Читать онлайн Сожженные девочки бесплатно

С. Дж. Тюдор
Сожженные девочки

C. J. Tudor

The Burning Girls


© C. J. Tudor, 2021

© BETTY & BETTY LTD, 2021

© DepositPhotos.com / undrey, vladz_2009, zsv32071, stillfx, NewAfrica, chempina, обложка, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод на русский язык, 2021

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2021

* * *

Посвящается Нилу, Бетти и Дорис.

Высокому, милой и лохматой

Из Википедии:

«Сожженные девочки» – куклы из веток, которые изготавливают в маленькой деревушке Чепел-Крофт в Сассексе, чтобы увековечить память сассекских мучеников – восьмерых жителей деревни, сожженных на костре во время правления королевы Марии I (1553–1558), стремившейся вернуть страну в лоно католической церкви. Двое из сожженных протестантов были молоденькими девушками. Кукол поджигают во время церемонии, которую проводят каждый год в годовщину казни.

Пролог

Какой я человек?

В последнее время он часто задавался этим вопросом.

Я Божий человек. Я Его слуга. Я выполняю Его волю.

Но достаточно ли этого?

Он пристально разглядывал маленький побеленный дом. Красная черепичная крыша и яркие фиолетовые клематисы, взбирающиеся по его стенам, купались в лучах заходящего солнца. В кронах деревьев щебетали птицы. В густых кустах лениво жужжали пчелы.

Здесь, в этом невинном с виду месте, находится зло.

По короткой подъездной дорожке он медленно пошел к дому. Страх, подобно судороге, физической болью терзал его внутренности. У двери он поднял руку, но дверь открылась прежде, чем он успел постучать.

– О, слава Богу! Хвала Создателю, вы пришли.

Мать измученно прислонилась к косяку. Прямые русые волосы прилипли к голове, глаза воспалились, а кожа была серой и морщинистой.

Вот как это выглядит, когда в твой дом входит Сатана.

Он шагнул внутрь. В нос ударил кисловатый смрад. Как это могло зайти так далеко? Он поднял голову. На верхней площадке лестницы, казалось, сгущается зло. Он оперся рукой на перила. Ноги отказывались ему повиноваться. Он крепко зажмурился, глубоко дыша.

– Отец?

Я Божий человек.

– Проводите меня.

Он начал подниматься. На верхней площадке было всего три двери. Из-за одной выглянул мальчик в шортах и футболке, покрытых пятнами. При виде приближающейся к нему фигуры в черном облачении мальчик захлопнул дверь.

Он толкнул соседнюю дверь и физически ощутил удар в лицо. Жара и вонь. Он зажал рот рукой, подавляя рвотный рефлекс.

Кровать была покрыта пятнами крови и других выделений. К стойкам кровати крепились ремни, но они были расстегнуты. Посредине, на матрасе лежал большой открытый кожаный портфель. Крепкие ремни удерживали содержимое: тяжелое распятие, Библию, святую воду, полосы муслиновой ткани.

Не хватало двух предметов. Они лежали на полу. Скальпель и длинный зазубренный нож. Оба липкие от крови. Кровь окружала и тело, стекая на пол подобно темно-рубиновому плащу.

Он сглотнул. У него во рту пересохло, как в поле, выжженном летним солнцем.

– Господи Иисусе, что здесь произошло?

– Я вам говорила. Я вам говорила, что дьявол…

– Довольно!

На тумбочке возле кровати что-то лежало, и он подошел ближе. Маленькая черная коробка. Несколько секунд он молча на нее смотрел, затем обернулся к нерешительно топтавшейся в дверях матери. Она заламывала руки и умоляюще смотрела на него.

– Что же нам делать?

Нам. Потому что его это тоже касалось.

Он оглянулся на окровавленное истерзанное тело на полу.

Какой я человек?

– Несите тряпки и хлорку. Скорее.


Уэлдон Геральд, четверг, 24 мая 1990

Пропавшие девочки

Полиция обратилась за помощью в поиске двух исчезнувших сассекских девочек-подростков: Мерри Лейн и Джой Хэррис. Обеим было пятнадцать лет, и считалось, что они сбежали вместе. Джой в последний раз видели на автобусной остановке в Хенфилде вечером двенадцатого мая. Мерри, оставив записку, исчезла из своего дома в Чепел-Крофт неделю спустя, девятнадцатого мая.

Полиция не нашла ничего подозрительного в исчезновении девочек, но, тревожась об их благополучии, в обращении девочек просила связаться со своими семьями.

«Вам ничего не угрожает. Родные беспокоятся. Они всего лишь хотят знать, что вы в безопасности и в любой момент можете вернуться домой».

Джой описывали как хрупкую девочку ростом пять футов и пять дюймов, с длинными белокурыми волосами и тонкими чертами лица. Когда ее видели в последний раз, она была одета в розовую футболку, потертые джинсы и кроссовки «Данлоп гринфлеш».

Мерри описывали как худенькую девочку ростом пять футов семь дюймов, с темными короткими волосами. Одета была в мешковатый серый джемпер, джинсы и черные парусиновые туфли на резиновой подошве.

Тех, кто их увидит, просили сообщить об этом в полицейский участок в Уэлдоне по телефону 01323 456723 или позвонить в организацию «Краймстопперы» по номеру 0 800 555 111.

Глава 1

– Ситуация очень неприятная.

Епископ Джон Деркин доброжелательно улыбнулся.

Я не сомневаюсь в том, что епископ Джон Деркин делает доброжелательно абсолютно все, даже какает.

Самый молодой из епископов, когда-либо возглавлявших епархию Норт-Ноттс, он опытный оратор, автор нескольких известных трудов по теологии, и было бы странно узнать, что он ни разу не пытался ходить по воде.

А еще он недоумок.

Это знаю я. Это знают его коллеги, его сотрудники. Я думаю, что в глубине души это знает и он сам.

К сожалению, никто ему этого в лицо не скажет. Я уж точно не собираюсь. Во всяком случае, сегодня. Пока он держит в своих гладких наманикюренных ручках мою работу, мой дом и мое будущее.

– Такие события способны пошатнуть веру общества, – продолжает он.

– Вера не пошатнулась. Люди разгневаны и опечалены. Но я не позволю этому разрушить все, чего мы достигли. Я не покину людей сейчас, когда они нуждаются во мне как никогда прежде.

– Вы уверены? Посещаемость упала. Занятия отменены. Я слышал, что детские группы могут перевести в другую церковь.

– Сказывается наличие сигнальных лент полиции вокруг места преступления. В этой общине не особенно жалуют полицию.

– Я это понимаю…

Ничего он не понимает. Деркин видит гетто, только когда его водитель случайно сворачивает не туда, везя его в частный спортзал.

– Я гарантирую, что это временное явление. Я могу вернуть их доверие.

Я умалчиваю о том, что мне необходимо это сделать. Мне необходимо загладить собственную ошибку.

– Так, значит, вы способны совершать чудеса? – Не дав мне времени ответить или возразить, Деркин продолжает: – Послушайте, Джек, я знаю, что вы поступили так из самых лучших побуждений, но вы подошли слишком близко.

Я выпрямляюсь на стуле, борясь с желанием скрестить руки на груди, как угрюмый тинейджер.

– Разве не в этом заключается наша работа? В том, чтобы устанавливать близкие отношения с общиной.

– Наша работа заключается в том, чтобы поддерживать репутацию церкви. Настали трудные времена. Церкви рушатся повсюду. Все меньше и меньше людей ходит в храмы. Мы проигрываем битву даже без подобной очерняющей церковь шумихи.

Деркина только это и заботит. Газеты. Шумиха. Церковь и в самые лучшие времена постоянно критикуют. Несмотря на попытку спасти малышку, она погибла, и ее смерть на моей совести.

– И что теперь? Мне подать в отставку? Вы этого от меня ожидаете?

– Отнюдь. Было бы жаль потерять служителя вашего масштаба. – Он соединяет ладони перед грудью пальцами вверх. На самом деле. – И это произвело бы дурное впечатление. Походило бы на признание вины. Нам следует хорошенько подумать над тем, что делать дальше.

Еще бы. Особенно с учетом того, что это он предложил перевести меня сюда. Я его любимая собачка-призер. И мне многое удалось – некогда полуразрушенная церковь в бедняцком районе превратилась в средоточие жизни общины.

До Руби.

– И что вы предлагаете?

– Перевести вас. В какой-то менее заметный приход. Небольшая церковь в Сассексе внезапно осталась без священника. Чепел-Крофт. Пока туда кого-нибудь не назначат, они нуждаются в замене.

Я смотрю на него, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног.

– Прошу прощения, но это невозможно. Моя дочь в следующем году оканчивает школу. Я не могу просто взять и перевезти ее на другой конец страны.

– Я уже согласовал ваш перевод с епископом Гордоном в епархии Уэлдона.

– Что вы сделали? Как? Вы размещали объявление об этой вакансии? Наверняка нашлась бы более подходящая кандидатура из числа местных жителей…

Он машет рукой, давая понять, что обсуждать тут нечего.

– Мы просто болтали. Упомянули вас. Он вспомнил о вакансии. Счастливая случайность.

Деркин дергает за ниточки лучше, чем долбаный Джеппетто.

– Попытайтесь взглянуть на это с другой стороны, – продолжает он. – Тут есть свои плюсы. Красивый уголок страны. Свежий воздух, поля. Маленькая безопасная община. Это могло бы пойти на пользу вам и Фло.

– Я лучше знаю, что пойдет на пользу мне и моей дочери. Ответ – нет.

– Тогда позвольте мне говорить начистоту, Джек. – Он смотрит мне в глаза. – Это не просьба.

Деркин не случайно самый молодой епископ из когда-либо возглавлявших епархию. И это не имеет никакого отношения к доброжелательности.

Я стискиваю лежащие на коленях кулаки.

– Понятно.

– Отлично. Вы приступаете на следующей неделе. Собирайте вещи.

Глава 2

– Господи Иисусе!

– Снова богохульствуешь.

– Я знаю, но… – Фло качает головой. – Ну и дыра.

Она права. Я останавливаю машину и смотрю на наш новый дом. Точнее сказать, духовный дом. Наш настоящий дом находится по соседству: маленькое двухэтажное строение, которое выглядело бы довольно мило, если бы не кренилось самым пугающим образом куда-то вбок, будто медленно сползало по склону – кирпичик за кирпичиком.

Сама часовня маленькая и квадратная, а ее белые стены потемнели от времени. Она не особо напоминает место поклонения Господу. Нет ни шпиля на крыше, ни креста, ни витражей. Четыре простых окна на фасаде. Два вверху, два внизу. Между двумя верхними окнами расположены часы, окруженные цветистой надписью:

«Дорожите временем, ибо дни лукавы»[1].

Мило. К несчастью, буквы «в» и вторая «е» стерлись, и теперь предлагается дорожить ремнем, что бы это ни значило.

Я выбираюсь из машины. В духоте и жаре одежда тут же прилипает к коже. Вокруг нас нет ничего, кроме полей. Сама деревня состоит из пары десятков домов, паба, магазина и здания общины. Царит полная тишина, не считая пения птиц и жужжания изредка пролетающих пчел. Это действует мне на нервы.

– Итак, – говорю я, стараясь скрыть за напускным оптимизмом охвативший меня ужас. – Пойдем, заглянем внутрь.

– Может, лучше посмотрим, где мы будем жить? – спрашивает Фло.

– Сперва дом Божий. Затем дом его детей.

Она закатывает глаза, давая понять, как тяжело ей мириться с моей тупостью. Закатыванием глаз подростки могут сообщить очень многое. С учетом того, что, как только им исполняется пятнадцать, вербальное общение с ними становится практически невозможным, я ничего не имею против.

– Кроме того, – добавляю я, – наша мебель застряла в пробке на М25. А в церкви во всяком случае есть скамьи.

Она хлопает дверцей машины и, ссутулившись, угрюмо бредет за мной. Я искоса смотрю на нее: темные волосы, стрижка «рваный боб», кольцо в носу (которое она снимает, когда идет в школу, – результат отчаянной борьбы) и увесистый «Никон», почти всегда болтающийся у нее на шее. Я часто думаю, что моя дочь просто идеальная кандидатура на роль Лидии в ремейке «Битлджуса»[2].

От дороги к часовне ведет длинная дорожка. Перед самыми воротами стоит облупившийся металлический почтовый ящик. Мне сказали, что именно в нем мы найдем ключи, если по прибытии никого здесь не обнаружим. Я откидываю крышку, сую руку внутрь и… бинго! – извлекаю два поцарапанных серебристых ключа, видимо от домика, и тяжелый железный предмет, будто предназначенный для того, чтобы открывать что-то из толкиеновских фантазий. Предположительно, это ключ от часовни.

– Что ж, во всяком случае, мы можем попасть внутрь, – говорю я.

– Потрясающе, – с каменным лицом изрекает Фло.

Не обращая на нее внимания, я толкаю ворота. Дорожка крутая и неровная. По обеим ее сторонам из высокой травы поднимаются каменные надгробия. Слева выделяется изваяние повыше. Серый безрадостный обелиск. У его подножия лежит нечто, напоминающее букет засохших цветов. Присмотревшись внимательнее, я вижу, что это не цветы, а крошечные куклы из веточек.

– Что это такое? – спрашивает Фло, всматриваясь в них, и тянется к фотоаппарату.

– Сожженные девочки, – машинально отвечаю я.

Она приседает на корточки и начинает щелкать своим «Никоном».

– Это нечто вроде местной традиции, – поясняю я. – Об этом есть информация в Интернете. Люди делают их, чтобы почтить память сассекских мучениц.

– Кого?

– Жительниц деревни, которых сожгли на костре в период борьбы королевы Марии с протестантами. Две юные девушки были убиты у стен этой часовни.

Она, поморщившись, выпрямляется.

– Этих жутковатых кукол делают в память о них?

– А в годовщину казни сжигают.

– Ни дать ни взять «Ведьма из Блэр».

– Ну а чего ты хотела, это деревня. – Бросив на кукол последний презрительный взгляд, я иду дальше. – Тут полно всяких странных традиций.

Фло вытаскивает телефон и делает еще пару снимков, видимо, чтобы поделиться ими с друзьями, оставшимися в Ноттингеме, – вы только полюбуйтесь, чем развлекаются эти чокнутые деревенские, – затем догоняет меня.

Мы подходим к двери часовни, и я вставляю ключ в замок. Тот поддается с трудом, и мне приходится приложить усилия, чтобы заставить ключ повернуться. Дверь открывается, издав скрип. Настоящий скрип, в точности как звуковой эффект в фильмах ужасов. Я толкаю ее, отворяя пошире.

Темнота внутри часовни являет полный контраст с августовским солнечным днем. Мои глаза медленно привыкают к сумраку. Солнечный свет робко проникает сюда сквозь заросшие грязью окна, освещая тучу пыли в воздухе.

Я разглядываю необычный интерьер – маленький неф, с трудом вмещающий полдюжины рядов скамей, обращенных к центральному алтарю. Узкие деревянные лестницы по обе стороны от скамей ведут наверх – на балкон, где также расположены скамьи, что придает часовне сходство с театром или ареной для гладиаторских боев. Я не понимаю, как этому строению удается проходить проверки пожарной безопасности.

Воздух в помещении затхлый, как будто здесь очень давно никого не было, и это странно, с учетом того, что им перестали пользоваться регулярно всего несколько недель назад. Кроме того, тут, как и в большинстве часовен и церквей, одновременно душно и холодно.

Я замечаю, что в глубине нефа небольшой участок отгорожен желтыми пластиковыми щитами. На одном из них виднеется написанное от руки предупреждение: «Осторожно. Неровный пол. Плиты расшатаны».

– Я забираю свои слова обратно, – говорит Фло. – Это абсолютная и конченая дыра.

– Могло быть и хуже.

– Как?

– Изъеденная жуками древесина, сырость, насекомые…

– Я подожду снаружи.

Резко развернувшись, она чуть ли не выбегает из здания.

Я за ней не иду. Лучше дать ей время. Мне нечем ее утешить. Девочку вырвали из города, который она любит, из школы, где она чувствовала себя уверенно, и привезли туда, где нет ничего, кроме полей и коровьего навоза. Мне придется очень постараться, чтобы помириться с дочерью.

Я смотрю на деревянный алтарь.

– Что я здесь делаю, Господи?

– Я могу вам чем-то помочь?

Я резко оборачиваюсь.

Позади меня стоит мужчина. Он худощав и очень бледен. Белую как мел кожу оттеняют лоснящиеся черные волосы, зачесанные назад и открывающие взгляду глубокие залысины. Несмотря на теплую погоду, он одет в темный костюм поверх серой рубашки без воротничка. Он похож на вампира, собравшегося на вечеринку в джаз-клуб.

– Простите, я впервые получаю прямой ответ. – Я улыбаюсь и протягиваю ему руку. – Меня зовут Джек.

Он продолжает смотреть на меня с подозрением.

– Я староста этой церкви. Как вы сюда вошли?

И тут до меня доходит. На мне нет воротничка, а ему, вероятно, сказали только, что сегодня приедет викарий Брукс. Разумеется, он мог навести обо мне справки в Интернете, хотя, судя по его виду, он до сих пор пользуется чернилами и перьями.

– Прошу прощения. Джек Брукс. Викарий Брукс.

Его глаза слегка расширяются, а щеки едва заметно розовеют. Следует признать, мое имя приводит его в замешательство. И также следует признать, что это доставляет мне удовольствие.

– О, простите. Мне очень жаль. Просто…

– Вы представляли меня иначе?

– Ну да.

– Выше, стройнее, привлекательнее?

И тут раздается громкий крик:

– МАМА!

Я оборачиваюсь. В дверях стоит Фло с широко открытыми глазами на побелевшем лице. Включается мой материнский инстинкт.

– Что случилось?

– Там девочка. Она… Мне кажется, она ранена. Пойдем скорее. Скорее.

Глава 3

Девочке не больше десяти лет. Она одета в платье, которое, возможно, когда-то было белым, ее ноги босы… и она залита кровью.

От крови ее белокурые волосы стали грязно-бурыми, лицо покрылось алыми полосами, а платье стало темно-бордовым. Она, пошатываясь, бредет к нам, и ее босые ноги оставляют на дорожке кровавые следы.

Я смотрю на нее, отчаянно пытаясь сообразить, что могло случиться. Может, она попала под машину? Но на дороге нет никаких машин. А крови так много. Как она вообще держится на ногах?

Я осторожно подхожу к ней и присаживаюсь на корточки.

– Привет, милая. Ты ранена?

Она поднимает на меня глаза. Удивительно синие, широко открытые от шока. Она качает головой. Не ранена. Тогда откуда вся эта кровь?

– Хорошо. Ты можешь мне рассказать, что случилось?

– Он ее убил.

Несмотря на жару, у меня по спине ползет холодок.

– Кого?

– Пиппу.

– Фло, – осторожно говорю я, – вызывай полицию.

Она извлекает из кармана телефон и изумленно смотрит на экран.

– Нет связи.

Проклятье. Дежавю накрывает меня с такой силой, что к горлу подступает тошнота. Кровь. Маленькая девочка. Только не это.

Я оборачиваюсь к джаз-вампиру, топчущемуся в дверях.

– Я не услышала, как вас зовут.

– Аарон.

– Аарон, в церкви есть стационарный телефон?

– Да. В офисе.

– Вы могли бы пойти и воспользоваться им?

Он колеблется.

– Девочка… Я ее знаю. Она с фермы Харпера.

– Как ее зовут?

– Поппи.

– Хорошо. – Я ободряюще улыбаюсь девчушке. – Поппи, мы сейчас позовем на помощь.

Аарон все еще на месте. Возможно, это шок, возможно, нерешительность. В любом случае толку от него немного.

– Телефон! – рявкаю я.

Он опрометью кидается в церковь. Я слышу рев двигателя быстро приближающейся машины. Я поднимаю глаза, и в ту же секунду из-за поворота вылетает ренджровер. Визг шин по гравию – и он резко останавливается у ворот часовни. Дверь автомобиля распахивается настежь.

– Поппи!

Из машины выпрыгивает мужчина плотного сложения с соломенными волосами. Он почти бежит по дорожке, приближаясь к нам.

– О боже, Поппи! Я тебя везде искал. Что ты себе только думаешь? Нельзя просто брать и убегать.

Я выпрямляюсь.

– Это ваша малышка?

– Да. Она моя дочь. Я Саймон Харпер. – Похоже, это должно было что-то для меня означать. – А вы кто такая, черт подери?

Я прикусываю язык.

– Я преподобная Брукс, новый викарий. Как насчет того, чтобы рассказать мне, что здесь происходит? Ваша дочь вся в крови.

Он хмурится. На вид он чуть старше меня. Здоровяк, но не толстяк. На лице написана самоуверенность, и у меня складывается впечатление, что он не привык держать ответ ни перед кем, не говоря уже о женщине.

– Это не то, на что похоже.

– В самом деле? Потому что это похоже на кадры из «Техасской резни бензопилой».

Это вырывается у Фло.

Саймон Харпер раздраженно косится на нее, затем снова оборачивается ко мне.

– Я уверяю вас, преподобная, что все это всего лишь недоразумение. Поппи, прошу тебя, подойди сюда…

Он протягивает ей руку. Поппи испуганно прячется за мою спину.

– Ваша дочь сказала, что кого-то убили.

– Что?

– Пиппу.

– О господи! – Он закатывает глаза. – Это вздор.

– Как сказать… Мы можем предоставить право решать, что вздор, а что нет, полиции.

– Пеппу, а не Пиппу. И Пеппа – это свинья.

– Прошу прощения?

– Это кровь свиньи.

Я смотрю на него. По моей спине стекает пот. По дороге медленно проезжает трактор. Саймон Харпер тяжело вздыхает.

– Мы не могли бы войти в церковь и слегка ее помыть? Я не могу везти ее обратно в машине в таком виде.

Я оглядываюсь на покосившийся домишко.

– Пойдемте туда.

Я впервые вхожу в наше новое жилище. Представляла себе новоселье несколько иначе. Фло приносит из сада пару пластиковых стульев, и мы усаживаем Поппи. Мне удается найти под раковиной относительно чистую тряпку и полбутылки жидкого мыла. Я также замечаю там фонарь и паука размером с мой кулак.

– Я посмотрю в машине, – говорит Фло. – Мне кажется, там должны быть влажные салфетки и мой джемпер, в который можно было бы одеть Поппи.

– Отличная идея.

Она снова выбегает наружу. Я думаю о том, что она хорошая девочка, несмотря на норов.

Я сую тряпку под кран и, присев на корточки рядом с Поппи, начинаю оттирать кровь с ее лица.

Кровь свиньи. Как так вышло, что маленькая девочка с ног до головы залита кровью свиньи?

– Я понимаю, что это выглядит ужасно. – Саймон Харпер предпринимает попытку говорить миролюбиво.

– Я никого не осуждаю. Главное правило моей работы.

И еще это ложь. Я смываю кровь со лба и ушей Поппи. Она становится чуть больше похожей на маленькую девочку и чуть меньше – на персонажа романа Стивена Кинга.

– Вы, кажется, хотели что-то объяснить?

– У меня есть ферма. Ферма Харпера. Она принадлежит нашей семье уже много лет. Также имеется своя бойня. Я знаю, что некоторым людям сложно это принять…

Я игнорирую намек.

– Вообще-то, я считаю, что людям необходимо знать, откуда берется еда. В моем бывшем приходе большинство детей считали, что мясо растет в булочках из Макдоналдса.

– Ну да… Вот именно. Мы пытались воспитывать обоих наших детей так, чтобы они понимали, что такое фермерство. Чтобы они не относились к животным слишком сентиментально. У нас никогда не было проблем с Роузи – это наша старшая дочь. Но Поппи более… чувствительна.

У меня возникает ощущение, что слово «чувствительная» – это эвфемизм и на самом деле он имел в виду что-то совсем другое. Я отвожу волосы Поппи со лба и приглаживаю их назад. Она безразлично смотрит на меня своими ярко-голубыми глазами.

– Я говорил Эмме… это моя жена… нельзя было позволять ей давать им имена.

– Кому?

– Свиньям. Поппи это доставляло радость, но затем, конечно, она к ним привязалась, особенно к одной.

– К Пеппе?

– Да.

– Сегодня утром мы повели свиней на бойню.

– Ага.

– Поппи не должно было быть дома. Роузи пошла с ней на детскую площадку, но, видимо, что-то случилось. Они вернулись рано, и я не понял, откуда рядом со мной появилась Поппи…

Он замолкает в растерянности. Я пытаюсь представить себе ребенка, напоровшегося на столь жуткую сцену.

– Я все равно не понимаю, как она оказалась вся в крови.

– Я думаю… Должно быть, она поскользнулась и очутилась на полу. Как бы то ни было, потом она убежала, а остальное вы уже знаете… Вы и представить себе не можете, как скверно я себя чувствую, но это ферма. Это то, чем мы занимаемся.

Я ощущаю прилив сочувствия. Выполоскав тряпку, я вытираю остатки крови с лица Поппи. Затем извлекаю из кармана джинсов резинку для волос и завязываю ее волосы в «хвостик».

Улыбаюсь ей.

– Я знала, что где-то здесь есть маленькая девочка.

По-прежнему никакой реакции. Но это может быть последствием травмы, мне уже доводилось с таким сталкиваться. Служа викарием в бедняцком районе, имеешь дело не только с церковными ярмарками и гаражными распродажами. К тебе приходит много психологически травмированных людей, как старых, так и молодых. И насилие не ограничивается городскими улицами. Это я тоже знаю.

