немного. Что же касается французских ВВС, то их самолеты безнадежно устарели по сравнению с новейшей техникой, которой располагала люфтваффе. Ситуация усугублялась тем, что отсутствие единого командования во французской военной авиации временами ставило ее на грань почти полного паралича.

К ночи 12 мая семь немецких бронетанковых дивизий продвинулись до восточного берега реки Маас. Командование союзников пребывало в полной уверенности, что для форсирования Мааса немцам понадобится пять или даже шесть дней. И полагало, что у них есть время до 17 мая для того, чтобы организовать мощную оборону.

Однако 13 мая Гудериан внезапно перешел через реку и установил понтонные переправы, нужные для генерального наступления. Прорвавшись через Маас у Динана, Гудериан и Роммель атаковали Седан и его окрестности, отбросив назад целых две французские армии, Вторую и Девятую.

Премьер-министр Черчилль не просто наблюдал за происходящим. 16 мая он перелетел через Ла-Манш в надежде, что его личное присутствие добавит французскому руководству воли к сопротивлению. Он советовал перейти от пассивной обороны к контратакам и задействовать мощные мобильные резервы для ударов по чрезмерно растянутому фронту агрессора, нанося ему максимальный урон.

Это был смелый и реалистичный план, но высшее французское командование ответило на него сообщением о том, что мобильные резервы более не существуют. Большая их часть была распылена на подкрепления. А остальные, включая Седьмую армию генерала Жиро, находились на отдаленных позициях, что делало их использование невозможным. Это известие взволновало даже неустрашимого и непреклонного Уинстона Черчилля.

А вот французский премьер Поль Рейно не отличался непреклонностью. Он практически отказался от борьбы уже за несколько дней до того, как Черчилль безуспешно пытался вдохновить союзника своей страны. Рейно публично высказался в том смысле, что битва за Францию проиграна. Это заявление подействовало на Черчилля крайне болезненно, особенно на фоне признания утраты мобильных резервов, на которые он возлагал такие большие надежды. Самое ужасное в капитуляции Рейно состояло не в ошибочной оценке ситуации (она, скорее, была недалека от истины), а в ее очевидной преждевременности: французские и английские солдаты не сдавались, а продолжали сражаться и гибнуть на поле боя.

Поведение Черчилля и Рейно отличалось разительным образом. Английский премьер-министр вернулся в Лондон 17 мая глубоко расстроенным. Однако уже 19 мая состоялось его первое радиообращение к британцам на новом посту (он приступил к своим обязанностям всего за девять дней до этого), поставив перед народом страны вопрос: «Не наступило ли для каждого из нас время величайшего напряжения сил?» Перечисляя «поверженные государства и угнетенные народы: чехи, поляки, норвежцы, датчане, голландцы, бельгийцы», он предупредил о том, что на них «опускается долгая ночь варварства, без малейшего проблеска надежды». Затем сделал паузу и изменил смысл своей фразы и направление мысли «…в случае, если мы не победим, как должны победить; а мы обязательно победим».

Видя гибель людских армий, Черчилль призвал на помощь армию слов, направляемых мощной идеей «в случае, если не…» В случае если мы не победим, все поглотит долгая и ужасная тьма. А затем он использовал могучий глагол, который три раза прозвучал как мощный колокол огромного веса и силы: победить, победить, победить. И он не просто повторил его, а провел через убедительную череду трансформаций английской грамматики, синтаксиса и дефиниций: в случае, если мы не победим, как должны победить; а мы обязательно победим. В случае, если не; должны; победим – армия смыслов уверенно маршировала вперед, чего нельзя было ожидать в сложившейся ситуации от настоящих армий. Они продвигались от условного утверждения (если не) к указанию (должны) и приходили к неизбежности триумфа (победим).

Сила слов

Используя средства языка, можно достичь недостижимого в реальности. Если предприятие работает с перебоями, испытывает трудности или проходит через кризис, используйте силу слов, чтобы рассказать, какими будут лучшие времена, в чем их преимущества и как к ним можно прийти. Используйте слова не для ухода от действительности, а для того, чтобы смоделировать реальность, в которую вы хотите ее превратить.

Казалось, что новый премьер-министр нашел способ превратить поражение в победу. Радиотрансляция придала мужества испуганному населению страны. Черчилль был доволен, но хорошо понимал, что сила и потенциал слов имеют свои пределы. Этой же ночью он отдал Адмиралтейству приказ собрать большой флот малотоннажных судов и держать его в готовности к «переходу в порты и бухты французского побережья». Черчилль прекрасно понимал, что происходит. Немецкое наступление отрезало большую часть войск BEF (Британского экспедиционного корпуса) и большое количество французских войск и заперло их в котел, ограниченный Дюнкерком с одной стороны и морем – с другой. С каждым часом под натиском панцердивизионов Гудериана котел сужался. Слова словами, но Черчилль готовил эвакуацию английской армии.

Ужас ситуации заключался в том, что разгром Франции шел значительно быстрее, чем когда-либо могли представлять себе не только Черчилль или французы, но даже немецкие стратеги. Танки Гудериана ушли очень далеко вперед от поддерживающей их пехоты. Гудериана как смелого и в высшей степени самонадеянного командира совершенно не беспокоила изоляция его танков на поле боя. Однако его начальники, и первую очередь сам Адольф Гитлер, были другого мнения на этот счет. Их тревожила уязвимость техники, оставшейся без прикрытия пехоты, перед возможными контратаками. 15-го, а затем 17 мая германская ставка приказывала Гудериану остановиться в ожидании подтягивающейся пехоты. Он яростно возражал, ссылаясь на то, что любая остановка дает возможность англичанам и французам перегруппироваться и даже контратаковать. Но его руководство проявило твердость.

Их могло успокаивать то, что о контратаках в обозримом будущем не было речи. Разбитые и истекающие кровью союзники были слишком измотаны, истощены и деморализованы для нанесения ответных ударов. Казалось, что способность французского верховного командования усугублять и без того отчаянное положение поистине безгранична: 20 мая главнокомандующего Гамелена заменили на престарелого генерала Максима Вейгана. На процесс передачи должности требовалось время, и попытки организовать контрудар были снова отложены.

Таким образом, несмотря на все задержки по требованию Гитлера и его военных советников, 19 мая Второй бронетанковой дивизии Гудериана удалось выйти к французскому побережью в районе города Абвиль. Это наступление вбило клин между борющимися за выживание армиями союзников и прижало к морю почти весь BEF вместе с рядом французских подразделений. Войскам было некуда отступать, кроме моря.

20 мая Черчилль узнал, что Джозеф П. Кеннеди, посол США при дворе Его Величества, информировал президента Рузвельта о том, что ввиду безнадежной ситуации, в которой оказался BEF, британское правительство почти наверняка попробует договориться с Гитлером об условиях мира, то есть о сдаче. В это время президент изучал возможность передачи Великобритании пятидесяти американских эсминцев времен Первой мировой войны, в которых английский Военно-морской флот отчаянно нуждался для сопровождения конвоев. Передать их стране, которая собралась капитулировать, означало бы подарить их Гитлеру и стало бы серьезной ошибкой. Поэтому президент медлил, ожидая следующих шагов Черчилля, да и Гитлера. В противовес пораженчеству посла и для того, чтобы ускорить передачу эсминцев, Черчилль писал Рузвельту: «Наше намерение в любом случае состоит в том, чтобы сражаться за наш Остров до конца. И если мы получим помощь, о которой просим, мы сможем практически сравниться с противником ввиду нашего индивидуального превосходства». И вновь премьер-министр проник в самую суть критически безысходной ситуации и извлек из нее не просто надежду, но и возможность позитивных действий.

Да, Франция наверняка падет. Да, Германия, скорее всего, вторгнется в Англию. Но оба этих печальных события дают возможность упорно сражаться с агрессором.

Превратив таким образом безысходность в возможность, Черчилль прямо обратился к проблеме, которая мешала Рузвельту санкционировать передачу эсминцев. «Члены нынешней администрации, скорее всего, не переживут неудачного исхода этого процесса, – честно признавал он, – но ни при каких обстоятельствах мы не станем помышлять о том, чтобы сдаться». Он не преминул дойти до самого предела: «Если с членами нынешней администрации будет покончено и на их место придут другие, чтобы вести переговоры посреди дымящихся руин, вы не должны обманываться в том, что единственным предметом торга в подобного рода переговорах с Германией может быть судьба флота. И если Соединенные Штаты бросят мою страну на произвол судьбы, никто не посмеет упрекнуть людей, которым придется отвечать за судьбу ее уцелевших обитателей за то, что они попытаются достичь лучших условий в подобной сделке. Извините меня, г-н президент, за столь прямое изложение деталей этого кошмара. Очевидно, что я не могу нести ответственность за действия своих преемников, которые могут подчиниться воле немцев от полного отчаяния и беспомощности». Таким образом, Черчилль пытался предложить Рузвельту принять на себя часть ответственности за свое выживание, которое зависело от выживания Англии. Он, Уинстон Черчилль, не сдастся никогда. Но если поражение станет неизбежностью, его выгонят и заменят теми, кто будет способен сдаться. А для Соединенных Штатов это будет означать потерю дружественного морского флота, охраняющего воды Атлантики, которая отделяет мирную Америку от Европы, попавшей в лапы свирепого завоевателя. Если позволить Британии пасть, то флот, а вместе с ним и спокойствие Соединенных Штатов достанутся ее победителю. Даже в крайне неприятной ситуации Черчилль не отступал и ничего не выпрашивал. При худшем исходе флот будет представлять собой ценность, в защите которой Америка прямо заинтересована.

Используйте кнут и пряник

Позитивная мотивация более действенна по сравнению с негативной. Но еще сильнее – комбинация обеих. Хотите побудить людей к действию? Покажите, что данный момент не только является наилучшим, но и представляет собой последнюю возможность для этого.

От переговоров с президентом Рузвельтом и Соединенными Штатами внимание премьер-министра вновь вернулось к кризисной ситуации во Франции.

Итак, BEF оказался в безвыходном положении. Что же, рассуждал Черчилль, опыт Первой мировой войны показал, что обычно британские солдаты сражаются лучше всего именно в наиболее трудных и опасных ситуациях. Этот факт вдохновил Черчилля, и 22 мая он вылетел в находящуюся у порога бездны Францию для личной встречи с генералом Вейганом в Париже. Он предложил совместными англо-французскими силами предпринять наступательные действия в районе клина, которым Гудериан разделил группировку союзников. Идея состояла в том, чтобы, сосредоточив все возможные силы и средства, взять противника в клещи, отрезать от побережья в районе Абвиля, а затем связать в котле окружения. Это была последняя возможность поменяться ролями с гитлеровцами, попытка попавшей в тиски армии взять в тиски своего врага.

«Я попытаюсь», – было единственным ответом, на который оказался способен Вейган.

На некоторое время такой ответ устроил Черчилля, вернувшегося в Лондон в приподнятом настроении. Однако через несколько часов с фронта стали поступать сводки, свидетельствовавшие о полной утрате французами малейших остатков боевого духа. 21 мая силы BEF перешли в контрнаступление к югу от Арраса, совершая молниеносные атаки на позиции врага. Но когда французы не сумели поддержать англичан с севера, у частей BEF не оставалось других вариантов действий, кроме отступления. И 24 мая они эвакуировались из Булони. В своем полевом донесении в министерство обороны генерал-майор сэр Хастингс Исмей сокрушался по поводу пораженчества французов: «Военное противостояние естественным образом приобретает несколько неравный характер, когда одна из сторон воюет, а другая этого не делает».

Ничего не оставалось, кроме как двигаться в Дюнкерк и уповать на то, что эвакуация чудесным образом сложится удачно. Надежду на такой чудесный исход операции, получившей кодовое название «Динамо», укрепили свежие разведданные. Они были получены от группы блестящих английских специалистов-дешифровщиков (получивших прозвание «умники»), которые работали в старинной усадьбе Блечли-парк в окрестностях Лондона, приспособленной для использования под военные нужды. Они перехватили и расшифровали два сообщения. Первое касалось германского плана отрезать от моря BEF и примкнувшие к нему французские войска. В этом случае пропадала бы любая надежда на эвакуацию. Другое сообщение исходило непосредственно от Адольфа Гитлера. По состоянию на 24 мая танковая группа генерала Пауля Людвига фон Клейста дошла до южной кромки того, что называлось «дюнкеркский карман», – полосы французского побережья, на которой сосредоточились остатки BEF и часть лучших солдат французской армии.

На самом деле это был скорее мешок, а не карман, и Клейст мог затянуть его в любой момент. Однако Гитлер отдал ему такой же приказ, какой незадолго до этого дважды получал Гудериан. «Хальт! – скомандовал фюрер. – Стоять и ждать подхода пехоты».

Черчилль и его военные советники сошлись во мнении о том, что эвакуация является срочной необходимостью (выход к морю мог быть вот-вот заблокирован) и ее возможно осуществить. Гитлер сделал то, что не удавалось англичанам и французам: он приостановил продвижение немецких войск. Таким образом, эвакуацию нужно было проводить сейчас или никогда.

Операция «Динамо» проходила в период между 26 мая и 4 июня 1940 года. Адмиралтейству удалось собрать разношерстный флот из 693 кораблей, в том числе 39 эсминцев, 36 минных тральщиков, 77 гражданских рыболовных траулеров и 26 прогулочных яхт. Все эти суда отличались сравнительно малой осадкой и могли подходить близко к берегу для погрузки эвакуируемых, которых подвозили к ним на еще более разномастной флотилии мелких кораблей. Эвакуация проходила под огнем вражеской артиллерии, в то время как арьергард англо-французских войск героически сдерживал продвижение немцев на Дюнкерк.

Самолеты люфтваффе, немецкие подлодки и торпедные катера разносили в щепки суденышки, перевозившие солдат с берега на корабли, отправлявшиеся в Англию. Это было ужасно, но еще ужаснее были бомбежки и артобстрелы, которым подвергались войска, сосредоточенные на берегу в ожидании эвакуации. Им негде было спрятаться, некуда отходить, и они были легкой мишенью. Но союзникам наконец повезло. С одной стороны, воды Ла-Манша, известного своими штормами, были в этот период необычайно спокойны. В то же время преобладала облачная погода. Стечение этих обстоятельств облегчало эвакуацию и сильно затрудняло работу немецкой авиации. Кроме того, непрекращающийся артобстрел Дюнкерка тоже в некотором смысле способствовал эвакуации: разрывы снарядов создавали настоящую завесу дыма и пыли.

Нельзя сказать, чтобы операция проходила гладко. Огромное количество измотанных и запуганных людей скопилось на относительно небольшой площади под постоянным огнем артиллерии и авиации. Неразбериха, усугубляемая трениями между англичанами и французами, была близкой к полному хаосу. При этом существовали многочисленные проявления героизма, особенно среди бойцов частей арьергарда. Они добровольно откладывали собственную эвакуацию до последних минут, прекрасно понимая, что могут и не спастись. Тем не менее паника была повсеместной, и офицерам порой приходилось угрожать личным оружием или пускать его в ход, чтобы предотвратить беспорядочную свалку на пути к шлюпкам. Несмотря на действия врага и эмоциональное состояние личного состава, иногда становившегося неуправляемым, удалось спасти 338 226 человек, из них 140 000 французов. Танки, пушки, автомобили и другое тяжелое снаряжение пришлось бросить, что стало серьезной потерей. Но главное – удалось спасти костяк британской профессиональной армии, которому еще предстояло много сражаться.

Каждый день эвакуации проходил в мучительном ожидании. Во время операции среди пяти членов черчиллевского Военного кабинета высказались за то, чтобы принять предложение Бенито Муссолини о его посредничестве в переговорах. Премьер-министр ответил решительным отказом. Он заметил, что шансы добиться честных и справедливых условий от таких, как Гитлер и Муссолини, составляют «один к тысяче», а гибель в честном бою – меньшее зло по сравнению с добровольной сдачей врагу. «Нации, терпевшие поражение в бою, возрождались вновь, – заявил он. – А те, кто покорно сдавался, исчезали навсегда». Позднее, на совещании с полным составом своего правительства, Черчилль объяснил, что много думал о возможности вступления в «переговоры с Этим». Он был уверен, что Гитлер потребует флот, военно-морские базы «и многое другое». Что еще хуже, Англия будет «порабощена». Кроме того, сдаваться было неправильно, поскольку далеко не все еще потеряно. У Англии остаются «огромные резервы и преимущества». Премьер посмотрел в глаза членам своего правительства: «Я убежден, что каждый из вас готов встать и разорвать меня на месте, если я хоть на секунду допущу возможность переговоров или сдачи. Если долгой истории нашего Острова суждено закончиться, давайте закончим ее только тогда, когда каждый из нас будет лежать на земле, истекая кровью».

Победа или смерть. Именно таким был суровый выбор. 4 июня премьер-министр смог доложить Парламенту об успехе эвакуации из Дюнкерка. Но при этом попросил своих коллег иметь в виду, что речь шла об эвакуации, а «войны эвакуациями не выигрывают».

Надо сражаться и побеждать врага, противопоставив ему волю, решительность и общую мобилизованность. Нежиться в отсветах чуда, случившегося в Дюнкерке, значило бы вернуться в летаргию. Черчилль не позволил рассматривать Дюнкерк как повод успокоиться, вроде теплой постели в морозную ночь. Он хотел проложить им мостик к новым сражениям и новым возможностям для триумфа. И не на условиях германского агрессора, а там и тогда, когда этого захочет Великобритания.

Невзгоды – сила, подобная силе гравитации. Как и гравитация, невзгоды могут тянуть человека вниз. Но точно так же, как и правильно используемая сила гравитации, они могут мотивировать, продвигать и возвышать. Все зависит от восприятия. Это не значит, что нужно умалчивать о проблемах и трудностях. Это не значит, что нужно скрывать истинное положение дел или пытаться скрыться от реальности. Превратить неблагоприятную ситуацию в основу достижений значит уметь воспринимать, представлять и использовать возможности, кроющиеся в неудачах и катастрофах.

16
Презирайте угрозы

«Мы ждем давно обещанного вторжения неприятеля.

И рыбы в море – тоже».

Радиообращение к французскому народу 21 октября 1940 года

Спросите любого генерального директора о том, в каких ролях ему приходится выступать в своей организации. В этом списке наверняка окажется чирлидер – руководитель группы поддержки. По мнению некоторых, это вообще их главная роль в компании.

Вполне очевидно, что для любой организации важны высокий моральный дух и здоровый энтузиазм. Любой руководитель, отрицающий свою причастность к поддержанию боевого настроя в сотрудниках, тем самым отметает очень важный элемент управления. Но много хуже, если руководитель считает себя чирлидером в буквальном смысле слова. Подумайте об этом. Представьте на минутку, чем занимается чирлидер – исполнением заученной программы трюков, призванных заставить толпу ритмично и громко выкрикивать речовки. Это никак не стимулирует работу мысли и даже отдаленно не напоминает о вдохновении. Это не более чем обычное развлекательное шоу. А если дела у команды плохи, чирлидер отвлекает внимание от этого факта.

Роль чирлидера – быть всего лишь посредником между зрителями и командой, которая действительно играет.

Роль генерального директора как лидера организации состоит совершенно в другом. Его подопечные – сами игроки, соперники и конкуренты. Он выступает посредником между своими игроками и окружающей действительностью. Лидер преобразует свое восприятие для того, чтобы обеспечивать движение предприятия вперед. Тем, кто идет за ним, он должен представлять реальную картину происходящего. Никакие отрепетированные, постановочные или заранее заготовленные жесты неприемлемы. Элементы развлекательного шоу не только недостаточны для руководства. Они могут быть губительны для него.

Искусство высшего руководства

Идеальный руководитель не просто управляет организацией. Он управляет действительностью, в которой функционирует организация. Это требует умения противостоять угрозам и использовать возможности. Эффективный руководитель – экран, на котором его сотрудники видят обстановку на рынке, конкурентную среду, прогресс в исследованиях и разработках, успехи и неудачи. Он ставит себя между своей организацией и миром, в котором она работает, и ежедневно сообщает организации картину мира. Если эта картина неверна, слишком пессимистична или слишком оптимистична, это не поможет ни устойчивости, ни эффективности. Искусство руководителя в том, чтобы создать картину мира, включающую в себя наряду с грубой реальностью ее интерпретации, которые помогают сделать работу более эффективной. Это должна быть сбалансированная и вероятная версия правды, твердо нацеленная на достижение целей предприятия.

Очень просто представлять Уинстона Черчилля как величайшего из когда-либо существовавших чирлидеров. И это категорически неверно.