Я оборачиваюсь к Саймону.

– У Поппи есть другие питомцы?

– У нас есть собаки, но мы не выпускаем их из вольеров.

– Возможно, было бы неплохо, если бы у Поппи был собственный питомец. Кто-то маленький, вроде хомяка, за кем она могла бы ухаживать.

На мгновение мне кажется, что он собирается принять мое предложение. Затем его лицо снова каменеет.

– Благодарю вас, преподобная, но я знаю, как обращаться с собственной дочерью.

Я уже собираюсь возразить, что все говорит об обратном, когда в кухне снова появляется Фло. Она держит в руках детские влажные салфетки и джемпер с изображением Джека Скеллингтона.

– Это подойдет?

Я киваю, внезапно ощущая усталость.

– Прекрасно.

Мы стоим в дверях и смотрим, как отец с дочерью (низ джемпера Фло болтается где-то у колен Поппи) садятся во внедорожник и уезжают.

Я обнимаю Фло за плечи:

– Вот тебе и деревенский покой.

– Ага. Возможно, здесь будет не так уж и скучно.

Я усмехаюсь и тут же замечаю похожую на призрак фигуру в черном, которая идет к домику с большой квадратной коробкой в руках. Аарон. Я совершенно о нем забыла. Чем же он все это время занимался?

– Я полагаю, полиция уже едет? – спрашиваю я.

– О нет. Я увидел, как подъехал Саймон Харпер, и решил, что в этом нет необходимости.

Да неужели? Судя по всему, Саймон Харпер пользуется здесь немалым влиянием. В небольших общинах часто встречаются семьи, с которыми все привыкли считаться. По традиции. Или из страха. Или по обеим причинам одновременно.

– А потом я вспомнил, – продолжает Аарон. – Я должен был передать вам это, когда вы приедете.

Он протягивает мне коробку. На крышке крупными печатными буквами аккуратно написано мое имя.

– Что это?

– Я не знаю. Это вчера оставили для вас в часовне.

– Кто оставил?

– Я не видел. Подумал, что, возможно, это приветственный подарок.

– Может быть, это оставил предыдущий викарий? – высказывает предположение Фло.

– Сомневаюсь, – отвечаю я. – Он умер. – Бросаю взгляд на Аарона, осознав, что это прозвучало несколько черство. – Я с сожалением узнала о кончине преподобного Флетчера. Наверное, это всех шокировало.

– Да.

– Он болел?

– Болел? – Он смотрит на меня как-то странно. – Вам что, ничего не сказали?

– Я слышала, что он скончался скоропостижно.

– Верно. Он покончил с собой.

Глава 4

– Вы должны были мне сказать.

Голос Деркина в трубке едва слышен.

– Деликатная… ация… лучше не… детали.

– Мне нет дела. Я должна была знать.

– Я не… лично… жаль.

– Кто знает?

– Мало кто… церковный староста… нашел его… приходской совет.

Что, вероятно, означает практически всех жителей деревни. Деркин продолжает говорить. Я еще дальше высовываюсь из окна спальни, расположенной на втором этаже, – единственного места, где можно поймать мало-мальски стабильный сигнал, – и добиваюсь появления волшебной третьей палочки.

– Преподобный Флетчер… проблемы ментального здоровья. К счастью, прежде, чем это произошло, он согласился покинуть пост, поэтому официально уже не был приходским священником…

Итак, другими словами, это не проблема церкви. Отсутствие у Деркина эмпатии граничит с патологией. Мне часто приходит в голову, что он скорее был бы на своем месте в политике, а не в церкви, хотя, если задуматься, разница, вероятно, не так уж велика.

– Мне следовало все знать. Это влияет на то, как надо вести дела здесь. Это влияет на восприятие людьми церкви и викария.

– Конечно. Мне очень жаль. Это упущение.

А вот это ложь. Он просто не захотел предоставлять мне еще одну причину не ехать сюда.

– Джек, это все?

– Вообще-то, не совсем.

По идее это не должно иметь значения. Если смерть – это просто освобождение и переход на более высокий уровень, меня не должны волновать ее обстоятельства. Но они меня волнуют.

– Как это произошло?

Пауза, достаточно длинная, чтобы я поняла (давно зная Деркина), что он колеблется – сказать правду или солгать. Затем епископ вздыхает.

– Он повесился в часовне.


Фло стоит на коленях в гостиной, вынимая вещи из коробок. К счастью, их немного. Когда наконец прибыл грузовой фургон, двум покрытым татуировками парням понадобилось не более двадцати минут, чтобы разгрузить наши земные сокровища. Негусто, учитывая, что полпути уже пройдено.

Я плюхаюсь на потертый диван, который едва втиснулся в крошечную гостиную. В этом домике все крошечное, низкое и шаткое. Ни одно из окон не открывается, как положено, отчего внутри невыносимо жарко, а чтобы пройти в дверь, соединяющую кухню с гостиной, мне приходится пригибаться (хотя рослой меня не назовешь).

Ванная выкрашена в оливково-зеленый цвет и испещрена крапинками плесени. Душа нет. Отопление обеспечивается масляным бойлером и древнего вида дровяной печью, безопасность которой, вероятно, необходимо проверить, чтобы зимой мы не угорели.

Позитивным моментом является то, что домик предоставляется нам бесплатно и мы можем устраиваться в нем, как дома. Но не сейчас. Позже. Сейчас я хочу поесть, немного посмотреть телевизор и лечь спать.

Фло поднимает голову.

– Надеюсь, сегодняшние события не мешают тебе осознавать, что это настоящая дыра.

– Нет, но сегодня я слишком устала и проголодалась, чтобы сокрушаться по этому поводу. Мне кажется, заказать еду в этих краях негде.

– Вообще-то в соседнем городке есть «Домино». Я нагуглила его по пути сюда.

– Аллилуйя. Цивилизация. Посмотрим, что нам покажет «Нетфликс»?

– Не думаю, что он здесь подключен.

Проклятье.

– Значит, остается обычное телевидение?

– Тебе не повезло.

– Что? Почему?

Она встает с пола и садится на диван рядом со мной, одной рукой обнимая меня за плечи.

– Что не так с этой картинкой, Майкл?

Цитата из «Пропащих ребят» заставляет меня улыбнуться. Мои усилия по окультуриванию дочери не пропали зря.

– Тут нет наружной антенны. Ты знаешь, что это означает, когда на доме нет наружной антенны?

– О боже! – Я запрокидываю голову назад. – Это серьезно?

– Ага…

– Куда нас занесло?

– Надеюсь, что не в мировую столицу убийц.

– Вампиры мне по зубам. Что у меня есть, так это кресты.

– И загадочная коробка.

Коробка. Я была так взбешена тем, что Деркин не посвятил меня в обстоятельства смерти преподобного Флетчера, что почти забыла, с чего начался этот скандал. Я оглядываюсь.

– Не помню, где я ее оставила.

– На кухне.

Фло вскакивает и возвращается с коробкой, водружая ее на диван рядом со мной. Я недоверчиво ее разглядываю.

Преподобной Джек Брукс.

– Приступим?

Фло протягивает мне ножницы.

Я беру их и разрезаю пленку, которой обернута коробка. Внутри находится что-то, завернутое в бумагу. Сверху лежит маленькая карточка. Я вынимаю ее.

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не узнали бы. Посему, что вы сказали в темноте, то услышится во свете; и что говорили на ухо внутри дома, то будет провозглашено на кровлях.

От Луки 12: 2–3.

Я бросаю взгляд на Фло, которая поднимает брови.

– Немного мелодраматично.

Я кладу карточку на диван и разворачиваю оберточную бумагу. Нашим взглядам предстает потертый кожаный портфель.

Я смотрю на него, ощущая, как мои руки покрываются гусиной кожей.

– Так ты будешь его открывать? – спрашивает Фло.

К сожалению, мне не удается найти уважительную причину, чтобы не делать этого. Я вынимаю портфель и кладу его на диван. Внутри что-то звякает. Я расстегиваю замки.

Нет ничего сокровенного, что не открылось бы.

На красной шелковой подкладке лежит содержимое, пристегнутое ремешками. Библия в кожаном переплете, тяжелый крест с распятым Иисусом, святая вода, полосы муслиновой ткани, скальпель и большой зазубренный нож.

– Что это? – спрашивает Фло.

Я пытаюсь сглотнуть подступившую к горлу тошноту.

– Комплект для экзорцизма.

– Ого. – Она хмурится. – Я не знала, что при этом используются ножи.

– Редко, но используются.

Я протягиваю руку и сжимаю потертую костяную рукоять ножа. Она кажется прохладной и гладкой. Я вынимаю нож из портфеля. Он тяжелый, зазубренное лезвие острое и покрыто ржаво-коричневыми пятнами.

Фло наклоняется вперед.

– Мама, это…

– Да.

Это становится лейтмотивом дня.

Кровь.

Глава 5

Лунный свет. Трудно себе представить, что он может быть разным, но это так.

Он выпрямляет пальцы, позволяет свету играть на своих руках, стекать на траву. Трава. Это тоже что-то новое. Там, внутри, травы не было. Там вообще не было ничего мягкого. Даже постельное белье было жестким и царапалось. Лунный свет всегда просачивался в узкие окна, и его отчасти заслоняли возвышающиеся вокруг здания. И падал он только на жесткие бетонные и стальные поверхности.

Здесь свет расстилается свободно и беспрепятственно. Парк купается – да, купается – в его серебряных струях. Свет осторожно ложится рядом с ним на траву. Ну и что, что она редкая, вытоптанная, усеянная мусором, бутылками из-под сидра и сигаретными окурками? Для него это рай. Райский сад, черт возьми. Сегодня кроватью ему служит скамья, а постельным бельем – кусок картона и спальный мешок, который он украл у какого-то пьянчуги. Для воров и нищих все средства хороши. Но для него это роскошная кровать с балдахином, шелковыми простынями и пуховыми подушками.

Он свободен. Спустя четырнадцать лет. И на этот раз он не собирается туда возвращаться. Он наконец-то чист, он полностью прошел программу реабилитации. Соскочил. Вел себя как примерный мальчик.

Еще не поздно. Так говорили ему терапевты. Ты все еще можешь построить свою жизнь. Ты можешь все оставить позади.

Все это, конечно, ложь. Прошлое невозможно оставить позади. Прошлое – это часть тебя. Оно плетется за тобой подобно старому преданному псу, отказываясь отойти хоть на шаг. И иногда кусает тебя за задницу.

Он усмехается про себя. Ей бы это понравилось. Она всегда говорила ему, что он умеет обращаться со словами. Возможно, но он также умел обращаться со своими кулаками и ботинками. Он не умел сдерживать гнев. Тот затуманивал все. Отнимал слова, заменяя их густой кроваво-красной пеленой, заполнявшей его горло.

Ты должен контролировать свой гнев, – говорила она. – Или эта тварь одержит верх.

По ночам в камере он представлял ее рядом с собой. Ее рука гладила его волосы, она шепотом успокаивала его. Помогала ему вынести заключение и ломку.

Он обводит глазами окружающую тьму. Нет. Он один. Но это ненадолго.

Он подтягивает спальный мешок к подбородку, опускает голову на скамью. Ночь теплая. Он счастлив спать на улице. Он может смотреть на луну и звезды и предвкушать завтрашний день.

Как называлась та песня о завтрашнем дне? «Остался один день» или что-то в этом роде.

Они иногда пели ее вместе.

Жаль, что мы не сироты, как Энни, – говорила она. – Тогда мы могли бы отсюда убежать.

И она теснее прижималась к нему. Он ощущал ее тонкие руки и ноги рядом с собой. И спутанные волосы, от которых пахло печеньем.

Он улыбается. Завтра, завтра я приду и тебя найду.

Глава 6

Воскресная утренняя служба – это главное событие недели для викария. Если вам нужно собрать толпу – в данном случае я подразумеваю двузначные числа, – то вы получите ее в воскресенье.

В моей старой церкви в Ноттингеме, члены общины которой были преимущественно черными, по воскресеньям надевали торжественную одежду: шляпы, костюмы… Маленькие девочки с тугими локонами и большими бантами. Как Руби.

Благодаря этому день ощущался как особенный. Благодаря этому я ощущала себя особенной. Тем более что я знала – если присмотреться внимательнее, эти одеяния зачастую оказывались несколько поношенными или слишком тесными. Моя паства жила в беднейшей части города, и тем не менее они предпринимали эти усилия. Для них было вопросом чести одеваться в воскресенье утром надлежащим образом.

И в некоторых других моих церквях в воскресенье утром скамьи заполнялись, пусть иногда и бродягами. На моем посту не приходится выбирать, с кем работать.

Конечно, порой начинают опускаться руки, но я всегда напоминаю себе, что, если хоть один человек найдет в моих словах какое-то утешение, это уже победа. Церковь не только для тех, кто верит в Бога. Она для тех, кому больше не во что верить. Для одиноких, потерянных и бездомных. Она для них убежище. Именно так нашла церковь я. Мне было некуда идти, я вообще не знала, что мне делать. И кто-то протянул мне руку. Я навсегда запомнила эту доброту. И теперь пытаюсь за нее отплатить.

Я не знаю, чего ожидать от здешней паствы. Обычно маленькие деревни более традиционны. В таких сообществах церковь играет значительную роль, но члены общины, как правило, старше. Забавно, как много людей обретают веру вместе с первыми зубными протезами.

Не то чтобы сегодня мне предстояло вести службу. Официально я приступаю к работе только через две недели. Сегодня утром хедлайнером будет преподобный Раштон из Уорблерс-Грин. Мы уже обменялись несколькими имейлами. Он показался мне добрым, преданным своему делу и перегруженным. Как и большинство сельских священников. В настоящее время он разрывается между тремя церквями, так что замена в Чепел-Крофт – это немного перебор или, как он выразился:

«Господь, может, и вездесущ, но я еще не научился находиться в четырех разных местах одновременно».

В какой-то степени это объясняет поспешность моего назначения. Но не до конца.

Странная посылка вызвала у меня чувство тревоги. Прошлой ночью я не спала, то и дело вскакивая от непривычной тишины. Не доносились издалека сирены, успокаивающие нервы и убаюкивающие, не было слышно пьяных выкриков за окном. События дня продолжали прокручиваться у меня в голове. Поппи с измазанным кровью лицом. Зазубренный нож. Лицо Руби. Вот оно сливается с личиком Поппи. Все это объединяет кровь.

Почему я согласилась сюда приехать? Чего я рассчитываю добиться?

Наконец, чуть позже семи, я выбираюсь из постели. За окном громко кричит петух. Вот только его и не хватало. Сварив себе кофе, я уступаю соблазну и извлекаю коробочку с бумагой и табаком из дальнего угла кухонного ящика, в котором я ее спрятала, прикрыв посудным полотенцем.

Фло не оставляет меня в покое, требуя отказаться от курения. Я пытаюсь. Но плоть слаба. Я сворачиваю запретную сигаретку у стола, затем накидываю поверх майки и спортивных штанов старое худи и курю за дверью, пытаясь отогнать мрачные мысли. Несмотря на затянутое облаками небо, уже тепло. Новый день. Новые испытания. Это то, за что я всегда благодарю Всевышнего. Никто не может дать гарантию того, что завтра наступит. Каждый день – это дар, так что распоряжайтесь им с умом.

Конечно, как и большинство викариев, я не всегда практикую то, что проповедую.

Я докуриваю сигарету и поднимаюсь наверх, чтобы принять едва теплую ванну. Затем высушиваю волосы и пытаюсь придать себе презентабельный вид. Мои волосы все еще преимущественно темные. Морщин у меня немного, но это потому, что несколько лишних фунтов округляют и мое лицо. Наверное, я выгляжу как и любая другая издерганная мамочка, которой уже давно перевалило за сорок. Вердикт – принимайте такой, какая есть.

Я медленно спускаюсь вниз. Фло, к моему удивлению, уже встала и уютно устроилась на диване в гостиной с чашкой чая и книгой. Судя по обложке, это новинка Стивена Кинга.

– Как я выгляжу?

Она поднимает глаза:

– Устало.

– Спасибо. А кроме этого?

Я остановила свой выбор на джинсах, черной рубашке и воротничке. Чтобы дать людям понять, кто я, но также намекнуть, что я не на службе.

– Не уверена насчет черного.

– Неоновые цвета и ажурные чулки я решила приберечь.

– Для чего?

– Канун Рождества?

– Вводи их постепенно.

– Я так и собиралась.

Она улыбается:

– Мам, ты выглядишь потрясающе.

– Спасибо. – Я нерешительно добавляю: – А ты?

– Я?

– Ты в порядке?

– Все нормально.

– Правда?

– Мам, давай не будем к этому больше возвращаться. Нет, я тебя не ненавижу. Да, я расстроена тем, что мы уехали из Ноттингема. Но ведь это временно, верно? Как ты часто говоришь – ничего не попишешь.

– Иногда ты кажешься мне чересчур взрослой.

– Одна из нас должна быть взрослой.

Мне хочется подойти к ней и крепко обнять. Но она уже снова уткнулась в книгу.

– Ты придешь сегодня на службу?

– Это необходимо?

– На твое усмотрение.

– Вообще-то я думала прогуляться по кладбищу. Пофотографировать.

– Ладно. Желаю приятно провести время.

Я пытаюсь игнорировать едва ощутимый укол разочарования. Конечно же, ей не хочется слушать службу в маленькой, покрытой плесенью часовне. Ей пятнадцать лет. И я не верю в навязывание детям своих убеждений.

Моя мама пыталась это делать. Я помню, как меня таскали на службы, меня, маленькую непоседу, втиснутую в ее «лучшее», неудобное, застиранное платье. Скамьи были жесткими, часовня – холодной, а при виде священника в черной одежде я начинала плакать. Позже религия превратилась в один из маминых костылей, наряду с джином и голосами в голове. На меня все это произвело обратный эффект. Я сбежала при первой же возможности.

Вера должна быть сознательным выбором, а не чем-то, что тебе навязали путем промывания мозгов, когда ты слишком юн и не способен понять или усомниться. Веру невозможно передать детям как наследство. Она неосязаема и не абсолютна. Даже для священника. Над ней необходимо постоянно работать, как над браком или воспитанием детей.

Любой может усомниться. Естественно. Случаются несчастья. Некоторые события заставляют тебя задаться вопросом – существует ли Бог, и если существует, то почему он такой ублюдок. Но правда заключается в том, что несчастья случаются не из-за Бога. Он не сидит в своей небесной канцелярии, придумывая способы «испытать» нашу веру, подобно персонажу Эда Харриса из «Шоу Трумана».

Несчастья случаются потому, что жизнь – это серия случайных, непредсказуемых событий. На всем ее протяжении мы совершаем ошибки. Но Господь милостив. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Я хватаю висящее на спинке кухонного стула худи и снова заглядываю в гостиную.

– Ладно. Я, пожалуй, пойду.

– Мам?

– Да?

– Что ты собираешься делать с тем портфелем?

Если честно, я не знаю. Его содержимое потрясло меня сильнее, чем я готова себе признаться. И уж точно гораздо сильнее, чем я готова признаться Фло. Откуда он взялся? Кто мог его оставить? И почему?

– Я еще не знаю. Может, поговорю о нем с Аароном.

Она кривится:

– Жутковатый тип.

Я хочу сказать ей, чтобы она не судила строго, но на самом деле мне он тоже кажется жутковатым. Я не совсем понимаю почему. По долгу службы мне часто приходится сталкиваться со всякими странными личностями. Но что-то в Аароне меня пугает, пробуждает чувства, которые я предпочла бы забыть.

– Давай поговорим об этом позже.

Я продеваю руки в рукава худи.

– Ладно. И еще одно.

– Что?

– Тебе лучше взять другое худи. Это провонялось дымом.

Глава 7

Когда я вхожу в часовню, Аарон стоит в глубине, беседуя с упитанным кудрявым викарием. Только полдесятого, и еще нет никого из верующих.

По какой-то причине, возможно, потому, что оба резко оборачиваются, у меня создается впечатление, что они говорили обо мне. Возможно, это паранойя. А может, и нет. Почему бы им не говорить обо мне? Я новенькая. Но мне не по себе. Я заставляю себя улыбнуться.

– Привет. Не помешала?

– Преподобная Брукс! – радостно восклицает кудрявый викарий. – Я преподобный Раштон – Брайан. Наконец-то мы знакомы лично!

Он протягивает пухлую руку. Это невысокий, плотно сложенный мужчина с пятнистым лицом цвета говяжьей солонины, что указывает на любовь к простым радостям жизни. В его живых блестящих глазах пляшут чертики. Если бы не пасторский воротничок, я бы предположила, что передо мной владелец паба или, возможно, брат Тук из баллад о Робин Гуде.

– Мы – и особенно я – очень рады, что вы наконец-то здесь.

Я пожимаю его руку:

– Благодарю.

– Как вы себя чувствуете на новом месте? Или еще слишком рано об этом говорить?

– Неплохо, хотя для того, чтобы полностью освоиться, всегда требуется время. Ну, вы и сами знаете, каково это.

– Вообще-то нет. Я служу в Уорблерс-Грин уже почти тридцать лет. Я очень ленивый, знаю, знаю. Но мне понравился этот приход, и, конечно, – он с заговорщическим видом наклоняется ближе, – тут рядом есть весьма недурной паб.

Он фыркает и заливается низким, многозначительным и очень заразительным смехом.

– А вот тут я вас очень даже понимаю.

– Должно быть, наши места представляют огромный контраст с Ноттингемом.

– Именно так.

– Постарайтесь быть снисходительной к такой неотесанной деревенщине, как мы. Если узнать нас поближе, мы не так уж плохи. В последнее время даже не сжигаем вновь прибывших. Во всяком случае, после солнцестояния такого точно не было.

Он снова фыркает, и его лицо краснеет еще сильнее. Он извлекает из кармана платок и промокает лоб.

Аарон откашливается.

– Тема сегодняшней службы – новые друзья и новое начало, – произносит он похоронным голосом, в котором нет ни капли дружелюбия. – Преподобный Раштон счел это уместным.

– Вам не обязательно что-либо делать или говорить, – добавляет Раштон. – Мы представим вас официально позже. Но это очень хорошо, что вы здесь. – Он подмигивает. – Весть о вашем приезде уже разнеслась. Всем не терпится увидеть новую леди-викария.

Я напрягаюсь:

– Отлично.

– Что ж, тогда нам, пожалуй, надо подготовиться. – Раштон запихивает платок обратно в карман и хлопает в ладоши. – Наша публика скоро начнет подтягиваться.

Аарон направляется к алтарю. Я сажусь на одну из передних скамей.

– Кстати. – Раштон слегка оборачивается в мою сторону. Мне кажется, он делает это с нарочитой небрежностью. – Аарон рассказал мне, что вы вчера познакомились с Саймоном Харпером и его дочерью.

Ага, так вот о чем они говорили.

– Да. Это было впечатляющее знакомство.

Он некоторое время молчит, тщательно подбирая слова.

– Семья Харперов живет в этих местах на протяжении многих поколений. Их родословная восходит… Я не знаю, слышали ли вы о здешних мучениках.

– О протестантах, которых убили во времена правления Марии Первой?

– Отлично! – радуется он.

– Я нашла информацию о них в Интернете.

– Ага. Ну, в этих местах вы будете часто о них слышать. Предки Саймона Харпера были среди мучеников, сожженных на костре. На кладбище есть памятник в их честь.

– Мы его видели. Кто-то разложил вокруг него «сожженных девочек».

Его кустистые брови ползут вверх.

– Сожженных девочек? Вы тщательно проработали эту тему. Многим они кажутся жутковатыми, но мы, жители Сассекса, очень гордимся нашими сожженными мучениками! – Он снова фыркает, затем его лицо становится серьезным и он продолжает: – Как бы то ни было, я уже упомянул, что Харперов можно назвать столпами здешнего общества. Их тут очень уважают. Они всегда много делали и делают для деревни и церкви.

– Например?

– Пожертвования, сбор средств на благотворительность. В их бизнесе задействовано много местных жителей.

Деньги, – думаю я. – Все всегда сводится к ним.

– Я думала о том, чтобы заглянуть к ним, – говорю я. – Убедиться в том, что Поппи в порядке.

– Что ж, вам не повредит познакомиться с Харперами. – Он проницательно смотрит на меня. – Если вы еще о чем-то хотите спросить, что бы это ни было, я с радостью вам помогу.

Я думаю о портфеле, который лежит на столе у меня в кухне. О странной карточке. Может, Раштон что-то знает? Вероятно, да. Но я не уверена в том, что сейчас удачный момент, чтобы затрагивать эту тему.

– Спасибо. – Я улыбаюсь. – Если мне что-то придет в голову, я обязательно к вам обращусь.


Служба проходит быстро. Церковь заполнена почти наполовину. Вероятно, это объясняется любопытством, и все же для меня это непривычное зрелище. Даже в моей предыдущей церкви, которую прихожане по городским меркам посещали довольно активно, я считала удачей, если бывала заполнена хотя бы на четверть скамей. И не все прихожане здесь пожилые. Мое внимание привлекает темноволосый мужчина. Ему явно за сорок, и он сидит один в самом конце прохода. Также тут присутствует несколько семей. Харперов, кстати, нет, так что их поддержка, видимо, ограничивается финансовой составляющей.

На протяжении всей службы я ощущаю на себе взгляды. Говорю себе, что это вполне объяснимо. Я новичок. Я женщина. Они видят воротничок, а не меня.

Раштон говорит горячо, с бьющим через край энтузиазмом. Он использует юмор точно и выверенно, не слишком налегая на библейские тексты. Это может показаться странным, но люди приходят в церковь не затем, чтобы послушать выдержки из Библии. Начнем с того, что она была написана тысячи лет назад, и несколько суховато. Лучшие викарии цитируют Библию таким образом, чтобы она отражала жизнь и заботы их паствы. Раштон делает это превосходно. Если бы я не приковывала к себе столько внимания, начала бы делать пометки.

Хотя вот уже более пятнадцати лет я практикующий викарий, мне все еще кажется, что я учусь. Возможно, будучи женщиной, я осознаю, насколько больше усилий мне необходимо прилагать, чтобы меня воспринимали всерьез. С другой стороны, вероятно, все взрослые люди временами чувствуют себя так. Как будто мы лишь играем во взрослых, внутри по-прежнему оставаясь детьми, нарядившимися в слишком большую одежду и мечтающими о том, чтобы кто-то заверил нас: на самом деле чудовищ не существует.

Итак, служба Раштона оказывается приятной и… короткой. Вскоре паства направляется к выходу. Раштон стоит у дверей, пожимая руки и перекидываясь с людьми ничего не значащими фразами. Я держусь поодаль, не желая вторгаться в это общение. Кое-кто спрашивает у меня, как я обживаюсь на новом месте. Другие говорят, что им приятно видеть в церкви новое лицо. Некоторые меня подчеркнуто игнорируют. Это тоже нормально. Наконец последняя, пушистая седая голова проплывает мимо и я вздыхаю с облегчением. Мое первое появление на публике осталось позади. Раштон извлекает ключи от машины.

– Я поехал, нужно быть в Уорблерс-Грин к половине двенадцатого, так что увидимся завтра.

– Завтра?

– Приходское собрание. В девять утра здесь, в часовне. Просто чтобы покончить со всеми скучными организационными моментами.

– Ах, ну да, конечно.

Должно быть, я забыла. Или, возможно, никто мне об этом не говорил. Мой перевод был таким стремительным, как будто Деркину не терпелось от меня избавиться.

– Может, мы могли бы как-нибудь встретиться в неформальной обстановке, за кофе или, еще лучше, за пинтой пива? – продолжает Раштон.

– Было бы неплохо.

– Отлично. У меня есть ваш номер. Я напишу в ватсап.

Он снова хватает мою руку и начинает энергично ее трясти.

– Уверен, вы здесь скоро почувствуете себя на своем месте.

Я улыбаюсь:

– Я уже чувствую себя как дома.

Он трусит к своему ярко-желтому фиату. Я машу ему вслед и возвращаюсь в церковь. Аарон уже собрал все молитвенники и снова скрылся в офисе. Я не знакома со всеми способностями и умениями Аарона, но среди них явно числятся бесшумные исчезновения и возникновения.

Несколько мгновений я просто стою, оглядывая часовню. Когда верующие покидают церковь после службы, всегда ощущается нечто, похожее на медленный выдох перед заслуженным отдыхом. Присутствие всех этих душ оставляет после себя эхо.

Вот только часовня не опустела. То есть не вполне опустела. На передней скамье сидит какая-то фигура. Я думала, что все уже ушли. Интересно, почему Аарон не проводил этого человека к выходу. Не то чтобы у Господа имеются нерабочие часы, просто очень немногие церкви могут позволить себе держать двери постоянно открытыми. В бедняцких районах города это привлекало бы пьяниц, наркозависимых и проституток. Здесь, насколько я понимаю, это могут быть лисы, летучие мыши и кролики.

Я медленно иду по проходу к сидящей фигуре. В тусклом освещении она похожа на тень.

– Прошу прощения?

Фигура не оборачивается. Она совсем маленькая, почти детская. Но ведь невозможно уйти из церкви, забыв забрать ребенка?

– С вами все хорошо?

Фигурка по-прежнему не оборачивается. И вдруг я понимаю, что в воздухе ощущается какой-то запах. Он едва уловимый, но вполне отчетливый. Это дым. Что-то горит.

– Преподобная?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь, прищурившись от яркого солнечного света, бьющего в часовню сквозь открытые двери. Аарон. Опять.

– Гос… Вы не могли бы прекратить этим заниматься?

– Чем заниматься?

– Простите. Неважно. Чей это ребенок?

– Какой ребенок?

– Вот… – Я оборачиваюсь, чтобы указать на фигурку на передней скамье.

Моргаю. Скамья пуста, не считая переброшенного через спинку черного пальто, забытого кем-то из прихожан. Капюшон торчит вверх, и в тусклом освещении, если прищуриться, можно принять это за человека.

Аарон делает что-то странное со своими губами. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, что он улыбается.

– Думаю, это пальто миссис Хартман. Она всегда его забывает. Я ей позже его занесу.

Он идет к скамье, берет пальто и перебрасывает его через руку. Я чувствую, как вспыхивают мои щеки.

– Хорошо. Спасибо. Простите. Оно выглядело в точности как… – Я замолкаю, понимая, что несу околесицу. Мне необходимо вернуть себе авторитет. – Почему бы мне не отвезти миссис Хартман ее пальто?

Он хмурится:

– Видите ли, она живет в самом конце Пибоди-лейн, недалеко от фермы Харпера.

Я настораживаюсь. Протягиваю руку за пальто.

– Ничего страшного.

Глава 8

Джоан Хартман живет в хорошеньком побеленном одноэтажном домике возле проселочной дороги, настолько узкой, что по ней едва может проехать автомобиль. К счастью, мне никто не повстречался, не считая семейства фазанов, которые долго смотрели на машину ярко-оранжевыми глазами, прежде чем скрыться вперевалку в окаймляющих дорогу кустах.

– Крылья. Бог дал вам крылья! – бормочу я.

Я останавливаюсь перед домом и выбираюсь из машины, сжимая в руках пальто Джоан. Входная дверь расположена сбоку. Я открываю калитку и иду по дорожке, окаймленной люпинами и мальвами. Обычно, когда навещаешь пожилых прихожан, приходится громко стучать не меньше трех раз, пока они подойдут к двери. К моему удивлению, не успеваю я поднять руку, как дверь распахивается.

Джоан Хартман смотрит на меня, сощурив затуманенные катарактой глаза и тяжело опираясь на трость. Это старушка от силы пяти футов росту, с белыми волосами. На ней фиолетовое платье.

– Добрый день. – Думаю, ей нужно напомнить, кто я такая. – Я…

– Знаю, – произносит она. – Я надеялась, что вы приедете.

Она разворачивается и семенит вглубь домика.

Расценив это как приглашение войти, я следую за ней, прикрыв за собой дверь. Внутри царят полумрак и приятная прохлада. Окна маленькие, со свинцовым переплетом, стены сложены из толстого камня. Входная дверь ведет прямо в кухню, настолько низкую, что моя голова касается покоробившихся деревянных балок. Пол вымощен каменной плиткой, а в потрепанной корзине у старой плиты, конечно же, дремлет кошка.

Джоан шаркает дальше – в расположенную чуть ниже гостиную. Она тоже низкая и длинная, занимает всю заднюю часть домика. Французские окна выходят в сад. Одну из стен закрывает огромный книжный шкаф. Его полки плотно забиты, корешки многих книг потрепаны. Кроме шкафа комната меблирована лишь продавленным диваном и стулом с высокой спинкой возле большого журнального столика. На столике стоит бутылка хереса и два бокала. Два.

Я надеялась, что вы приедете.

Джоан опускается на стул с высокой спинкой. Я стою, ощущая неловкость и продолжая сжимать пальто.

– Простите, что я вас побеспокоила, но вы оставили это в церкви.

– Благодарю вас, дорогая. Просто положите его где-нибудь. Вы не могли бы налить мне бокал хереса? И себе тоже налейте.

– Вы очень добры, но я за рулем.

Я наливаю полный бокал и подаю его Джоан.

– Садитесь, – говорит она, указывая на продавленный диван.

Я почти уверена, что если я на него сяду, то уже никогда не встану. Все же я осторожно присаживаюсь в эту топкую бархатную дыру, и мои колени взлетают к подбородку.

Джоан потягивает херес.

– Так как вам тут нравится?

– О, все прекрасно. Все очень дружелюбны.

– Вы приехали из Ноттингема?

– Да.

– Резкая перемена, не так ли?

Катаракта не в состоянии скрыть любопытство в ее взгляде. Я решаю все же выпить и наливаю себе немного хереса, с трудом дотянувшись до стола.

– Я уверена, что скоро привыкну.

– Вам рассказали о преподобном Флетчере?

– Да. Это очень печально.

– Он был моим другом.

– Примите мои соболезнования.

Она кивает.

– Как вам часовня?

Я в нерешительности молчу.

– Она очень отличается от моей прошлой церкви.

– У нее богатая история.

– Как и у большинства старых церквей.

– Вы слышали о сассекских мучениках?

– Я о них читала.

Она невозмутимо продолжает:

– Шестерых протестантов – мужчин и женщин – схватили и сожгли на костре. Две юные девушки – Абигайль и Мэгги – укрылись в часовне. Но их кто-то выдал. Их поймали и подвергли пыткам, после чего казнили прямо возле часовни.

– Ничего себе история.

– Вы видели кукол из веточек на мемориале?

– Да. Люди делают их в память о мучениках.

Ее глаза заблестели.

– Не совсем. Утверждают, что в часовне обитают призраки Абигайль и Мэгги и являются тем, у кого будут проблемы. Если вы увидите сожженных девочек, вас постигнет какое-то несчастье. Именно поэтому жители деревни начали когда-то делать этих кукол. Тем самым они надеялись отпугнуть мстительных призраков.

Я начинаю ерзать, по-прежнему утопая в диване. Из-за него у меня взмокла нижняя часть спины.

– Что ж, каждой церкви необходима занимательная история о привидениях.

– Вы не верите в привидения?

Я вспоминаю фигуру, которая привиделась мне в часовне. Запах гари.

Всего лишь пальто. Всего лишь воображение.

Я решительно качаю головой:

– Нет. А я очень много времени провела на кладбищах.

Она снова тихо усмехается:

– Преподобный Флетчер был зачарован этой историей. Начал изучать историю нашей деревни. Вот так он и заинтересовался другими девочками.

– Другими девочками?

– Теми, которые исчезли.

– Простите, не поняла.

Я смотрю на нее в растерянности, сбитая с толку шквалом возникших вопросов и внезапной сменой в направлении беседы.

– Мерри и Джой, – продолжает она. – Им было по пятнадцать лет. Лучшие подружки. Бесследно исчезли тридцать лет назад. Полиция решила, что они сбежали. Не все были в этом уверены, но их так и не нашли, так что доказать что-либо было невозможно.

Пот стекает по моей спине.

– Я этого случая не припоминаю.

Она склоняет голову набок.

– Ну, вы и сами тогда были слишком юной. Кроме того, новости в ту пору не показывали круглые сутки, не то что теперь. Да и социальных сетей не было. – Она грустно улыбается. – Люди забывают.

– Но вы не забыли.

– Нет. Вообще-то я одна из последних, кто все же помнит. Дорин, мать Джой, страдает деменцией. А мать и брат Мерри покинули деревню. Почти день в день через год после ее исчезновения. Просто исчезли. Не взяв с собой ничего.

– Что ж, горе иногда толкает людей на странные поступки.

Я ставлю бокал из-под хереса на стол. Он пуст. Пора откланиваться.

– Благодарю за угощение, Джоан, но мне необходимо вернуться к дочери.

И начинаю извлекать себя из глубин дивана.

– Разве вы не хотите узнать о преподобном Флетчере?

– Может быть, в другой…

– Он считал, что знает, что случилось с Мерри и Джой.

Я застываю, сложенная пополам.

– Правда? И что?

– Он отказался мне об этом рассказывать. Но что бы это ни было, это его очень тревожило.

– Вы думаете, он из-за этого покончил с собой?

– Нет.

Ее подернутые молочной дымкой глаза снова поблескивают, и я понимаю две вещи: Джоан оставила пальто в часовне вовсе не случайно и проблем у меня гораздо больше, чем я полагала.

– Я думаю, его из-за этого убили.

Глава 9

Фло заряжает новую пленку в свой фотоаппарат. Ей приятно ощущать вес тяжелого «Никона» в руках. Он служит для нее чем-то вроде щита. Ей тут понадобится новая проявочная комната. Мама что-то говорила о подвале. Еще за домом есть какой-то флигель. Надо будет чуть позже осмотреть и то, и другое.

В их старом доме проявочная комната была ее убежищем. Проявляя фотографии, Фло всегда чувствовала себя спокойно и уверенно. Это было ее личное пространство. Она чувствовала себя там более защищенной, чем в спальне, куда мама все-таки иногда заходила, к тому же почти без стука.

А в проявочную мама никогда не заходила без разрешения, чтобы случайно не испортить фотографии Фло. Болтающаяся на двери табличка «Не входить», видимо, действительно что-то для нее означала. Иногда, когда Фло хотела побыть в одиночестве, она просто вешала эту табличку на дверь и сидела в темноте, ничего не проявляя. Просто пользуясь этой паузой.

Она никогда маме об этом не рассказывала. Она много о чем не рассказывала своей маме. Например, о том, как курила травку дома у Крейга Херона. Или о том, как напилась на одной из вечеринок и позволила Леону залезть к себе в трусики в ванной. Если честно, ни один из них не получил особого удовольствия, но зато это позволило обоим хвастаться тем, что произошло, и не чувствовать себя абсолютными девственниками. Фло практически уверена, что Леон гей, но она не против поддерживать с ним отношения, пока он не будет готов объявить об этом открыто.

Она держит все это в тайне не потому, что ее мама викарий. Она ни о чем ей не рассказывает, потому что она мама и, как бы сильно Фло ее ни любила и как бы близки они ни были, есть вещи, которыми просто невозможно поделиться с мамой.

То, что она викарий, – это просто работа. С точки зрения Фло, такая же, как и любая другая. Мама, подобно социальному работнику или врачу, обсуждает с людьми их проблемы. Организовывает молодежные группы, школьные праздники и утренние чаепития. Она также ходит на встречи с людьми, которые ей не особо нравятся. Единственная разница заключается в том, что у нее есть особая рабочая одежда.

С другой стороны, все носят форму, размышляет Фло, даже в школе. Но, кроме официальной формы, есть еще сумка, которую ты носишь, и туфли – они определяют, кто ты. Богат или беден. Крут или так себе.

Фло рада, что она всегда отличалась от других (ее подруга Кайли окрестила их нонконформистками). Это означало, что Фло не принадлежала ни к одной из группировок. Она не пользовалась популярностью, но и не была предметом насмешек. По большей части ее просто не замечали.

Конечно, у нее были кое-какие проблемы из-за работы ее мамы, но она не обращала на обидчиков внимания, и им это быстро надоело. Лучшая защита – быть неинтересной для задир.

Вот если бы не та маленькая девочка Руби. Мама и ее церковь попали во все газеты. Тогда-то ситуация и начала ухудшаться. Их входную дверь расписали граффити, окна в церкви побили, и кто-то приходил к их дому, обзывая маму по-настоящему гадкими словами.

Фло ни разу не пожаловалась маме на то, как обзывали в школе ее, не рассказывала и о сообщениях, которые получала в снапчате. Она не хотела волновать ее еще больше. Фло хранит свои тайны. И практически уверена, что у мамы тоже имеются секреты.

По мере взросления Фло начала обращать внимание на разные моменты. Например, на то, что мама никогда не рассказывает о своей семье. Она всегда говорила, что бабушка и дедушка Фло умерли. Но их фотографий нет. Как и маминых снимков, когда она была моложе. И у мамы нет ни одного аккаунта в соцсетях. Даже на Фейсбуке.

«Реальные друзья гораздо важнее виртуальных фолловеров, – любит повторять она. – Один настоящий друг стоит дюжины приятелей».

Фло это понимает. Она не из тех, кто измеряет свою жизнь лайками в Инсте. Она предпочитает находиться снаружи, заглядывая внутрь. Возможно, это одна из причин ее увлечения фотографией. Но иногда ей кажется, что она чего-то не знает. Что мама что-то от нее скрывает. Или от чего-то прячется сама. Иногда Фло думает о том, что надо бы ее расспросить, попробовать разговорить. Но до этого ей никак не удавалось подобрать удобный момент. А теперь с этим переездом и прочими неурядицами момент и вовсе неподходящий.

Заправив пленку, Фло вешает фотоаппарат себе на шею и выходит из дома. Она обводит взглядом кладбище. Покосившиеся надгробья доходят почти до их входной двери, и ей это очень нравится. У церкви в Ноттингеме не было кладбища. Она находилась в самом центре города, окруженная узкими улицами и лишь небольшой лужайкой травы, как правило загаженной собаками и усыпанной использованными иглами. На ступенях самой церкви часто отсыпался какой-нибудь пьяница.

Эта часовня более традиционна, хотя, с другой стороны, как раз наоборот. Она совсем не такая, как показывают по телевидению, во всяком случае по британскому телевидению. Она как будто сошла с какой-то картины. Что там была за картина со старухой и мужчиной, который держит вилы? Забыла. Как бы то ни было, часовня ее напоминает. Та еще трущоба, конечно. Но еще она странная и жутковатая. Она должна хорошо получиться на фотографиях, размышляет Фло, особенно на черно-белых. А если снимки еще слегка подретушировать, можно придать ей по-настоящему готический облик.

Она бредет между плитами, и высокая трава щекочет ей ноги. Большинство надгробий такие старые, что надписи стерлись. Но на некоторых ей удается различить имена и даты. В те времена люди жили мало. Столько испытаний и болезней. Самым удачливым удавалось дожить до сорока.

Она фотографирует несколько надписей. Затем обходит часовню с тыльной стороны. Тут, на небольшом возвышении, тоже много могил. Некоторые выглядят более новыми и немного более ухоженными. Но трава здесь все так же нестрижена, и все вокруг заросло одуванчиками и лютиками. Фло делает несколько снимков обратной стороны часовни. Солнце стоит высоко, и здание получается в основном в виде силуэта.

Она отирает предплечьем лоб. Последние две недели были влажными и душными, и Фло плохо спала прошлой ночью. Она скучает по своей бывшей комнате, которая была немного сырой, но просторной. Кроме того, она придала ей тот вид, который хотела, заклеив стены постерами своих любимых групп, фильмов и телевизионных шоу.

Ее комната здесь – маленькая и душная. Крошечное окно открывается лишь наполовину и почти не пропускает воздух. Хуже того, крыша у домика скатная, о чем она постоянно забывает и бьется головой о потолок. Все же, как часто повторяет ее мама, ничего не попишешь.

Тем не менее все это полное дерьмо.

Она спускается обратно, раздвигая ногами траву и направляясь к задней части их домика. Флигель представляет собой полуразвалившееся кирпичное строение, вплотную примыкающее к кухне. Скорее всего, когда-то это был надворный туалет. Мама считает, что туда проведено электричество, но, глядя на него сейчас, Фло в этом сомневается. Она толкает полусгнившую деревянную дверь. Ей в нос бьет запах мочи, следом раздается возглас:

– Черт!

Она моргает, глядя в темноту. Какая-то долговязая фигура торопливо застегивает ширинку. Их взгляды встречаются. Он разворачивается и пытается протиснуться мимо нее. Но годы занятий самообороной, на которые мама отдала ее в семь лет, научили Фло реагировать очень быстро. И не заморачиваться вопросами приличия. Она хватает его за плечи, бьет коленом в пах и с силой толкает.

Он падает на землю снаружи и перекатывается на спину, сжимая пах.

– Ауууу. Мои яйца.

Фло складывает руки на груди и смотрит на него сверху вниз.

– Кто ты такой, черт тебя дери, и какого хрена ты мочишься в нашем флигеле?

Глава 10

Я оставляю мисс Марпл потягивать свой херес, чувствуя себя еще хуже, чем утром.

Разумеется, это все вздор. Причудливые измышления мозга, которому больше нечем заняться. Я не меньше других люблю «Убийства в Мидсомере»[3], но в реальной жизни никто не убивает деревенских викариев потому, что они «слишком много знают».

Реальная жизнь совсем не такая. Из пасторских визитов в тюрьму мне известно, что реальные преступления не умные и не замысловатые. Они случайные и плохо продуманные. Убийцам их преступления очень редко «сходят с рук», а если это и происходит, то скорее благодаря удачному стечению обстоятельств, чем планированию. Убийство – это почти всегда акт отчаяния, без продумывания последствий. Для жизни и для души.

Я разгоняюсь до тридцати. Я так погружена в свои мысли, что чуть не проезжаю мимо деревянного указателя фермы Харпера.

Блин!

Я резко торможу, сдаю назад и въезжаю на длинную, посыпанную гравием дорогу. Петляя между полями, она ведет к красивому, сложенному из красного кирпича дому под шиферной крышей, расположенному на вершине холма. Дом явно достраивали и совершенствовали – из огромного окна и большой оранжереи открывается потрясающий воображение вид на окрестности до самого Даунс.

Я паркую машину рядом с видавшим виды грузовичком и ренджровером Саймона Харпера и выхожу. Мне в нос тут же бьет запах навоза и чего-то слегка гниющего. В одном поле пасется стадо коричневых коров, а второе усеяно комочками овец.

Подойдя ближе, я вижу, что еще один участок превращен в паддок для двух ухоженных гнедых лошадей. Левее виднеются сараи и амбары, а также современное строение, похожее на склад. Видимо, это и есть бойня.

Я не сентиментальна в отношении животных. Я ненавижу жестокость, но ем мясо и понимаю, что оно не падает с неба и не вырастает в «Теско». Животное погибает, и максимум, что мы должны сделать, – это обеспечить ему хорошую жизнь и быструю безболезненную смерть. С разных точек зрения это даже хорошо, что бойня находится прямо на ферме. И все же мне становится не по себе при мысли о том, что маленькая девочка случайно туда забрела. Как вообще она могла просто «забрести» на бойню? Я снова вспоминаю безразличный взгляд Поппи, агрессивное бахвальство Саймона. Смущение? Или чувство вины?

Хрустя гравием, я иду к входной двери дома. Это именно то, от чего меня предостерег бы епископ Деркин. Он посоветовал бы мне не совать нос не в свое дело. Не докучать людям своим присутствием. Хотя именно поэтому я и стала священником. Чтобы защищать невинных. Священнику рассказывают многое из того, что предпочитают утаить от полиции или социальных работников. Кроме того, белый воротничок позволяет проникнуть в места, недоступные для большинства обычных людей. Он работает почти как удостоверение сотрудника полиции.

Я поднимаю руку и коротко стучу. До меня доносятся чьи-то голоса, после чего дверь распахивается. Тоненькая девочка-подросток в укороченных джинсах и майке стоит, небрежно прислонившись к дверному косяку. Ее белокурые волосы кое-как собраны в хвост.

У нее есть старшая сестра, Роузи.

– Я вас слушаю.

– Привет. Я Джек Брукс, новый священник в Чепел-Крофт.

Она продолжает молча на меня смотреть.

– Вчера с твоей сестрой произошел неприятный случай. Я просто решила заглянуть и узнать, все ли с ней в порядке.

Она вздыхает, делает шаг назад и зовет:

– Ма-ам?

– Что случилось? – откликается откуда-то сверху женский голос.

– Викарий. Насчет Поппи.

– Скажи ей, что я сейчас подойду.

Девочка одаривает меня быстрой неискренней улыбкой.

– Она сейчас подойдет.

С этим она разворачивается на одной тщательно ухоженной ножке и скрывается в доме, не приглашая меня войти. Вообще не произнеся больше ни единого слова. Ну и ладно. Я вхожу.

Холл необъятен и благодаря огромному окну залит светом. Деревянная лестница, извиваясь, поднимается к площадке второго этажа. Судя по всему, бизнес процветает.

– Здравствуйте.

По лестнице спускается еще одна тоненькая блондинка. Какое-то мгновение я пытаюсь сообразить, не упоминалась ли в разговорах третья сестра. Но, когда женская фигура подходит ближе, я пересматриваю первоначальное мнение. Эта женщина явно постарше – несмотря на искусное применение косметики, процесс старения отменить невозможно. Ей, вероятно, уже за сорок, как и мне. Все же сходство со старшей дочерью необычайное.

– Здравствуйте. Я преподобная Брукс. Джек.

Женщина плавно идет ко мне по каменным плитам пола. В ее присутствии я начинаю казаться себе неухоженной и неопрятной.

– Эмма Харпер. Рада знакомству. Мне рассказали все о вчерашнем недоразумении. – Она улыбается. – Мне очень жаль, что вас в него тоже впутали.

– Ничего страшного. Я была рада помочь. И только хотела убедиться, что с Поппи все в порядке.

– Конечно, с ней все хорошо. Входите же. Я уверена, что она хотела бы с вами поздороваться. Кофе?

– Спасибо, – говорю я. – С удовольствием.

Эмма любезна и мила. Но… не слишком ли? Или я просто придираюсь к ней из-за ее мужа?

Я иду за ней в кухню, которую как будто перенесли сюда непосредственно из передачи «Гранд Дизайнс». Огромный остров, гранитные рабочие поверхности, сверкающая утварь и бытовая техника. Полный фарш. Кухня переходит в стеклянную оранжерею, в которой стоят длинный стол и скамьи, удобные диваны, покачивается подвесное кресло-яйцо.

Я ощущаю укол зависти. Я никогда не буду жить в подобном месте. Если мне повезет, церковь позволит мне остаться в доме, в котором я буду обитать на момент окончания службы, в обмен на мою дальнейшую помощь в делах церкви. Если не повезет, меня вышвырнут на улицу, вынудив снимать жилье, в то время как у меня не будет ни сбережений, ни активов.