Безусловно, о нем заслуженно вспоминают как о великой глыбе, олицетворении мощи, вдохновителя Англии, да и всего свободного мира, в трудный час великой опасности. Но если взглянуть повнимательнее на то, каким образом Черчилль выполнял свою духовную миссию по спасению нации, ее духа и разума ее людей, становится понятно, что это не имело ничего общего с чирлидерством. Как высший руководитель страны Черчилль был в первую очередь выдающимся медиатором, представлявшим миру свое видение окружающей действительности. Гениальность была в том, что это видение всегда давало надежду, ни на минуту не отрицая существования опасностей и угроз. Это никогда не было выдумкой. Это никогда не звучало мелко. Глубокое погружение в разрушение, гибель и отчаяние всегда заканчивалось надеждой, возможностью или даже неизбежностью итогового победного триумфа.

Цель Черчилля состояла в том, чтобы определить угрозам их место: не умалять и уж точно не игнорировать их, но в то же время не позволять им внушать безотчетный, гипертрофированный и подавляющий волю страх. Это никогда не было вопросом бравады. Это было управленческой задачей. Черчилль знал, что угрозы – такой же объект управления, как люди и другие ресурсы.

4 июня 1940 года он выступил перед Палатой общин с отчетом об операции «Динамо» – почти что чудом успешной эвакуации Британского экспедиционного корпуса из Дюнкерка. Он подробно рассказывал, останавливаясь на героических подробностях. Он говорил о «взмахе бронированной косы» германской армии, который «почти достиг Дюнкерка, – но лишь почти…»

– 60-я стрелковая бригада и стрелковый полк Королевы Виктории совместно с британским танковым батальоном и тысячей французов, в общей сложности около четырех тысяч человек, держали оборону Кале до последнего. Командиру бригады предложили сдаться и дали час на размышление. Он отверг это предложение, и лишь через четыре дня последовавших за этим ожесточенных уличных боев в Кале воцарилась тишина, ознаменовавшая окончание незабываемого сопротивления. Всего лишь тридцать уцелевших бойцов были вывезены нашим флотом, судьба их товарищей нам неизвестна. Но их жертва была не напрасна. На борьбу с ними были посланы как минимум две бронетанковые дивизии, которые в противном случае действовали бы против Британского экспедиционного корпуса. Ими была вписана еще одна славная страница в летопись нашей пехоты…

Несмотря на примеры выдающегося героизма, Черчилль признал, что еще неделей раньше, когда «я попросил Палату назначить этот день для моего выступления, я опасался, что меня ждет трудный жребий сообщить о величайшей военной катастрофе за всю нашу долгую историю. Казалось, что весь костяк, все лучшие умы и силы британской армии, на которых мы собирались строить и построим великие британские армии для будущих сражений этой войны, находится на грани гибели в бою или попадания в унизительную и голодную неволю». Но несмотря на непрекращающийся интенсивный вражеский огонь, «Королевский военно-морской флот при добровольной помощи бесчисленного множества гражданских моряков сделал все возможное, чтобы взять на борт британские войска и их союзников». Он совершил «чудо избавления, ставшее возможным благодаря доблести, упорству, выдающейся дисциплине, безупречной службе, смекалке, мастерству, необоримой верности… Отступая, британские и французские войска отбросили врага с такой силой и яростью, что он не посмел серьезно помешать их уходу. Королевские Военно-воздушные силы навязывали бои основным силам немецкой военной авиации и нанесли им потери в размере примерно один к четырем. А флот вывез более 338 000 человек на почти тысяче разнообразных судов, вырвал их из пасти смерти и позора и вернул на родную землю, где их ждут неотложные задачи».

Это была волнующая героическая история. Естественно, британцы торжествовали по поводу «чуда в Дюнкерке», но именно этого Черчилль и опасался.

Он отметил успех операции «Динамо», однако предупредил Парламент и британский народ: «Мы должны быть очень внимательны в том, чтобы никоим образом не приписывать этому избавлению атрибутов победы. Эвакуациями войн не выигрывают». Сделав это уточнение, он перешел к еще более тонкому нюансу: «Но в этом избавлении заключена победа, на которую следует обратить внимание. Она была завоевана военно-воздушными силами».

– Это было великое испытание сил английской и германской авиаций. В состоянии ли вы вообразить, чтобы у немцев была в воздухе более важная задача, чем сделать невозможной эвакуацию наших войск с побережья и потопить все суда, которые скапливались там чуть ли не тысячами и представляли собой отличную мишень? Могла ли стоять перед ними задача большей важности и значения для всего хода войны? Они очень старались, но их победили; задача не была ими решена. Мы вывезли свою армию, а они в четырехкратном размере заплатили за наши потери. Огромные соединения германской авиации – а мы знаем, что немцы смелая нация – разворачивались и рассеивались во всех направлениях, будучи атакованными силами Королевских военно-воздушных сил, вчетверо меньшими по сравнению с ними. Двенадцать самолетов боялись всего двух. Один самолет был прижат к воде и упал в результате единственного выстрела британского истребителя, у которого кончились боеприпасы. Все наши самолеты – и «Харрикейн», и «Спитфайр», и новый «Дифайэнт» – и все наши пилоты показали свое превосходство над тем, с чем им пришлось встретиться лицом к лицу.

Если принять во внимание, что это преимущество нашей авиации проявится в еще большей степени при обороне нашего Острова от воздушного нападения извне, я должен сказать, что считаю эти факты надежной основой для практических соображений и обнадеживающих мыслей. Я считаю необходимым воздать должное нашим молодым летчикам. Разве не может случиться так, что цивилизация будет защищена мастерством и преданностью нескольких тысяч летчиков?

Полагаю, что никогда еще в мировой истории, в истории войн перед молодежью не открывались подобные возможности. Рыцари Круглого стола, крестоносцы – все это в прошлом, не только далеком, но и скучном. Молодые люди, ежедневно заступающие на охрану своей родины и всего, за что мы стоим, держащие в руках орудия колоссальной мощи и разрушительной силы, о которых можно сказать:

 
«Ежеутренне представляется славный шанс,
И каждый шанс представляет славного рыцаря», –
 

заслуживают нашей признательности. Как и все отважные люди, которые готовы отдать жизнь и все, что есть, за родину в самых разных обстоятельствах и в самых разных местах.

Черчилль также признал, что армия понесла тяжелые людские потери (более 30 000 человек). Но уточнил, что их можно сопоставить с «намного более тяжелым уроном, который, несомненно, нанесен нами врагу». На этом он не остановился. Действительно, потери противника в живой силе велики. Однако не стоит забывать и о «наших громадных потерях военного имущества», почти тысяче единиц артиллерийского вооружения, «весь наш транспорт, все бронеавтомобили, которые были у северной армейской группировки. Эта потеря означает задержку в наращивании нашей военной мощи». Насколько долгой будет задержка, «зависит от усилий, которые мы будем предпринимать здесь, у себя на острове. Работа идет повсюду, днем и ночью, по рабочим дням и по воскресеньям. Подобного не было во всей нашей истории. Труд и Капитал отложили в сторону свои собственные интересы, права и обычаи и вносят совместный вклад в общее дело. Поток вооружений уже резко возрастает. Нет никаких оснований к тому, чтобы мы не смогли возместить неожиданный и серьезный ущерб, который понесли, и вряд ли это существенно замедлит ход нашей генеральной программы».

После этого великолепного маятника от потерь к выигрышам Черчилль предупредил: «Наша благодарность за спасение нашей армии не должна заслонять тот факт, что происшедшее во Франции и Бельгии является колоссальной военной катастрофой. Французская армия ослаблена, бельгийская армия погибла, большей части линий укреплений, на которые возлагали столь большие надежды, не существует.

К врагу отошли многие угледобывающие районы и ценные промышленные объекты, все порты Ла-Манша в его руках со всеми трагическими последствиями этого факта. И мы должны ожидать следующего удара, который будет нанесен непосредственно по нам или по Франции».

Следующий удар – именно эта угроза нависала над Британией. Черчилль обратился непосредственно к ней: «Нам говорят, что герр Гитлер имеет план вторжения на Британские острова. Об этом часто думали и раньше. Когда Наполеон на целый год засел в Булони со своими плоскодонками и Великой армией, кто-то сказал ему: “Водоросли у английского берега очень горьки”. Этих горьких водорослей существенно прибавилось с момента возвращения Британского экспедиционного корпуса».

Сделайте незнакомое знакомым

Увлечение Черчилля историей сослужило ему как лидеру добрую службу. Он знал, что самой сильной и оказывающей наиболее разрушительное воздействие формой страха является страх перед неизвестностью. Какие ужасы принесет Британии германское вторжение, казавшееся тогда неизбежным? Черчилль не хотел преуменьшать предельно реальную угрозу, но вместе с тем попытался сделать ее более контролируемой, рассмотрев в свете исторического опыта.

В прошлом Англии не раз угрожал могущественный неприятель. Она всегда успешно сопротивлялась попыткам вторжения. Черчилль понимал, что один из самых мощных инструментов руководителя – прецедент. Выберите подходящий прецедент, и вы сделаете незнакомое знакомым. Вы сможете снизить уровень страха ровно в той степени, в какой сможете избавиться от ощущения неизвестности.

Затем он занялся внимательным рассмотрением угрозы вторжения с точки зрения текущих условий. Делая исторический экскурс, он заметил, что «на протяжении долгих столетий не было периода времени, когда мы могли бы похвалиться перед народом наличием абсолютной гарантии от вторжения, тем более от серьезных вражеских рейдов. Во времена Наполеона попутный ветер, дующий в паруса его судов, пересекающих Ла-Манш, мог одновременно развеять блокирующий флот. Шанс всегда был, и именно этот шанс распалял воображение многих континентальных тиранов». В этом противостоянии, как признавал Черчилль, «мы хорошо понимаем, что будут применяться новейшие методы. А наблюдая оригинальность преступных замыслов и изобретательность агрессии, демонстрируемые врагом, мы должны подготовиться к любым новейшим стратагемам и любым видам жестокого и предательского маневра». Признав это, он тем не менее объявил о «полной уверенности в том, что, выполнив как следует все приготовления, мы сможем защитить наш остров, выплыть из военной бури и пережить угрозу тирании. Даже в полном одиночестве – если это потребуется».

Когда тринадцатилетний Черчилль поступил в школу Хэрроу, его очень привлекал школьный оркестр. Особенно литавры, на которых ему очень хотелось играть. Выступая перед учениками своей alma mater в 1945 году, он рассказывал, что когда ему не разрешили играть на литаврах, он подумал, что «мог бы стать дирижером». Черчилль пошутил: «В конце концов, после долгих и упорных стараний я дорос до дирижера очень важного оркестра. Это был очень большой оркестр, в нем играли на очень необычных и внушительных инструментах, а грохот производимой им музыки был слышен во всех уголках земного шара».

Он, естественно, говорил о своей роли премьер-министра военного времени. Но он и действительно стал дирижером. Своими наиболее известными речами он вызывал и направлял эмоции, как истинный маэстро. Это особенно ярко проявилось в речи от 4 июня 1940 года. Приближаясь к ее завершению, он достиг напряженного эмоционального пика, говоря о переживании угрозы тирании. А затем как великий дирижер превратил свои слова в волнующее диминуэндо, перейдя от мощных «если все выполнят свой долг, мы будем в состоянии еще раз защитить нашу островную родину, выплыть из военной бури и пережить угрозу тирании в полном одиночестве, если это потребуется» к спокойному замечанию: «В любом случае, именно этим мы сейчас и заняты. В этом состоит решимость правительства Его Величества – каждого из его членов. Такова воля Парламента и народа». Опустив планку музыкальных эффектов, он как бы приблизил слушателя – и даже читателя – к себе. И то, что было сказано далее, обрушилось на слушателя как громовой, великолепный финал:

– Несмотря на то что значительные пространства Европы и многие старые и славные государства подпали или могут подпасть под власть гестапо и всего отвратительного аппарата нацистского господства, мы не сдадимся и не покоримся. Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с возрастающей уверенностью и растущей силой в воздухе. Мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, мы будем драться в портах, на суше, мы будем драться в полях и на улицах, мы будем биться на холмах. Мы никогда не сдадимся и даже, если случится, во что я ни на мгновение не верю, что этот Остров или большая его часть будет порабощена и обречена голодать, тогда наша Империя за морем, вооруженная и под охраной Британского флота, будет продолжать сражение. До тех пор пока, в благословенное Богом время, Новый Свет, со всей его силой и мощью, не отправится на спасение и освобождение Старого.

Сурово, радостно и совершенно реалистично – короче говоря, «выполнимо». Черчилль поклялся сражаться, сражаться повсюду и всеми возможными способами. Тем не менее он признал возможность утраты Британских островов. Если это произойдет, если случится невероятное, даже тогда, даже в самом худшем случае борьба будет продолжена другими средствами и будет вестись до тех пор, пока (а Черчилль считал это неизбежным) Соединенные Штаты не придут на помощь Британии и остальной Европе. Черчилль закончил блистательной нотой, но ни в коем случае не надеждой на будущие чудеса избавления. Призывы к выполнению долга, надежде и славе также были серьезными оценками глубины кризиса и возможности его триумфального разрешения. Уинстон Черчилль был лидером до мозга костей, но ни в коем случае не чирлидером.

Слова «лидер» и «чирлидер» объединяет корень, но на этом сходство заканчивается. Большая часть работы руководителя состоит в трансляции происходящего в окружающей реальности сотрудникам своей организации.

Это значит постоянно представлять ситуацию – рынок, конкурентную среду, научно-технический прогресс в данной отрасли и так далее – способом, который будет обеспечивать наибольшую продуктивность.

Это не значит искажать, тем более фальсифицировать реальность. Это значит признавать ее, видеть в ней возможности и правильно интерпретировать угрозы. Это значит представлять ситуацию так, чтобы в ней наряду с рисками были заметны все возможности для продвижения, роста и увеличения прибыли. Это значит воспринимать действительность так, чтобы предприятие могло успешно существовать в ней, активно работать, привносить в нее свой вклад и в конечном итоге выигрывать.

17
Опирайтесь на важнейшие ценности

«Британская нация является уникальной. Это единственный народ на свете, который любит, когда им говорят, что дела обстоят хуже некуда».

Речь в Палате общин 10 июня 1941 года

Франция капитулировала перед Германией 17 июня 1940 года – менее чем через шесть недель после начала боев. Еще более неприятным это известие (если, конечно, его можно сделать еще неприятнее) делала личность человека, который обсуждал с немцами условия капитуляции. Это был маршал Анри-Филипп Петэн, герой Первой мировой войны, прославившийся отважной защитой Вердена в 1916 году, когда он возвестил о своей решимости противостоять немецкому штурму словами: «Ils ne passeront pas!» (Они не пройдут). Черчилль не замедлил обратиться к британскому народу по радио. «Новости из Франции очень плохие», – начал он, и его следующие слова не говорили ничего о направлении его послания. Менее значительный лидер стал бы изливать свой протест по поводу такого поворота событий, который оставил Британию в полном одиночестве перед немецкой военной машиной. Вместо этого Черчилль сосредоточился на «доблестном народе Франции, который постигло ужасное несчастье». И продолжил: «Ничто не способно изменить наше отношение к этим людям или поколебать веру в то, что дух Франции возродится». И далее:

– Происшедшее во Франции не повлияет на наши действия и их цели. Мы стали единственным поборником дела всего мира, защищающим его с оружием в руках. Мы должны сделать все, чтобы быть достойными этой великой чести. Мы будем защищать свою островную родину и вместе с народами Британской империи несокрушимо сражаться до тех пор, пока проклятие Гитлера не исчезнет с горизонта человечества. Мы уверены в конечной победе правого дела.

Уинстон Черчилль дошел до гранитных основ, на которых он мог строить свое руководство борьбой. В этом коротком сообщении об «очень плохих» новостях он постарался убедить британцев, сколь твердым является основание, на котором они стоят. Самое лучшее в твердом дне то, что погрузиться глубже уже невозможно.

Через день после этого выступления по радио Черчилль выступал в переполненной Палате общин. Самая первая фраза подтверждала его невысказанную договоренность с британским правительством и британским народом – говорить правду, даже если ее приходится говорить скрепя сердце: «В прошлый раз я говорил о колоссальной военной катастрофе, когда французское верховное командование, узнав о прорыве фронта у Мааса и Седана, не смогло вывести северные армии из Бельгии». Затем он углубился в вопиющие подробности:

– Задержка привела к потере пятнадцати или шестнадцати французских дивизий и вывела из дела в этот важнейший момент весь Британский экспедиционный корпус. Британскому военно-морскому флоту удалось вывезти нашу армию и 140 000 французских солдат из Дюнкерка, но лишь ценой утраты артиллерии, транспорта и современной военной техники. Чтобы возместить ее, потребовалось несколько недель, но всего лишь спустя две недели Франция пала.

Он продолжил:

– Французская армия оказывала врагу героическое сопротивление несмотря ни на что, нанося ему огромные потери и изматывая его в боях. Мы можем представить себе, что эти двадцать пять дивизий самых обученных и наилучшим образом экипированных бойцов могли сдвинуть чаши весов. Однако генералу Вейгану пришлось воевать без них. Только три британские дивизии или около того смогли воевать плечом к плечу со своими французскими товарищами. Они понесли тяжелые потери, но храбро сражались. Мы были готовы послать во Францию всех, кого могли, сразу же после реэкипировки и подготовки транспорта.

Я оглашаю эти факты не с целью обвинять. Это бессмысленно и даже вредно. Я упоминаю о них только для того, чтобы пояснить, почему у нас было не двенадцать-четырнадцать британских дивизий, участвующих в этом великом сражении, как должно было быть, а всего лишь три.

Эти детали подчеркивали глубину разочарования – что – могло – бы – быть – если… Заявив об этом, признав и пояснив, Черчилль не стал упиваться горем. Он вообще убрал катастрофу из повестки дня: «Теперь я хотел бы отойти от этой темы. Поставим ее на полку, с которой в свое время историки достанут нужные документы. Нам следует думать о будущем, а не о прошлом».

В бурю

Хорошие лидеры учатся на опыте прошлого. Великие лидеры учатся на опыте прошлого и оставляют его в покое. Опыт должен служить компасом, а не якорем. Используйте то, что вы знаете, не в целях воссоздать прошлое – это невозможно, а для того, чтобы создать будущее. Как известно каждому опытному моряку, есть грузы, которыми можно легко пожертвовать в бурю, а есть ценные грузы, которые должны оставаться на борту. Все дело в умении различать их.

У твердой основы есть важное свойство – на ней невозможно и нельзя оставаться. Достигнув дна, можно делать только одно – подниматься. «Поэтому я уверен, что начав спор настоящего с прошлым, мы обнаружим, что утратили будущее». И Черчилль перешел к будущему: «Катастрофические события последних дней не стали для меня сюрпризом. Совсем недавно я со всей возможной ясностью указывал в своем выступлении перед Палатой на то, что возможно худшее. И говорил, что любой исход событий во Франции не должен повлиять на решимость Британской империи продолжать борьбу, «если потребуется – годами, если потребуется – в одиночку».

А что я вам говорил

Мало что может сравниться с удовольствием от того, когда можно сказать: «А что я говорил!» И мало когда может потребоваться бóльшая сдержанность. Не поддавайтесь искушению ткнуть кого-то носом в результаты его ошибки. Руководство состоит не в том, чтобы затюкать коллег и конкурентов. А в том, чтобы вести общее дело к вершинам продуктивности. Не говорите лишнего, не отклоняйтесь от цели.

Непокорность и решительность были краеугольными камнями военной доктрины Черчилля. Но он никогда не позволял себе выглядеть борцом с ветряными мельницами. Воля должна подкрепляться средствами. Черчилль объяснил, что «семь восьмых личного состава войск, направленных во Францию с начала войны, то есть примерно 350 000 или 400 000 человек, благополучно вернулись на родину… это большая военная сила.

В этом корпусе собраны наши самые хорошо обученные бойцы, включая многие тысячи тех, которые имели возможность померяться силами с немцами и отнюдь не разочарованы результатом этого. Сегодня на острове мы держим под ружьем около полутора миллионов человек. Кроме того, у нас есть местные добровольные дружины самообороны, в которых насчитывается еще около полумиллиона человек». Черчилль признал, что существует дефицит оружия, необходимого для вооружения добровольцев. Но сообщил о значительной прибавке в вооружении, ожидающейся в ближайшем будущем. От этого он перешел к оснащению Королевского военно-морского флота, который полностью уверен в своей способности предотвратить массовое вторжение. Затем он обратился к важнейшей теме нападения с воздуха и будущему сражению между британской и германской военными авиациями.