Такова судьба викария. Разумеется, нам предоставляется бесплатное жилье, и если проявить смекалку, можно скопить на скромный вклад. Но заработок викариев в Соединенном Королевстве приблизительно вдвое меньше среднего, а с дочерью-подростком денег постоянно не хватает. В настоящий момент моих сбережений хватило бы только на то, чтобы купить вагончик возле мусорной ямы.

– У вас очень красивый дом, – говорю я.

– Да? – Эмма обводит окружающее пространство взглядом, как будто заметив его впервые. – Да, спасибо.

Она подходит к элегантной кофемашине, которая, вероятно, стоит больше моего автомобиля. Зеленоглазый монстр утробно ворчит.

– Капучино, латте, эспрессо?

Я прикусываю язык, чтобы не сказать «Нескафе».

– Просто черный кофе, спасибо. Без сахара.

– Чудесно.

Под клекотание кофемашины я подхожу к складным дверям и выглядываю наружу. Часть поля отгородили, превратив в сад с деревянной рамой для лазания, детской горкой и батутом, на котором прыгает Поппи. Вверх, вниз, вверх, вниз, волосы взлетают и развеваются. Но, когда она оборачивается, я вижу ее застывшее, лишенное какого-либо выражения лицо. На нем нет ни улыбки, ни радости. Обескураживающее зрелище.

– Она может заниматься этим часами напролет.

Эмма подходит ко мне и протягивает кружку с кофе.

– Должно быть, это доставляет ей удовольствие.

– Трудно сказать. Имея дело с Поппи, часто не поймешь, как она к чему относится. – Она оборачивается ко мне. – У вас есть дети, преподобная?

– Только одна дочь. Флоренс, Фло. Ей пятнадцать.

– Ага, столько же, сколько моей старшей дочери, Роузи. Флоренс пойдет в местную школу в Уорблерс-Грин?

– Да.

– О, прекрасно. Нам нужно их познакомить.

– Это было бы чудесно.

Я не понимаю, как эти двое смогут найти общий язык. Но чудеса случаются.

– Так, значит, ваш муж тоже викарий?

– Был викарием. – Я сглатываю. – Он умер, когда Фло была еще совсем малышкой.

– О, мне очень жаль.

– Спасибо.

– Вы воспитывали Фло в одиночку? Должно быть, вам пришлось нелегко.

– Быть родителем нелегко. Точка.

– И не говорите. Если бы я знала, как будет сложно с Поппи по сравнению с Роузи, я бы, возможно, ограничилась одним ребенком. Это не значит, что я жалею о том, что она у меня есть, – добавляет Эмма, поняв, что сболтнула лишнее. – Давайте присядем.

Мы подходим к столу и усаживаемся на скамейки. Стильно, но неудобно.

– Как Поппи? – спрашиваю я, снова возвращая разговор к цели моего визита. – Она вчера выглядела очень расстроенной.

– О да, конечно. Мне очень жаль, что все это произошло.

– Наверное, сложно запретить детям привязываться к животным?

– Саймон показал Роузи бойню, когда ей было приблизительно столько лет, сколько сейчас Поппи.

– В самом деле?

– Это часть их наследия, их корни. Это источник нашего дохода. Роузи это не обескуражило. Она не такая, как Поппи.

– Она присматривала вчера за Поппи?

– Да, она очень хорошо умеет с ней обращаться. Но с Поппи бывает трудно. Бедняжка Роузи…

– Мне все еще не совсем понятно, как Поппи оказалась вся в крови.

Она улыбается одними губами.

– На бойне много крови.

Я понимаю. Но это не ответ на мой вопрос. Я бросаю взгляд в окно и вижу, что батут опустел. Кухонная дверь распахивается, и входит Поппи.

– Привет, милая, – говорит Эмма.

Поппи замечает на скамье у стола меня.

– Привет, Поппи. Ты меня помнишь? Мы виделись вчера.

Кивок.

– Как у тебя дела?

– Мне купят хомяка.

Мои брови взлетают вверх.

– Отлично.

– Это была идея Саймона, – говорит Эмма. – Но не забывай, Поппи, тебе придется за ним убирать. Мамочка этого делать не будет.

– И папочка тоже, – раздается у нас за спиной низкий звучный голос.

Я оборачиваюсь. В дверях стоит Саймон Харпер, одетый в потрепанный джемпер, покрытые пятнами джинсы и носки грубой вязки. Он входит в кухню, берет стакан и наполняет его водой из холодильника. Похоже, мое присутствие его не удивило, а впрочем, он, должно быть, уже заметил мою машину, припаркованную возле дома. Стикер на заднем стекле «Викарии делают это с благоговением» выдает меня с головой. Но это не я его наклеила, спешу уточнить. Как и большую часть всего остального, я унаследовала машину от кого-то из предшественников.

– Преподобная Брукс. Рад снова вас видеть.

Тон, которым он это произносит, говорит об обратном.

– Надеюсь, вы ничего не имеете против того, что я к вам заглянула. Я только хотела узнать, как дела у Поппи.

– С ней все в порядке. Верно, Поппи?

Поппи послушно кивает. Присутствие отца, похоже, снова переключило ее в режим молчания.

Он смотрит на Эмму:

– Тебе надо было позвать меня и сообщить, что у нас гостья.

– Прости, я думала, ты занят.

– Я мог бы выкроить время.

– Да, пожалуй, но я не думала…

– Вот именно – ты не думала.

Резкие слова повисают в воздухе. Я перевожу взгляд с одного супруга на другого, а затем спешу встать, прежде чем у меня вырвется что-то, чего человеку в моем положении говорить не следует.

– Эмма, спасибо за кофе. Было приятно познакомиться. И рада снова повидаться с тобой, Поппи.

– Я вас провожу, – говорит Саймон.

– В этом нет необходимости.

– Мне будет приятно это сделать.

Мы выходим в холл. Когда нас уже никто не может слышать, он произносит:

– Вам незачем было приезжать и шпионить за нами.

– Я этого не делала.

– Я знаю о вас, преподобная Брукс, – понизив голос, говорит он.

– Неужели? – Я напрягаюсь.

– Знаю, откуда вы.

Я пытаюсь сохранять невозмутимый вид, но чувствую, что подмышки взмокли.

– Понятно.

– Уверен, что у вас самые лучшие намерения, но здесь вам не Ноттингем. Это не какая-то городская помойка, и мы тут детей не насилуем. Мы не такие, как те люди.

– Те люди?

– Вы знаете, что я имею в виду.

– Нет. – Я холодно смотрю на него. – Может, вы хотели бы уточнить?

Он хмурится.

– Вы лучше просто смотрите за своими овцами, а я позабочусь о своих, договорились?

Он открывает передо мной дверь, и я на негнущихся ногах выхожу наружу. Дверь с грохотом захлопывается у меня за спиной. Ну и мерзкий тип.

Я иду к машине, и полуденная жара тяжелым грузом давит мне на плечи. И тут я останавливаюсь. Две глубокие кривые царапины вспороли краску на пассажирской стороне автомобиля, образуя перевернутый христианский крест. Я смотрю на оккультный символ, чувствуя, как стынет пот у меня на спине. Уверена, что, когда утром выехала из дома, его там не было, хотя, если честно, я не проверяла. Озираюсь вокруг. Подъездная дорожка пуста. Но я чувствую, что за мной кто-то наблюдает. Поднимаю глаза, щурясь на ярком солнце. Роузи стоит, высунувшись из окна одной из спален на втором этаже. Она улыбается и насмешливо качает пальцами в знак прощания.

Будь христианкой. Будь христианкой.

Я улыбаюсь в ответ. Затем показываю ей средний палец, сажусь в машину и трогаюсь с места, взметнув клубы пыли.

Глава 11

Мальчику, который корчится на земле, приблизительно столько же лет, сколько и ей. Он худой, одет в узкие джинсы, худи с черепом на спине и доки. Длинные, крашенные в черный цвет волосы упали ему на лицо.

– Я задала тебе вопрос.

– Слушай, прости, пожалуйста. Я просто иногда сюда прихожу и…

– И что?

– Я… люблю смотреть… и рисовать всякое.

– Всякое что?

– Ну всякое.

Он с трудом вытаскивает из заднего кармана джинсов потрепанный блокнот и дрожащей рукой протягивает ей. Фло берет блокнот и начинает листать. На рисунках, выполненных по большей части угольным карандашом, изображены могилы и церковь, но также встречаются черно-белые чудовища и странные призрачные фигуры.

– Рисуешь по-настоящему классно.

– Ты правда так думаешь?

– Да. – Она захлопывает блокнот и возвращает мальчику. – И все же не следовало использовать наш флигель в качестве туалета.

– Здесь теперь живешь ты?

– Моя мама новый викарий.

– Послушай, мне просто было очень нужно, ну ты понимаешь, а я не люблю… – он машет рукой в сторону могил. Его рука продолжает дрожать, она дергается все сильнее. – Мне кажется, нехорошо делать это там.

Фло разглядывает его еще несколько секунд. Похоже, он говорит искренне, и ей даже немного его жаль, особенно с учетом этих странных непроизвольных судорог. Она протягивает ему руку. Он принимает ее, и она рывком помогает ему подняться.

– Я Фло.

– Ригли.

Не успевает он это произнести, как все его тело сотрясает конвульсия.

– Это что, какая-то шутка?

– Н-нет, это моя фамилия. Лукас Ригли.

– А-а.

– Ну да. Злая ирония, верно? Как будто я помогаю своим собственным обидчикам. «Смотрите, вон идет корчащийся Ригли[4]».

– Сочувствую.

– Хулиганы так предсказуемы. Вряд ли кто-то из них может похвастаться избытком воображения.

– Верно.

– Это, кстати, называется дистония. Подергивание и все такое. Врачи говорят, это носит неврологический характер. Что-то не так у меня в мозгу.

– Они ничем не могут тебе помочь?

– Практически нет.

– Фигово.

– Ага.

Он смотрит на фотоаппарат у нее на шее.

– Ты фотограф?

Фло пожимает плечами:

– Пытаюсь им быть. Я подумывала о том, чтобы оборудовать во флигеле проявочную комнату.

– Круто.

– Ага. Только тогда я еще не знала, что его используют как туалет.

– Прости.

Она отмахивается:

– Возможно, мне стоит подумать о подвале.

– Вы только что переехали?

– Вчера.

– Как тебе тут? Нравится?

– Честно?

– Ага.

– Это дыра.

– Добро пожаловать в жопу мира.

– Ты живешь в деревне?

– Да, на другом ее конце, с мамой. А ты?

– Тоже только я и мама.

– Так, значит, ты пойдешь в школу в Уорблерс-Грин?

– Думаю, да.

– Тогда, может, я найду тебя в школе.

– Может быть.

– Ладно. Договорились.

Несколько мгновений они стоят и молча смотрят друг на друга, не зная, что еще сказать. Она обращает внимание на его глаза – необычного серебристо-зеленого оттенка, почти кошачьи. Было бы круто их сфотографировать. Она могла бы классно подчеркнуть эти странные блики. Фло тут же задается вопросом, почему ее так интересуют его глаза.

– Ладно, я пошел, пока.

– Пока.

Ригли поворачивается, затем останавливается и оглядывается.

– Знаешь, если тебе нравится фотографировать, я мог бы показать тебе по-настоящему крутое местечко.

– Честно?

– Вон там, за полем, стоит старый заброшенный дом. – Он указывает дрожащей рукой вдаль. – Адски зловещий домик.

Фло колеблется. Ригли кажется ей странным, но странный необязательно означает плохой. И если бы не эти его подергивания, он был бы очень даже ничего.

– Ладно.

– Ты будешь здесь завтра?

– Видишь ли, мой ежедневник забит битком…

– А-а.

– Шучу. Я свободна. Во сколько?

– Не знаю. В два?

– Хорошо.

– В поле за кладбищем есть старые качели из шины. Я буду ждать тебя там.

– Отлично.

Он улыбается ей из-за волос и, подергиваясь, бредет прочь. Ригли. Фло качает головой в надежде, что только что договорилась встретиться не с местным психом.

Она делает несколько снимков, но это занятие ей уже наскучило. Она начинает спускаться обратно к часовне. Зацепившись за что-то носком кроссовки, Фло едва не летит кубарем, успев удержаться на ногах за мгновение до того, как ее фотоаппарат должен был врезаться в оказавшееся на ее пути надгробие.

– Проклятье.

Она оглядывается, чтобы понять, обо что споткнулась. Упавшее надгробие, заросшее травой, наполовину покрытое мхом, с почти полностью стершейся надписью. Она поднимает фотоаппарат, чтобы сделать снимок, и хмурится. Картинка немного мутновата. Фло пытается настроить фокус. Все равно не то, что надо. Она оборачивается, чтобы навести резкость на какой-нибудь отдаленный предмет, и вздрагивает от испуга.

В нескольких футах от нее стоит юная девушка.

Она обнажена. И она горит.

Оранжевые языки мерцают вокруг ее лодыжек и лижут быстро чернеющие ноги, поднимаясь к гладкому, лишенному волос лобку. Вот откуда Фло знает, что это девочка. В противном случае было бы трудно об этом судить.

Потому что у нее нет обеих рук и головы.

Глава 12

Проклятье. Я мчусь по узким дорогам, проклиная Саймона Харпера, его семью и себя.

Честно говоря, мое пребывание здесь ничуть не напоминает тихую идиллию, которую обещал мне Деркин. Более того, ситуация не была бы намного хуже, если бы я разделась догола посреди деревни и начала приносить в жертву цыплят. Или фазанов. Они, похоже, твердо намерены свести счеты с жизнью под колесами моего автомобиля.

Но мой опыт подсказывает, что ситуация может ухудшиться всегда.

Я паркуюсь перед часовней, бегом поднимаюсь к входной двери и вхожу в дом. Меня тут же настораживает тишина.

– Фло?

Ответа нет. Я хмурюсь. Она, кажется, собиралась фотографировать на кладбище. Может, она все еще там, за домом? Я уже собираюсь выбежать наружу и проверить свое предположение, как вдруг сверху доносится какой-то звук.

– Фло?

Я поднимаюсь по лестнице. Дверь ее спальни открыта настежь. Ее тут нет. Я дергаю дверь ванной. Заперто. Я стучу по ней кулаком.

– Фло. С тобой все хорошо?

Ответа нет, но изнутри доносятся какие-то звуки.

– Фло, ответь мне.

– Подожди! – нетерпеливо и раздраженно откликается она.

Я жду. Проходит еще несколько секунд, и раздается звук отодвигаемой задвижки. Я расцениваю это как приглашение войти и осторожно толкаю дверь.

– Быстро, – шипит Фло, и я тут же понимаю почему.

Расплюснутая картонная коробка затемняет крошечное оконце ванной комнаты. Все вообразимые поверхности и бо́льшая часть пола с потрескавшимся линолеумом заставлены фотооборудованием. В комнатушке воняет проявителем. Ее лабораторный фонарь примостился на краешке ванного шкафчика. Шторку для душа она отодвинула в сторону, чтобы использовать штангу для сушки фотографий. Мокрые снимки закреплены прищепками из бельевой корзины. Пока меня не было дома, Фло приспособила крошечную ванную под фотолабораторию.

Она осторожно вынимает из промывочного лотка лист фотобумаги и вешает его на штангу для душа.

– Что ты делаешь, милая?

– А на что похоже?

– Это похоже на то, что если я хочу пописать, то мне не повезло.

– Мне надо проявить все, что было на этой пленке.

– Это что, не может подождать?

– Нет, мне необходимо увидеть девочку.

– Какую девочку?

– Девочку с кладбища.

Она поправляет фото на прищепке и разглядывает ряд черно-белых изображений.

Фло сумела передать сумрачное очарование кладбища с его хаотичным нагромождением надгробий. Но ни на одном из снимков девочки нет.

– Я никого не вижу.

– Я знаю! – в отчаянии восклицает Фло, оборачиваясь ко мне. – Но она однозначно там была. Она горела, и у нее не было ни головы, ни рук.

Я моргаю:

– Не поняла.

Она вызывающе вздергивает подбородок:

– Я понимаю, как это звучит.

– Видишь ли…

– Я кажусь тебе чокнутой, да?

– Я этого не говорила. – Помолчав мгновение, я продолжаю: – Ты считаешь, что видела что-то вроде привидения?

Она пожимает плечами:

– Я не знаю, что это было. Она выглядела реальной. А потом исчезла.

Фло пожала плечами чересчур небрежно, и я понимаю, что она пытается держать себя в руках и говорить спокойно. Но я знаю свою дочь. Она испугана. Что бы она там ни увидела, это ее глубоко потрясло.

– Хорошо, – мягко говорю я. – Возможно ли какое-то объяснение?

– Мам, я знаю, что увидела. Именно поэтому я попыталась сделать несколько снимков, зная, что мне никто не поверит.

– Н-ну, а как насчет какой-нибудь статуи или… я не знаю… игры света?

На этом мои идеи исчерпываются. Фло складывает руки на груди и прищуривается:

– Это была девочка. Она горела. У нее не было головы и рук. Ничего себе игра света. – Она оборачивается и снова всматривается в снимки. – Но почему она не проявилась на пленке?

– Понятия не имею.

Внезапно мне приходят на ум слова Джоан.

В часовне все еще обитают призраки сожженных девочек. Если вы их увидите, вас постигнет несчастье.

Я обвожу взглядом заваленную оборудованием ванную.

– Слушай, почему бы нам сейчас не спуститься вниз? А к этой теме вернемся чуть позже.

Она демонстративно фыркает:

– Ладно. Пойдем. Я все равно уже закончила.

Она позволяет мне вывести себя из ванной.

– Почему тебя так долго не было? – спрашивает она, когда мы спускаемся вниз.

– Навещала прихожан.

– Кого именно?

– Саймона Харпера.

– Я думала, что туда тебе лучше не соваться.

Я чувствую укол вины.

– Я и не суюсь. Пойдем. Я приготовлю нам поздний ланч.

– Ты купила продукты?

Блин. На фоне всего остального об этом я забыла напрочь. Я ужасная мать.

– Прости, я забыла. Как ты смотришь на пиццу? Для разнообразия.

– Нормально смотрю.

Мы заходим в гостиную. Только два часа дня, но небо затянуло тучами, и комната кажется темной и мрачной. В окно я вижу лишь верхушки надгробий, торчащие из высокой травы. Мы стоим и смотрим на кладбище.

– Тебе не кажется, что это могла быть одна из тех девочек, о которых ты мне рассказывала? – спрашивает Фло. – Тех мучениц, которых убили?

Мне не хочется закреплять у нее эту мысль, но, с другой стороны, что-то же она видела.

– В деревне кое-кто верит в то, что эти девочки все еще обитают в часовне… но это всего лишь фольклор.

– Но это возможно?

– Возможно, – с глубоким вздохом подтверждаю я.

Она обнимает меня одной рукой за талию и кладет голову мне на плечо.

Скоро она будет слишком высокой и уже не сможет этого делать, с грустью думаю я. Господи, я знаю, что она должна вырасти, но вдруг это можно немного отложить? Ты позволишь ей побыть со мной рядом еще хоть немного, я так хотела бы чуть дольше послужить ей защитой.

– Мам?

– Да.

– Это хорошо или плохо – то, что теперь мы обе верим в то, что на кладбище обитает горящая безголовая и безрукая девочка?

Я сжимаю ее плечи, пытаясь унять тревогу.

– Давай не будем слишком много об этом думать.


Разумеется, я только об этом и думаю. Еще больше, чем Фло, которая сейчас крепко спит в своей комнате, громко посапывая и обвив руками и ногами одеяло.

Мы навели порядок в ванной, приспособленной под фотолабораторию. Я пообещала ей, что завтра рассмотрю в качестве альтернативы подвал. Судя по всему, флигель для этого совершенно не подходит. Там нет электричества, зато слишком много света.

Вечером мы разогреваем в микроволновке остатки пиццы и жареной картошки и смотрим старые комедии на дисках. «Книжный магазин Блэка». «Отец Тед». Сразу после полуночи я вслед за Фло отправляюсь наверх спать.

Как всегда, прежде чем забраться под одеяло, я сажусь, скрестив ноги, и молюсь. Я не уверена, что Бог меня слышит. Я даже надеюсь, что у него есть дела поважнее, чем слушать мое бессвязное бормотание. Но наше вечернее общение меня утешает. Я даю выход своим страхам, тревогам, делюсь своими радостями. Это успокаивает душу и проясняет рассудок. Это напоминает мне, почему я стала священником.

Сегодня я мучительно ищу и не могу найти нужные слова. У меня в голове каша из разрозненных мыслей. Как будто приезд сюда перемешал все, что я обычно аккуратно держу на своих местах, и теперь я ничего не могу найти.

Я для порядка бормочу несколько благодарственных фраз, сопроводив их обязательной хвалой, выключаю свет и ложусь на бок. Но уснуть мне не удается, что вполне предсказуемо. В маленькой комнатке слишком жарко и душно. Впрочем, я всегда плохо сплю. Я не люблю темноту. Я не люблю тишину. И больше всего я не люблю проводить время наедине со своими мыслями. Никакие молитвы не способны помешать страхам, которые пытаются разделаться с моим мозгом, выползая из темных углов в предвкушении пирушки.

Я смотрю на кривой потолок, убеждая свои веки потяжелеть и опуститься. Я надеюсь, что сон быстро погрузит меня в забытье, но мозг упрямо сопротивляется.

Она горела, и у нее не было ни головы, ни рук.

Если вы увидите сожженных девочек, вас постигнет какое-то несчастье.

Суеверия, поверья. Мусор. Но я все равно испытываю тревогу, тяжестью оседающую у меня в животе.

Фло не склонна к выдумкам. Она прагматичная, здравомыслящая и уравновешенная. Она не стала бы все это придумывать. Итак, какова альтернатива? Это был призрак?

Будучи викарием, я верю в то, что существование продолжается и после смерти. Но привидения? Физические сущности, которые не в силах упокоиться то ли из-за жажды мести, то ли по какой-то иной причине? Нет, я никогда не видела ничего, что могло бы убедить меня в их существовании. И пусть они остаются лишь в воображении, в атакующих меня мыслях. Мне совершенно не хочется, чтобы они вдруг перешли в спектр, воспринимаемый органами чувств.

Я сажусь, щелкаю кнопкой ночника на тумбочке и спускаю ноги с кровати. Деревянный пол кажется холодным и шершавым под моими подошвами.

Коврики, думаю я, мысленно добавляя еще один пункт к списку «что купить, чтобы сделать дом хоть немного удобнее».

Сунув ноги в стоптанные тапочки, я выхожу на площадку, включаю свет в прихожей и спускаюсь вниз.

В кухне я выдвигаю ящик и шарю под кухонным полотенцем в поисках бумаги и табака. Я обшариваю весь ящик, но так ничего и не нахожу. Блин! – еле слышно вырывается у меня. Фло.

К счастью, у меня есть запасной план. Я ныряю в гостиную. Мои книги по большей части все еще в коробках, но некоторые из них, включая толстую Библию в кожаном переплете, уже перекочевали в видавший виды книжный шкаф. Библия похожа на церковный артефакт, но на самом деле я обнаружила ее на какой-то гаражной распродаже. Она должна бы содержать Слово Божие, но эта Библия полая внутри. Отличный тайник для фляжки, если у вас имеется подобная склонность, или, в моем случае – запасной коробочки с табаком, пачки бумаги и зажигалки.

Я возвращаюсь обратно в кухню, скручиваю сигарету и открываю дверь. Ночной воздух напоен знакомыми ароматами. Энотера, луноцвет и жасмин. Ночные цветы. Вспоминаю, как этот аромат проникал в окно моей спальни, когда я была ребенком.

Я с силой затягиваюсь сигаретой, пытаясь заглушить воспоминание, тяну в себя никотин, но это не помогает притупить рваные зазубрины моей тревоги. Я остро ощущаю тишину, темноту, сталкивающиеся друг с другом мысли.

Здесь темнота не такая, как в городе. Там ее смягчают уличные фонари, сияние витрин, свет фар проезжающих автомобилей. Здесь темнота настоящая. Это темнота, в которой мы жили до огня и электричества. Голодная темнота, полная скрытых глаз. Здесь кроется зло, думаю я и тут же задаюсь вопросом, откуда взялась эта мысль. Мой мозг сегодня определенно заходит слишком далеко.

Я поднимаю сигарету к губам… и замираю. В часовне горит свет.

Какого ч

Он мерцает в верхнем окне. Может, это отражение фар какого-то автомобиля? Нет, окно обращено в сторону дома, а не дороги. Вот опять. Тусклый огонек, мигающий наверху. Неисправная лампочка? Замкнувшаяся проводка? Или в церковь кто-то проник?

Я в нерешительности слежу за огоньком. Затем, потушив сигарету, возвращаюсь в дом и открываю шкафчик под раковиной. Мне припоминается, что вчера я видела там фонарь. Он, конечно, может быть без батареек, но я ни за что не шагну в эту непроглядную тьму, освещая себе дорогу телефоном. Я включаю фонарь. Он испускает яркий луч света.

Схватив ключи, я иду по узкой дорожке от домика к часовне, направив перед собой свет фонаря. Тихий внутренний голос сокрушенно напоминает мне, что именно так поступают персонажи в фильмах ужасов. Тупые людишки, которые неизбежно умирают жуткой смертью еще до того, как на экране появляются вступительные титры. Я пытаюсь не обращать на этот голос внимания.

Протягиваю руку к двери часовни. Вечером я ее закрывала. Отлично помню, как поворачивала тяжелый ключ в замке. Он заел, и мне пришлось налечь всем своим весом, чтобы заставить его провернуться.

Сейчас дверь приотворена.

Секунду поколебавшись, я толкаю ее, открывая пошире. Вхожу внутрь. Свет фонаря освещает небольшой кусок пространства. Темнота давит на меня со всех сторон. Где тут выключатели? Я поворачиваюсь вправо и шарю по стене. Теперь темнота у меня за спиной. Где эти проклятые выключатели? Пальцы касаются пластика.

Лампы гудят и моргают, оживая. Свет тусклый и желтый. Он с трудом пробивается сквозь слои пыли и паутины и не особо помогает рассеять мрак. Церковь кажется пустой. Но проблема с церквями заключается в том, что в них полно всяких уголков и потаенных местечек, где легко присесть и спрятаться.

– Эй! Есть тут кто-нибудь?

Удивительно, но ответа нет. Я крепче сжимаю фонарь. Он достаточно увесист, чтобы послужить неким подобием оружия. В другой руке я держу тяжелый ключ, вставив его между пальцами так, что острый конец торчит наружу. Именно так я поступала по ночам в городе.

Свет виднелся наверху, так что я начинаю взбираться по боковой лестнице на балкон. Тут еще темнее. Балкон освещен лишь двумя лампочками. И снова этот странный запах. Запах дыма и гари. Я свечу фонарем вокруг. Ничего, кроме рядов деревянных скамей. Я иду вдоль них, направляя луч фонаря в темные проемы между скамьями. Но там никто не прячется.

В дальнем конце балкона я вижу маленькую узкую дверцу. Наверное, чулан. Я иду к дверце, держа перед собой фонарь и стискивая ключ. Дотянувшись до двери, распахиваю ее сильным рывком. Изнутри вываливается куча подушек для скамей.

Я отскакиваю с бешено бьющимся сердцем. Затем позволяю себе вздохнуть с облегчением. Это всего лишь подушки, Майкл.

Я снова подхожу и заглядываю в шкаф. Он крохотный и набит остатками подушек и молитвенниками. Тут никто не смог бы спрятаться. Я наклоняюсь и подбираю подушки, только теперь заметив, что они почернели и обуглились, как если бы их поджигали. Странно, но этим мог бы объясняться запах дыма. Я запихиваю их обратно в шкаф и закрываю дверцу. Едва я это делаю, как снизу доносится какой-то звук. Тихий скрип, как будто кто-то открывает дверь часовни. Мое сердце колотится с такой силой, будто пытается вырваться из груди. Я бегу обратно между скамьями и поспешно спускаюсь вниз, стараясь не подвернуть ногу.

Оказавшись внизу, обвожу лучом фонаря храм. Никого не видно. Немного помедлив, направляю луч на алтарь. Лампа для чтения включена. Я уверена, что до этого она не горела.

Я иду к ней. На алтаре что-то лежит. Библия. Маленькая, в голубом переплете. Вроде тех, что дают детям в воскресной школе. Она открыта, и часть текста выделена маркером: 2 Коринфянам 11: 13–15.

Ибо таковые лжеапостолы, лукавые делатели, принимают вид апостолов Христовых. И неудивительно: потому что сам сатана принимает вид ангела света, а потому не великое дело, если и служители его принимают вид служителей правды; но конец их будет по делам их.

Я, похолодев, смотрю на эти слова. А затем беру Библию в руки. Один ее уголок почернел, как будто от огня. Я открываю ее на первой странице. Когда я посещала воскресную школу, нас заставляли подписывать Библии на внутренней обложке. И действительно, тут есть имя. Оно написано голубыми, почти полностью выцветшими чернилами. Я провожу кончиками пальцев по призрачным буквам.

Мерри Дж. Л.

Они лежат в высокой траве за домом. Невидимые среди высоких листьев. Урок изучения Библии окончился. У них есть несколько минут свободного времени, прежде чем пора будет возвращаться домой. Мерри шарит в кармане джинсов и извлекает помятую сигарету и зажигалку «Бик».

– Будешь?

– Мне нельзя. Преподобный придет к чаю.

– Зачем?

– Мама хочет, чтобы я брала дополнительные уроки Библии.

– Дополнительные? Со стариканом?

– Нет. С новым. Ты его уже видела?

Мерри пожимает плечами:

– Ну да.

– Он немного похож на Кристиана Слейтера.

– Все равно поп.

– Ты не должна так говорить.

– Почему?

– Бог может тебя услышать.

– Бога нет.

– Ты хочешь попасть в ад?

– Говоришь точно как моя мама.

Джой протягивает руку и осторожно касается кровоподтека, окружающего глаз подруги.

– Больно?

– Да. Отвали.

– Ты ее ненавидишь?

– Иногда. Иногда я хочу, чтобы она умерла. Но чаще я просто мечтаю, чтобы она изменилась.

Какое-то время они лежат молча. Затем Джой встает.

– Мне пора. Я позвоню тебе позже?

– Хорошо.

Мерри садится и провожает взглядом подругу. Джой бежит, раздвигая высокую траву. Мерри оглядывается и смотрит на дом. Внутри кричит ее мама. Она берет Библию и зажигалку. Поднеся огонек к уголку книги, она смотрит, как чернеет кожаный переплет. Прежде чем он успевает заняться, она бросает Библию обратно на траву, ложится и закуривает.

Мне все равно, попаду я в ад или нет, – думает она. – Хуже все равно не будет.

Глава 13

Я застегиваю рубашку и поправляю белый воротничок, приглаживаю свое облачение. Затем выхожу из вестибюля и прохожу к алтарю. Внимательно смотрю на свою паству. Прихожане сидят, наклонившись вперед. Их головы склонены, лиц не видно.

– Добро пожаловать, – говорю я, и молчаливые фигуры по очереди поднимают головы и смотрят на меня.

Первым я вижу своего мужа, Джонатана. Он улыбается. Всегда улыбается. Даже в свои самые ужасные дни. Даже сейчас, когда его голова проломлена с одной стороны и на волосах запеклась кровь и видны мозги. Рядом с ним Руби. Ну конечно. Она смотрит снизу вверх обвиняющим взглядом. Ее лицо распухло и посинело от того, как девочку избивали кулаками, ногами и ее собственными деревянными игрушками. Она держит плюшевого кролика. Того самого, с которым я ее нашла. Она любила этого кролика. Вот только, наблюдая за ней, я понимаю, что кролик, которого она стискивает в ручонках, настоящий. Продолжая смотреть мне в глаза, она наклоняет голову и откусывает кусок от одного уха.

Я с лихорадочно бьющимся сердцем делаю шаг назад, и что-то касается моей макушки. Я поднимаю глаза. Преподобный Флетчер свисает с балкона у меня над головой, и его ноги подергиваются в адской пляске смерти.

Если ты увидишь сожженных девочек, – хрипит он, едва шевеля потрескавшимися черными губами, – тебя постигнет несчастье.

Я закусываю губу, удерживая рвущийся наружу крик. Со скамей на меня теперь смотрят и другие лица. Некоторые я узнаю. Некоторые помню очень смутно. Две фигуры встают и шаркают по проходу ко мне. На полпути они вспыхивают. Но даже охваченные пламенем продолжают идти.

Я пячусь назад. Холодная ладонь опускается мне на плечо. Я понимаю свою ошибку. Я ощущаю его кислое дыхание и слышу голос…

– Мам. МАМ!

Я вырываюсь из сна подобно утопающему, выныривающему на поверхность из глубин темного и зловонного озера.

С трудом разлепляю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на Фло, которая держит меня за плечи. Вид у нее встревоженный и разгневанный одновременно.

– Господи Иисусе, как ты меня напугала.

– Я… Я…

– У тебя было что-то вроде кошмара.

Сон. Это был всего лишь сон. Я осознаю, что лежу, свернувшись калачиком, на диване в одежде, от которой разит потом и сигаретным дымом. Я опускаю ноги на пол, переводя свое тело в сидячее положение. Сквозь шторы в комнату проникает дневной свет.

Фло садится на пятки и смотрит на меня.

– Мам?

– Я… э-э… не могла уснуть. Спустилась, чтобы выкурить сигарету, и увидела в часовне какой-то свет. Ну, и пошла посмотреть…

– Ты куда-то пошла одна среди ночи? – Фло встает, упершись руками в бедра, и гневно смотрит на меня. – Мама, это та-ак тупо. На тебя могли напасть, тебя могли убить.

– Ладно, ладно. Там никого не было.

– А что за свет?

– Я не знаю. Плохая лампочка. Мое воображение.

– И это все?

– Да.

– Почему ты спишь на диване? От тебя разит сигаретами.

– Наверное, я прилегла на минутку, а потом отключилась.

Она продолжает подозрительно на меня смотреть. Затем вздыхает и качает головой.

– Ладно. Кофе будешь?

– Да, спасибо… А который час?

– Почти девять.

Девять часов. Девять утра. Утро понедельника. Время встречи. Проклятье.


– Доброе утро всем. Приношу свои извинения за то, что немного опоздала.

Я улыбаюсь небольшой группе людей передо мной, пытаясь, подражая Деркину, излучать благодушное сияние. Не уверена, что мне удается. То, что я раскраснелась и отдуваюсь, одновременно пытаясь застегнуть воротничок, видимо, говорит не в мою пользу.

Преподобный Раштон встает.

– Я представлю вам присутствующих?

– Спасибо, – с благодарностью произношу я. Проклятый воротничок.

Мы все втиснуты в крошечный офис сбоку от основной часовни, офис, который казался мне тесным и без людей, а теперь, когда в нем собралась вся приходская команда, и вовсе стал напоминать обиталище хоббитов.

Повсюду громоздятся кипы бумаг. Пробковая доска забита инструктажами по технике безопасности, бюллетенями приходских новостей и чинопоследованиями. Даже на стенах не осталось свободного места: они увешаны историческими снимками часовни и ее предыдущих пастырей, среди которых гораздо более молодой, нежели сейчас, Раштон, а также сурового вида мужчина с копной темных волос (преподобный Марш, как гласит подпись под фото) и преподобный Флетчер – привлекательный мужчина за пятьдесят с седыми волосами и аккуратной бородкой. Рядом с Флетчером светлеет пустой квадрат места, с которого сняли какую-то фотографию. Я задаюсь вопросом – почему.

Тут едва уместились письменный стол и два стула. Так что даже к лучшему, что наша «команда» состоит всего из пяти человек, четверо из которых присутствуют на сегодняшней встрече.

– Это Малколм, наш чтец, – говорит Раштон.

Угловатый мужчина в очках кивает и улыбается.

– С Аароном вы знакомы.

Мы коротко киваем друг другу.

– К сожалению, наш администратор, Джун Уоткинс, очень больна и больше не может выполнять свою работу. К счастью, нам есть кем временно ее заменить…

В тот же момент, как по заказу, дверь отворяется и в комнату входит эффектная высокая женщина в свободном развевающемся платье, с гривой белых волос, собранных в свободный узел. В руках она держит флягу и стопку пластиковых стаканчиков.

– Привет всем. Я забыла кофе в машине.

Я молча смотрю, как она ставит флягу и стаканчики на стол.

– Почти все вы знакомы с Кларой, – говорит Раштон. – Она будет помогать нам на добровольных началах. Настоящий ангел, ниспосланный нам небом.

Клара обводит присутствующих взглядом и улыбается.

– Он вынужден это говорить – я его жена.

Ее взгляд останавливается на мне. Она протягивает мне руку:

– Джек? Рада познакомиться с вами. Какое ваше полное имя?

– Э-э-э… Жаклин.

Ее серые глаза вспыхивают.

– Прелестное имя, оба ваши имени прелестны.

– Спасибо.

– Как видите, команда у нас маленькая, – завершает знакомство Раштон.

Очень маленькая команда. С другой стороны, в наше время не каждая деревенская церковь нуждается в собственном викарии, не говоря уже о преданном своему делу церковном старосте и тем более штате. В придачу к часовням в Чепел-Крофт и Уорблерс-Грин мы с Раштоном будем отвечать за две другие маленькие церкви в приходе – в Берфорде и Нетертоне, по мере возможности распределяя между ними наше время и обязанности.

– Я рада познакомиться со всеми вами, – произношу я, пытаясь взять себя в руки. – Как вам уже наверняка известно, меня зовут Джек Брукс, и я буду временно исполнять здесь обязанности викария, пока на эту должность не назначат постоянного священника.

– Вам известно, когда это может произойти? – спрашивает Малколм, пожалуй, чересчур поспешно.

– Боюсь, что нет, – отвечаю я. – Поэтому вам лучше сразу смириться с тем, что я проведу здесь некоторое время.

– Никому ни с чем не надо смиряться, – вмешивается Раштон. – Мы счастливы, что вы с нами. И если мы можем хоть чем-то помочь вам обустроиться на новом месте – вам стоит только попросить.

– Да, конечно, – кивает Клара. – Я думаю, мы готовы все начать с чистого листа после… ну, вы понимаете.

Мне было интересно, кто затронет эту тему первым.

– Я с сожалением узнала о преподобном Флетчере.

– Нам очень жаль, что мы не знали, с чем ему приходилось иметь дело, – подхватывает Малколм. – Я хочу сказать, мы знали, что на него много всего навалилось, но свести счеты с жизнью…

– Те, кто на самом деле намерен свести счеты с жизнью, отлично умеют скрывать это от ближайших друзей и родственников, – сообщаю ему я. – Самоубийство – это трагедия для всех.

– И это грех.

Я смотрю на Аарона.

– Что вы сказали?

– Жизнь – это Божий дар. Один Господь вправе ее отнять.

Он с вызовом смотрит мне прямо в глаза.

– Англиканская церковь уже давно смотрит на это совершенно иначе, Аарон, – стараясь говорить спокойно, произношу я.

– Значит, вы предлагаете игнорировать Слово Божие?

– В Библии нет прямого порицания факта самоубийства, и, пока я здесь викарий, я предпочла бы не слышать подобных высказываний в стенах этой часовни.

Я в упор смотрю на Аарона. К моему удовлетворению, он первым опускает глаза.

– Итак… в любом случае, – произносит, откашлявшись, Раштон, – жизнь, как говорится, продолжается. Предлагаю перейти к делам наступающей недели.

Что мы и делаем. Я с облегчением погружаюсь в рутину, очень напоминающую ход дел в моем предыдущем приходе. Утренние встречи на кофе, деревенский праздник, молодежная группа, три приближающихся свадьбы и четверо похорон. Хотя официально приступить к обязанностям предстоит лишь через две недели, мы сходимся на том, что мне следует появиться на некоторых церковных мероприятиях.

– Ах да, и, конечно же, не следует забывать о необходимости отремонтировать пол в часовне.

– Я видела, что некоторые плиты разбиты. Что случилось?

– О, они просто треснули от старости и износа. Скоро мы найдем кого-нибудь, кто этим займется. А тем временем, Джек, я очень вас прошу проследить, чтобы никто не приближался к этому месту. Нам только и не хватало, чтобы кто-нибудь сломал тут лодыжку.

– Вы правы.

– Отлично. Что ж, я думаю, на этом у нас все. Или кто-то хочет еще что-нибудь добавить?

Раштон поворачивает свое румяное лицо ко мне. Я раздумываю – спросить или не спросить, кто мог бы оставлять мне в часовне странные жутковатые послания. Пожалуй, у меня слишком мало информации, чтобы поднимать сейчас эту тему. И все же.

– Э-э, нет. Мне кажется, мы все уже обсудили.

– Я и передать вам не могу, как я счастлив, что вы с нами и мне есть, с кем разделить эту ношу.

– Я рада помочь.

Все начинают двигаться, собирая свои вещи. Прежде чем уйти, Малколм сжимает мою руку костлявыми пальцами.

– Как чудесно, что вы здесь, моя дорогая.

Аарон демонстративно меня игнорирует, занимаясь перекладыванием своих записей.

Мне и самой хочется поскорее убраться, но я чувствую, что Клара наблюдает за мной, продевая руки в рукава длинного разноцветного кардигана.

– Джек, я слышала, у вас есть дочь?

– Да.

– Сколько ей лет?

– Пятнадцать.

– Трудный возраст.

– Пока мне не на что жаловаться. А у вас есть дети?

– Господь не благословил нас на родительство, – отвечает вместо нее Раштон. – Но с годами мы приобрели довольно много крестников. К тому же Клара раньше была учительницей, так что в нашей жизни всегда присутствует молодежь.

Я вежливо киваю, думая: Учительница. Ну конечно.

– Вы давно женаты?

– Недавно отпраздновали нашу двадцать восьмую годовщину.

Странная пара. Высокая элегантная Клара и низенький крепыш Брайан. Хотя я не склонна никого осуждать.

– Поздравляю.

– Вы вдова? – спрашивает Клара, напомнив мне, как сильно я ненавижу это слово.

– Да, мой муж умер.

– И вы растили Фло в одиночку?

– Как я уже сказала, мне с ней повезло. Она хорошая девочка.

– Как она осваивается? – спрашивает Раштон. – Боюсь, что в деревне молодежи особо нечем заняться.

– Она увлекается фотографией. Мы даже подумываем о том, чтобы оборудовать в подвале проявочную комнату.

– Ах.

– С подвалом что-то не так?

– Нет, все в порядке. Просто там все еще лежит довольно много вещей преподобного Флетчера, – говорит Клара. – Я перебрала, сколько могла…

– У него не было родственников?

– К сожалению, нет. Он завещал все церкви, и, что было можно, например мебель, одежду, его ноутбук, мы уже раздали в качестве материальной помощи. Но там также было много…

– Мусора, – не церемонясь, заканчивает за нее Раштон. – Справедливости ради должен сказать, что это не только личные вещи преподобного Флетчера. Там много обычной церковной утвари. Мы не знали, что с ней делать, так что все это еще в подвале.

– Что ж, похоже, в ближайшие недели мне будет чем заняться.

Мне приходит в голову еще одна мысль.

– Преподобный Флетчер похоронен здесь? Мне кажется, я должна отдать ему дань уважения.

– Вообще-то нет, – качает головой Раштон. – Он похоронен в Танбридж-Веллс. Рядом с матерью.

– Он не хотел, чтобы его хоронили здесь, – неожиданно у меня за спиной подает голос Аарон.

Я оборачиваюсь к нему:

– В самом деле? Почему?

– Он считал, что эта церковь погрязла в грехе.

– Погрязла в грехе?

– Как уже сказал Малколм, – вмешивается в разговор Клара, – на преподобного Флетчера много всего навалилось.

– Он хотел, чтобы в ней провели ритуал экзорцизма, – продолжает Аарон. – Это было как раз накануне…

– Аарон! – резко произносит Раштон.

Аарон как-то странно на него смотрит.

– Она должна знать.

– Что я должна знать?

Раштон вздыхает:

– Незадолго до своей смерти преподобный Флетчер попытался сжечь часовню.

Глава 14

– Не то чтобы подобная попытка была предпринята впервые.

Раштон делает глоток латте.

Мы сидим в углу деревенского клуба, который согласно яркой, сделанной от руки надписи на двери «Открыт на кофе по понедельникам, средам и пятницам с 10 до 12». К нам присоединилась Клара. Аарон предсказуемо отклонил приглашение.

Я удивлена количеством народа. В Ноттингеме на утренний кофе приходили или глубоко верующие, или бездомные. Подозреваю, что по большей части люди опасались либо религиозных нравоучений, либо – хуже того – дрянного кофе.

Завсегдатаи здесь постарше, но хорошо одеты. Я даже заметила пару мамочек с младенцами. И кофе довольно приличный. Я приятно удивлена. Это первый приятный сюрприз с момента моего приезда сюда.

– Итак, что же произошло? – спрашиваю я.

– Католические сепаратисты. Потомки преследователей протестантов времен королевы Марии, насаждавшей культ Девы Марии. Они сожгли старую часовню дотла еще в семнадцатом веке. Уничтожили все, включая большую часть церковных книг. Нынешнюю часовню баптисты построили спустя несколько лет после этих событий.

– Прошу прощения, я хотела спросить, что случилось с преподобным Флетчером.

– Ах да. Что ж, к счастью, он так далеко не зашел. Аарон застал его прежде, чем огонь успел распространиться всерьез.

– Что там делал Аарон?

– Это было ночью. Аарон случайно проходил мимо и заметил в часовне свет. Он застал преподобного Флетчера над грудой подожженных подушек для скамей.

– Он сказал, что кто-то проник в часовню, – говорит Клара, встряхивая второй пакетик сахара и высыпая его содержимое в свой кофе. Судя по всему, фигурой она обязана не диете.

– А это было возможно? – спрашиваю я, думая о незапертой двери и свете, который видела прошлой ночью.

– Ни малейших признаков взлома не было. Кроме него, ключи от часовни были только у меня и Аарона, – отвечает Раштон.

– Ясно. – Я беру это себе на заметку. – Мог ли кто-то забыть запереть дверь?

Раштон вздыхает.

– Мэтью – преподобный Флетчер – в последнее время вел себя довольно странно.

– В каком смысле?

– Он утверждал, что видит привидения, – откликнулась Клара.

Я напрягаюсь:

– Какие привидения?

– Горящих девочек.

Ледяные пальцы сжимают мою голову.

– Существует нечто вроде местной легенды, – с блеском в глазах начинает рассказывать Клара. – В шестнадцатом веке две юные девушки, Абигайль и Мэгги, были сожжены на костре вместе с еще шестерыми мучениками.

– Я знаю эту историю, – говорю я, – во всяком случае ее часть.

– Джек хорошо подготовилась, – вступает в разговор Раштон. – Она знала даже о куклах.

– В самом деле? – Брови Клары взлетают вверх. – Где вы о них услышали?

В ее пронизывающем взгляде есть что-то такое, от чего мне становится не по себе.

– Да просто в Интернете прочитала.

– Многие люди считают их жуткими.

– Не понимаю почему.

Она улыбается:

– В маленьких деревушках есть свои особенности.

– Я с ними не знакома.

– Вы выросли в Ноттингеме?

– Да.

– Позвольте заметить, что в вашей речи почти не слышен северный акцент.

– Моя мама была с юга.

– Ах, вот, значит, откуда эти мягкие гласные.

Она с непринужденным видом потягивает кофе, но мне не кажется, что ее вопрос был задан случайно.

Я снова поворачиваюсь к Раштону:

– Нельзя считать, что у преподобного Флетчера была расшатана психика, только на основании того, что он будто бы видел в часовне привидений. Я встречала священников, которые верят в привидения.

– Дело было не только в этом, – говорит Раштон. – Его все больше одолевала мания преследования. Это превратилось в навязчивую идею. Он считал, что кто-то пытается до него добраться. Что ему угрожают. Он утверждал, что «сожженных девочек» подбрасывали в часовню и прикалывали к двери его дома.

– Он обращался в полицию?

– Да. Но у него не было доказательств.

– У кого-нибудь были основания ему угрожать?

– Нет, – отвечает Клара. – Мэтью почти три года был здесь викарием. Его все любили.

– Но в последний год он потерял и мать, и отца, – говорит Раштон. – У одного из его близких друзей обнаружили рак. На него навалилось много личных проблем. Он подал в отставку вскоре после пожара в часовне. Думаю, он понял, что не справляется.

Я размышляю. В отличие от большинства других организаций церковь все еще избегает признавать случаи психических заболеваний. Нам не рекомендуется обсуждать эту тему. Возможно, в силу того, что большинство священников мужчины, это рассматривается как поражение.

Молитва – это полезный инструмент для концентрации мыслей. Но она отнюдь не является волшебным средством от всего на свете. Господь не психотерапевт и не психиатр. Мы в любом случае нуждаемся в поддержке других людей, и иногда эти люди должны быть профессионалами. Я часто задаюсь вопросом, что было бы, если бы мой муж обратился за помощью раньше? Могло бы все пойти по-другому?

Я протягиваю руку к чашке с кофе и делаю глоток. Теперь он не кажется мне особо вкусным.

– Кто-нибудь заподозрил возможность того, что смерть преподобного Флетчера не была самоубийством? – спрашиваю я, тщательно подбирая слова.

– Нет. Конечно нет. Кто мог такое сказать?

– Одна из прихожанок упомянула что-то…

Раштон закатывает глаза.

– Джоан Хартман. – Он машет рукой, давая понять, что мне незачем это опровергать или подтверждать. – Джоан интересная личность, но я не стал бы всерьез воспринимать то, что она говорит.

– Потому что она старая?

– Нет. Потому что она одинока, обладает богатым воображением и читает слишком много детективных романов. – Раштон наклоняется вперед. – Джек, вы позволите дать вам совет?

Мне хочется ответить «нет». Обычно, когда люди говорят нечто подобное, их совет нужен так же, как куча лошадиного дерьма. Но я улыбаюсь и произношу:

– Конечно.

– Не увязайте в прошлом. Ваш приезд – это новое начало. Шанс оставить позади трагические обстоятельства смерти преподобного Флетчера. И, как видите, дел у вас тут по горло.

Я продолжаю натужно улыбаться.

– Разумеется, вы правы.

Он накрывает мою руку своей пухлой ладошкой и пожимает мои пальцы.

– Кстати, о делах. Нам пора. Мне нужно встретиться с Бейкерами и обсудить похороны их отца.

Он встает из-за стола. Клара поднимается вслед за ним.

– Увидимся позже. И не забывайте о том, что я сказал.

– Не забуду. Пока.

Я провожаю их взглядом. Они идут к двери, на ходу прощаясь с некоторыми из других завсегдатаев. Мне хочется заказать еще один кофе, но затем я смотрю на часы. Нет. Мне совершенно необходимо накупить продуктов. Женщина и ее дочь не могут жить на одной пицце.