– Совершенно очевидно, что никакая атака с воздуха, которую не смогли бы сразу же подавить наши наземные силы, не будет возможна в условиях превосходства наших военно-воздушных сил. Но до наступления этого момента существует возможность парашютных десантов и попыток высадки войск с самолетов. Мы должны быть способны оказать этим господам горячий прием и в воздухе, и на суше, если они достигнут ее, оставаясь в состоянии продолжить дискуссию. Но главный вопрос: можем ли мы побеждать гитлеровскую авиацию?

Как прекрасно знали члены Палаты, Черчилль многократно призывал Парламент усиливать военную авиацию, чтобы не отставать от развивающихся бурными темпами германских военно-воздушных сил. Это было главным содержанием многих из его выступлений второй половины 1930-х годов, когда он находился в роли аутсайдера по отношению к правительствам Болдуина и Чемберлена. Он мог бы сполна насладиться моментом, высказавшись в смысле «а ведь говорил я вам…», но он подчеркнуто не стал этого делать:

– Конечно, очень печально, что у нас нет военной авиации, хотя бы эквивалентной по численности имеющейся у врага, который находится в пределах досягаемости наших берегов. Но наши военно-воздушные силы сильны. Пока им удавалось доказывать свое полное превосходство как с точки зрения боевого мастерства личного состава, так и с точки зрения качества военной техники в многочисленных и яростных воздушных боях с немцами.

Премьер-министр всеми силами старался продемонстрировать на личном примере, что сейчас не время искать виноватых.

Черчилль не стал пренебрегать опасностью бомбовых ударов, которые наверняка в ближайшем будущем станет наносить авиация противника. Он признал, что германская бомбардировочная авиация превосходит британскую по численности». В то же время заметил: «У нас тоже есть значительное число бомбардировщиков, которые мы незамедлительно начнем использовать для ударов по военным целям в Германии». Он заявил, что не хочет недооценивать суровость предстоящего испытания, однако верит, что соотечественники смогут, подобно отважным жителям Барселоны, выдержать его. Выстоять, несмотря ни на что.

«Королевские ВВС – кавалерия современной войны».

Цитируется по книге Питера Стенски «Черчилль: профиль», 1973

Более всего Черчилль хотел дать «Палате и стране понимание твердых и практических основ, на которых зиждется наша непреклонная решимость продолжать войну». Были отважные люди, провозгласившие: «Ничего. Победим или проиграем, утонем или выплывем, но лучше умереть, чем покориться тирании, – и такой тирании».

Он согласился с этим, но в определенной степени. Черчилль заверил: «Наши специалисты, советники из трех родов вооруженных сил, убеждены в том, что имеются веские основания и обоснованные надежды на конечную победу».

Он не говорил о красивом, но бессмысленном сражении у последних рубежей. Речь шла не о «сделай или умри», а о «сделай и победи». Но как? Как это сделать, когда Франция и все остальные дружественные европейские страны пали перед Гитлером? Есть ли обоснованная надежда на победу?

– Мы можем спросить себя: в чем наше положение стало хуже по сравнению с началом войны? Оно стало хуже в связи с тем, что Германия захватила бóльшую часть западноевропейской береговой линии и многие малые страны покорились ей. Это ухудшает условия для нанесения ударов с воздуха и создает дополнительные затруднения флоту. Эти факторы ни в коем случае не снижают, а напротив, увеличивают эффективность нашей блокады на дальних подступах. Похожим образом ее увеличивает и вступление в войну Италии. Тем самым мы остановили самую крупную течь. Мы не знаем, прекратится ли военное сопротивление во Франции, но если это случится, немцы, разумеется, получат возможность сосредоточить все свои военные и промышленные ресурсы на нас. Тем не менее по причинам, о которых я только что докладывал Палате, применить эти ресурсы будет не так просто. Вторжение становится все вероятнее, однако мы располагаем существенно большими и эффективными возможностями противостоять ему после того, как исчезла необходимость держать нашу армию во Франции.

С выходом Франции из войны, утверждал Черчилль, появилось больше войск для обороны Англии. Это соображение нужно было, несомненно, принимать во внимание. Но что по поводу гитлеровской военной мощи?

– Если Гитлер сможет взять под свой деспотический контроль промышленность покоренных им стран, это намного увеличит возможности и без того очень мощного военного производства Германии. С другой стороны, это не произойдет мгновенно. А мы получили заверения в огромном, непрерывном и возрастающем потоке поставок вооружений всех видов, и в особенности самолетов, из Соединенных Штатов. К нам продолжают прибывать пилоты из наших заморских владений, находящихся вне пределов досягаемости вражеских бомбардировщиков.

Далее Черчилль остановился на трудностях, с которыми столкнулась Германия, оккупируя и обороняя захваченную ею огромную территорию: «Не следует забывать, что с момента объявления нами войны 3 сентября Германия всегда могла обрушить на нашу страну всю мощь своей военной авиации и любого другого оружия нападения. А Франция не смогла бы почти ничего или вообще ничего сделать, чтобы воспрепятствовать этому».

Угроза нападения на Британию существовала все эти месяцы, в течение которых «мы в огромной степени усовершенствовали наши способы обороны и узнали то, чего совершенно не могли предполагать ранее. А именно: что отдельно взятый английский самолет и отдельно взятый пилот имеют полное и решительное превосходство».

«Наши поражения являются этапами на пути к победе, а его (Гитлера) победы являются этапами на пути к гибели».

Речь в Эдинбурге 12 октября 1942 года

Тем не менее, как признал Черчилль, битва за Францию проиграна, а битва за Британию вот-вот начнется. Как мы узнаем из следующей главы, Черчилль видел в этом не столько злой рок, сколько возможность для британцев пережить «их звездный час».

Это был час начала подъема с гранитного дна, из точки, в которой существует единственная альтернатива бездействию – подъем. В этом смысле то был не час сомнений, а час уверенности. И по мнению Черчилля, достоинство уверенности состоит в том, что она по определению развеивает страх неизвестности – самый сильный из всех страхов. На самом дне? Уинстон Черчилль знал как извлечь из этого пользу.

Поллианна, героиня детских книг начала двадцатого века, страдавшая неизлечимым оптимизмом и поэтому видевшая в плохом только хорошее и радости в огорчениях, была бы очень плохим, если не сказать невыносимым, руководителем. Черчилль не был Поллианной, но он видел достоинства в недостатках. В отличие от Поллианны, он не путал поражение с победой. И делал все от него зависящее, чтобы превратить поражение в средство достижения победы. Гранитные основы настолько прочны, что на них можно строить самые высокие здания.

18
Поступайте по совести

«Будем держаться так, чтобы, если Британской империи и ее Содружеству наций суждено просуществовать еще тысячелетие, люди смогли бы сказать: «Это был их звездный час».

Речь в Палате общин 18 мая 1940 года

Слова «совесть» и «совестливость» звучат несколько старомодно и даже архаично. Мы пользуемся ими, воспитывая детей, и обычно изымаем из лексикона, когда те вырастают и начинают жить собственной жизнью. Мы не очень понимаем, что делать с этими словами и с понятиями, которые они обозначают. Очевидно, что совестливость – хорошее качество, способность ума удерживать нас в рамках этики. И все же, если быть до конца откровенным, случается, что совестливость начинает казаться похожей на обузу. Она тормозит нас. Кто, хотя бы иногда, не представлял себе жизнь, «освобожденную» от требований совести? В области бизнеса особенно любят порассуждать об этике. Но наибольшую зависть, если не всеобщее восхищение, часто вызывают именно безжалостные, даже аморальные, руководители и предприниматели. Мы нередко говорим о «хищническом инстинкте», присущем всем успешным людям. Скажем откровенно: в бизнес-среде совесть зачастую считается ненужным балластом.

То же справедливо и для некоторых правительств и некоторых стран. Например, было бы абсурдом рассуждать о совести Адольфа Гитлера. Действительно, все нацистские лидеры целенаправленно стремились заместить общепринятые понятия совести и порядочности догмами захватничества и расовой предрасположенности. Поручая членам печально известной СС приведение в исполнение так называемого окончательного решения – массового умерщвления евреев в концлагерях, Генрих Гиммлер говорил о необходимости подавить в себе все человеческое, в том числе совесть, чтобы наилучшим образом служить своей стране.

Этическая цель требует этических средств

Есть безошибочное средство оценки этичности любой цели. Оцените этичность средств, используемых для ее достижения. Любая организация, проявляющая терпимость к неэтичным действиям, не говоря уже о требовании совершать их, является неэтичной, какими бы этически состоятельными ни выглядели ее заявленные цели. Совесть не образуется в конце процесса, она присутствует на всем его протяжении. Ее нельзя исключить, не пожертвовав этикой. Если вы ставите перед своей организацией этические цели, достичь их можно будет только этическими средствами.

История нацистского режима доказывает, что извратить можно все что угодно. Можно не только представить совесть как бесполезную вещь, но и прямо объявить ее наличие предательством и государственным преступлением.

В войнах, особенно в критические моменты, когда поражение кажется вполне реальным и близким, даже у этически состоятельных руководителей появляется искушение прибегнуть к жестокости, нарушению принципов порядочности, забвению требований совести. В начале Второй мировой войны страна Черчилля, безусловно, находилась в критической точке.

Какая польза может быть от совести в борьбе с нашествием варваров ХХ века?

«Все великие вещи просты и могут быть выражены одним словом. Свобода. Справедливость. Честь. Долг. Милосердие. Надежда».

Речь в Ройял Альберт-Холле, Лондон, 14 мая 1947 года

Оказывается, для Черчилля этот вопрос был вовсе не риторическим. Ответ на него был одновременно совершенно очевиден и очень важен. В борьбе с Гитлером именно совесть должна была стать абсолютным оружием.

Черчилль понимал совесть отнюдь не как приятную, но ни к чему не обязывающую лекцию в воскресной школе. Она составляла основу его личности, которой он делился с людьми. С самого детства в нем глубоко укоренилось понятие того, что называется словом britishness – глубоко личной самоидентификации с общими чертами британского характера, выражающимися в сплаве мужества, порядочности, неутомимого упорства и преданности долгу. Ощущение принадлежности к этой идентичности сформировало его представление о совести. Это было, скорее, коллективное свойство, чем индивидуальное качество. И как истинный англичанин, он верил в него и защищал его. Есть чувства, которые выделяют нас из массы других людей, а есть те, что объединяют нас со всеми остальными. Сильнейшие чувства, которыми обладал Черчилль, совершенно точно относились к последним. Он был уверен, что структура и содержание его совести точно соответствуют тому, что вкладывает в это понятие британская нация в целом. Он полностью идентифицировал себя со своей страной, а страна в очень большой степени идентифицировала его с собой.

Эта общая совесть, общая идентичность объясняют то, почему темы долга и жертвенности в речах Черчилля военного времени находили такой широкий отклик. Черчилль в глубочайшем смысле слова говорил со своим народом на одном языке. А поскольку речь его была очень яркой, ему удавалось выразить национальную идентичность более понятно и образно, чем это удавалось тем самым людям, к которым он обращался и от лица которых выступал.

Выступая с речью в Палате общин 18 июня 1940 года, после Дюнкерка и в напряженном ожидании массированного германского вторжения, Черчилль не преминул охарактеризовать результат битвы за Францию как катастрофический. Он говорил о неминуемом вторжении и о бомбовых ударах, которые «ждут нас в ближайшем будущем». Он хотел быть понятым абсолютно точно: британский народ стоит перед лицом самого критического испытания в своей современной, а возможно, и всей истории. Его целью было не внушить страх, а лишь представить действительное положение дел. А зная, что он един в своем понимании с народом, он хотел представить опасность в виде возможности.

Указав на очевидный и печальный факт того, что «битва за Францию закончена», Черчилль перешел к одной из самых знаменитых концовок: «Я полагаю, что сейчас начнется битва за Англию. От исхода этой битвы зависит существование христианской цивилизации. От ее исхода зависит жизнь самих англичан, так же как и сохранение наших институтов и нашей империи».

Лидер определяет ценности своей организации. Для Черчилля эти ценности складывались в кластер близких эквивалентов:

Христианская цивилизация

Жизнь самих англичан

Сохранение наших институтов

В целом эти ценности являлись той самой «британскостью», которая была воплощением совести каждого жителя Великобритании. Именно эта идентичность сейчас находилась в опасности и на нее в большой степени была сделана ставка.

Как Гитлер может ударить по этим глубоко почитаемым ценностям? Черчилль обрисовал это одним предложением: «Очень скоро вся ярость и могущество врага обрушатся на нас». Причина, как он пояснил, кроется в том, что «Гитлер знает, что он должен будет либо сокрушить нас на этом Острове, либо проиграть войну». С точки зрения Черчилля, Гитлер хорошо понимал, насколько трудно будет сломить народ, обладающий столь сильным чувством собственного достоинства и чувством совестливости, которое достаточно сильно для того, чтобы британцы спасали весь свободный мир, а не только самих себя: «Если мы сумеем противостоять ему, вся Европа сможет стать свободной, и перед миром откроется широкий путь к залитым солнцем вершинам».

«Величачайшие мировые сражения были выиграны благодаря превосходству силы воли. Оно позволяло вырвать победу вопреки всем обстоятельствам»

Речь в Палате общин 25 июня 1941 года

Гитлер обрушит всю свою ярость на Британию именно потому, что это добродетельная нация, движимая общей моральной идентичностью и выдающимся коллективным сознанием. Вопрос, который Черчилль поставил перед Парламентом и британским народом, был связан не столько с тем, смогут ли они победить Гитлера, сколько с тем, смогут ли они действовать по совести. Несоответствие этим требованиям приведет к наступлению хаоса – отсутствию ценностей, огромной и ужасной пустоши, в которой когда-то пребывал британский народ: «Но если нас постигнет неудача, тогда весь мир, включая Соединенные Штаты, включая все то, что мы знали и любили, обрушится в бездну нового средневековья, которое светила извращенной науки сделают еще более мрачным и, пожалуй, более затяжным».

«Я занял пост первого министра Его Величества не для того, чтобы председательствовать в ликвидационной комиссии Британской империи».

Речь в Мэншн-Хаусе, Лондон, 10 ноября 1942 года

Лидер должен убедить всех в правильности выбранного курса. Для этого он, с одной стороны, должен уметь живо описать его выгоды, а с другой – не менее ярко описать возможные неудачи. Сделав это, можно переходить к указаниям относительно того, как избежать такой неудачи. По Черчиллю, это прямо значило поступать по совести: «Обратимся поэтому к выполнению своего долга и будем держаться так, чтобы, если Британской империи и ее Содружеству наций суждено просуществовать еще тысячу лет, люди сказали: «Это был их звездный час».

Как победить Гитлера? Как спасти Британию и остальной мир? Ответ Черчилля: просто быть британцами. Поступать так, как велит совесть, исходящая из глубин национальной идентичности. Это было столь мощное оружие, что сам Адольф Гитлер понимал: его следует бояться.

Уинстон Черчилль чувствовал, что в британской идентичности содержится особая сила. Он использовал ее для того, чтобы направить свою страну от выживания к победе, призывая к проявлению этой идентичности как коллективного национального самосознания. На самом деле в «британскости» не было ничего сверхъестественного. Любым достойным предприятием движет набор ценностей, составляющих его идентичность, и, следовательно, коллективное сознание и совесть его членов. Эффективное лидерство требует ясного осознания этой идентичности и умения использовать сознательность и совестливость, мотивируя и направляя организацию в рамках базовых ценностей, разделяемых всеми ее членами. Эффективный лидер не полагается на совесть в некоем общем или абстрактном значении, а ставит перед организацией определенные цели и определяет ценности. Именно такая идентификация движет желанием добровольно и с энтузиазмом выполнять свой долг и обязанности, которые есть у каждого сотрудника. В любой организации, преследующей высокие цели, совесть – не доставляющее беспокойство излишество, а жизненно важный элемент.

19
Бросьте вызов

«Вы стараетесь сделать как хуже, а мы будем прилагать усилия, чтобы изменить все к лучшему».

Черчилль в адрес Гитлера и его «гнусной банды» на выступлении в Каунти-холл, Лондон, 14 июля 1941 года

Уинстон Черчилль был романтиком, видевшим в войне огромную сцену для воспитания мужества и демонстрации доблести и славы. В то же время и в той же пропорции он был реалистом, считавшим войну непристойностью, вызывающей лишь горе, страдание и опустошение. Романтик в его душе оглядывался на прошлое, чтобы почерпнуть вдохновение в ушедших эпохах славного рыцарства. Реалист смотрел в настоящее и заглядывал в будущее. Черчиллю нравилась научная фантастика Герберта Уэллса, который еще в 1920-х годах предвидел войну в небесах. Под впечатлением от прочитанного он проконсультировался с близким другом, профессором Оксфордского университета Фредериком Линдеманом. Во время Первой мировой войны профессор в лаборатории Королевских военно-воздушных сил в Фарнборо изучал потенциал и возможности авиационного вооружения, в частности применение фугасных бомб. В 1924 году Черчилль попросил Линдемана проверить некоторые из своих соображений относительно авиации и бомб. Результатом стала статья Черчилля в популярном журнале Nash’s Pall Mall, в которой он описывал «бомбу размером с апельсин», которая может «обладать скрытой разрушительной силой, достаточной для того, чтобы стереть с лица земли целые кварталы домов, то есть концентрирующей мощь тысяч тонн нитроглицерина». Развивая идею, он предполагал, что даже существующие взрывчатые вещества когда-нибудь будут «автоматически доставляться к вражеским городам безупречной вереницей беспилотных летательных аппаратов, управляемых радиоволнами или другими видами излучения».

«Война, которая была жестокой и великолепной, теперь стала жестокой и отвратительной. Ее действительно испортили окончательно, и это заслуга исключительно Демократии и Науки».

«Мои ранние годы», 1930

Через шестнадцать лет после публикации этой статьи в период с августа 1940-го по май 1941 года предсказанное им ужасное будущее стало явью: немецкая военная авиация, люфтваффе, с утра до ночи поливала Лондон и другие английские города бомбовым дождем. Менее чем через четыре года после этого первого раунда, который лондонцы и остальные называли Blitz (сокращение от немецкого blitzkrieg – «молниеносная война»), фантастичекое предсказание Черчилля стало реальностью в еще большей степени – Гитлер начал запускать в сторону Англии беспилотные самолеты-снаряды и ракеты «Фау-1» и «Фау-2». И еще один из элементов вооружения, упомянутый в статье в Pall Mall, вошел в жизнь еще до конца Второй мировой войны. Бомба «тайной силы», несущая в себе мощь тысяч тонн обычных взрывчатых веществ и способная «одним ударом уничтожить целое селение», к счастью для лондонцев, была использована не немцами, а американцами. И целями для нее стали японские города Хиросима и Нагасаки.

Но бомбежки первого «блица» с августа 1940-го по май 1941 года с использованием пилотируемых самолетов и обычных фугасных бомб были ужасны и без того. Немецкая кампания преследовала цель запугать британский народ и лишить его воли к продолжению войны. Жертвы среди гражданского населения были ужасающи – 43 тысячи погибших и 139 тысяч раненых. Инфраструктуре был нанесен серьезный урон, по некоторым оценкам около 20 % Лондона было превращено в руины. Немцы научились сочетать фугасные и зажигательные бомбы: первые производили разрушения, а вторые поджигали их, и в результате большая часть города была охвачена пожарами. В ночь с 10 на 11 мая 1941 года, которая считается самой тяжелой ночью «блица», 550 вражеских бомбардировщиков сбросили на Лондон 100 тысяч бомб, жертвами которых стали более 1500 человек. В здание Парламента, известное как Вестминстерский дворец, бомбы попадали четырнадцать раз, и в ту ночь было полностью разрушено здание Палаты общин, в котором погибли три человека. Серьезно пострадал и Букингемский дворец, официальная королевская резиденция, но хуже всего приходилось менее зажиточным и рабочим районам Лондона. Помимо столицы, массированным бомбардировкам подверглись промышленные центры и портовые города – Саутгемптон, Бирмингем, Ливерпуль, Бристоль и Ковентри. Во время бомбежки 14 ноября 1940 года был почти полностью стерт с лица земли собор в Ковентри, построенный в конце XIV – начале XV века: от него остались только башня, шпиль и часть наружной стены.

Налеты продолжались изо дня в день и из ночи в ночь. В своем парламентском выступлении 18 мая 1940 года, за два месяца до начала «блица», Черчилль старался закалить дух своих сограждан перед «огненным дождем с небес и опасностью бомбовых ударов, которые наверняка в ближайшем будущем станет наносить по нам бомбардировочная авиация противника». Он заверил Парламент и страну в том, что не преуменьшает опасность предстоящего сурового испытания, но верит, что соотечественники покажут себя способными выстоять, будут держаться и делать свое дело по меньшей мере так же, как и все другие народы мира. От этого зависит очень многое: у каждого мужчины и каждой женщины появится возможность показать лучшие качества своего народа и сослужить высокую службу своему отечеству. Во время «блица» сам Черчилль находился в Лондоне. При любой возможности он старался посетить районы, подвергшиеся бомбежкам. Он хотел, чтобы лондонцы убедились: он один из них. Они знали, что премьер-министр имеет полное право находиться со своей семьей вдали от опасности. Но видели, что он не делает этого, предпочитая находиться в осажденном городе с теми, кто страдает и погибает.

Жертвы и стратегия

Символы – важная вещь, но стратегические направления никогда не должны находиться у них в подчинении. Ошибкой Гитлера стало стремление к личной мести английскому народу в ущерб более важным военным задачам. Напротив, Черчилль никогда не призывал жертвовать чем-либо, если этого не требовала стратегическая цель. Отважное поведение лондонцев под вражескими бомбами имело важное символическое значение. Но намного важнее было то, что вызывающая непокорность героического британского народа под вдохновляющим руководством своего премьер-министра заставила Гитлера попусту растрачивать свою авиацию. «Блиц» принес множество страданий и разрушений, но при этом внес значительный вклад в победу союзников над нацистской Германией.

Однако во время «блица» Черчилль не только помогал страдающим и утешал семьи погибших. Он сделал много больше, сказав лондонцам и жителям других попавших под удар городов, что они не просто борются за выживание, но помогают победить в войне. Черчилль знал, что налеты на Лондон и другие английские города дорого обошлись немецкому люфтваффе, потерявшему около 600 бомбардировщиков, большинство из них сбиты умелыми и отважными летчиками-истребителями Королевских ВВС. Хотя эта цифра соответствовала всего полутора процентам всех немецких бомбовылетов, от этого она не делалась менее значительной.

Еще более важно было, и Черчилль понимал это, что, направив свою авиацию бомбить города, Гитлер лишился возможности разрушать британские авиабазы и самолеты на аэродромах. Сосредоточившись на гражданских целях, он оставил в покое военные объекты. А Черчилль был уверен, что в противостоянии с британскими самолетами и пилотами именно люфтваффе окажется проигравшей стороной. Выдерживая ужасные бомбежки, гражданское население Лондона и других городов заставило немецкую авиацию нести потери. Но она не достигла искомого результата – подорвать способность Англии сопротивляться. Неудачная попытка уничтожить Королевские ВВС была тем стратегическим промахом, от которого не смогло оправиться люфтваффе и который повлиял на исход войны в целом.

Более того, мир увидел в массированных бомбардировках мирного населения жесточайшее проявление терроризма. В нейтральных странах, особенно в Соединенных Штатах, происходящее способствовало резкому усилению симпатий к британскому народу. Журналисты (в их числе известный радиорепортер Эдвард Р. Марроу, начинавший свои передачи с фирменного «Это Лондон») в своих репортажах с места событий описывали страдания британского народа наряду с его непреклонным духом, который, казалось, нашел олицетворение в личности их лидера, Уинстона Черчилля. В самый разгар того, что выглядело как бойня и канун поражения страны во главе с премьер-министром, неспособным уберечь своих сограждан от гибели, Черчилль тем не менее привел Великобританию к внушительной моральной победе, которая к тому же принесла важный стратегический результат в виде поддержки со стороны Соединенных Штатов.

«Выработать привычку к этому. Угри тоже привыкают к обесшкуриванию».

О бомбежках. Из заметок к речи от 20 июня 1940 года

14 июля 1941 года, по окончании первого «блица», Черчилль выступил с речью в честь жителей Лондона в здании городской администрации. Это была не просто похвала мужеству горожан, а оценка сделанного и того, что необходимо сделать для победы над врагом. Он начал с того, что определил «блиц» не как наступательную инициативу, а как трусливый жест отчаяния перед лицом неминуемой неудачи: «Гитлер, чьи планы вторжения были разрушены Королевскими ВВС, пообещал сровнять английские города с землей».

Такое начало представило ужасы «блица» в совершенно новом свете. Черчилль показал его не как рациональный тактический прием, уместный в военных действиях, но как преступление, совершенное отпетым маньяком в приступе отчаяния. Но гений Черчилля-пропагандиста никогда не стремился только лишь очернить противника. Его речь показала, что он полностью понимал все детали чудовищного преступного замысла Гитлера.

Прежде всего, это был страх перед неизвестностью. «Никто из нас не знал, – признался Черчилль, – каковы могут быть результаты продолжительных и сконцентрированных бомбардировок такого густонаселенного центра». Затем он обрисовал восьмимиллионное население долины Темзы, чья повседневная жизнь «в большой степени зависит от наличия света, тепла, электричества, воды, канализации и связи». Он откровенно рассказал о тревоге, которую вызывали «общественный порядок, медицинская помощь… все службы жизнеобеспечения… убежища для миллионов мужчин и женщин; извлечение тел погибших и раненых из-под развалин; оказание помощи раненым в больницах, которые подвергались безжалостным бомбежкам; помощь тем, кто остался без крыши над головой, причем количество таких людей могло исчисляться многими тысячами после нескольких дней непрерывных бомбовых ударов…», и о том, что все это «поначалу казалось непреодолимым». Он признался, что до войны существовал план переезда правительства из Лондона и что многие «видели очень большую угрозу в панике, которая могла погнать миллионы людей в сельскую местность и привести к заторам на дорогах».

Такие опасения действительно существовали. Но Черчилль сделал вывод, что они были продиктованы страхом перед неизвестностью. Когда худшее стало явью и начались бомбежки, неизвестность превратилась в реальные разрушения, и на место страха пришло нечто другое. «Что ж, – сказал Черчилль своей лондонской аудитории, – когда вы уверенно выполняете свой долг, вам не приходится слишком беспокоиться об опасности и ее последствиях».

Сформировать восприятие

Руководитель любого предприятия постоянно работает над тем, чтобы сформировать восприятие людей, являющихся его частью. Эффективные руководители не толкают, не тащат, не дергают, не отчитывают и не подавляют людей. Они ведут их уверенно, но мягко, так, чтобы ведомые чувствовали, что действуют по своей воле.

И снова истинный Черчилль. Как лидер он откровенно, подробно и живо сообщал о существующих проблемах, опасностях, последствиях, страданиях и потерях. Но он всегда обязательно находил противовес ужасу и страху. Здесь он выразил это единственным словом – долг.

При этом он вовсе не утверждал, что долг волшебным образом устраняет все тревоги и сомнения. Черчилль знал силу слов, но хорошо понимал, что они легко становятся пустым сотрясением воздуха, если забыть о действительности, или, что еще хуже, пытаться отрицать ее. Он признал, что даже будучи вооруженным чувством долга, которое, как он надеется, разделяют с ним его соотечественники, он тем не менее испытывал сомнение и тревогу. «Должен признаться, что я очень опасался ущерба нашим общественным службам, я боялся опустошительных пожаров, нарушений жизненного уклада и остановки работы, я боялся серьезных эпидемий, вплоть до чумы…» Это была реальность, реальность его жизни и собственного опыта:

– Я вспоминаю, как зимним вечером ехал на вокзал – который не прекратил работу – чтобы направиться в войска на севере страны. Становилось темно, фонари не горели из-за светомаскировки. Повсюду я наблюдал длинные очереди, где стояли и сотни юных девушек в своих шелковых чулках и туфлях на шпильках. После тяжелого трудового дня люди ждали автобуса, чтобы добраться домой. Но все проезжающие автобусы были переполнены, и им приходилось ждать еще и еще. Когда в этот момент раздался унылый вой сирен, возвещающий о приближении немецких бомбардировщиков, признаюсь, мое сердце обливалось кровью за лондонцев и Лондон.

Он продолжал: «Все это практически беспрерывно продолжалось больше четырех месяцев. Были горестные жалобы относительно убежищ и условий в них. Отключался водопровод, поезда ходили реже или совсем не ходили, большие районы были объяты пожарами, погибли двадцать тысяч человек, и еще больше людей были ранены». Смерть, разрушения, ужас, трагедия – на Лондон обрушилась «вся ярость гансов». «Но…», – и с этого союза Черчилль поднимает настрой своей речи и судьбы своей страны:

– Но существовала единственная вещь, относительно которой никогда не было никаких сомнений. С самого начала лондонцы проявили непобедимую силу воли, мужество и стойкость. Без этого все было бы напрасно. На этой гранитной основе все оказалось непоколебимо. Все общественные службы продолжали функционировать. А все тончайшие детали и сложнейшие организационные вопросы, касающиеся повседневной жизни столь многих миллионов людей, были предметом постоянной работы, импровизированных или тщательно подготовленных решений, которые постоянно совершенствовались в самый разгар жестокой и разрушительной бури.

Черчилль выступал с этой речью в июле 1941 года. И ему и его аудитории было понятно, что война еще очень далека от завершения. И несмотря на нынешнее затишье, «блиц» может возобновиться. Докладчик не игнорировал этого: «Если буря грянет снова, – провозгласил он, – Лондон окажется готов к ней, Лондон не отступит, Лондон снова устоит».

Лондон снова устоит. Это было выражением уверенности и призывом к стойкости, но ни в коем случае не побуждением к мазохизму. Скорее Черчилль хотел использовать источник силы, который он давно обнаружил в самом себе, а в разгар «блица» – и в своих соотечественниках-британцах. Это непокорность и вызов перед лицом врага.

– Мы не просим милости у врага. Мы не требуем его раскаяния. Напротив, если бы сегодня наших людей спросили, нужен ли договор о запрете бомбежек городов, подавляющее большинство вскричало бы: «Нет, за причиненное нам мы хотим отплатить им той же, и даже большей монетой». Люди сказали бы в один голос: «Вы совершили все преступления, которые только существуют в природе. Вы проявляли наибольшую жесткость там, где вам оказывали наименьшее сопротивление. Вы первыми начали сплошные бомбардировки. Мы не будем заключать перемирий или вести переговоры с вами или с гнусной бандой, выполняющей вашу злую волю. Вы стараетесь сделать как хуже, а мы будем прилагать усилия, чтобы изменить все к лучшему. Возможно, наш черед наступит очень скоро, вполне возможно, что он уже наступил.

Отливая слова великой силы, Черчилль следил за тем, чтобы они не ослабевали в отрыве от действительности. Обозначив темную сторону этой действительности в начале речи, он вернулся к этому в концовке. «Мы живем в ужасную эпоху истории человечества, – признал он. – Но мы верим, что в ней присутствует конечная справедливость. Пора заставить врага испытать на своей родине хотя бы часть пытки, которой он подверг окружающий мир». От ужасных преступлений, через решимость и непокорность, через трагедию действительности Черчилль дал своим слушателям и своей стране луч надежды, который он подкрепил реальностью изменяющейся военной обстановки: «Мы верим, что способны продолжать и постоянно усиливать нашу мощь, месяц от месяца, год от года, до тех пор, пока враги не будут искоренены нами, а еще лучше – разорваны в клочья их собственным народом».

Просить людей быть сильными и сохранять веру под потоком фугасов и зажигательных бомб, льющихся с неба, очень непросто. Черчилль понимал это и, построив основание надежды, укрепил его конкретными военными подробностями. Но даже с учетом этого ему приходилось говорить о будущих опасностях и смертях и просить о самопожертвовании. Непокорность означает победу, но она имеет свою цену. «По этой причине я должен просить вас быть готовыми к яростной контратаке врага». Однако Черчилль отметил, что на этот раз все будет не настолько однобоко. «Наши методы борьбы серьезно усовершенствовались. Теперь путешествия к нашим берегам не будут для них в удовольствие». И, однако:

– Мы не рассчитываем на то, что наши удары не вызовут ответных ударов. А мы намерены от недели к неделе усиливать их мощь. Поэтому, друзья, готовьтесь возобновить свои усилия. Мы не откажемся от своих целей, каким бы мрачным ни был путь, какой бы горькой ни была цена. Потому что знаем: на смену времени испытаний и невзгод придет эпоха новой свободы и славы всего человечества.

Ньютоновское понимание физики движения, которое заключалось в том, что каждое действие рождает равное по силе противодействие, применимо и к человеческим делам. Действие, направленное против людей, порождает реакцию. Черчилль стремился, чтобы реакция была сильной и по возможности намного более сильной, чем породившее ее действие. Для этого нужен был источник, и он нашел его в непокорном духе английского народа. Однако, как и любая сила, неуправляемая непокорность бесполезна и даже опасна. Черчилль мастерски владел умением находить источники человеческой воли и управлять результатом.

20
Считайте трудность возможностью

«Давайте не будем говорить о временах лишений; будем говорить о временах, когда мы проявляем стойкость и непреклонность. Это великие времена, величайшие из всех, которые переживала когда-либо наша страна; и мы должны благодарить Бога за возможность сыграть роль в том, чтобы они навсегда остались в истории нашей нации».

Речь в школе Хэрроу, Лондон, 29 октября 1941 года

29 октября 1941 года премьер-министр Уинстон Черчилль посетил свою alma mater, школу Хэрроу. Он выступил перед мальчиками, овладевающими знаниями во время войны с жестокой тиранией.

В течение всего предыдущего десятилетия Черчилль убеждал в необходимости готовиться к будущей войне. В основном это были безрезультатные обращения к Парламенту, сраженному коллективными недугами тревожного фатализма и упорного отрицания очевидного. Если уж взрослые, облеченные доверием, отцы нации впадали в паралич от безотчетного ужаса и не могли адекватно реагировать на источники своего страха, то что же могли чувствовать юные мальчики в страшные месяцы начала Второй мировой войны?

Управлять информацией

Руководитель управляет людьми, деньгами и прочими ресурсами, но самый главный актив, который есть в его распоряжении, – информация. Если вы сообщаете плохие новости как катастрофические, – вы создаете возможность катастрофы своей организации.

Представьте ту же информацию как описание проблемы, в которой скрыта возможность, – и вы предоставите своей организации не только способ выживания и восстановления, но, вполне возможно, и ключ к настоящему прогрессу. Многие пренебрегают управлением информацией, считая это подтасовкой фактов или вообще враньем. Но оно не должно быть ни тем, ни другим.

Управлять информацией означает искать и находить потенциал выгоды в любом событии. Катастрофа говорит сама за себя. Возможность часто нуждается в помощнике для идентификации и продвижения.

«Ему (Адольфу Гитлеру) удалось разжечь в сердцах британцев, живущих здесь и по всему миру, костер, который будет гореть еще долгое время после того, как исчезнут последние следы лондонских пожарищ».

Цитируется по книге Гая Идена «Портрет Черчилля», 1950

Стоя перед учениками Хэрроу, Черчилль постарался проникнуться их мироощущением и прямо обратиться к тому, что их заботит, выступая в роли благожелательного учителя, а не премьер-министра и военного руководителя Великобритании. Он дал одновременно и твердый, и добрый урок, начав с излюбленного педагогического приема – сравнения и противопоставления:

– Почти год минул с тех пор, как я был здесь по любезному приглашению директора школы, чтобы порадоваться самому и порадовать сердца моих друзей пением наших любимых песен. За прошедшие десять месяцев в мире произошли ужаснейшие, катастрофические события – потери и победы, неудачи – но может ли хоть кто-то из вас, сидящих здесь сегодня, не испытывать благодарности за то, что было сделано за это время для улучшения положения нашей родины? Потому что когда я последний раз был здесь, мы были одни, абсолютно одни, и так продолжалось пять или шесть месяцев. Мы были очень плохо вооружены. Над нами нависала невероятная угроза со стороны врага. Его авианалеты все еще продолжают обрушиваться на нас, о чем и сами вы прекрасно знаете, и я полагаю, что вы начинаете чувствовать нетерпение – так долго длится эта пауза и ничего особенного не происходит!

Далее он перешел к следующему важному уроку. И как всякий хороший учитель выразил полную уверенность в том, что все могли хорошо услышать его слова:

– Но мы должны учиться тому, чтобы быть на высоте и в том, что происходит быстро и резко, и в том, что тянется мучительно долго. Про британцев обычно говорят, что они бывают особенно хороши в самом конце. Они не рассчитывают идти от трудности к трудности. Они не всегда рассчитывают на то, что каждый новый день будет приносить возможность отличиться на войне. Но когда до них постепенно доходит, что дело нужно сделать, а работу – закончить, тогда они принимаются за все это, даже если им потребуются месяцы и годы.

И еще один урок:

– Мне кажется, воскресив в памяти нашу встречу десятимесячной давности и сравнив то время с сегодняшним днем, мы можем сделать еще один вывод: сиюминутные события зачастую вводят людей в заблуждение. Как хорошо сказал Киплинг, мы должны «встречать Триумф с Крушеньем равнодушно, как две иллюзии, рождающие ложь».

Триумф и крушение, победа и поражение, прогресс и препятствие – все это можно рассматривать как возможности, если вы усвоите главный «урок», которому научило «то, через что мы прошли за эти десять месяцев: никогда не сдавайтесь, никогда не уступайте, никогда, никогда, никогда и ни в чем – ни в большом, ни в малом, ни в великом, ни в мелком – никогда не уступайте ничему, кроме свой чести и здравого смысла».

Черчилль напомнил мальчикам, что десятью месяцами ранее ситуация была в высшей степени тревожной: «Мы были в одиночестве, и многим странам казалось, что нас можно сбросить со счетов, с нами покончено». Но «сегодня настроение совсем иное». Потому что десять месяцев назад «не было и мысли о том, чтобы дрогнуть, о том, чтобы сдаться… И теперь я могу уверенно говорить о том, что для победы нам нужно только упорство». Британский народ превратил крушение в триумф – или, скорее, по словам Киплинга, нашел семена триумфа в крушении.

«Вы пели здесь школьный гимн, – продолжал оратор, – вы пели дополнительный куплет, написанный в мою честь, за что я очень признателен – и вы повторили его сегодня». Куплет звучал так:

 
Мы молимся в эти темные дни
За лидера нашей нации,
И имя Черчилля победит, прославляясь
В новых поколениях.
В опасный час вы даете нам силы
Защищать нашу свободу, сэр!
Хотя долго продлится борьба, но правда
В итоге победит, сэр!
 

«Но я хочу изменить в нем одно слово, – объявил Черчилль. – Я хотел сделать это в прошлом году, но не рискнул. В строке «Мы молимся в эти темные дни» я получил разрешение директора школы поменять «темные» на «суровые» – «Мы молимся в эти суровые дни».

– Давайте не будем говорить о временах лишений; будем говорить о временах, когда мы проявляем стойкость и непреклонность. Это великие времена, величайшие из всех, которые переживала когда-либо наша страна; и мы должны благодарить Бога за возможность сыграть роль в том, чтобы они навсегда остались в истории нашей нации.

Так закончился урок. Урок, который, как хорошо понимал Черчилль, будет услышан далеко за стенами актового зала Хэрроу: британским народом, американским народом (который осенью 1941 года еще сохранял нейтралитет), томящимися в неволе народами оккупированных стран и даже народами Германии и Италии. И он знал, что этот урок услышат и их лидеры.

«Что в имени?» – спрашивал Шекспир. Вопрос Черчилля звучал бы: «Что в названии?» Ответ на второй вопрос может быть «всё». Ситуация развивается. Вы можете назвать ее катастрофической и поступать соответственно. Или возможностью – и повести членов своей организации к ее реализации. Внимательно поищите возможности, прежде чем налепить этикетку с названием на любое событие. Считайте своим долгом извлекать из происходящего самое лучшее для себя и своей организации.

21
Откройте перспективы, расставьте приоритеты

«Однако это не конец. Это даже не начало конца. Но, возможно, это все же конец начала».

Речь в Мэншн-Хаус, Лондон, 10 ноября 1942 года

Черчилль считал, что лидер обязательно должен открывать перед последователями перспективы и расставлять приоритеты. Это особенно важно в условиях войны – с ее сложностями, путаницей и потенциалом для возникновения сомнений и паники. Возможно, свою самую знаменитую оценку перспектив Черчилль сделал в речи, произнесенной 10 ноября 1942 года на обеде у лорд-мэра в Лондоне. Речь была посвящена победе генерала Бернарда Лоу Монтгомери над войсками немецкого генерала Эрвина Роммеля под Эль-Аламейном в Северной Африке.

Это была первая значительная победа союзников на суше. «Немцам отплатили той же мерой огня и стали, которую они так часто обрушивали на других, – заметил премьер-министр. – Однако это не конец. Это даже не начало конца. Но, возможно, это все же конец начала».

Стараясь, с одной стороны, не переоценить, а с другой – ни в коем случае не недооценить результат, Черчилль абсолютно ясно сформулировал место и значение этой победы в контексте времени и обстоятельств. Триумф был оценен сполна, но ни на йоту более, чем он того заслуживал.