Я едва успеваю встать, как вдруг раздается треск. Я оборачиваюсь. Пожилая женщина из-за соседнего столика лежит на полу в окружении осколков посуды и кофейной гущи. Несколько человек тоже поднимают головы, двое начинают вставать, но я нахожусь ближе всех. Я подбегаю к пожилой даме и, опустившись на колени, беру ее за руку.

– Вы в порядке? Ударились?

Она выглядит слегка заторможенной. Возможно, ударилась головой.

– Все хорошо, – говорю я. – Не переживайте.

Она смотрит на меня. Ее взгляд проясняется.

– Это ты?

Я пытаюсь отнять руку, но она впивается в нее пальцами.

– Где она? Скажи мне.

– Простите, я не…

Чей-то ласковый голос мягко произносит:

– Не пугайтесь. У нее иногда путаются мысли.

Молодая женщина с короткой стрижкой, одетая в футболку и рабочий комбинезон, опускается на корточки рядом со мной и мягко обращается к пожилой леди:

– Дорин, ты просто упала. Ты в деревенском клубе. Ты в порядке?

– В деревенском клубе?

Хватка старушки ослабевает. Женщина высвобождает мою руку из ее пальцев.

– Помочь тебе сесть?

– Но мне нужно домой. Она ждет чай.

– Конечно, но сначала мы принесем тебе воды, хорошо?

– Я могу это сделать, – говорю я.

И направляюсь к окошку раздачи.

– Вы не могли бы налить мне стакан воды?

Когда я возвращаюсь с водой, старушка сидит на стуле и выглядит чуть менее растерянной.

– Возьмите, пожалуйста.

Она берет дрожащей рукой бумажный стаканчик и делает глоток.

– Простите, я не знаю, что на меня нашло.

Она смущенно улыбается. А я напоминаю себе, что старость – это не болезнь, а конечный отрезок маршрута.

– Ничего страшного, – говорю я. – У любого может закружиться голова.

– Кто-нибудь отвезет тебя домой, Дорин? – спрашивает женщина со стрижкой.

Дорин. Почему это имя кажется мне знакомым? Дорин. И тут до меня доходит. Беседа с Джоан:

«Мать Джой, Дорин, страдает деменцией».

Мать Джой. Я внимательно смотрю на нее. Дорин, должно быть, едва перевалило за семьдесят, но выглядит она на все девяносто. Такая тщедушная. Ее лицо напоминает дряблое тесто, а тонкие, как паутинки, волосы скручиваются в клочковатые завитки.

– Я сама дойду, дорогая.

– Я не уверена, что это хорошая идея, – отвечает женщина со стрижкой.

Наступает пауза, во время которой я могу совершенно обоснованно сослаться на необходимость съездить за продуктами и вернуться к дочери. Вместо этого я слышу свой голос:

– Я могу подвезти Дорин до дома.

Женщина со стрижкой улыбается мне:

– Спасибо. – Затем она переводит взгляд на старушку. – Дорин, ты ведь не возражаешь? Эта милая дама отвезет тебя домой.

Дорин смотрит на меня:

– Хорошо. Спасибо.

Женщина со стрижкой протягивает мне руку:

– Я Кирсти. Руковожу молодежной группой и помогаю тут по мере необходимости.

– Джек. – Я пожимаю ей руку. – Новый викарий.

– Я догадалась. Вас выдал воротничок.

Я опускаю глаза:

– Ах, ну да. В этом проблема с воротничками. Они как татуировка. Ты не помнишь, что он у тебя есть, пока люди не начинают на тебя коситься.

Она смеется и поддергивает рукав футболки, показывая довольно смелую татуировку – ухмыляющийся череп.

– Аминь.


Дорин живет на узкой улочке в стороне от главной дороги. Она застроена домами, расположенными вплотную друг к другу и пестрящими цветами в ящиках и корзинах.

Я узнала бы домик Дорин, даже если бы Кирсти не дала мне адрес. Кирпичи фасада грязные, маленький садик перед дверью зарос травой, темные окна давно никто не мыл. Горе и утрата окутывают это место подобно вдовьей вуали.

Я паркую машину у дома. Всю короткую поездку Дорин молчала, теребя узловатыми пальцами носовой платок. Я не пыталась нарушить молчание. Иногда, когда ты пытаешься заполнить словами тишину, она становится еще более тяжелой.

Я выбираюсь из машины и открываю дверцу для нее, помогаю ей выйти, а затем провожаю по дорожке к самой входной двери. Порывшись в сумочке, она находит ключ.

– Еще раз спасибо, дорогая.

– Это не составило мне труда.

Она открывает дверь.

– Может быть, зайдете на чашечку чая?

Я в нерешительности молчу. Мне не следует этого делать. Я вообще не должна бы здесь находиться. Я должна съездить за продуктами, а затем вернуться к Фло и закончить приводить в порядок наш дом. С другой стороны… Я смотрю на это сиротливое жилище. Внутри что-то сжимается.

Я улыбаюсь:

– С удовольствием.

В темной прихожей пахнет прокисшей едой и сыростью. Узорчатый ковер под ногами протерт почти до дыр. На выщербленном столике у стены под большим изображением Девы Марии стоит старый телефон с дисковым циферблатом. Скорбный взгляд Марии провожает нас до запущенной кухоньки, в которой, похоже, ничего не изменилось с середины семидесятых. Потрескавшийся линолеум, рабочие поверхности из жаропрочного пластика и покосившиеся дверцы зеленого кухонного шкафчика. К одной из стен прижался крошечный полукруглый столик, под который задвинуты два стула. Непосредственно над ним висит крест и две таблички: «Что касается меня и моих домашних, мы будем служить Господу», «Замри и знай, что я твой Господь».

Дорин снимает жакет и, шаркая, направляется к чайнику.

– Вам помочь?

– Возможно, мой рассудок уже не тот, что прежде, но приготовить чашку чая я в состоянии.

– Разумеется.

У пожилых людей тоже есть гордость. Я отодвигаю стул и располагаюсь под божественными лозунгами, пока она готовит чай в настоящем заварочном чайнике.

– Так, значит, вы новый викарий?

Дрожащими руками она ставит чайник на стол.

– Да. Преподобная Брукс. Но, прошу вас, зовите меня Джек.

Она снова идет к шкафчику и возвращается с двумя слегка недомытыми чашками и блюдцами.

– Сахара нет.

– Не страшно.

Она опускается на стул напротив.

– Ой, я забыла молоко.

– Принести?

– Если вам не трудно.

Я подхожу к маленькому холодильнику и открываю дверцу. Внутри нет ничего, кроме пары коробочек с полуфабрикатами, кусочка сыра и маленького пакета с молоком. Срок годности истек вчера. Я быстро его нюхаю и иду с ним к столу.

– Вот так.

Я добавляю понемногу молока в обе чашки.

– В мое время не было женщин викариев.

– Да?

– Считалось, женщинам не место в церкви.

– Что ж, это было совсем другое время.

– Священниками всегда были мужчины.

Мне часто приходится это слышать, особенно от прихожан постарше. Я стараюсь не принимать это близко к сердцу. Люди не всегда успевают идти в ногу с прогрессом. В какой-то момент жизнь оставляет нас позади. Мы пытаемся ковылять, опираясь на ходунки, или гнаться за ней в электрическом кресле-каталке, но нам за жизнью все равно не угнаться. Если мне удастся дожить до семидесяти или восьмидесяти, я, наверное, тоже буду смотреть на окружающий меня мир в растерянности, спрашивая себя, что случилось со всем тем, что я считала истинным и незыблемым.

– Что ж, все меняется, – говорю я, делая глоток чая и силясь не кривиться.

– Вы замужем?

– Вдова.

– Мне очень жаль. Дети есть?

– Дочка.

Она улыбается:

– У меня тоже есть дочь. Джой.

– Какое прелестное имя.

– Мы назвали ее Джой, потому что она была такой веселой малышкой[5]. – Дорин берет чашку. Ее пальцы слегка дрожат. – Она уехала.

– Да?

– Но скоро вернется. Со дня на день.

– Что ж, это прекрасно.

– На самом деле она хорошая девочка. Совсем не такая, как та, вторая. – Ее лицо темнеет. – Дурное влияние. Плохая девочка.

Она качает головой, ее взгляд затуманивается, и я вижу, что она ускользает от меня, проваливаясь в невидимые временные разломы.

Я сглатываю комок в горле.

– Вы позволите воспользоваться ванной?

– Что? Да, конечно. Она…

– Я найду сама. Спасибо.

Я выхожу из кухни и поднимаюсь наверх по узкой лестнице мимо табличек с цитатами из Библии на стене. Ванная слева. Я закрываюсь внутри, спускаю воду в бачке и умываюсь холодной водой. Этот дом меня тяготит. Пора уходить. Я выхожу обратно на площадку и замираю. Справа от меня находится дверь. К ней прикреплена маленькая табличка, на которой написано: «Комната Джой».

Не делай этого. Спускайся вниз, говори, что тебе пора, и уходи.

Я осторожно приотворяю дверь.

Комната, как и все остальное в этом доме, застыла во времени. Во времени, когда здесь еще жила Джой. Непохоже, что хоть к чему-то тут прикасались с тех пор, как она исчезла.

Кровать аккуратно застелена выцветшим покрывалом в цветочек. В изножье кровати стоит маленький туалетный столик. На нем лежат щетка для волос и расческа. Больше ничего. Ни украшений, ни косметики.

В одном углу стоит простой платяной шкаф, а под окном расположились книжные полки, набитые зачитанными книгами в бумажных переплетах. Энид Блайтон, Джуди Блум, Агата Кристи плюс несколько книг с напыщенными названиями вроде «Иисус в твоей жизни», «Христианство для девочек». Поверх них боком втиснута большая Библия в кожаном переплете.

Я подхожу к полкам и извлекаю Библию. Она легкая. Слишком легкая, чтобы содержать Слово Божие. Я присаживаюсь на краешек кровати и открываю ее. Как и в моей, внутри находится тайник. Но этот тайник самодельный. Страницы внутри были вырезаны ножницами или ножом, образовав маленькое углубление, в котором может поместиться лишь несколько ценных тайных вещиц.

Я осторожно вынимаю их по очереди. Хорошенькая ракушка, превращенная в брошь. Пачка жевательной резинки «Джуси фрут». Две сигареты. И кассета с записями. Ну конечно. Закадычные подружки тогда менялись кассетами, наряду с одеждой и украшениями.

Карточка внутри вся исписана крошечными буквами. Так бывало всегда, когда ты пытался втиснуть названия песен и групп на такой маленький листок. «Вандер Стафф», Мадонна, INXS, «Зен Джерико», «Трансвижн Вамп». Я ностальгически улыбаюсь. Вот ведь было время.

Откладываю кассету в сторону и вынимаю последний оставшийся в тайнике предмет. Фотография двух девочек. Они держат друг друга под руку, улыбаясь в объектив. Одна из девочек необычайно красива – большие голубые глаза и заплетенные в длинную косу белокурые волосы. Юная Сисси Спейсек. Вторая девочка – брюнетка с короткой стрижкой, которая ей совершенно не идет. Она очень худенькая, с темными кругами под глазами и настороженной улыбкой, более похожей на гримасу. На шее у обеих серебряные цепочки с кулонами в виде букв. «М» – Мерри, «Дж» – Джой.

«Пятнадцатилетние подростки. Закадычные подруги. Бесследно исчезли».

Снизу доносится скрип отодвигаемого стула. Я вздрагиваю, складываю все обратно в Библию-тайник и возвращаю ее на свое место на полке.

Фотография осталась на кровати. Я смотрю на нее.

Мерри и Джой. Джой и Мерри.

Я беру снимок и прячу его в карман.


– Ты же знаешь, что, когда исполняется шестнадцать, можно уйти из дома. Уже никто не может тебе помешать.

Они сидят на кровати в комнате Джой. Мерри не часто сюда приглашают. Но мама Джой ушла в магазин.

– До этого еще почти целый год.

– Я знаю.

– Куда мы могли бы отправиться?

– В Лондон.

– Все едут в Лондон.

– Тогда куда?

– В Австралию.

– Там вода в сливе закручивается в обратную сторону.

– Правда?

– Ага, я где-то об этом читала.

Джой делает громче звук на своем маленьком стереомагнитофоне. Они слушают записи, которые сделала для нее Мерри. Поет Мадонна – «Как молитва».

– Я люблю эту песню, – говорит Джой.

– Я тоже.

– Ой, – Джой внезапно отворачивается в сторону. – У меня что-то для тебя есть.

– Что?

Джой вытаскивает из книжного шкафа тяжелую черную Библию. Внутри она вырезала тайник. Мерри знает, что Джой прячет в нем вещи, которые не должна увидеть ее мама. Та открывает Библию и извлекает из нее маленький бумажный пакет. Протягивает его подруге. Мерри берет его и вытряхивает содержимое на покрывало. На кровать падают две серебряные цепочки. На одной болтается буква «М», на другой – «Дж».

– Цепочки дружбы, – поясняет Джой.

Мерри берет свою, глядя, как переливается на свету буква.

– Они очень красивые.

– Давай их наденем.

Джой улыбается подруге:

– У меня есть идея…

Внизу хлопает входная дверь. Глаза девочек встречаются.

– Черт.

– Джой Мадлен Хэррис! Ты слушаешь наверху эту языческую музыку?

Джой вскакивает с кровати и выхватывает кассету из магнитофона. Сует ее в Библию. На лестнице слышатся шаги. Бежать некуда. Дверь спальни распахивается.

В дверном проеме застывает мама Джой – хрупкая женщина с копной золотистых волос и пронзительными синими глазами. Она меньше ростом, чем мама Мерри, и менее склонна к насилию, но все же в гневе внушает страх. Она сверлит злобным взглядом Мерри.

– Я так и знала.

– Ма-ам, – умоляюще тянет Джой.

– Я тебе говорила. Я не хочу ее здесь видеть.

– Мама, она моя подруга.

– Я бы хотела, чтобы она ушла.

– Но…

– Ничего, – говорит Мерри. – Я ухожу.

С горящими щеками она хватает цепочку и выбегает из комнаты.

На площадке оглядывается. Мама Джой взяла магнитофон. Она подходит к окну и выбрасывает его наружу. Раздается глухой треск. Джой прячет лицо в ладонях.

Мерри стискивает кулаки.

Бежать. Сейчас же. Если бы только это было возможно.

Глава 15

«Я тут быстро кое-что сделаю, потом поеду за продуктами. Если проголодаешься, деньги в банке Китти».

Фло смотрит на сообщение от мамы, отправленное ею три раза, видимо, потому, что первые два никак не отправлялись; потом – на часы. Уже начало двенадцатого.

Мама и в самые лучшие времена теряется во времени, а сегодня утром она и вовсе была несобранной. Прошлой ночью что-то произошло, и, хотя Фло поверила в то, что мама просто увидела в часовне свет, ее не покидает ощущение, что та чего-то недоговаривает. Скорее всего, мама считает, что тем самым ее оберегает, но Фло часто хочется сказать: «Когда ты от меня что-то скрываешь, ты меня не оберегаешь, а только тревожишь».

Все мамы такие. Сколько бы они ни уверяли, что хотят относиться к своим детям как к взрослым, Фло знает, что когда мама на нее смотрит, она по-прежнему видит шестилетнюю девочку.

После того как мама выбежала из дома, застегивая на ходу воротничок, Фло обшарила кухонные шкафы в поисках чего-то съестного на завтрак и нашла полпачки печенья и пакет чипсов с сыром и луком. Все это она уничтожила, дочитывая роман Кинга (определенно, это одна из его лучших вещей). Но в животе уже снова урчит. К тому же не покидает гнетущее ощущение, что день проходит впустую. Ни телевидения, ни Интернета. Ей необходимо встать и что-то сделать.

Она могла бы заглянуть в подвал, чтобы понять, пригоден ли он в качестве проявочной, но ей не особенно хочется спускаться в жутковатое, оплетенное паутиной помещение прямо сейчас. Неохота сознаваться в этом даже самой себе, но она все еще не пришла в себя после того, что вчера увидела на кладбище.

Разумеется, при свете дня, хорошенько выспавшись, она воспринимает все несколько иначе. Воспоминание утратило четкие очертания, и ее рассудок проделывает интенсивную работу в стремлении объяснить увиденное. Может, это действительно была игра света? Или кто-то над ней подшутил? Все это произошло очень быстро. Она могла растеряться, и зрение ее подвело. Кроме того, если бы там действительно что-то было, фотоаппарат бы это зафиксировал.

Фло никогда не верила в привидения. Учитывая специфику работы ее мамы, она имела дело с кладбищами и смертью гораздо чаще, чем большинство детей ее возраста. И никогда не видела в этом ничего пугающего или жуткого. Мертвые мертвы. Наши тела – это всего лишь кучка плоти и костей.

С другой стороны, она была способна принять идею о том, что мы оставляем после себя отпечаток, что-то вроде фотографического изображения. Мгновение, зафиксированное во времени с помощью сочетания химикатов и соответствующих условий.

Ее живот снова ворчит. Ладно, хватит размышлять о привидениях. Она идет на кухню и берет с подоконника стеклянную банку с изображением Китти. Банка наполнена мелочью и фунтовыми монетками. Фло вытряхивает из банки мелочь на семь фунтов. В деревне есть маленький магазин, и до него около пятнадцати минут ходу.

Сунув мелочь в карман, она выходит из дома, запирает за собой дверь, сует в карман и ключ. И тут же в нерешительности останавливается. Фотоаппарат. Возможно, по пути ей встретится что-то такое, что захочется сфотографировать. Она бегом возвращается в дом, хватает фотоаппарат и вешает его себе на шею.


Тротуар, ведущий в деревню, очень узкий. Кое-где он полностью скрывается в густой траве и зарослях жгучей крапивы. Машин почти нет. Не считая отдаленного гула какой-то фермерской техники да изредка протяжного мычания коров, ничто не нарушает тишины. Подобное безмолвие кажется Фло зловещим.

Пару раз она останавливается, чтобы сделать снимок. Полуразвалившийся амбар, расколотое молнией дерево. Довольно скоро появляются первые признаки жилья. Справа находится деревенский клуб, окруженный полями для игр, и древнего вида детская площадка, на которой мама катает своего малыша на качелях.

Еще чуть дальше она видит расположенное слева маленькое здание начальной школы, а дома начинают тесниться все ближе друг к другу. В обоих направлениях разбегаются боковые улочки. Фло минует чисто выбеленный паб, увешанный корзинами с цветами. «Скирда ячменя» – провозглашает вывеска над входом.

Деревенский магазин расположен сразу за ним. Мини-маркет Картера. Фло толкает входную дверь, и она открывается в сопровождении старомодного звона колокольчика. За прилавком сидит женщина средних лет с густой шапкой седых волос. Она молча смотрит на вошедшую.

– Доброе утро, – улыбается Фло.

Женщина продолжает пялиться на нее с таким видом, как будто у девочки две головы. Наконец ей удается выдавить из себя ворчливое «Доброе».

Стараясь не обращать внимания на ощущение, что за ней пристально наблюдают, Фло бродит по магазину. Люди часто подозрительно относятся к подросткам, особенно если те чем-то отличаются от других. Фло замечает это повсюду. Пожилые люди косятся на тебя так обеспокоенно, как будто каждый встречный подросток только и мечтает о том, чтобы вырвать у них сумку. Ей часто хочется закричать: Мы просто юные. Мы не сплошь грабители, знаете ли.

Она покупает буханку хлеба, масло, плитку шоколада и диетическую колу. Этого ей должно хватить до того, как мама вернется из супермаркета. Женщина обслуживает Фло так быстро, как будто только и мечтает, чтобы та поскорее покинула магазин. Тут я с тобой солидарна, думает Фло.

Она съедает шоколад, бредя обратно по тротуару, и запивает его глотком колы. Она уже почти поравнялась с деревенским клубом, как вдруг ей приходит в голову, что в деревне, возможно, есть пристойная телефонная связь. Три палочки. Просто чудо. Этого хватит, чтобы написать Кайли и Леону. Она озирается вокруг. Мама с малышом исчезли. На детской площадке никого. Она подходит и садится на шаткую скамью возле карусели. Затем вытаскивает телефон и открывает снапчат.

Едва начав набирать текст, она слышит скрип калитки и, подняв голову, видит двух подростков, которые заходят на детскую площадку. Холеная белокурая девочка в облегающих джинсах и майке и хорошо сложенный темноволосый мальчик в футболке и шортах. Не ее контингент. И тотчас что-то в их походке подсказывает ей, что с ними могут возникнуть проблемы. Но вставать и уходить слишком поздно. Будет походить на бегство. Это то, чего родителям никогда не понять. Каждый день жизни подростка – это прогулка по минному полю в попытке избежать ситуаций, которые способны взорваться прямо тебе в лицо.

Фло продолжает смотреть в телефон, пока парочка располагается на качелях неподалеку, но сосредоточиться ей не удается. Она чувствует, что за ней наблюдают. И действительно, вскоре девочка ее окликает:

– Эй! Вампирина!

Фло не обращает внимания. Она слышит скрип качелей, означающий, что они встали и идут к ней. Мясистый парень садится рядом с ней, намеренно вторгаясь в ее пространство. От него пахнет дешевым спреем, лишь слегка заглушающим запах его тела.

– Ты глухая?

Ясно. Отставать они не собираются.

Она поднимает на него глаза и вежливо произносит:

– Меня зовут не Вампирина.

– А зря. Готка.

– Я не готка.

Блондинка меряет ее взглядом:

– Чем ты тут занимаешься?

– Своими собственными делами.

Не выходи из себя. Не давай им зацепок. Как правило, им это надоедает.

– Ты здесь новенькая.

– Вы очень наблюдательны.

Блондинка с любопытством ее разглядывает. Затем она щелкает своими наманикюренными пальцами.

– Погоди. Твоя мама, случайно, не новый викарий?

Фло чувствует, как вспыхивают ее щеки.

Блонди ухмыляется:

– Так и есть, верно?

– И что дальше?

– Это, должно быть, дерьмово.

– Я бы не сказала.

– Так, значит, ты чокнутая религиозная фанатичка.

– Да. Именно так. Я религиозная чокнутая готка.

Мясистый парень указывает на ее фотоаппарат:

– А что это за древнее дерьмо у тебя на шее?

Она напрягается:

– Фотоаппарат.

– А что не так с твоим телефоном?

– С ним все в порядке.

– А ну-ка, дай, мы посмотрим.

Он протягивает руку к фотоаппарату. Фло стискивает ремешок и вскакивает. И тут же об этом жалеет. Она проявила уязвимость. Обнаружила свое слабое место. Она видит, как заблестели глаза Мясистого.

– Что с тобой?

– Ничего. Почему бы вам с Тейлор Свифт просто от меня не отцепиться?

Он встает.

– Тогда дай мне взглянуть на свой фотик.

– Нет.

Все происходит очень быстро. Он бросается вперед. Фло инстинктивно выставляет руку, и та врезается ему в нос. Он с криком хватается за лицо. Между его пальцами сочится кровь, покрывая белоснежную футболку алыми пятнами.

– Ммм… какого черта…

– Том! – ахает Блонди. – Чокнутая сука, ты сломала ему нос.

Фло смотрит на них, застыв от ужаса, так и не опустив руку.

– Прости, – бормочет она. – Я…

Дверь клуба распахивается. Из нее выглядывает пухлая темноволосая женщина.

– Что тут происходит? О боже, Том, у тебя кровь!

Фло открывает рот, чтобы защищаться, но прежде, чем она успевает вымолвить хоть что-то, Блонди делает шаг вперед.

– Просто кровь пошла из носа, миссис Си. У вас есть салфетки?

– О да, Роузи, конечно. Да, да, заходите.

Том, спотыкаясь, бредет к двери клуба, продолжая держаться за нос, из которого по-прежнему льется кровь. Прежде чем войти, он бросает угрожающий взгляд на Фло.

Блонди тоже оборачивается к Фло и шипит:

– Убирайся отсюда к чертовой матери.

– Но…

– Я сказала… – она ядовито улыбается, – беги, Вампирина.

Фло незачем повторять еще раз. Она бежит. Как можно быстрее, придерживая одной рукой свой драгоценный фотоаппарат. Она не останавливается почти до самой часовни и только тут замедляет шаги, наклоняется и пытается перевести дыхание. Что, черт возьми, она натворила? Что, если он заявит на нее в полицию, обвинив в нападении? Мама сойдет с ума. Затем Фло вспоминает, как смотрела на нее Блонди.

Беги, Вампирина.

Фло знает этот взгляд. Это взгляд кошки, терзающей мышь. Играющей со своей жертвой.

Это далеко не все. Это только начало.

Глава 16

В супермаркете людно, видимо, потому, что он единственный в радиусе тридцати миль. Я стараюсь перемещаться с максимальной скоростью, но одним из недостатков наличия воротничка священника является невозможность нагрубить людям или оттолкнуть их в сторону, когда они перегораживают дорогу своей тележкой, врезаются в вас детской коляской или влезают впереди вас в очереди на кассу (хотя я в очередной раз убеждаюсь, что кассы самообслуживания в самом деле придумал дьявол).

Затем я сорок минут еду домой по извилистым проселочным дорогам. Добравшись до Сассекса, римляне напрочь забыли о рулетках. Я чувствую фотографию у себя в кармане. Я не должна была ее забирать. Но что-то в ней меня зацепило. Въезжаю в поворот, и мои покупки переворачиваются, бутылки звенят. И тут же я вжимаю в пол педаль тормоза.

– Вот дерьмо!