Внимательно подходите
к оценкам действительности

Поскольку мнение руководителя имеет первостепенное значение для организации, очень важно, чтобы все оценки делались с величайшей осторожностью. Неумеренные восторги чреваты проблемами, поскольку порождают неоправданные ожидания и в конечном итоге ведут к общему разочарованию.

Но постоянная недооценка результатов также оказывает разрушительное воздействие на моральный дух людей и организации в целом. Более того, в этом случае руководитель начинает выглядеть неблагодарным и капризным. Точная оценка задает правильное направление развитию компании и укрепляет доверие сотрудников.

Намного меньшую известность получила важная попытка определить перспективы и установить приоритеты еще во время Первой мировой войны, задолго до того, как Черчилль стал премьер-министром. 19 января 1918 года Черчилль, который был тогда министром вооружений, обратился к премьер-министру Ллойд Джорджу.

В ноябре предыдущего года к власти в России пришли большевики, которые объявили о намерении заключить с Германией «сепаратный мир». Черчилль понимал, что с выходом России из войны немцы смогут высвободить сотни тысяч солдат, которые будут незамедлительно переброшены с Восточного фронта на Западный. После четырех лет упорных боев они получат мгновенное численное превосходство над союзниками.

В тот момент приоритет в призыве на военную службу имел Королевский военно-морской флот. Черчилль полагал, что этот приоритет в срочном порядке необходимо отдать сухопутным войскам, которые вот-вот должны были оказаться лицом к лицу с получившим огромные подкрепления противником.

– Для меня это (приоритет флота) непонятно. Опасность нависла над Западным фронтом, и критический момент наступит до начала июня. Поражение там будет фатальным.

Пожалуйста, не позволяйте раздражению по поводу военных промахов прошлого (ответственность за которые я в полной мере разделяю) заставлять вас недооценивать серьезность предстоящей кампании или недодавать армии то, в чем она нуждается. Вам известно, насколько высоко я оцениваю современные принципы оборонительных действий по сравнению с наступательными. Но мне не нравится то, как развивается сейчас ситуация. И я не считаю, что делается все возможное, чтобы изменить ее.

До этого момента министр вооружений выражал свою точку зрения относительно приоритетов. Далее он предложил премьер-министру «вообразить, что будет, если события примут дурной оборот», то есть представить, что произойдет, если немцам удастся прорвать английскую оборону.

Чтобы подстегнуть воображение Ллойд Джорджа, Черчилль привел пример: «Посмотрите, что произошло в Италии. Один день может полностью погубить армию». В сражении при Капоретто (сейчас – город Кобарид в Словении), происходившем с 24 октября по 9 ноября 1917 года, австро-венгерские войска, усиленные немецкими частями, прорвали оборону и наголову разбили итальянскую армию. В итоге ее потери составили 11 000 человек убитых, 20 000 раненых и 275 000 пленных.

Это поражение едва не привело к выходу Италии из войны. Главной слабостью итальянского фронта было отсутствие генерального резерва. Врагу стоило лишь прорвать оборонительный рубеж, и останавливать его после этого было уже нечем.

Нарисовав эту картину перед мысленным взором Ллойд Джорджа, Черчилль продолжал убеждать премьер-министра в необходимости поставить в строй как можно больше «людей разом – любой ценой», забрав их «у флота, вооружений, внутренних войск, из гражданской жизни». Кроме того, надо максимально увеличить военное производство. «Ограничить продовольствие и коммерческий импорт, чтобы прибавить в снарядах, аэропланах и танках, – призывал Черчилль, – а также максимально увеличить производство проволоки и бетона».

Приоритетная потребность существовала не только в людской силе и военном имуществе, но и «в хорошем плане контрударов, подготовленных и выученных заранее, чтобы эффективно противостоять врагу, когда он проявит себя».

«Следует обратиться к фактам прежде, чем факты обратятся к вам».

Речь в Палате общин 7 мая 1925 года

Четко расставив первоочередные приоритеты и подчеркнув их важность примером Капоретто, Черчилль еще раз подчеркнул свою мысль сильной риторикой: «Если это не получится, не получится вообще ничего. Немцы – грозный враг, а их генералы сильнее наших». Он даже осмелился дать премьер-министру указание (в конце концов, это был его личный друг): «Обдумайте это и приступайте к действиям».

Со своей стороны Черчилль уже все обдумал и действовал в соответствии с приоритетами, которые сам себе установил. Он приказал министру авиации (который отвечал за оборонные заказы авиации) не снижать уровень заказа авиадвигателей ниже 4000 штук в месяц. При этом дал ему понять, что министерство вооружений не будет возражать, если это число увеличится до 5000 или 6000. Кроме того, он предпринял крайне опасную поездку вдоль всего участка фронта, который удерживали британцы, и лично обсудил с боевыми командирами их потребности в танках, боеприпасах и иприте. Он не ограничивался общением с офицерами и спускался во фронтовые окопы, чтобы самому обследовать состояние поля боя и проверить личный состав.

Это путешествие к линии фронта имело двойной результат. С одной стороны, оно заставило Черчилля удвоить свои усилия, направленные на укрепление войск, державших оборону. А с другой – способствовало изменению его стратегического видения с оборонительного на наступательное. До этого приоритетом Черчилля была оборона. После окончания третьей битвы при Ипре, продолжавшейся с июля по ноябрь 1917 года, он писал сэру Арчибальду Синклеру: «Слава богу, наше наступление подошло к концу».

– Дайте им (немцам) возможность попадать в окружение. Пусть они побродят по изрытым воронками полям. Пусть они порадуются, занимая пустынные населенные пункты и бесполезные высоты. А мы станем обдуманно нападать на них то там, то здесь, используя фактор неожиданности и постоянную поддержку превосходящих сил своей артиллерии. Таким образом мы их сильно огорчим и подорвем их ресурсы к концу кампании 1918 года.

Черчилль трезво смотрел на вещи и понимал, что военная техника того времени давала неоспоримое преимущество обороняющимся. Два человека в окопе с пулеметом могли расправиться с целой ротой атакующих. Тяжелая артиллерия была эффективнее, чем массированное наступление пехоты. Но увидев, в каком плачевном состоянии находятся британские солдаты в окопах на оборонительных рубежах, Черчилль сразу же переменил свои взгляды. Он призвал Военный кабинет (членом которого не был) сформировать к следующему 1919 году новую, наступательную стратегию.

Теперь еще в большей степени, чем прежде, Черчилль ратовал за совершенствование «сухопутных крейсеров» – танков. По его мнению, только такая техника способна вывести ситуацию на Западном фронте из застоя. Танки могли преодолевать заграждения из колючей проволоки и окопы, а пулеметные пули отскакивали от их мощной брони. Аэропланы могли пролетать над теми же окопами и заграждениями, сея разрушения с воздуха. Их совместное использование в достаточных количествах (которые могло обеспечить министерство вооружений) могло привести к окончанию того, что Черчилль теперь рассматривал как «никчемное побоище, медленно сползающее к полной катастрофе». Действуя сообразно своим новым взглядам, Черчилль создал комитет по танкостроению, поставив перед ним задачу изготовить 4459 танков к апрелю 1919 года. Одновременно он попросил министра авиации за это же время удвоить количество британских военных самолетов.

Черчилля часто изображают упрямцем, английским бульдогом. Он был тверд, бесстрашен и непреклонен, но упрямцем он не был никогда. Он обладал гибкостью ума для того, чтобы менять приоритеты, когда считал это необходимым. И мог страстно убеждать других встать на его точку зрения и следовать системе приоритетов, которых он придерживается в данный момент времени. Черчилль был, несомненно, прав, предлагая перейти от оборонительной стратегии к наступательной. Однако к тому моменту немцы оказались полностью измотаны бесплодными попытками прорвать оборону союзников. Не достигнув цели и понеся тяжелые потери, немецкая армия начала сдавать. Ее позиции на Западном фронте сначала ослабли, затем прогнулись, а вскоре рухнули окончательно. Перемирие 11 ноября 1918 года закончило боевые действия и сделало задуманное Черчиллем большое наступление весны 1919-го ненужным.

Руководить организацией – значит сформировать приоритетные направления ее развития с учетом текущей ситуации и довести их до сведения всех сотрудников. Черчилль умел расставлять приоритеты и говорить о них доступно, в увлекательной форме. Он никогда не позволял своим идеям превращаться в догмы и оставался достаточно гибок, чтобы пересматривать приоритеты в зависимости от состояния дел и новых замыслов.

22
Будьте непреклонны

«V – знак непобедимой воли».

Речь в здании Лондонской администрации 14 июля 1941 года

Люди ХХ века считали, что достигли очень высокой ступени эволюции, на которой рациональное мышление в основном вытеснило эмоции, предрассудки, мифологию и другие атавистические формы восприятия и поведения. Наверное, двух катастрофических мировых войн и бесчисленных «мелких» вооруженных конфликтов более чем достаточно, чтобы считать такую оценку неверной.

Если массовое уничтожение и связано каким-либо образом с эволюцией разума, то это, безусловно, обратная связь. Поэтому почти нет оснований считать человечество ХХ века разумным в большей степени, чем когда-либо прежде. Напротив, опыт мировых войн свидетельствует о том, что в современных мужчинах и женщинах глубоко укоренились примитивные первобытные позывы и инстинкты, которые идут не от разумного начала, а откуда-то еще.

И все же многие современные политические лидеры и руководители бизнеса продолжают упорно взывать лишь к рациональному, интеллектуальному, разумному в своих подопечных, стесняясь или отказываясь признать первобытные истоки человеческого поведения. Это можно понять. Проявления атавизма, влечения и инстинктов выглядят особенно пугающе в больших организациях, где ставки всегда очень высоки. Тем не менее лидер, не учитывающий этот уровень мотивации, рискует.

Многие из тех, кому довелось наблюдать за взлетом Адольфа Гитлера, поражались, как этот невзрачный человечек с усиками, вызывающими в памяти образ персонажей Чарли Чаплина, автор путаной смеси политических теорий с расистскими лозунгами под названием «Майн кампф», обладатель напыщенных манер ресторанного официанта, смог повести за собой целую нацию и привести ее к столь трагическим результатам. С рациональной точки зрения это было бы необъяснимо.

Помимо всего прочего, нацизм представлял собой большое зрелище с набором тщательно поставленных эффектных сцен: факельными шествиями, массовыми митингами, римскими приветствиями, смесью нордической мифологии с историей Крестовых походов, мистикой расы и крови. Все это каким-то образом умещалось в черную свастику в белом круге на красном фоне – вполне возможно, самый узнаваемый символ после христианского креста. И Гитлер, и его министр пропаганды Йозеф Геббельс, и главарь СС Генрих Гиммлер сильно увлекались символикой и не ограничивали себя в ее использовании для управления человеческими массами.

«Злобное чудовище, ненасытное в своей жажде крови и поживы».

Характеристика Гитлера в радиообращении от 26 июня 1941 года

С приходом Гитлера к власти в 1933 году Германия стала стремительно перевооружаться. Англия и Франция, европейские оплоты демократии, были сильно деморализованы в результате Первой мировой войны, даже несмотря на то, что вышли из нее победителями. Они не только не противились наращиванию германских вооружений, но и не предпринимали никаких действий, чтобы их собственная военная мощь не уступала немецкой. Англия и Франция, ставшие аутсайдерами гонки вооружений, развернувшейся в период между двумя войнами, еще больше отстали в эскалации символики. Яростному возбуждению факельных шествий, массовых митингов и свастик, которые скорее подстрекали, а не вдохновляли, Британия, Франция и Соединенные Штаты смогли противопоставить лишь свои привычные ценности в виде «Юнион Джека», триколора и звездно-полосатого флага.

Когда в сентябре 1939 года началась война, Франция оставалась на удивление безучастной к происходящему. Ее солдаты сражались и умирали, но руководители оказались в большинстве своем совершенно неспособны организовать надежную оборону страны, не говоря уже об активном отпоре немецкой агрессии. Что касается Соединенных Штатов, то они предпочитали сохранять нейтралитет. В течение 1930-х годов Уинстон Черчилль активно призывал к наращиванию военной мощи, но делал это почти в полном одиночестве, и его выступления казались гласом вопиющего в пустыне. Британское правительство и общественность боялись, что довооружение само по себе способно привести к новой войне. Однако сразу же после начала войны Чемберлен пригласил Черчилля в свой военный кабинет, назначив его первым лордом Адмиралтейства. Находясь на этом посту, а впоследствии став премьер-министром, он лично руководил форсированной программой перевооружения страны.

Символы и бомбардировщики

Единственное, что может быть еще хуже для лидера, чем полное пренебрежение к символике, – упование только на нее в ущерб повседневной кропотливой работе. Черчиллю нужны были и символы, и бомбардировщики.

Черчилль предпринял кампанию, нацеленную на сердца, умы, волю и сокровенную душу британского народа. В своих речах, часть которых по праву вошла в сокровищницу ораторского искусства, он обращался к вещам, связанным с поведением, характером и мотивацией, которые одновременно были и ниже, и выше обычного рассудочного понимания. Кроме того, он нашел для себя символ, который оказался ничуть не слабее свастики и римского приветствия нацистов.

В своей зажигательной речи «Кровь, труд, слезы и пот» – первом обращении к Палате общин в качестве премьер-министра, произнесенном 13 мая 1940 года, Черчилль отвечал на поставленный им самим вопрос. За словами: «Вы спрашиваете, в чем наша цель?» – последовал ответ из одного слова: «Победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным ни был путь. Потому что без победы не будет жизни». Благодаря Черчиллю, само слово и его смысл стали основной и главенствующей военной темой, которая повторялась настолько часто, что стала своего рода мантрой британского национального сознания. Чтобы углубить и завершить свое превращение в живой символ, Черчилль стал делать знак – указательный и средний палец, поднятые в форме буквы V, иногда даже с зажатой между ними непременной черчиллевской сигарой. И очень скоро на всех фотографиях, документальных кинокадрах и публичных мероприятиях с его участием Черчилля можно было видеть показывающим знак «V». Если Гитлер и нацизм ассоциировались в сознании со свастикой, то Черчилль и демократия скоро стали увязываться с V – от слова «victory» (победа).

В течение многих лет после окончания Второй мировой войны комментаторы строили различные предположения относительно происхождения знака «V». Одна очень симпатичная гипотеза относит его к Англии XIII века и самому знаменитому сражению Столетней войны – битве при Азенкуре, состоявшейся 25 октября 1415 года. Тогда менее 6000 воинов английского короля Генриха V одержали решительную победу над превосходящими силами французов – около 30 000 человек под командованием одного из полководцев короля Карла VI. Секретным оружием Генриха был его отряд стрелков, вооруженных длинными луками, который составлял большую часть его армии, сильно уступавшей в численности французской. Англо-французский историк Жан Фруассар (ок. 1337–1404), автор «Хроник» – эпического труда по европейской истории, пишет о том, что английские солдаты делали жесты пальцами в адрес французов. Фруассар не уточняет, были ли эти солдаты лучниками, какие пальцы они использовали и что это были за жесты. Однако легенда гласит, что во время битвы при Азенкуре французские рыцари постоянно врывались в построение английских лучников в попытках рубить им руки, или как минимум средний и указательный пальцы, которыми они натягивали тетиву. В ответ на это лучники дразнили рыцарей, помахивая в их сторону соответствующими пальцами. Будучи знатоком истории, Уинстон Черчилль безусловно был знаком с трудом Фруассара и другими источниками, описывающими битву при Азенкуре. Понятно, что в результате появилась современная легенда, согласно которой «V» – знак Черчилля ведет свою историю от знаменитой битвы, в которой сошлись малочисленные английские лучники-простолюдины и конные рыцари-французы. Этот знак стал не только напоминанием о богатом историческом прошлом и славной английской победе, увековеченной Шекспиром в «Генрихе V», но и символом непокорности и непреклонной решимости.

«Дайте мне факты, Эшли, а я уж подам их так, как мне нужно, чтобы обосновать свои доводы».

Фраза, сказанная помощнику по поиску исторического материала Морису П. Эшли.

Неудивительно, что люди постарались найти такой привлекательный источник происхождения этому убедительному, абсолютно черчиллевскому, жесту, получившему повсеместное распространение. Тем не менее нет никаких свидетельств тому, что премьер-министр стал использовать его, вспомнив о битве при Азенкуре. На самом деле, похоже, что история жеста «V – символ победы» началась вообще не с Черчилля, а с жившего в Лондоне бельгийского эмигранта. 4 июня 1941 года адвокат Виктор де Лавлей, работавший ведущим на Би-би-си, в своей передаче для соотечественников оккупированной нацистами Бельгии предложил идею новой формы сопротивления. «Предлагаю вам использовать в качестве символа сплоченности букву V, потому что это первая буква французского слова “victoire” и фламандского “vrijheid”: они сочетаются между собой так же, как идущие ныне рука об руку валлоны и фламандцы, они вытекают друг из друга, поскольку именно победа (victoire) вернет нам свободу (vrijheid), победа наших дорогих английских друзей. Их слово «victory», обозначающее победу, также начинается с буквы V». Неудивительно, что эта идея исходила от человека по имени Виктор. Естественно, она понравилась на Би-би-си, а директор ее европейского вещания Дуглас Ричи придумал регулярную трансляцию звукового сигнала – аналога V-знака, переданного кодом азбуки Морзе, обозначающим букву V (точка-точка-точка-тире). В окончательном варианте передачи этот звук был дополнен первыми аккордами Пятой симфонии Бетховена: три ноты стаккато, предшествующих незабываемому выдержанному аккорду.

Отождествление начала Пятой симфонии с V – знаком победы дополнительно усиливалось тем, что латинская цифра «пять» пишется как V. (Ассоциация Пятой симфонии Бетховена с мыслями о победе получила настолько широкое распространение, что со времен Второй мировой войны эту симфонию нередко называют «Симфонией Победы».) Британцам и другим союзникам очень импонировала идея использования в качестве символа победы легендарного произведения легендарного немецкого композитора. Для окончательного усиления эффекта комментаторы того времени добавляли, что по имеющимся свидетельствам сам Бетховен говорил, что захватывающие дух первые ноты его симфонии символизируют «судьбу, стучащуюся в дверь».

По их словам, скоро, очень скоро судьба постучится в дверь нацизма в виде массированных бомбовых ударов возмездия и победы союзников. После консультаций с Черчиллем с 20 июля 1941 года Би-би-си стало транслировать в своих передачах для жителей оккупированных стран, а также для групп сопротивления подробные указания к использованию V-знака и его звукового эквивалента в качестве символа их непокорности нацистским оккупантам.

Кампания приняла широкие масштабы: люди на оккупированных территориях изображали букву V на стенах, и даже закрашивали ею свастику на официальных плакатах и указателях. Машинисты исполняли букву V азбукой Морзе гудками своих локомотивов, а школьные учителя прохлопывали точку-точку-точку-тире в ладоши, собирая детей на урок. Даже запросто приходя в гости к друзьям, в дверь стучали тремя легкими постукиваниями и одним решительным ударом в конце. Де Лавлей и его руководители в Би-би-си считали, что эта кампания сильно поможет в деле подрыва морального духа каждого отдельно взятого немецкого оккупанта. По словам Де Лавлея, повсеместно натыкаясь на букву V, немцы «начнут понимать, что их окружили, что они находятся в центре огромной толпы граждан, с нетерпением ожидающих их первого проявления слабости, их первой неудачи».

Символическое оружие

Хорошие символы – эффективное средство и для тех, кто их использует, и для тех, против кого они направлены.

V-знак был предназначен не только для воодушевления британцев и их союзников, включая участников движения Сопротивления, но и для устрашения и деморализации врага.

Черчилль был одним из первых участников кампании Би-би-си «V – значит победа» и быстро превратил ее в свою собственную. При любом появлении на публике, всякий раз, оказавшись перед объективом камеры, он делал пальцами V-знак. Сперва он не обращал внимания на положение ладони, но его личный секретарь Джон Колвилл осторожно заметил, что с ладонью, обращенной внутрь, жест превращается в оскорбительный и даже непристойный. В своей дневниковой записи от сентября 1941 года Колвилл деликатно указывает: «ПМ продолжает делать V-знак из двух пальцев, несмотря на наши неоднократные пояснения, что такой жест означает нечто совершенно другое». Колвилл имел в виду так называемую двупалую честь – жест, который широко использовался представителями английского рабочего класса в точно таком же значении, какое сейчас имеет показ среднего пальца у американцев (да и не только у них). Считается, что аристократ Черчилль просто не знал об этом. Он стал поворачивать ладонь вовне только после того, как ему подробно разъяснили, что именно вариант жеста ладонью к себе означает для «низших классов». Возможно, и так.