Помятый «Эм-Джи» припаркован на обочине, а его задняя часть торчит поперек узкой дороги. Темноволосый мужчина в джинсах и футболке сидит на корточках рядом со своим автомобилем, безуспешно пытаясь приподнять его домкратом. Каким-то чудом я его не сбила.

Мне хочется опустить окно и сказать мужчине, чтобы он убрал машину в сторону. Он мог спровоцировать аварию или погибнуть. С другой стороны, похоже, у него действительно проблема и… будь христианкой.

Я вздыхаю и выхожу.

– Вам помочь?

Мужчина выпрямляется. Ему явно жарко, он раздражен и кажется мне смутно знакомым. Под пятьдесят, обветренное лицо, темные волосы с проседью. Я вспоминаю, где его видела. Вчера на службе.

Он удрученно мне улыбается:

– Можете помолиться за то, чтобы я научился лучше менять шины?

– Неа, но я могла бы помочь вам правильно установить этот домкрат.

В его глазах мелькает удивление.

– Да? Хорошо. Я хотел сказать, спасибо. Это было бы здорово. Я полный ноль во всем, что касается машин.

Я подхожу. Он делает шаг назад, а я наклоняюсь и переставляю домкрат, задвигая его под машину. Затем поднимаю автомобиль.

– Лопатка для шин?

– Ах да.

Он поднимает с земли ржавую лопатку и тут же роняет ее себе на ногу.

– Ой!

Он хватается за пальцы ноги.

Я подавляю улыбку.

– Вы и правда ничего в этом не смыслите.

– Спасибо за сочувствие. Это очень по-христиански.

– Я помолюсь за ваш большой палец позже. Вы в порядке?

– Балетом мне уже не заниматься, а в остальном, – он осторожно становится на ногу, – все хорошо.

Я подбираю лопатку и быстро отрываю грузики, один за другим. Затем снимаю шину, кладу ее на траву и вытираю руки о джинсы.

– Запаска?

– Что?

– Запасная шина.

– Ах да. – Он обходит машину. Его лицо темнеет. – Проклятье.

– Что?

– Я забыл. У меня ее нет.

Я молча смотрю на него.

– У вас нет запаски?

– Вообще-то она у меня была. – Он смотрит на шину. – Я только что ее снял. Вот она.

Господи.

– Вы, случайно, не являетесь клиентом какого-нибудь сервиса помощи на дороге?

Он конфузится еще сильнее.

– Хорошо. Тогда вы могли бы позвонить в гараж и дождаться автомеханика…

– Мне очень надо вернуться домой.

– Где вы живете?

– Совсем рядом с Чепел-Крофт.

– В таком случае я могу вас подвезти.

– Спасибо. Это очень любезно с вашей стороны.

Он закрывает «Эм-Джи» и идет за мной к моей машине.

– Мы ведь не знакомы? – напоминаю я.

– Ах да. Майк. Майк Саддат.

Он протягивает мне руку, и я ее пожимаю.

– Джек Брукс.

– Я знаю. Новый викарий.

– Слухи распространяются быстро.

– Здесь больше особо не о чем говорить.

– Приму это к сведению. – Я оглядываюсь на его брошенный на обочине автомобиль. – С вашей машиной все будет в порядке?

– Я не думаю, что она куда-то уедет.

– Верно, но что, если в нее кто-то врежется?

– Этот человек окажет мне услугу.

Я разглядываю покрытый множественными вмятинами и царапинами «Эм-Джи».

– Тоже верно.

И сажусь в машину. Майк открывает пассажирскую дверь. Он хмурится, глядя на перевернутый крест, нацарапанный на ней.

– Вы знаете, что какие-то вандалы поцарапали вам машину?

– Ага.

Он садится и пристегивается.

– Вас это не беспокоит?

Меня это беспокоит, но я не собираюсь в этом признаваться.

– Дети. Они считают, что это круто.

– Круто вырезать сатанинские граффити?

– Я уверена, что, будучи подростком, еще и не такое вытворяла.

– Например?

Я завожу автомобиль.

– Вам не стоит об этом знать.


До Чепел-Крофт остается всего пятнадцать минут езды. Я включаю музыку – «Киллерс».

– Вам тут нравится? – спрашивает Майк, пока Брэндон сокрушается о том, что у его преступления нет мотива, а Дженни была ему другом.

– Видите ли, я здесь всего пару дней, так что…

– Не суди и не судим будешь?

– Вроде того.

– Когда вы официально приступаете к работе?

– Через пару недель. Епархия обычно дает немного времени на то, чтобы освоиться и познакомиться с приходом.

– Что ж, если хотите познакомиться с приходом, то было бы неплохо начать со «Скирды ячменя». В воскресенье днем вы застанете там почти всех. Там вполне прилично жарят мясо, да и выбор вина и пива неплохой. – Он быстро косится в мою сторону. – Во всяком случае, насколько я слышал.

– Вы не пьете?

– Уже не пью.

– Вы давно здесь живете?

– В Чепел-Крофт я живу всего пару лет. Раньше я жил в Берфорде, а сюда переехал после того, как расстался с женой.

– Мне очень жаль.

– Не стоит. Это к лучшему. Я продолжаю часто видеться с сыном. У вас есть дети?

– Дочь. Фло. Ей пятнадцать.

– Ага, тинейджер. Как она относится к вашей работе?

– Как и большинство тинейджеров, она по большей части стыдится и стесняется своей мамы.

Он усмехается:

– Ну да. Гарри двенадцать, так что он только подходит к этой стадии.

– Что ж, вам, вероятно, повезло. Насколько я могу судить, с мальчиками легче. Они просто прячутся в своих комнатах. Что касается девочек, то они пытаются взломать все мыслимые границы.

Я улыбаюсь, но он не отвечает мне улыбкой. Более того, его лицо каменеет и становится непроницаемым. Я не решаюсь нарушить воцарившееся молчание, но тут за поворотом появляется элегантный дом из красного кирпича.

– Вот мы и приехали, – говорит он.

– Хорошо.

– Ах да, вот еще… – Он сует руку в карман и извлекает из него помятую визитку. – Вот мой номер. Если у вас будут какие-то вопросы касательно деревни, я смогу подсказать вам правильное направление.

Я смотрю на визитку. Майкл Саддат. «Уэлдон геральд».

– Вы репортер.

– Если можно так сказать. В основном мы имеем дело с благотворительными ярмарками и гаражными распродажами. Но иногда кто-нибудь крадет газонокосилку, и тогда жить становится интереснее.

Я чувствую, как все во мне напрягается. Репортер.

– Понятно. Спасибо за визитку.

– Спасибо за помощь с шиной.

Он выходит из машины, но тут же оборачивается.

– А знаете, если бы вы захотели дать интервью о вашем приезде сюда, о том, как чувствует себя женщина, приезжая служить викарием в новый приход, я бы с удовольствием…

– Нет.

– Простите.

Я возмущенно смотрю на него.

– Вы для этого вчера приходили на службу? Прощупывали почву?

– Вообще-то я прихожу в часовню каждое воскресенье.

– В самом деле?

– Да, из-за своей дочери.

– Я думала, у вас только сын.

– Сейчас – да. Моя дочь умерла. Два года назад. Она похоронена на кладбище возле часовни.

Мое лицо вспыхивает.

– Простите. Я не знала.

Он мрачно смотрит на меня:

– Спасибо за то, что подвезли. Но, возможно, вам стоит поработать над концепцией «не суди и не судим будешь».

Он захлопывает дверцу и, не оборачиваясь, идет к дому.

Отлично, Джек. Навыки работы с людьми у тебя на высоте.

Несколько мгновений я сижу в машине, пытаясь понять, не стоит ли мне догнать его и извиниться. Затем решаю, что пока лучше его не трогать, чтобы не усугубить ситуацию.

Я открываю бардачок и бросаю в него визитку Майкла. В ту же секунду изнутри вываливается сложенный листок бумаги. Я его поднимаю и… Проклятье.

Совсем об этом забыла. Или, если точнее, приложила очень много усилий, чтобы забыть.

Как священник, я часто говорю о честности, но сама лицемерю. Важность честности переоценивают. На самом деле правду от лжи отличает лишь количество повторений.

Я согласилась занять эту должность вовсе не из-за ультиматума Деркина. И не из-за Руби. И уж тем более не потому, что сама стремилась искупить вину. Я приехала сюда из-за этого.

Тюремная служба Ноттингема. Уведомление о досрочном освобождении.

Я запихиваю письмо обратно в бардачок и плотно его захлопываю.

Он на свободе.

И я могу только молиться о том, чтобы здесь он меня не нашел.

Глава 17

Вот как сильно я тебя люблю, – шептала мама. – Несмотря на то, как дурно ты себя вел.

А затем она опускала его в яму. Без еды. Без воды. Он в отчаянии смотрел вверх, на маленький кружок неба, на кружащих в вышине птиц.

Крики ворон переносят его в прошлое. Убийство, – думает он. Убийство ворон. Подняв голову, он смотрит на старое здание. В викторианские времена тут находился приют для душевнобольных. Величественное сооружение на окраине Ноттингема, окруженное разбегающимися во все стороны зелеными холмами. Затем, в 1920-м, его превратили в больницу. Но в какой-то момент двери заведения закрылись в последний раз, а большие полукруглые окна заколотили досками. Здание и прилегающая территория были заброшены и пришли в запустение.

Ему это известно, потому что какое-то время после побега здесь был его дом. Он тут жил вместе с другими бездомными. Наркоманами, алкоголиками, людьми с психическими расстройствами. В этом была определенная ирония. Днем он попрошайничал, принося достаточно денег, чтобы купить еды и воды. Другие в основном были к нему добры, жалели мальчишку.

Затем тут появилась одна группа. Пятеро молодых мужчин и женщин с длинными волосами и пирсингом. Они одевались в мешковатые штаны и разноцветные рубахи, сидели по ночам, куря сигареты со странным запахом и беседуя о политике и «фантастическом режиме».

Много лет спустя он понял, что они говорили о фашистском режиме.

– Они не такие, как мы, – сказал ему один из пьяниц постарше, Гэфф.

– В каком смысле?

– У них есть дом. Родня. Просто они не хотят там жить.

– Почему?

– Считают себя долбаными бунтарями, вот почему, – презрительно заявил Гэфф и сплюнул на землю большую порцию слюны, смешанной с кровью.

Он был потрясен тем, что кто-то способен добровольно выбрать такую жизнь – среди мусора и птичьего помета, без света и тепла, в то время, как они в любой момент могли отправиться домой. К родителям, которые их любят. А затем его охватил гнев. Ему казалось, что вновь прибывшие каким-то образом над ним насмехаются.

Один из этой группы – тощий мужчина с дредами, по имени Зигги – внушал ему особенно сильную антипатию. Иногда Зигги приходил и пытался с ним поговорить. Он садился слишком близко. Предлагал ему эти странные сигареты. Раз или два он их даже пробовал курить. Не особо понравилось. После них он чувствовал себя… немного не в своей тарелке, а есть хотелось еще сильнее.

– Почему ты со мной разговариваешь? – спросил он у Зигги.

– Просто стараюсь быть дружелюбным.

– Зачем?

– Видишь ли, мои родители богаты. Они присылают мне деньги.

– И что из этого?

– Тебе нужны деньги.

– Ну да.

– Если ты будешь дружелюбен со мной, может быть, я дам тебе денег.

Зигги подмигнул ему, желтозубо ухмыльнувшись.

Несколько ночей спустя он проснулся от странных звуков, похожих на стоны. Он сел. Над ним стоял Зигги. Сунув руку в штаны, он яростно себя тер. Вверх-вниз, вверх-вниз.

– Что ты делаешь?

Зигги ухмыльнулся:

– Отсоси у меня. Я дам тебе десятку.

– Что?

Зигги подступил ближе, опуская брюки вниз, извлекая свой эрегированный член, окруженный курчавыми рыжими волосами.

– Ну, дружище, давай. По-быстрому.

– Нет.

Зигги переменился в лице.

– Ах ты маленький кусок дерьма! Делай что тебе говорят!

Кровь взревела у него в ушах. Глаза застлало красной пеленой, и он уже ничего не видел. Вскочив на ноги, он отпихнул Зигги. Обкуренный, тот споткнулся и рухнул назад, на спину.

– О черт, ты чего?

Он огляделся. Пол разрушающейся психушки был усеян какими-то обломками и разбитыми кирпичами. Схватив кусок кирпича, он опустил его на голову Зигги. Еще и еще раз, пока Зигги не перестал шевелиться.

Он попятился. Ярость улеглась, но перед глазами все еще висела красная пелена. Под ногами валялись обломки кирпича и дреды Зигги.

Он услышал ее голос.

Что ты натворил?

– Он хотел, чтобы я у него отсосал, – угрюмо откликнулся он. – Мне очень жаль.

Ты больше не можешь здесь оставаться. Ты должен уйти. Сегодня же ночью.

– А как насчет него?

Он посмотрел на Зигги, голова которого превратилась в месиво, странно скошенное набок, но тот еще дышал, едва слышно.

Его нельзя оставлять в таком состоянии.

Он покачал головой.

– В полицию я не пойду…

Конечно, нет. Я сказала, что его нельзя оставлять в таком состоянии. Он может тебя опознать.

Он услышал стон. Залитый кровью, беспомощно смотрел на него голубой глаз Зигги.

Он понял. Она всегда знала, что нужно делать.

Он поднял кирпич и шагнул к Зигги.


Вороны каркают. Он закрывает глаза. Он уже не тот мальчик, каким был тогда. И не наркоман, который провел почти весь третий десяток своей жизни, то и дело попадая в тюрьму за разные мелкие преступления – наркотики, разбойные нападения, кражи. Он изменился. Все так говорят. Психотерапевты. Комиссия по условно-досрочному освобождению. Но этого недостаточно. Ему необходимо услышать это от нее.

Она написала ему после того, как ушла в первый раз. Так он узнал, где ее искать. Однако Ноттингем большой город. И когда он наконец ее нашел, его охватил гнев, он совершил по-настоящему дурной поступок и все испортил.

Она пришла к нему в тюрьму лишь однажды. Его письма возвращались нераспечатанными. Он ее не винит. У нее были на то причины. И он ее простил.

Сейчас она просто должна сделать то же самое. И тогда они снова смогут быть вместе. Как раньше.

Он ей докажет.

Вот как сильно я тебя люблю.

Глава 18

Фло спускается вниз, когда я заканчиваю раскладывать покупки. Я тут же замечаю, что она напряжена.

– Привет. Как дела?

– Нормально.

– Чем занималась?

– Прогулялась в магазин.

– Есть что рассказать?

– Неа. – Она отодвигает стул и садится, избегая встречаться со мной взглядом. – А как у тебя все прошло?

– Хорошо.

– Есть что рассказать?

Я замираю с пакетом горошка в руке, размышляя о матери Джой, о фотографии в кармане, встрече с Майком Саддатом. И качаю головой.

– Неа. – Я запихиваю горошек в морозилку. – Думала, может, мы после ланча посмотрим, подходит ли подвал на роль проявочной. Но его необходимо освободить. Судя по всему, там много хлама.

– Ясно. Хорошо.

В ее голосе нет того энтузиазма, который я ожидала услышать.

– Я думала, тебе нужна новая проявочная.

– Нужна. Но я собиралась после ланча пойти еще пофотографировать. Ригли говорит, что тут есть…

Моя голова резко поворачивается в ее сторону.

– А вот тут, пожалуйста, помедленнее. Кто такой Ригли?

Она опускает голову, теребя замок молнии на своем худи.

– Мальчик, с которым я вчера познакомилась.

– Ты вчера не говорила о том, что с кем-то познакомилась.

– Я забыла.

– Ладно. Но теперь мне нужно чуть больше информации.

– Это просто мальчик, ясно?

Нет, ничего мне не ясно. Но сказать этого я не могу. И дело не в том, что я возражаю против дружбы Фло с мальчиками. Мальчик. Друг. Я бы хотела, чтобы эти два понятия у моей дочери как можно дольше не сливались в единое понятие бойфренд.

– Имя Ригли мне кажется немного странным.

– Это фамилия. Его зовут Лукас.

– Хорошо. И как ты с ним познакомилась?

– Я встретила его на кладбище. Он рисует. По-настоящему хорошо.

– Он рисует могилы. Мило.

– А я их фотографирую.

– Ну, значит, это судьба.

– Ма-ам. – Она закатывает глаза, и мне кажется странным, что у нее из ушей не валит дым. – Это совсем не то. Ясно?

– Ясно, – киваю я, не веря ни единому ее слову. – Так что же сказал Ригли?

Она в нерешительности молчит.

– Насчет какого-то места, – подсказываю я.

– Ага… – Снова молчание. – Очень красивые рощи.

– Понятно.

Она хмурится:

– Не говори это таким тоном.

– Ты о чем?

– Ты знаешь.

– Слушай, я не уверена, что хочу, чтобы ты бродила по каким-то рощам с мальчиком, с которым едва знакома.

– Значит, ты предпочитаешь, чтобы я бродила одна?

– Нет.

– Но ты не хочешь, чтобы я шла с другом, который хорошо знает эти места.

О, моя дочь очень проницательна. Я вообще не хочу, чтобы она куда-то шла. Но ей пятнадцать лет. Ей нужна свобода. И ей нужны здесь друзья. Оттого, что я буду что-то запрещать, Фло только сильнее захочется это сделать.

Я тяжело вздыхаю:

– Хорошо. Ты можешь пойти…

– Спасибо, мам.

– Но… будь осторожна. Возьми телефон. На случай, если ты свалишься в канаву или что-то в этом роде.

– Если на меня нападет бешеная корова.

– И это тоже. – Я подозрительно на нее смотрю. – И я хочу познакомиться с этим Ригли.

– О боже, мам.

– Это мое условие.

– Да я только-только сама с ним познакомилась.

– Я не говорю, что это должно произойти прямо сейчас, но мне необходимо знать, с кем встречается моя дочь.

– Я не… о боже, ладно.

– Вот и хорошо.

– Отлично.

– Надеюсь, ты все это не придумала, чтобы отвертеться от наведения порядка в подвале?

– Ты думаешь, что я стала бы тебе врать?

– Тебе пятнадцать. Так что да, думаю.

– Как будто ты никогда не врешь.

– Конечно, нет. Я викарий.

Она качает головой, но я вижу, что она прячет улыбку.

– Викарий или не викарий, все равно тебя ждет ад.

– Этого мы не знаем. А теперь скажи мне, что ты хотела бы на ланч?


Я стою у окна спальни Фло и провожаю дочь взглядом. Она бредет через кладбище за домом – тонкие ножки, угрюмо ссутуленные плечи, болтающийся на шее фотоаппарат. Мои внутренности сводит нехорошее предчувствие. Она что-то скрывает. С другой стороны, я не могу осуждать дочь за то, что у нее есть от меня тайны.

Я спускаюсь вниз. Фотография шуршит у меня в кармане. Я вынимаю ее и снова всматриваюсь в лица девочек. Мерри и Джой. У одной белокурые волосы, у другой – темные. Обе худенькие, одеты в мешковатые свитера и легинсы, на шеях блестят цепочки дружбы.

Джой красивее подруги. Синими глазами и льняными локонами она напоминает куклу. Мерри рядом с ней не кажется хорошенькой. У нее настороженный взгляд и не такая открытая улыбка. На ее лице уже читаются безнадежность, страх, подозрительность.

Что с вами случилось?

Я прячу фотографию в свой тайник внутри Библии и останавливаюсь посреди гостиной, растерянно озираясь по сторонам. Мне хочется свернуть сигарету, но я решаю этого не делать. Мне нужно сделать что-нибудь более продуктивное и менее вредное для моих легких. Я сказала Фло, что буду наводить порядок в подвале, так что почему бы не приступить прямо сейчас?

В кухонном шкафу я беру пакеты для мусора и резиновые перчатки и направляюсь к двери в подвал, расположенной под лестницей, – в уголке между кухней и гостиной.

Я смотрю на нее. Как там в «Донни Дарко»? Что-то насчет того, что из всех бесчисленных комбинаций слов в мире самым красивым является словосочетание «дверь подвала».

В точку. Хотя я ни за что не поверю, что кто-либо когда-либо приближался к двери подвала без дурных предчувствий. Дверь, ведущая вниз, во мрак, комната, скрытая под землей. Я приказываю себе не тупить, а просто взять и потянуть за дверную ручку. Что и делаю, впуская в дом запах плесени и тучу пыли. Закашлявшись, я вытираю нос рукавом. Замечаю, что возле двери висит какой-то короткий шнурок, и дергаю за него. Маленькая лужица желтого цвета, больше похожая на мочу, заливает неровные ступеньки.

Я осторожно начинаю спускаться, слегка наклонившись вперед из-за низкого потолка. К счастью, внизу потолок становится выше, и теперь весь подвал передо мной как на ладони. Я озираюсь вокруг.

– Господи Иисусе!

Когда Раштон предостерегал меня относительно того, что здесь полно мусора, он не шутил. Нагроможденные друг на друга помятые картонные коробки, пожелтевшие газеты и поломанная мебель заполняют почти все пространство просторного помещения. Я свечу фонариком вокруг и вижу все новые коробки, а также не поддающиеся описанию силуэты, накрытые старыми простынями. Я не знаю, с чего начать. Возможно, правильнее всего было бы обратиться в клининговую компанию и предоставить им право разбираться с этим.

С другой стороны – размышляю я, возмущенно обозревая коробки, – сколько запросит за вывоз всего этого клининговая компания? Несколько сотен фунтов. Церковь вкладываться не станет, я на мели и не уверена, что идея собрать деньги на то, чтобы очистить от дерьма подвал нового викария, будет встречена приходским советом с воодушевлением.

Я вздыхаю и делаю шаг к наименее угрожающей груде. Первым делом займусь коробками, потому что в них наверняка много такого, что пойдет в переработку. Кроме того, нельзя исключать и вероятность того, что я могу откопать какое-нибудь сокровище стоимостью в тысячи фунтов.

Полчаса спустя становится ясно, что в сколько-нибудь обозримом будущем стать звездой Antiques Roadshow[6] мне точно не светит. Вместо этого я распихиваю по черным мешкам многочисленные древние экземпляры «Черч таймс». Я уже выбросила старые бюллетени и проповеди, пластиковые стаканчики и бумажные тарелки, вне всякого сомнения предназначавшиеся для ярмарок и других мероприятий, но давно покрывшиеся плесенью. Одна из коробок забита старыми рождественскими шляпами, бумажными гирляндами и гниющими хлопушками.

Я бреду к очередной коробке. Она оказывается полна старых видеодисков, вероятно, принадлежавших преподобному Флетчеру. «Звездные войны» (оригинал), «Бегущий по лезвию», трилогия «Крестный отец», «Охотники за привидениями». У Флетчера был хороший вкус. И тут я замечаю притаившихся на дне «Ангелов и Демонов» (что ж, наверное, у всех есть свои маленькие позорные тайны). В следующей коробке – диски с музыкой. По большей части соул. Несколько стандартных подборок попсы. Немного музыки из восьмидесятых. Элисон Мойе, «Бронски Бит», «Эрейже». Ясно. Эклектика. Но я сама слушаю в машине «Май кемикал ромэнс», так что не мне его судить.

Третья коробка набита книгами. Мне приходит в голову, что, по словам Клары, она выбросила почти все вещи преподобного Флетчера. Похоже, она не особо старалась.

Я вынимаю из коробки несколько книг. Массивные издания в твердых переплетах. К. Дж. Сэнсом, Хилари Мэнтел, Кен Фоллетт, Бернард Корнуэлл, огромные тома по истории, сборники местных легенд и суеверий.

Мне становится совершенно ясно, чем интересовался Флетчер. Впервые за все время у меня появляется ощущение, что я представляю себе своего предшественника. Возможно, затруднительно судить о книге по ее обложке, но судить о человеке по его книгам вы можете наверняка. Мне кажется, Флетчер был бы мне симпатичен. Будь он жив, нам, наверное, было бы о чем пообщаться за чашкой кофе.

Я вытаскиваю несколько книг в мягком переплете, и они заставляют меня нахмуриться.

Урок ведьмовства. Град заклинаний. В поисках шабаша.

Эти книги плохо вяжутся с предыдущими. Я переворачиваю одну из них, изучаю задник. Серия книг для подростков о школе ведьм – Мэллори Тауэрс знакомится с искусством ведьмовства.

Автора зовут Саффрон Уинтер. Что-то смутно знакомое. Кажется, это молодежный автор, по книгам которой даже снимали фильмы (хотя я не уверена).

Я открываю книгу на последней странице и смотрю на маленькое черно-белое фото женщины приблизительно моего возраста с копной темных волос и многозначительной улыбкой. Интересно, почему авторы на фотографиях всегда выглядят такими самодовольными? Смотрите, я написала книгу. Правда, я молодец?

И тут я вижу клочок бумаги, который торчит из книги явно в качестве закладки. Я вынимаю этот листок. Это перечень дел.

Летняя ярмарка – волонтеры?

Кофейный утренник, новый чайник

Поговорить с Раштоном относительно планов

Аарон

Сейнсбери. Покупка и доставка

Я смотрю на этот список, и внезапно меня охватывает грусть. Это всего лишь заурядный список необходимых дел. Но именно такие вещи зачастую оказываются самыми щемяще-трогательными. Я вспоминаю, как одна прихожанка после смерти мужа рассказывала мне, что самую острую боль она испытала не на похоронах, и не во время отпевания, и не тогда, когда ей сообщили о его кончине. Она потеряла самообладание, когда ей доставили книги, которые он заказывал на Амазоне.

Он так мечтал их прочесть, но так и не увидел и уже никогда не увидит.