Но на самом деле Черчилль, командовавший и служивший вместе с «простыми» солдатами в Индии, Южной Африке и во время Первой мировой войны, вряд ли был так уж и незнаком с «двупалой честью». Намного вероятнее, что он сознательно хотел придать V-знаку двусмысленность, подчеркивающую непокорность и оскорбление для Гитлера и его приспешников. В ходе войны он поменял свое мнение, сменив жест с вульгарно-вызывающего на более благородный, говорящий о непоколебимой воле. Например, отплывая из Неаполя, который он посещал в 1944 году, Черчилль показал V группе итальянцев, собравшихся поприветствовать его на пирсе. Он обратился к англичанину на борту своего судна: «Думаете, им это понравилось?» – «Да, – ответил собеседник. – Хотя мне кажется, что в Средиземноморье у этого жеста есть и неприличное значение». – «Я это знаю, – ответил Черчилль. – Но я его упразднил. Теперь V – значит победа». К этому времени Черчилль был уверен в том, что он хозяин символического жеста «V – значит победа» и щедро делился им с миром.

Возможно, самым лучшим подтверждением успеха Черчилля в создании символа неукротимости, своего рода знака благословения окружающим на проявление такой же непоколебимой воли, как у него, стало противодействие этому со стороны нацистов. Они попытались запустить собственный проект «V – значит Viktoria (то есть «победа» по-немецки)», окончившийся полной неудачей.

Однако когда в 1944 году немецким инженерам удалось наладить серийное производство беспилотного самолета-снаряда Fieseler Fi 103/FZG 76, Гитлер лично утвердил его переименование в Vergeltungswaffe-1, то есть «Оружие возмездия-1», имея в виду его использование в качестве оружия ответного удара на массированные авиабомбардировки союзниками немецких городов.

Министр пропаганды Йозеф Геббельс ухватился за эту идею и придумал сократить название до первой буквы – V-1. За характерный звук V-1 прозвали buzz bombs («бомба-зуммер»). Они нацеливались в основном на Лондон и были оружием устрашения гражданского населения. Немцы начали использовать их в июне 1944 года, а в сентябре того же года их дополнили более совершенными ракетами V-2. Эти воздушные атаки на Лондон называют вторым «блицем».

Талисман – это любой предмет, который, как считается, придает своему владельцу волшебную силу или защищает его. Обычно он украшен магическими символами.

Как просвещенные люди XXI века мы склонны считать такие предметы пережитками далекого прошлого или свидетельствами примитивной культуры. Однако это ошибка. Эффективные лидеры понимают и используют мощь символики, в том числе и талисманов, которые должны делать нас непобедимыми. Черчиллю удалось найти идеальный талисман в виде V-знака. Вы можете придумать свой логотип, девиз или принцип.

Любой символ, который имеет значение для членов организации, может придавать им силы, поощрять и вдохновлять. Обращаться к разуму и рациональному мышлению нужно обязательно, но при этом нельзя недооценивать душу и воображение – потребность верить в силу, пусть даже волшебную, вечную ценность или великую цель.

23
Обзаведитесь надежными партнерами

«Наконец-то мы вместе», – сказал Франклин Д. Рузвельт, приветствуя Черчилля на борту американского крейсера «Огаста» 9 августа 1941 года. «Действительно, вместе», – кивнул в ответ Черчилль.


31 августа 1939 года силезца по имени Францишек Хоньок забрали из гитлеровского концентрационного лагеря, куда немецкие власти поместили его за пропольские взгляды, насильно переодели в польскую военную форму, перевезли в город Глейвиц на польской границе (ныне – Гливице на территории Польши) и убили выстрелом в спину. Хоньок стал первой жертвой Второй мировой войны. Глава СС Генрих Гиммлер хотел, чтобы Германия выглядела жертвой польской агрессии. Германия официально заявила, что этот человек был участником атаки на радиостанцию в Глейвице. И все, что затем последовало – блицкриг против Польши и самая разрушительная война в истории человечества, – началось с этой провокации.

После вторжения немцев в Польшу Невилл Чемберлен заявил протест. Гитлер его полностью проигнорировал, и 3 сентября в 11.15 Чемберлен в своем выступлении по радио сообщил британцам ужасную новость о том, что их страна находится в состоянии войны с Германией.

«Я испытал чувство большого облегчения. Я чувствовал себя избранником судьбы, и мне казалось, что вся моя предыдущая жизнь была лишь подготовкой к этому часу и этому испытанию».

О своем назначении на пост премьер-министра 10 мая 1940 года

Сразу после этого сообщения в Лондоне раздался вой сирен воздушной тревоги. Черчилль, слушавший вместе с женой радиовыступление премьер-министра, тут же вышел на улицу проверить, что происходит в небе. Его охранник, полицейский инспектор У.Х. «Томми» Томпсон, убедил Черчилля переместиться в бомбоубежище. Тот сделал это весьма неохотно, прихватив с собой бутылку бренди. Как было сказано выше, в тот же день Чемберлен назначил своего самого беспощадного критика Черчилля на пост первого лорда Адмиралтейства. И в шесть вечера Черчилль уже принимал дела.

Подключайтесь

Когда старый политический соперник Невилл Чемберлен попросил Черчилля стать членом правительства в качестве первого лорда Адмиралтейства, тот принял предложение с благодарностью и без всяких предварительных условий. Он прибыл на новую работу тем же вечером и ни разу не позволил себе даже полунамека в духе: «А ведь я предупреждал…»

Черчилль знал, что Британия нуждается в самых разных видах помощи. На своем новом посту он сразу же начал добиваться расположения Соединенных Штатов, точнее президента Соединенных Штатов. Черчилль хорошо понимал то, что знает любой руководитель высшего ранга: любые дела между двумя большими корпорациями ведутся их главами. Эта война обещала стать конфликтом мирового масштаба. И потому должна была стать «делом», успех которого в первую очередь определялся отношениями между двумя лидерами. Британия нуждалась в союзнике, что для Черчилля означало необходимость в партнере. В течение всей Второй мировой войны Черчилль использовал переписку, которую он вел с присущим ему блеском, и личные встречи для того, чтобы получить расположение Рузвельта. Примерно так же, как пылкий кавалер ухаживал бы за объектом своего интереса. Но Рузвельта в первую очередь привлекла публичная сторона деятельности Черчилля. Он выглядел как героический и дерзкий, но в то же время сугубо реалистичный лидер. Его речи, обращенные к британскому народу (хотя Черчилль отдавал себе отчет в том, что радио позволяет ему быть услышанным в Америке и остальном мире), были исключительно воодушевляющими и исключительно искренними. Послание Черчилля убедительным образом сочетало в себе пафос и реализм, и, как заметила Элеонора Рузвельт, «взбадривали нас здесь, в Америке». Она считала, что Черчилль был «определенным образом откровеннее с народом Великобритании, чем мой супруг когда-либо был с нами».

Черчилль понимал, что для привлечения Франклина Рузвельта на свою сторону личное обаяние необходимо, но только его будет недостаточно. Вся публичная сторона деятельности Черчилля была призвана продемонстрировать, что он олицетворяет собой непобедимый английский характер, облаченный в броню уверенности в правом деле. В то же время на фоне речей Черчилля о неминуемой победе Великобритании над нацистской Германией происходило падение Франции. А английские войска, находившиеся на ее территории и представлявшие собой костяк британской профессиональной армии, были вытеснены обратно к Ла-Маншу в районе Дюнкерка. 27 мая 1940 года американский посол Джозеф Кеннеди телеграфировал президенту из Лондона: «Только чудо спасет BEF (Британский экспедиционный корпус) от полного уничтожения или, как я говорил об этом вчера, от сдачи в плен». Далее он заметил, что возможность и даже желательность британской капитуляции витает в воздухе. В то время как Черчилль и некоторые другие «хотят стоять насмерть, другие члены правительства не считают, что физическое уничтожение людей и имущества в Англии стоят утраты чувства национальной гордости».

Рузвельт сознавал, что посол был во власти пораженческих настроений (вскоре он его уволил), но ему пришлось признать, что шансы Англии не слишком высоки. Кроме того, американцы совсем не хотели ввязываться в очередную «европейскую» войну.

Боясь, что любые корабли и самолеты, переданные Англии, могут вскоре очутиться во вражеских руках, и нерасположенный поступать вопреки мнению большинства американцев, Рузвельт продолжал затягивать время. Он передал решение о поставках военной техники, о которой просил Черчилль, на одобрение Конгресса.

Обескуражить Черчилля было невозможно, и 28 мая 1940 года началось то, что посол Кеннеди расценивал как чудо. К 4 июня 338 226 солдат, в том числе около 140 000 французских, были благополучно вывезены в Англию экстренно собранным флотом из военных кораблей, торговых судов, рыболовных шхун и прогулочных яхт.

В тот же день Уинстон Черчилль, заменивший Невилла Чемберлена на посту премьер-министра, произнес знаменитую речь в Палате общин:

– Мы пойдем до конца, мы будем сражаться во Франции, мы будем сражаться на морях и океанах, мы будем сражаться с возрастающей уверенностью и растущей силой в воздухе. Мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на побережьях, мы будем драться в портах, на суше, мы будем драться в полях и на улицах, мы будем биться на холмах. Мы никогда не сдадимся и даже, если случится, во что я ни на мгновение не верю, что этот Остров или большая его часть будет порабощена и обречена голодать, тогда наша Империя за морем, вооруженная и под охраной Британского флота, будет продолжать сражение. До тех пор, пока, в благословенное Богом время, Новый Свет, со всей его силой и мощью, не отправится на спасение и освобождение Старого.

Британцы воспряли духом, а Франклин Рузвельт правильно воспринял полученный сигнал. Месяцем позже, 10 июня, в день, когда Италия объявила войну Англии и Франции, он выступал с напутственной речью перед студентами юридического факультета университета Вирджинии. Он пообещал «расширить военную помощь странам, противостоящим агрессии», и одновременно укреплять собственную страну с тем, «чтобы у себя на американском континенте мы обладали всем необходимым и были надлежащим образом подготовлены к решению любых оборонительных задач в любой экстренной ситуации».

Черчилль слушал президента по радио и на следующий день телеграфировал ему, что эта речь «стала хорошим подспорьем в трудный, но небезнадежный час». Черчилля еще больше порадовала телеграмма с обещанием помощи и заверением в солидарности, которую президент направил французскому премьер-министру Полю Рейно. Но когда он попросил Рузвельта сделать эту телеграмму достоянием гласности, тот отказался. Президент по-прежнему не хотел создавать впечатление, что он решительно склоняется к участию в войне.

После того как 22 июня 1940 года Франция капитулировала перед Германией, Великобритания практически осталась в одиночестве. Черчилль не знал, что американское министерство по военным и морским делам рекомендовало президенту прекратить военную помощь англичанам, предупреждая, что «это может ослабить наш нынешний военный потенциал».

Но президент не мог устоять перед притягательностью непреклонной решимости и уверенности Черчилля. Рузвельт продолжил регулярные поставки военной техники. Тем не менее он хотел получить независимое подтверждение правильности своего интуитивного понимания премьер-министра. Он больше не хотел полагаться на донесения посла Кеннеди, и в июле направил в Лондон полковника Уильяма Донована («Дикого Билла»), который вскоре после этого создаст главное американское разведучреждение военного времени – службу стратегических операций (OSS). После встречи с Черчиллем Донован рассыпался в похвалах, выражая полную уверенность в том, что под руководством такого премьер-министра Британия обязательно победит.

Рузвельт порадовался, что интуиция его не подвела. Но в разгар предвыборной борьбы за свой беспрецедентный третий президентский срок с республиканским кандидатом Уэнделлом Уилки, чья предвыборная платформа содержала важное обязательство «никогда впредь американские юноши не будут направлены погибать в окопах Европы», он все еще воздерживался от принятия на себя полномасштабных обязательств.

Черчилль продолжал идти по пути спокойной настойчивости. Как политику ему было понятно, что если его американский коллега будет выглядеть решительным сторонником участия в войне, его переизбрание на президентский пост окажется под угрозой. Кроме того, Черчилль ясно сознавал, что обещанные ему пятьдесят американских эсминцев времен Первой мировой войны, в которых англичане отчаянно нуждались для сопровождения конвоев, также могут быть учтены в предвыборном раскладе. И с пониманием относился к возможности задержки их передачи до окончания выборов. Со своей стороны Рузвельт был убежден, что англичане не могут ждать. В сентябре, в пик предвыборной гонки, он убедил Конгресс в необходимости одобрить сделку «эсминцы в обмен на базы», позволявшую американцам использовать британские военно-морские базы в Западном полушарии в обмен на передачу кораблей. Свой следующий шаг – закон о ленд-лизе, по которому союзники могли получать военную помощь, не оплачивая ее в денежной форме, он отложил на послевыборный период.

На следующий день после выборов в США Черчилль направил Франклину Рузвельту поздравительную телеграмму: «Я считал, что мне как иностранцу не подобало выражать свое мнение относительно американской политики до завершения выборов, но теперь, надеюсь, вы не станете возражать против моих слов о том, что я молился о вашем успехе и искренне рад ему». Он был очень деликатен, чтобы не создавать впечатления, будто втягивает Рузвельта «силком под венец». Радость по поводу победы Рузвельта «не значит, что я стремлюсь к чему-то большему, чем непредвзятое, полное и свободное вовлечение вашего ума в проблемы, решение которых является ныне долгом обеих наших стран». Но «назревают события, которые останутся в памяти людей до тех пор, пока будет существовать английский язык. Выражая свое удовлетворение по поводу того, что народ Соединенных Штатов вновь возложил это великое бремя на вас, я должен еще раз подтвердить свою уверенность в том, что огни маяков, по которым мы прокладываем свой курс, приведут всех нас в спокойную гавань».

«Пессимист видит затруднение в любой возможности. Оптимист видит возможность в любом затруднении».

Часто цитируемая фраза

Черчилль понимал, что Франклин Рузвельт пока еще не стал его верным личным другом, но он был совершенно уверен в том, что президент является верным другом демократии. И это служит основанием для того, чтобы соединить два оплота демократии в деле преодоления величайшего кризиса в истории человечества. Со своей стороны, Рузвельт продолжал рассматривать перспективу англо-американского альянса с осторожностью. Незадолго до Рождества 1940 года он заметил своему давнему помощнику и доверенному лицу Гарри Гопкинсу, что «многое можно было бы решить, если бы мы с Черчиллем могли просто пообщаться лично». Гопкинс сразу понял, что такая встреча крайне желательна, но в данный момент не вполне уместна для Рузвельта. Поэтому вызвался встретиться с Черчиллем сам.

Путешествие в воюющую Британию для Рузвельта было невозможно политически и дипломатически. Но для Гарри Гопкинса оно представлялось нереальным чисто физически. Даже для совершенно здорового человека путешествие через кишащую подлодками Атлантику в город, каждую ночь подвергающийся бомбежкам, было бы суровым испытанием. А Гарри Гопкинса никак нельзя было назвать здоровым человеком. В 1937 году у него обнаружили рак и прооперировали, в результате чего он почти полностью лишился желудка. Тем не менее он отправился в путь, чтобы стать глазами, ушами и природным чутьем президента.

«Черчилль – это правительство во всех смыслах слова. Этот остров, г-н президент, срочно нуждается в любой помощи, которую мы только можем ему предоставить».

Гарри Гопкинс президенту Рузвельту, 3 января 1941 года

Когда Черчиллю сообщили о приезде Гопкинса, он не очень понимал, какую роль тот играет в администрации Рузвельта. Но выяснил это и оказал посланцу президента теплый прием, не забывая о похвалах в адрес его босса. Это заставило Гопкинса стать более восприимчивым в процессе непосредственного знакомства с деятельностью Черчилля в течение последующих недель. Он не замедлил телеграфировать президенту: «Этот остров, г-н президент, срочно нуждается в любой помощи, которую мы только можем ему предоставить». За ужином у Черчилля Гопкинс обратился к премьер-министру: «Полагаю, вы знаете, что я собираюсь сказать президенту Рузвельту, когда вернусь. Хотел бы процитировать вам Библию: «Идеже идеши ты, и аз пойду, и идеже водворишися ты, водворюся и аз: людие твои людие мои, и Бог твой Бог мой». И после короткой паузы добавил: «До самого конца».

Задача номер один

Если уж бизнес делают люди, тогда прежде всего необходимо найти в организации людей, обладающих достаточным авторитетом и властью для того, чтобы помочь вам добиться желаемого. Причем важно не только найти их, но и понять, что они собой представляют, кому подчиняются, чего они хотят. Никогда ни о чем не просите. Лучше обозначьте области общей озабоченности и рассмотрите потенциальные общие выгоды. Превратите местоимения «ты» и «я» в местоимение «мы».

В ответ на это на глазах у Черчилля показались слезы, возможно, слезы облегчения. Он понял, что союз с Соединенными Штатами означает доверие президента, а для этого нужно было получить в сторонники Гарри Гопкинса. Задача была решена.

Ознакомившись с полным докладом доверенного посланника, президент США попросил своего недавнего соперника на выборах Уэнделла Уилки, который собирался в Англию, передать Черчиллю записку. В ней он по памяти цитировал «Постройку корабля» Лонгфелло:

– Я надеюсь, что эти строки относятся к вашему народу так же, как и к нашему:

 
Плыви, корабль Государства! Счастливый путь!
Плыви, «Союз», великим будь!
С тобой отныне человек
Свою судьбу связал навек,
С тобою легче дышит грудь.
 
Как всегда, ваш Франклин Д. Рузвельт

«Корабль Государства» оказался не совсем метафорой. Воскресным утром 3 августа 1941 года Франклин Рузвельт взошел на борт президентской яхты «Потомак». Прессе сообщили, что он на несколько дней отправляется на рыбалку. Через несколько часов в обстановке полной секретности президент и небольшая группа сопровождающих лиц пересели на крейсер американских ВМС «Огаста», который направился в залив Пласеншия на Ньюфаундленде для встречи с британским линкором «Принц Уэльский». На его борту находился премьер-министр Уинстон Черчилль.

Обстановка полной секретности была необходима по двум причинам. Во-первых, большинство американских конгрессменов и большинство населения Соединенных Штатов опасались втягивания страны в войну. Во-вторых, Атлантика кишела немецкими кораблями-рейдерами и подводными лодками, которые постоянно топили британские суда. Если бы возникло малейшее подозрение, что премьер-министр перемещается через океан, они могли бы стать мишенью для любого корабля. На рассвете 9 августа «Огаста» и «Принц Уэльский» сблизились в обманчиво спокойных водах залива. Черчилль спустился в моторный катер и направился к вставшему на якорь американскому кораблю. Одетый в темно-синюю форму морского офицера Черчилль взошел на борт, где его ожидал президент Соединенных Штатов, опирающийся на руку своего сына Эллиотта. Рузвельт был в обычном гражданском костюме, под которым был незаметен поддерживавший его металлический корсет. Двое мужчин стояли лицом к лицу, пока звучали государственные гимны обеих стран.

Они смотрели друг на друга. Президент Рузвельт понимал, какому огромному риску подверг себя Черчилль, отправившись в эту поездку. Со своей стороны, премьер-министр проникся сочувственным восхищением перед личным мужеством главы исполнительной власти, остававшегося стоять на вздымающейся и опускающейся палубе корабля, несмотря на боль, которую причинял ему бандаж.

Исполнение гимнов закончилось. Черчилль сделал шаг вперед, слегка поклонился и вручил Рузвельту письмо от короля Георга VI. Протягивая руку, президент сказал: «Наконец-то мы вместе». «Действительно, вместе», – кивнул Черчилль в ответ.

Контакт между двумя мужчинами установился сразу же, хотя было заметно, что именно Черчилль хочет, чтобы в основание партнерства легли дружеские личные отношения. Отчасти это объяснялось срочной необходимостью помощи в опасной ситуации, в которой оказалась Британия, а отчасти и личной потребностью Черчилля в дружбе с американским президентом. Когда американский посол в СССР У. Аверелл Гарриман несколько недель спустя оказался проездом в Лондоне, Черчилль встретился с ним и спросил, понравился ли он Рузвельту.

Пройдите свою часть пути

«По плодам их узнаете их», – сказал святой апостол Матфей. Слова важны, но окончательную убедительность им придают дела. Для того, чтобы показать Франклину Рузвельту, насколько большое значение он придает их сотрудничеству, Черчилль предпринял опасное путешествие через раздираемую войной Атлантику. Используйте любую возможность, чтобы доказать свою приверженность союзникам и партнерам.

Если Черчилль рассматривал создание важнейшего военного союза как плод личной дружбы между лидерами двух стран, то Рузвельт не был полностью убежден в этом. В глазах народа Соединенных Штатов Рузвельт выглядел одновременно как отец, друг, товарищ и брат. Его «Беседы у очага», с которыми он, казалось, лично обращался к каждому слушателю, помогли Америке пройти через Великую депрессию. Но те, кто работал с ним постоянно и знал его ближе, обращали внимание на некоторые проявления холодности и отчужденности президента. Всегда выглядевший на людях уверенным в себе, сердечным и неутомимым оптимистом, Рузвельт был более сдержанным в личном общении. Гарри С. Трумэн одновременно считал его и «отличным парнем», и «старым факиром».

Было совершенно понятно, что Рузвельт восхищается Черчиллем и тоже хочет личной встречи с ним. Но если императивом Черчилля было установление дружеских отношений с лидером Нового Света, то целью президента США было не столько подружиться, сколько очаровать своего визави. Примерно в том же смысле, в каком политик очаровывает важного представителя избирателей.

Чтобы укрепить англо-американский альянс, Черчилль сознательно выставлял свои эмоции напоказ и подчеркивал их. Он был уверен в том, что этот союз имеет гораздо большее значение, чем просто хорошие отношения между народами двух стран. Для него это было единением сердец, умов и душ. Рузвельт же, напротив, не давал воли чувствам. Поэтому отношения двух лидеров не выглядели равноправными, но от начала до конца были очень личными. В августе 1941 года Британия очевидно нуждалась в Соединенных Штатах. То, что Соединенным Штатам нужна Британия, выглядело для многих совсем неочевидным. Но Франклин Рузвельт работал над тем, чтобы объяснить американцам, почему это именно так. На пресс-конференции 17 декабря 1940 года он заявил: «Самой лучшей обороной Соединенных Штатов являются успехи Великобритании в собственной обороне». Он пояснил, что «с точки зрения собственных военных интересов… мы должны всемерно способствовать усилиям Британской империи в ее обороне». И все же только политической и экономической целесообразности Черчиллю и Рузвельту было недостаточно. В обстановке, когда кризис грозил поглотить весь мир, они оба нуждались в чем-то большем, чем отношения внешнеполитического партнерства.

Первый день переговоров между Черчиллем и Рузвельтом проходил на борту американского корабля. Вторым днем было воскресенье, начавшееся с богослужения на шканцах английского судна. Президента доставили к «Принцу Уэльскому» на борту эсминца «Макдугал». Он с видимым усилием перебрался через сходни, поддерживаемый своим сыном Эллиоттом. Впоследствии Черчилль писал, что «каждый шаг причинял ему боль». Однако его усилия вознаградила трогательная служба с пением гимна «Вперед, Христово воинство». Черчилль не скрывал слез. Рузвельт, по своему обыкновению, был более сдержан, однако позже наедине с сыном заметил: «Даже если бы за это время больше ничего не произошло, нас сплотило бы только это «Вперед, Христово воинство. Мы здесь, и с Божьей помощью мы будем упорны». И Рузвельт и Черчилль были высшими чинами, чье представление о руководстве шло намного дальше обычного администрирования. Они понимали силу образа и умели использовать ее, вне зависимости от того, был ли такой образ флагом, национальным гимном или религиозной песней, возникающей из общей веры.

Символы не должны быть пустыми

Эффективные лидеры понимают силу, заключенную в символах, и используют их без смущения или колебаний. Лучшие, наиболее информативные символы бывают простыми и недвусмысленными. Они подчеркивают общие ценности организации или союза. Великий символ подобно магниту притягивает к себе членов коллектива, напоминая им об общности целей. Однако если его смысловая нагрузка не является общим достоянием, он бесполезен.

На встрече в Атлантике были не только церемонии. Хотя Соединенные Штаты еще не вступили в войну, двум лидерам удалось сделать нечто, максимально близкое к заключению военного союза. Это была Атлантическая хартия, которую они подписали 14 августа 1941 года. Хартия, в частности, провозгласила «некоторые принципы национальной политики их стран – принципы, на которых они основывают свои надежды на лучшее будущее для мира» (цитируется по тексту документа).

Находясь во главе великой нации, ведущей историческое сражение, Уинстон Черчилль превыше остальных ставил один принцип: «Каким бы предприятием вы ни руководили, вы руководите людьми». Историки могут писать о союзе между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами, но Черчилль знал: это иллюзия. Союз в первую очередь заключили между собой два человека: Уинстон Черчилль и Франклин Рузвельт. Руководство страной, ведущей войну, как и любое другое важное дело, от начала до конца основано на межличностных связях.

Важнее всего, по мнению Черчилля, было определить партнеров, в которых нуждалась страна, и привлечь их на свою сторону. Он выбирал только тех, которые были способны помочь его стране в тревожный час. Но он не обращался к ним с просьбами. Он обозначал области совместной озабоченности и совместного интереса, начиная тем самым процесс превращения «я» и «ты» в «мы».

Со своим главным партнером, Франклином Д. Рузвельтом, Черчилль установил личные отношения. С ним он откровенно и без обиняков обсуждал угрозы, стараясь не приукрашивать действительность или избегать плохих новостей, которых было более чем достаточно. Хотя он строил военное и политическое сотрудничество на основе некоего подобия личной дружбы, ему удавалось всегда отделять проблемы от личностей, выявлять необходимое для общего блага и непосредственно подключаться к этой работе.

Черчилль выстроил личные отношения не только с Рузвельтом, но и с народом своей страны. Как оратор, умеющий вдохновить аудиторию, он стал легендой при жизни. Но его способность убеждать и вести за собой основывалась не только на красноречии. Его самые удачные речи имели твердую фактическую основу. Чем более печален был факт, тем сильнее его речь воодушевляла аудиторию. Он всегда был откровенен, и его откровенность поистине была воодушевляющей.

Эффективный лидер рискует. Но немногие решались на риск с тем же энтузиазмом, что Уинстон Черчилль. Он же шел на это только после того, как убеждался в том, что ставки достаточно высоки, чтобы бороться за победу. И убеждал сильных партнеров в целесообразности разделить риски на пути к достижению важных результатов.

24
Действуйте в соответствии с ситуацией

«Закат говорит о грусти, а рассвет – о надежде».

«Мои ранние годы», 1930

Каждая из шести частей главного произведения Уинстона Черчилля «Вторая мировая война» начинается с эпиграфа под названием «Мораль этого труда»:

 
В войне – решительность,
В поражении – мужество,
В победе – великодушие,
В мире – добрая воля.
 

Мораль (то есть урок или принцип, который содержится, подразумевается или вытекает из истории или события) – слово, которое мы слышим в самом начале жизни от своих родителей и учителей. От них мы узнаем, что то, что мы читаем, и то, что с нами происходит, – это нечто большее, чем просто слова или события.

По своему размаху, сложности, хаосу, разрушительности или ужасу ни одно событие не может сравниться со Второй мировой войной. И ни один человек не был настолько связан с ней с первого до последнего дня, как Уинстон Черчилль. Его грандиозный труд по истории этой войны, за который он удостоился Нобелевской премии, был написан с выраженно-личной точки зрения. Черчиллю удалось извлечь из собственного военного опыта мораль, которая представляет собой ценный рецепт для руководителя и, в более широком смысле слова, не менее ценный жизненный совет.

Четыре составные части черчиллевской морали складываются в нечто большее, чем просто их сумма и предполагают наличие пятой части, дополнительной морали. Вот она: то, что вы делаете, должно соответствовать времени и месту.

В жизни каждая значительная ситуация требует особого подхода, который полностью соответствует именно ей. Как и всякая глубокая мораль, черчиллевская является одновременно и очень простой, и очень сложной. Быть решительным в войне со всей ее болью, потерями и ужасом трудно. Не менее трудно сохранять мужество в поражении. Впрочем, не сложнее, чем проявлять великодушие к побежденным. Однако самое тяжелое – в мирных условиях сохранять добрую волю к поддержанию мира.

Все это трудно. Но главное для настоящего лидера – все свои решения, высказывания и действия соотносить с меняющимися условиями. Это способность подлинного лидера, в отличие не только от тех, кто не может руководить эффективно, но также от диктаторов и тиранов.

Подлинный лидер умеет и готов действовать в соответствии с ситуацией. А диктатор или тиран не обладает такой гибкостью ума. Его усилия всегда направлены на то, чтобы и обстоятельства, и люди подчинялись ему, а не на то, чтобы адаптировать свою волю к требованиям обстоятельств и людей.

«Незначительные люди, случайные слова и разного рода мелочи зачастую формируют нашу жизнь в большей степени, чем хорошо обдуманные серьезные советы великих людей, полученные в критические важные моменты».

«Мысли и приключения», 1932

В случае Уинстона Черчилля самыми запоминающимися из четырех свойств, перечисленных им в «морали» Второй мировой войны, являются первые два. Для британцев, как и для всего мира, он олицетворял решительность не только каждой из своих речей, но и своей политикой. С первого же дня Второй мировой войны он говорил не просто о выживании, а об абсолютной победе. Еще в разгар войны Черчилль и Рузвельт, встретившись в Касабланке в январе 1943 года, когда Северная Африка еще была театром активных боевых действий, определили цель союзников в войне – безоговорочная капитуляция государств Оси[14]. Таким образом, решимость была направлена на полную победу.

Это была неоднозначная позиция. С одной стороны, она представляла собой важнейшую директиву для каждого участника военных действий (столь простая и жесткая форма – мощный инструмент управления). Но, с другой, исключала возможность окончания войны переговорным путем. Критики в лице ряда современных историков полагают, что такая политика способствовала росту боевого духа и сосредоточению усилий не только союзников, но и государств Оси. Утрата надежд на возможность договоренности подстегивала желание немцев и японцев стоять насмерть, поскольку терять им было нечего. Некоторые авторы считают, что если бы решение союзников предусматривало для стран Оси возможность признания своего поражения на определенных условиях, а не безоговорочной капитуляции, война могла закончиться раньше, чем это произошло в действительности. В Европе возможность мирной договоренности вполне могла бы оживить решимость антигитлеровски настроенных офицеров, составлявших существенную часть верховного командования, избавиться от фюрера, чтобы сохранить хоть что-нибудь от Германии. Говоря о Тихоокеанском фронте, можно вспомнить, что целью нападения японцев на Перл Харбор 7 декабря 1941 года было заставить Соединенные Штаты обсуждать предложенные условия путем уничтожения флота. Вполне возможно, что если бы союзники предложили японцам свои условия три года спустя, когда они имели полное превосходство, войну на этом фронте также можно было закончить.

Перспектива положить конец кровопролитию и страданиям была сильным аргументом для другой стороны, который заставил бы ее пойти на многие уступки. Это позволило бы закончить войну с результатами, практически равными безоговорочной победе. К лучшему или к худшему, но Черчилль, Рузвельт и Сталин решительно отвергли этот путь и довели войну до безоговорочной капитуляции стран Оси. Германия капитулировала 7–8 мая 1945 года, но Япония не стала этого делать. В конечном итоге, сбросив по атомной бомбе на два японских города, преемник Франклина Рузвельта Гарри С.Трумэн предоставил одно условие. Он согласился сохранить за императором Хирохито трон, обусловив, что он будет подчиняться главнокомандующему союзников генералу Дугласу Макартуру. Так же, как одни некогда критиковали Черчилля и его коллег-лидеров за решение о безоговорочной капитуляции, другие теперь критиковали Трумэна, позволившего Хирохито сохранить трон. Многие полагали, что его следовало не только сместить, но и судить как военного преступника.

«Настоящее жизненное правило – делать то, что должно».

Речь в Университете Хэддерсфилд, Западный Йоркшир, 15 октября 1951 года

Второе качество – мужество в поражении – также ярко проявлялось в карьере Уинстона Черчилля. С самого начала войны в 1939 году и почти до конца 1942 года британский опыт ведения военных действий состоял в основном из поражений. На каждое из них Черчилль отвечал все большим и большим вызовом. 14 июля 1941 года, после изнурительных месяцев разрушительных авианалетов на Лондон и другие британские города, он прямо обратился к Гитлеру и его приспешникам: «Вы изо всех сил стремитесь к худшему, а мы будем прилагать все усилия к лучшему».

Похожим образом вели себя и многие другие выдающиеся лидеры. 23 сентября 1779 года британский фрегат «Серапис» сцепился в бою с американским кораблем «Боном Ришар» в сражении у мыса Фламборо в Северном море. Когда командир «Сераписа» крикнул, готов ли «Боном Ришар» сдаваться, коммодор Джон Пол Джонс (которым Черчилль очень восхищался) ответил: «Сэр, я еще и не начинал сражаться!» Похожим образом поступал и генерал Улисс С. Грант во время своего Сухопутного похода в период американской гражданской войны. Он терпел поражение за поражением от войск генерала Роберта Э. Ли, но не отступал, а продолжал упрямо продвигаться на Юг. Как написал в своем полевом журнале генерал Джордж С. Паттон-младший: «Тебя не победили, пока ты сам это не признал. Следовательно, не надо этого делать».

Прекратить потери?

Некоторые считают, что очевидный признак безумия – потерпеть неудачу, но продолжать снова и снова поступать таким же образом. За мужество, с которым он принимал поражения, Черчилля считают героем. В декабре 1862 года в сражении при Фредериксберге во время американской гражданской войны генерал Амброз Бернсайд четырнадцать раз ходил в атаку на позицию конфедератов, каждый раз получая сокрушительный отпор. В этой связи его считают худшим командиром за всю историю гражданской войны. Мужество и решительность не подразумевают повторения тактических приемов, которые оказались неудачными. Отойти, перегруппироваться и предпринять новую попытку – все это можно сделать, не отказываясь от своего намерения. В любом деле наступает момент, когда лучше всего бывает прекратить дальнейшие потери. Однако это делается не для того, чтобы уступить, а для того, чтобы выжить и продолжить борьбу в будущем. Никогда не путайте маневр и сдачу. Мужество и непреклонная решимость – это не безумие.

Две последние сентенции его «морали» ассоциируются с самим Черчиллем не столь очевидно:

 
В победе – великодушие,
В мире – добрая воля.
 

Однако оба этих афоризма были частью его подхода к руководству, желания и умения адаптировать политику к конкретной ситуации. По окончании Первой мировой войны Черчилль, подобно американскому президенту Вудро Вильсону, был сторонником договора примирительного, а не карательного характера. Черчилль не предлагал проявить великодушие ради великодушия как такового. Он считал, что побежденная Германия вполне может присоединиться к семье других стран в качестве миролюбивого демократического государства при условии, что к ней проявят справедливость и даже сострадание. Но побежденная и наказанная Германия, униженная и разоренная жесткими условиями мирного договора, возродится страной, жаждущей отмщения. Как и Вильсон, Черчилль надеялся, что Великая война положит конец войнам как таковым. Щадящий договор будет этому способствовать, а карательный почти наверняка приведет к новой войне.

«Загадочный и нерешительный судья, на кончике языка которого висели миллионы жизней».

О президенте Вильсоне в книге «Мировой кризис», 1923–1931.

К несчастью, в конечном итоге Версальский договор приобрел неумолимо карательный характер и создал в Германии атмосферу мстительности, которой так опасался Черчилль. Не будучи членом правительства в 1930-е годы, большую часть этого десятилетия Черчилль посвятил попыткам предупредить Парламент и народ об опасности, которую таят приход Гитлера к власти и его усилия по перевооружению и наращиванию военной мощи Германии. Правительство Стэнли Болдуина упорно отрицало возможность новой войны и упрямо придерживалось самоубийственного курса на разоружение. Но Черчилль настаивал на своем, постоянно указывая на то, что Германией движет стремление к отмщению. Британия с большим опозданием приступила к перевооружению и подготовке к войне. И за годы, потерянные в сознательном отрицании нацистской угрозы, ей пришлось заплатить кровавую цену.

Когда победа союзников стала очевидной и Вторая мировая война шла к концу, Черчилль призывал к тому, чтобы не повторить ошибки Версальского договора. Он настоял на безоговорочной капитуляции членов Оси, но после этого выступал за предоставление поверженным врагам великодушных условий, позволяющих этим странам восстановиться в качестве подлинно демократических государств. Он был горячим сторонником американского послевоенного плана Маршалла, предусматривавшего предоставление огромной финансовой помощи всем европейским странам, – в равной мере и друзьям, и бывшим врагам (см. главу 25).

Бизнес – это люди

Корпорации никогда не ведут дела друг с другом. Эти дела ведут между собой люди, управляющие корпорациями. Весь бизнес построен на человеческих отношениях: люди разговаривают друг с другом, заключают сделки и справедливо или несправедливо относятся к другим.

Действительно, бизнес говорит языком денег. Но за этим стоят чувства, отношения и другие производные человеческих связей. Какой бы ни была ваша компания – производственной, информационно-технологической или инвестиционной – вы имеете дело с людьми.

Вы можете говорить о том, что вы сотрудничаете с компанией, продаете компании или покупаете у компании. Но в конечном итоге ваши заказчики, клиенты, партнеры, вендоры и конкуренты – люди. А они нуждаются в добром отношении и, как правило, платят за него сторицей.

В главе 5 описывалось, как министр вооружений Черчилль встречался с профсоюзным лидером Дэвидом Кирквудом в разгар стачки, угрожавшей военному производству в период Первой мировой войны. Кирквуд вполне обоснованно рассчитывал на жесткий и нелюбезный прием. Однако Черчилль начал беседу словами: «Давайте-ка попьем чайку с пирожными». Во время последовавшей за этим встречи забастовке был положен конец.

Для Черчилля мирная внешняя политика была основана на той же доброй воле, которая была главным мотивом его отношений с политическими сторонниками и оппонентами. Он понимал, что сами по себе страны не занимаются дипломатией. Их лидеры завязывают отношения друг с другом, а затем соглашаются назвать это дипломатией. Величайшим союзом во Второй мировой войне, а, возможно, и во всей истории человечества, считают союз между Соединенными Штатами и Великобританией.

Он действительно был создан по инициативе Черчилля, причем не как союз между двумя народами или правительствами, а как союз двух людей – Уинстона Черчилля и Франклина Д. Рузвельта. Блестящее военное и политическое сотрудничество вдохновлялось, направлялось и сохранялось благодаря личной взаиморасположенности, существовавшей между премьер-министром и президентом.

Выражение «Только бизнес, ничего личного» знакомо всем. Если оно помогает нам воздерживаться от действий, основанных на личных антипатиях, симпатиях или предвзятости, то представляется отличным девизом. В то же время оно может привести к серьезному заблуждению.

По сути бизнес (равно как и политика, и дипломатия) – глубоко личное явление. И самые эффективные лидеры – те, кто хорошо это понимает.

Подлинное лидерство является тонким сочетанием жесткости (стальной несгибаемости в том, что касается ценностей, этики и сущностных понятий идентичности) и адаптивности, то есть способность варьировать решения сообразно времени, месту и ситуации.

Присутствие такой гибкости отличает подлинного лидера от тирана.

25
Побеждайте

«Победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным ни был путь. Потому что без победы не будет жизни».

Речь в Палате общин 13 мая 1940 года

С самого начала Второй мировой войны, когда Великобритания казалась загнанной в угол и забитой в своем одиноком противостоянии со странами Оси, а в мире преобладало мнение о том, что ее поражение и захват – дело самого ближайшего времени, премьер-министр Уинстон Черчилль провозгласил цель страны.

Этой целью была победа.

На фоне разговоров среди некоторых членов правительства о том, на каких условиях можно было бы сдаваться Германии, чтобы предотвратить полное уничтожение Великобритании, его заявление выглядело очень смелым. Тем более что оно было представлено не как недостижимая мечта или пустое бахвальство, а как неоспоримый факт.

Победа стала военной темой Черчилля. По решению, принятому премьер-министром и президентом Франклином Д. Рузвельтом на Касабланкской конференции в январе 1943 года, победа означала безоговорочную капитуляцию всех государств Оси. Какие-либо компромиссы или сепаратный мир с любой из стран-союзниц – Соединенными Штатами, Великобританией и Советским Союзом – были сочтены невозможными. Все должны были вести совместную борьбу до полной победы.

При всех опасностях, с которыми столкнулись союзники в беспрецедентной по масштабу войне, целеполагание на победу оказалось оружием особой важности. Оно рассеивало туман многокомпонентности, избавляло от неясностей и исключало какую-либо двусмысленность. Идея безоговорочной победы не облегчила ход Второй мировой войны, но обеспечила всем союзникам, каждому их военному и гражданскому лицу, ясную цель, надежную опору и крепкую поддержку. Попробуйте поговорить с кем угодно из быстро сокращающегося числа американцев и британцев – военных или гражданских участников или очевидцев Второй мировой войны, и их воспоминания о пережитом горе, потерях, страхе и боли будут обязательно пронизаны ностальгическим чувством гордости за «удачную войну». О ней вспоминают именно так, потому что Черчилль и другие лидеры союзников представляли ее сражением демократии с тиранией, цивилизации с варварством, добра со злом. Она выглядела, особенно по Черчиллю, не как мрачная борьба за выживание, а очень позитивно – как сражение с ясными целями до полной победы.

Ни о какой другой войне XX века с участием Америки не вспоминают в таком же позитивном смысле. Поскольку ни одна из них не отличалась столь же позитивной направленностью, как Вторая мировая. Корея, Вьетнам, Ирак – все это были невнятные, в лучшем случае вялые попытки достижения локальных целей, а в худшем – просто позорные истории. Корея – война, которую вели без необходимых ресурсов из опасения, что их использование приведет к более масштабному конфликту. Вьетнам – гражданская война, которую ошибочно сочли частью борьбы за мировое господство. Ирак – ошибочная война, не с тем противником и не там, где нужно. Во всех этих конфликтах сформулировать понятие победы четко и недвусмысленно было невозможно. Отсюда и заведомо безуспешные боевые действия, ненужные потери, фатализм, чувства уныния и незавершенности… И горькое наследие, способствующее разобщенности людей.

Абсолютная цель в каждом начинании

Лидер обязан установить цель. Казалось бы, это настолько очевидно, что можно и не говорить. Однако на деле многим руководителям и менеджерам не удается ставить цели. Или они считают, что все без исключения члены их организации обладают врожденным пониманием ее целей и задач, а следовательно, можно не предпринимать особых усилий. Или они просто не задумываются на эту тему. Даже те руководители, которые формулируют общие задачи организации, часто занимаются отдельными программами, проектами и инициативами, не определяя их конкретные цели.

Каждый путешественник должен знать конечную точку своего маршрута, а у каждого лучника должна быть мишень. Поэтому каждому участнику коллектива нужна ясная и недвусмысленная цель, которая имеет выраженную собственную ценность. Если вы не можете сформулировать цели для какого-либо начинания, лучше отказаться от него – оно заранее обречено на провал.

Хотя в действительности достижение целей на войне далось титаническими усилиями, само понятие победы было предельно простым и жестким. Нанести полное военное поражение противнику, точка. В качестве цели это было полностью измеримым. Кроме того, это было настолько элементарно, что могло быть сведено к простому символу – знаменитому знаку «V – значит победа». Он получил широкое распространение и стал частью личного стиля Черчилля, который использовал его в качестве публичного приветствия и для усиления эффекта в своих речах: два пальца, поднятые вверх в виде буквы V.

«Смерть и печаль станут нашими попутчиками в этом пути. Лишения – нашим облачением. Твердость и отвага – нашим единственным щитом. Мы должны быть едины, мы должны быть неустрашимы, мы должны быть несгибаемы».

Речь в Палате общин 8 октября 1940 года

Победа была также народным достоянием. Черчилль всегда стремился к ясности в этом вопросе. Победа была не его желанием, не желанием короля и не желанием правительства. Это было то, в чем нуждался и чего требовал народ. Это было то, чего заслуживал народ, своими кровью, трудом, слезами и потом вырвавший победу из лап врага и пасти примкнувших к нему пораженцев. 8 мая 1945 года, в день безоговорочной капитуляции Германии, Черчилль вместе с другими членами правительства появился на балконе здания министерства здравоохранения в Лондоне. Что можно было сказать в столь долгожданный, столь трудно доставшийся момент полной победы? Уинстон Черчилль точно это знал:

– Благослови вас всех Господь. Это ваша победа! Это победа дела свободы в каждой стране. За всю нашу долгую историю мы не помним более великого дня, чем этот. Все, мужчины и женщины, делали все, что было в их силах. Каждый постарался на славу. Ни долгие годы, ни опасности, ни жестокие атаки врага никоим образом не смогли ослабить великую твердость духа британцев. Благослови вас всех Господь.

Черчилль отдал победу тем, кого он считал ее истинными хозяевами. А они, в свою очередь, стремились вернуть ее ему. Как только он произнес слова: «Это ваша победа!» – толпа, собравшаяся на улице под балконом, ответила криками: «Нет, ваша!» Это был впечатляющий момент единения лидера со своими сторонниками, момент, продемонстрировавший общность целей и ценностей. Именно к такой точке равновесия стремится каждое великое предприятие.

Понятие победы, несмотря на то, какой трудной она была на самом деле, было само по себе простым. Но выиграть войну – это было намного более сложным для понимания предметом. Поэтому в большинстве своих публичных высказываний Черчилль выдвигал на первый план только понятие победы, оставляя тему военного выигрыша за скобками.

Выигрывать войну надо было после победы. Когда Вторая мировая война подходила к концу, стали говорить о том, что надо выиграть войну, не проиграв при этом мир. Люди говорили об этом на основе трагического опыта.

Окончание Первой мировой войны ознаменовалось военной победой союзников, за которым последовало их поражение в деле мира. Унизительный Версальский договор создал плодородную почву, на которой взросла диктатура, развязавшая новую войну. Выйдя победителями в этой войне, Черчилль и другие лидеры союзников были полны решимости на этот раз выиграть мир.

Продажа и создание постоянного заказчика

Хороший продавец продает. Отличный продавец создает постоянного покупателя. Он не просто получает с клиента деньги, а выстраивает его отношения с компанией, которые выражаются в целой серии продаж, – и непосредственно этому покупателю, и тем, кому он расскажет об этой покупке. Продать что-то – победа. Создать постоянного покупателя – выигрыш. Победа – событие, а выигрыш – отношения.

Любой бизнес (и любой руководитель) должен продавать. Если вы продавец обуви, вы продаете обувь. Если вы учитель, вы продаете идеи. Если вы политик, вы продаете выгоды, которые сулит ваше руководство. Продавец может обмануть, чтобы продать. Таким образом он создает жертву обмана, а не постоянного клиента. Его бизнес обречен. Если вы хотите процветать, увеличивая количество проданной обуви, выпуская лучших учеников, занимая все более высокие посты, вам следует делать больше, чем просто продавать. Чем бы вы ни торговали, вам нужно создавать постоянных заказчиков. Это значит выигрывать.

Однако определить, что есть выигрыш в войне, оказалось намного сложнее, чем это было с понятием победы. Самым большим осложнением был не побежденный враг, а один из триумфально победивших союзников. Среди всех западных лидеров Черчилль первым заметил, что руководитель Советского Союза Иосиф Сталин намерен установить максимально возможный контроль над Восточной Европой. Возможно, так же, как и Гитлер, руководствуясь желанием доминировать над странами Запада. В начале 1945 года Черчилль громко поинтересовался, что произойдет, если Королевские ВВС полностью разрушат Германию: «Что будет отделять белые снега России от белых скал Дувра?» А когда солдаты Красной Армии вошли в Польшу скорее как завоеватели, а не как освободители, Черчилль заметил своему другу сэру Джону Колвиллу: «У меня нет ни малейшего намерения позволить обманом умыкнуть Польшу, даже если мы окажемся на пороге войны с русскими».

В конечном итоге, подлинный мир был невозможен с Советским Союзом, который в период холодной войны, незамедлительно последовавшей за Второй мировой войной, превратился из союзника во врага. Пытаясь наряду с Соединенными Штатами противостоять расширению сферы советского влияния, Великобритания (сначала под руководством Черчилля, затем, с июля 1945 по октябрь 1951-го, Клемента Эттли, а затем снова Черчилля) поддерживала возглавляемые американцами усилия по восстановлению Европы. Эта программа, центральным элементом которой был план Маршалла, была направлена не только на восстановление материальной инфраструктуры европейских стран, но и на воссоздание ее экономического и политического уклада. Цель состояла в создании устойчивых позитивных отношений между странами континентальной Европы, Великобританией и США, которые были бы основаны на идеалах демократии. Таким образом, выигрыш в конечном счете означал физическое, экономическое и политическое восстановление Европы на фундаменте демократии. Поскольку демократическое начало не соответствовало интересам Советского Союза, дефиниция выигрыша должна была быть дополнена победой в холодной войне. В обозримом будущем это означало, что потребуется сдерживать агрессивную экспансию Советского Союза. Предупредив возможность получения контроля над Европой Сталиным и его преемниками, создатели плана Маршалла надеялись, что в свое время (никто не знал, когда именно) самих по себе успехов демократии окажется достаточно для полной победы над коммунизмом. Для этого не понадобится апокалиптической мировой войны. В эпоху ядерного оружия холодная война ограничивалась своего рода условными или локальными конфликтами.

«В высшей степени циничный человек… Одновременно незрелый, коварный и плохо образованный».

Об Иосифе Сталине, цитируется по книге Пирса Брендона «Уинстон Черчилль», 1984

В знаменитой речи, произнесенной в небольшом Уэстминстерском колледже в Фултоне, штат Миссури, 5 марта 1946 года, Черчилль нарисовал мрачную картину холодной войны в Европе:

– Сегодня на сцену послевоенной жизни, еще совсем недавно сиявшую в ярком свете союзнической победы, легла черная тень. Никто не может сказать, чего можно ожидать в ближайшем будущем от Советской России и руководимого ею международного коммунистического сообщества и каковы пределы, если они вообще существуют, их экспансионистских устремлений и настойчивых стараний обратить весь мир в свою веру… Протянувшись через весь континент от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на Адриатическом море, на Европу опустился «железный занавес». Столицы государств Центральной и Восточной Европы – государств, чья история насчитывает многие и многие века, – оказались по другую сторону занавеса. Варшава и Берлин, Прага и Вена, Будапешт и Белград, Бухарест и София – все эти славные столичные города со всеми жителями и со всем населением окружающих их районов попали, как я бы это назвал, в сферу советского влияния. Влияние это проявляется в разных формах, но уйти от него не может никто. Более того, эти страны подвергаются все более ощутимому контролю, а нередко и прямому давлению со стороны Москвы.

Несмотря на это, Черчилль ни на секунду не допускал возможности отказа от цели выиграть мир. «Я не верю, что Советская Россия хочет новой войны, – пояснил он. – Скорее, она хочет, чтобы ей досталось побольше плодов прошлой войны и чтобы она могла бесконечно наращивать свою мощь с одновременной экспансией своей идеологии». Ясно, что это желание должно быть обуздано демократическими странами, но не военными средствами. «Сегодня, пока еще остается время, наша главная задача состоит в предотвращении новой войны и в создании во всех странах необходимых условий для развития свободы и демократии. И решить эту задачу мы должны как можно быстрее». Не будет ли это похоже на политику умиротворения? «Нет, – объяснил Черчилль. – Нам нужна твердая и разумная политика соглашений и договоров на взаимоприемлемой основе. И чем дольше мы будем с этим медлить, тем больше новых трудностей и опасностей у нас возникнет».

Отказавшись от войны и от политики умиротворения (и то, и другое означало бы проигрыш дела мира), Черчилль обрисовал третий путь:

– Общаясь в годы войны с нашими русскими друзьями и союзниками, я пришел к выводу, что больше всего они восхищаются силой и меньше всего уважают слабость, в особенности военную. Поэтому мы должны отказаться от изжившей себя доктрины равновесия сил, или, как ее еще называют, доктрины политического равновесия между государствами. Мы не можем и не должны строить свою политику, исходя из минимального преимущества, тем самым провоцируя кого бы то ни было померяться с нами силами. Если страны Запада будут едины в своей неуклонной приверженности принципам, заложенным в Устав Организации Объединенных Наций, то они своим примером научат уважать эти принципы и других. Если же они будут разобщены в своих действиях или станут пренебрегать своим долгом и упустят драгоценное время, то нас и в самом деле может ждать катастрофа.

Затем он обратился к суровым урокам опыта:

– Когда в свое время я увидел приближающуюся опасность и обратился к согражданам и ко всему миру с призывом остановить ее, никто не прислушался к моим словам. А между тем вплоть до 1933-го или даже до 1935 года Германию еще можно было спасти от ожидавшей ее страшной участи, и человечество избежало бы тех неисчислимых бед, которые обрушил на него Гитлер. Во всей мировой истории не найти другого примера войны, которой можно было бы так же легко избежать, как недавней кровавой бойни, прошедшей опустошающей поступью по всей земле. Нужно лишь было своевременно предпринять необходимые меры, и, я уверен, Вторая мировая война была бы предотвращена, причем без единого выстрела. А Германия смогла бы стать процветающей, могущественной и всеми уважаемой страной. Однако никто не верил в надвигающуюся опасность. И постепенно, одна за другой, страны мира оказались втянутыми в чудовищный водоворот войны. Мы не должны допустить повторения подобной катастрофы. Добиться этого сегодня, в 1946 году, возможно лишь путем налаживания нормальных отношений и всеобъемлющего взаимопонимания с Россией под эгидой Организации Объединенных Наций. Поддержание таких отношений в течение многих и многих мирных лет должно обеспечиваться не только авторитетом ООН, но и всей мощью США, Великобритании и других англоязычных стран и их союзников. Такова в основных чертах суть моих предложений, которые я позволил себе представить моей уважаемой аудитории в своем сегодняшнем выступлении, названном мною «Мускулы мира».

После победы надо было выигрывать. И хотя в запутанном, почти разочаровывающем состоянии послевоенного мира это было непросто, но оставалось первостепенной и выполнимой задачей.

Стратегия Черчилля подразумевала создание постоянных отношений между демократическими странами на основе общих идеологических, моральных и политических ценностей и конкретных обязательств по поддержанию военной мощи. Идеология будет сплачивать демократические народы, а их общая военная мощь будет служить сдерживающим фактором по отношению к агрессивным намерениям Советов. Во времена холодной войны поддерживать мир было возможно, как это ни парадоксально, только с позиции силы. Это был жесткий курс, который в определенных отношениях можно считать даже более жестким, чем курс на кровь, труд, слезы и пот, провозглашенный Черчиллем под бомбежками в Лондоне. Но его цель шла намного дальше победы как таковой. Целью был мир во всем мире. Это была единственная цель, способная придать победе неувядающее значение. Это была цель всей человеческой цивилизации.

Цель любой организации – выигрыш, то есть создание среды отношений, которые поддерживают процветание этой организации. Выигрыш не является синонимом победы. Победа – необходимое для него условие. Однако сам выигрыш не имеет ограниченного места во времени. Он означает взаимоотношения организации с миром, включающим в себя заказчиков, партнеров, инвесторов, коллег и конкурентов. В качестве простого, ясного и недвусмысленного понятия победа может быть использована в качестве мощного мотиватора, способствующего успеху отдельного мероприятия, проекта или инициативы. Но создание успешного предприятия требует, чтобы простой концепт победы был подчинен существенно более сложному концепту выигрыша. Каждая отдельно взятая победа должна являться вкладом в дело создания взаимовыгодных связей. Это выигрышная стратегия, стратегия устойчивого успеха.

Библиография

Здесь представлены избранные книги из того огромного количества литературных трудов, посвященных личности Уинстона Черчилля, которое способно составить целую библиотеку. Часть из них послужила источниками для этой книги, а часть рекомендуется в качестве дополнительного чтения.

Branden, Dennis Churchill in Parliament New York A.S. Barnes 1969

Bartlett, John, Justin Kaplan ed. Bartlett’s Familiar Quotations 16th Edition Boston Little Brown and Company

Best, Geoffrey Churchill: A Study in Greatness New York Hambledon and London 2001

Blake, Robert and William Roger Louis eds Churchill New York WW Norton 1993

Bonham Carter, Violet Winston Churchill: An Intimate Portrait New York Harcourt Brace and World 1965

Brendon, Piers Winston Churchill London Seckers and Warburg 1984

Bullock, Alan ed. Blood Toil Tears and Sweat: The Speeches of Winston Churchill Boston Houghton Mifflin 1989

Churchill, Winston S. Great Contemporaries London Thornton Butterworth 1937

Churchill, Winston S. My Early Life: A Roving Commission New York Simon and Schuster 1996

Churchill, Winston S. The River War London Longmains Greene 1899

Churchill, Winston S. The Second World War 6 Vols. Boston Houghton Mifflin 1948–1953

Churchill, Winston S. The Story of Malakand Field Force: An Episode of Frontier War New York W. W. Norton 1989

Churchill, Winston S. Thoughts and Adventures London Thornton Butterworth 1932

Churchill, Winston S. The World Crisis 1911–1918 2vols. London Oldham Press 1938

Churchill, Winston S. While England Slept: A Survey of World Affairs 1932–1938 New York G.P. Putnam’s Sons

Churchill, Winston S. His Father’s Son: The Life of Randolph Churchill London Weidenfield and Nicholson 1996

Churchill, Winston S. (grandson) ed. Never Give Up! The Best of Winston Churchill’s Speeches New York Hyperion 2003

Colville, John Rupert Winston Churchill and His Inner Circle New York Wyndham Books 1981

Eade, Charles ed. Churchill By His Contemporaries New York Simon and Schuster 1954

Eden, Guy Portrait of Churchill London Hutchinson 1950

Finlay, Stuart What Would Churchill Do? Business Advice from the Man Who Saved the World N.p. Manor Publishing 2008

Gilbert, Martin Churchill: A Life New York Henry Holt 1991

Gilbert, Martin ed. The Churchill War Papers 3 vols. New York W.W. Norton 1993–2000

Halle, Kay Irrepressible Churchill: Stories Sayings and Impressions of Winston Churchill Cleveland World Publishing 1966

Hayward, Steven F. Churchill on Leadership: Executive Success in the Face of Adversity New York Random House 1997

James, Robert Rhodes Churchill A Study in Failure 1900–1939 New York World 1970

Jenkins, Roy Churchill: A Biography New York Penguin 2001

Keegan, John Winston Churchill New York Viking 2002

Kimball, Warren F. Forged in War: Roosevelt, Churchill and the Second World War Chicago Ivan Dee 1997

Kimball, Warren F. ed. Churchill and Roosevelt: The Complete Correspondence 3vols. Princeton NJ Princeton University Press 1984

Lukacs, John Churchill: Visionary, Statesman, Historian New Haven Conn. Yale University Press 2002

Manchester, William The Last Lion: Winston Spencer Churchill 2 vols. Boston Little Brown 1983–1988

Marchant, James ed. Winston Spencer Churchill: Servant of the Crown and Commonwealth London Cassell 1954

Martin, John Downing Street: The War Years London Bloomsbury 1991

Moran, Lord Churchill, Taken from the Diaries of Lord Moran: The Struggle for Survival 1940–1965 Boston Houghton Mifflin 1966

Morgan, Ted Churchill: Young Man in a Hurry 1874-1915 New York Simon and Schuster 1983

Soames, Mary ed. Winston and Clementine: The Personal Letters of the Churchill Boston Houghton Mifflin 1999

Stafford, David Roosevelt and Churchill: Men of Secrets Woodstock NY Overlook Press 2000

Stansky, Peter Churchill: A Profile New York Hill and Wang 1973

Sutcliffe, J.A. ed. The Sayings of Winston Churchill London Duckworth 1992

Tucker, Spencer C. ed. “Dardanelles Campaign” The European Powers in the First World War: An Encyclopedia New York Garland 1996

* * *

Сноски

1

Доверенное лицо.

Вернуться

2

Специальные силы Британской Индии, действовавшие в 1943–1944 годах в Бирме методами глубинной разведки и партизанской войны.

Вернуться

3

Форма производства, допускающая крайнюю эксплуатацию трудящегося (иначе называется «система выжимания пота»).

Вернуться

4

Высадка десанта на Галлиполийский полуостров с последующим, как планировалось, захватом укреплений противника в районе Дарданелл.

Вернуться

5

Название германских военно-воздушных сил в составах рейхсвера, вермахта и бундесвера. В русском языке обычно применяется к ВВС вермахта (1933–1945).

Вернуться

6

Дуайт Дэвид Эйзенхауэр – американский государственный и военный деятель, генерал армии (1944). В США распространено прозвище – «Айк».

Вернуться

7

Элитное воинское подразделение британской армии.

Вернуться

8

Горчичный газ, отравляющее вещество. Впервые был применен немцами 12 июля 1917 года против англо-французских войск у бельгийского города Ипр.

Вернуться

9

Стиль управления, который отличается особым контролем над выполнением задач сотрудниками.

Вернуться

10

Один из виднейших мыслителей и писателей США.

Вернуться

11

Сборник официальных документов (свод стандартов и положений), устанавливающих нормы качества лекарственного сырья и изготовленных из них препаратов.

Вернуться

12

Библия, Ветхий Завет, «Книга пророка Даниила», 5:25–27.

Вернуться

13

Более известен как пакт Молотова – Риббентропа.

Вернуться

14

Агрессивный военный союз Германии, Италии, Японии и других государств.

Вернуться

Teleserial Book