Эти нетронутые страницы. Именно они заставили ее с воем рухнуть на пол.

С другой стороны, все мы делаем подобные небольшие вклады в свое будущее. Билеты на концерт, заказ столика в ресторане, забронированный отпускной тур. Мы не допускаем мысли, что не сможем всем этим насладиться, потому что нас здесь уже не будет, потому что некое случайное событие или встреча выдернет нас из этого мира. Мы всегда делаем ставку на завтра. Хотя на самом деле каждый день – это прыжок в неизвестность.

Я вытираю лоб предплечьем. Воздух здесь, внизу, спертый и влажный одновременно. Где-то должны быть вытяжки, но они наверняка забиты пылью или заслонены вездесущими коробками. Я уже набила три мусорных мешка, но на размерах здешнего картонного мегаполиса это почти не отразилось.

Пора сделать перерыв. Я отнесу мешки наверх, сварю себе кофе и чуть позже поработаю еще немного. Поднимаю два мешка. Чувствую себя грязной, и пыльной, и…

Проклятье.

Разворачиваясь вместе с мешками, я цепляю одним из них шаткую колонну из коробок. Я понимаю, что они рухнут, за мгновение до того, как это происходит, но бессильна это предотвратить. Я роняю мешки и подпираю вибрирующие коробки, но тщетно. Они обрушиваются, сбивая меня с ног, и я падаю на кучу мусора. К счастью, подо мной оказываются набитые журналами мешки, но все же я с силой врезаюсь локтем в твердый пол подвала. Громко выругавшись, растираю пылающий болью сустав.

– Проклятье.

Выругавшись еще раз, я приподнимаюсь, продолжая растирать ушибленный локоть, и озираюсь вокруг. К счастью, по большей части в рухнувших коробках не было ничего хрупкого или способного проломить череп – все те же старые газеты и журналы. Поднявшись на ноги, я начинаю распихивать их по черным мешкам. И тут кое-что привлекает мое внимание. Еще одна коробка. Она выделяется, потому что более новая и не затронута плесенью. Она опечатана липкой коричневой лентой. Наверное, ее запихнули в одну из старых коробок. Спрятали? Я подтаскиваю коробку к себе и запускаю свои слишком короткие ногти под края коричневой ленты. Несколько секунд спустя мне удается ее отклеить и открыть коробку.

Первое, что я вижу, – это папка на резинке с надписью «Сассекские мученики». Я вынимаю ее. Она битком набита бумагами, которые торчат из нее во все стороны. Под ней лежит еще одна папка, гораздо легче, с надписью «Мерри и Джой». Преподобный Флетчер действительно интересовался историей деревни. Он явно проделал огромную исследовательскую работу.

Я снова заглядываю в коробку. На дне лежит что-то еще. Что-то маленькое, прямоугольное и черное. Я достаю предмет из коробки.

Это портативный магнитофон с кассетой внутри. Я смотрю на него, ощущая, как к горлу подступает тошнота. На ярлычке аккуратным разборчивым почерком написано:

«Экзорцизм Мерри Джоан Лейн».

Глава 19

Ригли уже здесь. Его тощее тело раскачивается взад-вперед на шине. При виде Фло он поднимает вверх дрожащую руку. Она подходит к нему, продираясь сквозь спутанную траву.

– Привет.

– Ты пришла.

– А почему бы нет?

– Ты могла передумать встречаться с местным сумасшедшим.

– Ты слишком высокого о себе мнения. Тебя надо познакомить с моей мамой.

Он спрыгивает с «качелей».

– Как она может быть сумасшедшей? Она же викарий, верно?

– Вот именно.

Они идут рядом. Дорожка выводит их в поле, посреди которого виднеется небольшая рощица.

– А как насчет твоей мамы? – спрашивает Фло.

Он пожимает плечами:

– Что насчет моей мамы?

– Просто спрашиваю.

– Она в общем ничего, но иногда бывает слишком напористой.

– Да?

– В предыдущей школе мне доставалось. Из-за этого мы и переехали. Мама склонна к гиперопеке.

– Я думаю, это ее долг.

– Она ставит меня в неловкое положение.

– Все мамы такие.

– Да уж.

Они подходят к заросшему травой перелазу. Несмотря на свои странные подергивания, Ригли свободно его преодолевает. Непривычная к перелазам и обремененная тяжелым фотоаппаратом на шее, Фло карабкается дольше. Ригли подает ей дрожащую руку, и она нерешительно принимает помощь. Спрыгнув по другую сторону забора, она поспешно отнимает пальцы.

– Так что, тебе приходится иногда выгребать дерьмо из-за того, что твоя мама викарий?

Фло вспоминает граффити на стенах их старого дома. Разбитые окна в церкви. Сообщения в социальных сетях.

Сука. Тварь. Убийца детей.

– Да, в общем, нет. До этого почти никому нет дела.

– Понятно. Ну, здесь будьте осторожнее.

– Почему?

– Маленькая деревня. В некоторых частях света люди орут: «Революция, революция!» Здесь они орут: «Эволюция, эволюция! Мы требуем наши большие пальцы!»

Фло удивленно смотрит на него:

– Билл Хикс?

Он с улыбкой оборачивается к ней:

– Ты знаешь.

– Мама увлекается его творчеством. Она подсадила меня на кучу всякой всячины из восьмидесятых и девяностых.

– Круто. Любимый фильм?

– Ну, «Пропащие ребята» – это классика. А у тебя?

– «Подозрительные лица».

– Кайзер Созе?

– Величайший трюк дьявола заключается в том, чтобы убедить мир в том, что его не существует.

Они улыбаются друг другу. Затем оба поспешно отводят глаза.

– Как бы то ни было, – заключает Ригли, – я просто хотел тебя предупредить. Многие детишки здесь – полные выродки.

– Суровый приговор.

– Но справедливый.

– Что ж, я способна за себя постоять.

Он снова пожимает плечами, и все его тело сотрясает конвульсия.

– Предупрежден – вооружен.

Дорожка, по которой они бредут между деревьями, такая узкая, что порой им приходится шагать друг за другом. Фло ловит себя на том, что наблюдает за Ригли, двигающимся рывками, и пытается понять, кого же ей это напоминает. И тут до нее доходит – Эдвард Руки-ножницы. Его движения тоже напоминают заводной механизм. В этом присутствует свое странное очарование.

Прекрати. Никаких странных очарований. Ты вообще ничего о нем не знаешь.

И это, вероятно, означает, что прогулка с ним по темному лесу к заброшенному дому – не самая лучшая идея.

– Сюда, – показывает Ригли. – Тут есть мостик через ручей.

Они проходят по мосту, тропинка карабкается вверх, и роща заканчивается перед очередным перелазом. Ригли перепрыгивает через стену, а Фло перебирается через нее по лестнице, что на этот раз ей удается сделать с бо́льшим достоинством. Она спрыгивает на землю.

– Ух ты!

Прямо перед ними – скорлупа старого здания. Потемневшая кирпичная кладка, пустые глазницы окон – все это придает строению угрюмый и отстраненный вид. Если бы кто-то подыскивал жуткий дом для съемок ужастика, ничего лучше и представить себе было бы невозможно.

– Круто, правда? – говорит Ригли, останавливаясь рядом с ней.

– Ага.

Фло поднимает камеру и начинает щелкать. В здании есть что-то по-настоящему зловещее, это ощущается даже сквозь объектив фотоаппарата. Если часовню окутывает некая готическая меланхолия, то это место распространяет вокруг себя…

Зло.

Это слово осколком льда соскальзывает ей за шиворот. Тупо. Безумно. Она вообще не верит в силы зла. Их на самом деле не существует. Просто конченые люди совершают конченые поступки.

– Это единственная дорога сюда? – спрашивает она, пытаясь побороть смятение.

– Еще сюда ведет грунтовка, – он машет рукой куда-то в сторону полей. – Но она почти полностью заросла. И к тому же кто-то поставил с той стороны ворота – чтобы ребятишки не могли пробираться на территорию.

Он ухмыляется.

– Ясно.

– Пойдем. Ты еще не видела его внутри.

– Внутри?

Но он уже неуклюже ковыляет вперед.

– Там до сих пор есть мебель и прочая ерунда. Как если бы люди просто встали и ушли.

Перемахнув через осыпающуюся каменную стену, он оказывается в саду. Это всего лишь здание, – говорит себе Фло. – Заброшенный дом жутковатого вида. Она пускается вдогонку, тоже перепрыгивает через стену и озирается вокруг.

Трава по колено перемежается с бурьяном и какими-то колючими кустарниками. В углу сада виднеются перекошенные ржавые качели. Древний трехколесный велосипед торчит из зарослей крапивы. Когда-то здесь жили дети. Семья. Сейчас это трудно себе представить. Фло поднимает голову и всматривается в запущенное здание. Она пытается увидеть его с целыми окнами, ярко выкрашенной входной дверью, возможно, фиолетовыми цветами, карабкающимися по стенам.

Она снова поднимает фотоаппарат. Ей никак не удается выбрать нужный ракурс. Она пятится назад. Два шага. Затем еще два. Внезапно Ригли хватает ее за руку и с такой силой дергает в сторону, что она спотыкается и едва не падает на землю.

– Господи Иисусе! Какого хрена ты делаешь?

Она выдергивает руку и испепеляет его взглядом. Сердце едва не выскакивает у нее из груди.

– Колодец!

– Что?

– Ты чуть не провалилась в долбаный колодец.

Он указывает туда, где она только что стояла. Теперь и Фло видит чуть приподнятый над землей круг неровных камней, почти полностью скрытых травой и сорняками. Она подходит и осторожно заглядывает внутрь. Колодец настолько глубок, что его дно скрывается где-то далеко внизу, в кромешной тьме. Еще один шаг, и она могла бы туда рухнуть. Она оглядывается на Ригли, чувствуя себя полной дурой.

– Извини. Просто ты меня напугал…

– Почему? Что я, по-твоему, собирался сделать?

– Ничего.

– Ты думала, я хочу на тебя напасть? Убить тебя?

– Конечно нет.

– Именно этим и занимаются психи вроде меня, верно?

– Не пори чушь. Я уже сказала – прости. Устраивает?

Он смотрит на нее из-под своей длинной челки непроницаемым взглядом. Затем улыбается.

– Если бы я хотел тебя убить, я не предупредил бы тебя насчет колодца. – Он отворачивается и бредет к дому. – Пойдем.

Фло в нерешительности мнется на месте. Оглядывается на колодец. Вот дерьмо. И она идет вслед за своим спутником.

Глава 20

Кровь стучит у меня в ушах, сердце расширяется и сжимается, расширяется и сжимается. Экзорцизм. Мерри Джоан Лейн. Имя в Библии. Мерри Дж. Л. Старый кожаный портфель. Я нажимаю на кнопку, чтобы извлечь кассету, но она застряла внутри. Я пытаюсь поддеть ее ногтем, но у меня ничего не выходит. Здесь нужна маленькая отвертка или ручка.

Я выпрямляюсь. Грохот у меня в ушах становится все громче. И тут до меня доходит – он доносится сверху. Я поднимаю голову. Кто-то стучит во входную дверь. Вот дерьмо.

Я неохотно закрываю магнитофон и опускаю его обратно в коробку, туда же возвращаю и папки. Затем бегу вверх по лестнице и распахиваю дверь.

Снаружи стоит Аарон, как всегда одетый в черный костюм и серую рубашку. Его жирные волосы сверкают в лучах солнца.

– Аарон. Что вы здесь делаете?

– Я проходил мимо и решил заглянуть, чтобы… Вы в порядке?

Я вдруг осознаю, как, должно быть, выгляжу: запыхавшаяся и вся в пыли. Я отряхиваю ладонями халат, пытаясь привести себя в более пристойный вид.

– Да, все хорошо. Просто я разбирала коробки в подвале.

– Понятно. Видите ли, преподобный Раштон попросил меня кое-что вам передать.

– Он не мог позвонить?

– Я как раз проходил мимо.

Похоже, Аарон постоянно мимо кого-то проходит. Я снова вспоминаю слова Раштона: «Кроме вас, ключи от часовни есть только у меня и у Аарона».

– Я заметил, что вандалы поцарапали вашу машину, – добавляет он. – Это очень неприятный инцидент.

– Да, я знаю, – нетерпеливо киваю я. – Что хотел передать мне Раштон?

– Преподобный Раштон должен был завтра утром встречаться с молодой парой, чтобы поговорить о браке, который они собираются вскоре заключить. Но он забыл о том, что уже назначил на это же время другую встречу. Поскольку сочетать их браком все равно предстоит вам, он подумал, может, вы могли бы побеседовать с ними вместо него?

– Хорошо. У вас есть информация о них?

– Да, я все вот тут записал.

Он вынимает из кармана сложенный листок бумаги и подает его мне.

– Спасибо.

Мы смотрим друг на друга. Я жду, когда он уйдет. Он продолжает терпеливо стоять, как будто тоже в ожидании чего-то – возможно, Второго пришествия.

Я вздыхаю:

– Вы не хотите войти на чашечку кофе?

– Спасибо, боюсь, я не употребляю кофеин.

– А, ясно. Но у меня нет кофе без кофеина. – Потому что в нем нет никакого смысла. – Но, возможно, где-то есть немного мятного чая.

– Тогда с удовольствием, спасибо.

Потрясающе. Он идет за мной в кухню.

– Садитесь, – говорю я.

Он отодвигает от стола стул и присаживается на самый краешек, как будто боится катапультироваться, сев чуть-чуть глубже.

Я ставлю чайник на плиту и достаю из шкафчика кружки.

– Нам ведь до сих пор так и не представилась возможность поболтать?

– Пожалуй.

– Как давно вы занимаете пост старосты?

– Официально около трех лет.

– Простите мне мое замечание, но вы слишком молоды для этой роли.

По большей части церковные старосты уже пенсионеры. Аарону же, несмотря на его старомодную одежду, не может быть больше тридцати пяти или тридцати шести лет.

– Возможно, и так, но я помогал во время службы в часовне с самого детства.

– Ваша семья активно участвовала в церковных делах?

Он как-то странно на меня смотрит.

– Мой отец был здесь викарием больше тридцати лет.

– Ваш отец?

– Преподобный Марш.

Марш. Я так и не поинтересовалась фамилией Аарона. Но теперь я вижу его сходство с мужчиной на фотографии в офисе. Те же темные волосы, заостренные черты лица.

– Вас это, похоже, удивляет? – говорит Аарон.

– Меня, эм-м, нет, просто я не знала.

Я отворачиваюсь и опускаю пакетик чая в одну из чашек, а во вторую слегка дрожащей рукой насыпаю кофе.

– Так, значит, в этом доме жила ваша семья.

– Да. Пока мой отец не вышел на пенсию.

От мысли, что Аарон здесь вырос, что у него об этом месте есть свои собственные воспоминания, мне становится не по себе, как если бы я вторглась в чужое жилище.

– Ваши родители все еще живут в деревне?

– Моя мама умерла, когда мне было шесть лет. Рак шейки матки.

– Мне очень жаль. А отец?

– Отец очень болен. Именно поэтому он и ушел на пенсию.

– Ясно. Он в больнице?

– Я ухаживаю за ним дома. У него болезнь Хантингтона. Ему ничем не могут помочь в больнице.

– О, это ужасно.

И это действительно так.

Болезнь Хантингтона – жуткое, жестокое заболевание, которое лишает людей возможности двигаться, мыслить, говорить, есть и, в конце концов, дышать. Она неизлечима и неумолима. Хуже того – она передается по наследству, и вероятность того, что ребенку передастся поврежденный ген родителя, равняется пятидесяти процентам.

– Вы ухаживаете за ним в одиночку?

– К нам приходят медсестры. Но да, в основном я справляюсь сам.

Я уже с бо́льшим сочувствием смотрю на Аарона. Быть сиделкой – тяжелая ноша. Собственную жизнь приходится откладывать в сторону. Человек, ухаживающий за тяжелобольным родственником, оказывается изолирован от людей, не может себе позволить даже пойти на работу. Видимо, в силу этих обстоятельств Аарон и стал церковным старостой. Он может заниматься этим в свободное от ухода за отцом время, и это наполняет его жизнь смыслом. Я осознаю, что мне его жаль, и тут же думаю о том, что, скорее всего, моя жалость ему не нужна.

– Что ж, я очень благодарна вам за помощь и преданность часовне, тем более с учетом вашей загруженности.

– Спасибо. Часовня всегда была частью моей жизни.

– И жизни вашего отца.

– Да.

– Должно быть, вы хорошо знаете ее историю.

– Вы имеете в виду «сожженных девочек»? – Он еле заметно улыбается. – О них знают все жители деревни. Хотя, вероятно, новому человеку этот обычай должен казаться странным.

– О, я даже не знаю. Мне приходилось сталкиваться и с более странными обычаями.

– Моему отцу никогда не нравилась традиция сжигания чучел. Он считал ее языческой. Но невозможно изменить то, что происходило на протяжении столетий.

– Если бы это было так, мы до сих пор сжигали бы «ведьм» и лечили душевнобольных при помощи пиявок.

Он странно на меня смотрит и молчит.

– Простите, – машу рукой я. – Я просто считаю, что понятие «традиция» часто пускают в ход, чтобы защитить нечто такое, что в противном случае следовало бы заклеймить. – Особенно в церкви. Я переношу полные чашки на стол и сажусь напротив него.

– Вообще-то, я кое о чем хотела у вас спросить.

– Спрашивайте.

– Та коробка, которую вы мне отдали, когда я приехала. У вас есть какие-нибудь догадки относительно того, кто мог ее оставить?

– Нет. А что? Что в ней лежало?

– Набор для экзорцизма.

– Что?

Похоже, Аарон искренне шокирован, тем более что он не производит впечатления талантливого актера.

– Он показался мне довольно старым. Хотелось бы знать, откуда он взялся.

– Понятия не имею. Вы спрашивали преподобного Раштона?

– Нет. А он может это знать?

– Он знает все, что имеет отношение к церкви. Он уже очень давно служит викарием в Уорблерс-Грин.

– Как давно?

– Да лет тридцать, наверное.

– Он знал вашего отца?

– Да, мой отец готовил его как курата после того, как…

Его голос срывается, и он замолкает, как будто опомнившись.

– После чего? – напоминаю я.

– После того, как ушел предыдущий курат.

Я вспоминаю свободное место на стене офиса. Там как будто раньше висело фото, которое сняли, а заменить другим так и не удосужились.

– Вот как? И куда же он ушел?

– Честно говоря, я не знаю. Прошу прощения, но какое это все имеет значение?

– Я всего лишь хочу понять, зачем кому-то понадобилось оставлять мне старый набор для экзорцизма. Я это восприняла как некое сообщение.

– Как я уже сказал, понятия не имею. Никто из нас до последнего дня не знал, что вас сюда пришлют. Все было сделано довольно поспешно. Хотя, с другой стороны, эта история стала для всех настоящим потрясением.

Мне вдруг приходит в голову, что все твердят о том, каким шоком стало для них самоубийство преподобного Флетчера. Но они также заверяют меня в том, что он страдал от какого-то нервного расстройства. Что-то тут не сходится.

– Вы были близки с преподобным Флетчером?

– Мы с Мэтью были коллегами.

Коллегами? От моего внимания не ускользает то, что Аарон назвал его по имени.

– Это вы его нашли?

И без того бледное лицо Аарона становится белым как мел.

– Простите, – спохватываюсь я. – Не хотела…

Он машет рукой:

– Все нормально. Просто это было очень… неприятно.

И это еще наверняка мягко сказано, – думаю я и быстро говорю:

– Я бы хотела знать о нем чуть больше. Каким он был?

Я чувствую, что мой собеседник немного смягчается.

– Он был хорошим человеком. Добрым, щедрым. Полным жизни. Все в деревне его любили, а он просто горел делами прихода и часовни.

– Насколько я поняла, он очень интересовался ее историей.

– Да. Преимущественно мучениками.

– Он когда-нибудь упоминал имена Мерри и Джой?

– Тех исчезнувших девочек?

– Вы о них слышали?

– Это маленькая деревня. – В его голосе слышится раздражение. – И такие события происходят не каждый день.

– Но это было очень давно. Вы тогда, наверное, были совсем юным.

Он вздыхает:

– Преподобная Брукс… мы с Мэтью обсуждали церковные дела. Обо всем остальном вам будет лучше пообщаться с Саффрон Уинтер.

Саффрон Уинтер. Через секунду я вспоминаю. Имя на книгах. Автор.

– Это писательница, – поясняет Аарон, по моему лицу заключив, что это имя мне незнакомо. – Она переехала сюда сравнительно недавно. Мэтью сдружился с ней в последние месяцы своей жизни.

В его голосе явно сквозит неодобрение. Что тут же наводит меня на мысль, что мне Саффрон Уинтер должна понравиться. Те книги в подвале… Я мысленно делаю заметку поискать информацию об этой женщине… когда у нас появится Интернет.

Я делаю глоток кофе и пытаюсь задать следующий вопрос как можно мягче:

– Аарон, вы позволите мне спросить? Мэтью производил на вас впечатление человека, склонного к суициду?

По его лицу пробегает выражение, которое мне не удается истолковать.

– Я думаю, – медленно произносит он, – что ему незачем было… делать то, что он сделал.

– Возможно, Мэтью казалось, что ему не к кому обратиться за помощью.

– Он мог обратиться к Богу.

– Бог не отвечает на все вопросы.

– От этого самоубийство не становится правильным ответом.

– Да, это решает далеко не все проблемы.

Он вызывающе вздергивает подбородок.

– Преподобная, мой отец умирает. Он не может говорить. С трудом ест. Скоро его нервная система окончательно откажет. Он знал, что его ожидает. Но ему никогда и в голову не приходило себя убить.

– Не все настолько сильны.

Или эгоистичны. Марш на долгие годы обрек сына на заботу о себе, заперев его в ловушке. Что, если Аарон так зол на Флетчера за самоубийство именно потому, что его отец на это не пошел?

– Аарон…

Он демонстративно смотрит на часы:

– Прошу прощения. Я вынужден с вами попрощаться. Мне, пожалуй, пора вернуться домой.

Он резко встает и нечаянно толкает стол. Его чай, к которому он почти не прикоснулся, выплескивается через край чашки.

– Простите.

– Не страшно.

– Я просто немного неуклюж.

Я думаю о странной скованности его движений. О его безэмоциональности и выдержке. Об отказе от кофеина – естественного стимулятора. И вспоминаю о том, что болезнь Хантингтона передается по наследству.

Он знал, что его ожидает.

Я киваю:

– Не страшно.

Я провожаю Аарона до двери и смотрю, как он идет вдоль дороги. Странный человек. Что не обязательно означает плохой. Но знает он явно больше, чем говорит.

Он сразу же узнал имена Мерри и Джой. И замялся, когда говорил о предшественнике Раштона.

Мне очень хочется знать, что еще ему известно.

Глава 21

В здании воняет. Мочой, дерьмом, сигаретным дымом, травкой. От этого дом кажется Фло менее зловещим. Возможно, в нем уже много лет никто не живет, но здесь точно бывают люди, скорее всего, подростки, использующие это место в своих целях. Ну еще бы. Если где-то есть заброшенное здание, то его наверняка облюбуют подростки, чтобы зависать там, курить, пить, принимать наркотики и заниматься сексом.

На первом этаже две комнаты. Кухня и то, что когда-то было гостиной. От кухни остались только стены. И плиту, и раковину уже давно вырвали с их мест и унесли. Кафельный пол потрескался. Перекошенные дверцы шкафчиков открыты, внутри виднеются ржавые консервные банки и крысиный помет.

Гостиная сохранилась не лучше. Продавленный и покрывшийся плесенью диван осел в углу. Пружины торчат из него подобно непослушным волосам. В другом углу прислонился к стене перекошенный буфет, ящики которого уже давно пошли на дрова для костра. Пол усеян разбитыми картинами и безделушками.

Фло поднимает фотоаппарат и начинает снимать. Она приседает на корточки, чтобы взять крупным планом разбитые статуэтки. Это фигурки Иисуса и ангелов. Кресты и религиозные артефакты. Стоящая тема.

Ригли топчется неподалеку, будучи не в силах удерживать свое тело от подергиваний и конвульсий. Фло заметила, что спазмы усиливаются, когда он ни на чем не сосредоточен. Она фотографирует дольше, чем это необходимо. Она еще не до конца его простила за происшествие с колодцем.

– Ты готова осмотреть второй этаж? – спрашивает Ригли.

– Он что, сильно отличается от первого?

– На порядок лучше.

Фло подозрительно смотрит на него.

– Хорошо.

Вслед за ним она поднимается по шаткой лестнице. Та пугающе скрипит под их ногами, и Фло думает о том, что древесина, наверное, сгнила и поедена жучками. На верхнюю площадку выходит три двери. Фло заглядывает в ванную комнату. Маленькая и грязная, умывальник и ванна исполосованы чем-то неприятным и неопознаваемым. Фло поспешно ретируется и пересекает площадку, осторожно обходя дыры в половицах. Какие там привидения – тут главное не убиться самой, провалившись сквозь пол.

В первой спальне мебели почти не осталось. На стенах до сих пор каким-то чудом держатся выцветшие и поврежденные водой картины, на которых тем не менее можно различить библейские сцены и цитаты:

«Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую ГОСПОДЬ, Бог твой, дает тебе».

«Дети, будьте послушны родителям своим во всем, ибо это приятно Господу».

«Покоритесь Богу. Воспротивьтесь Дьяволу, и он вас оставит».

– Наверное, твоей маме здесь понравилось бы, – говорит Ригли, засовывая палец в дырку в стене и обрушивая на пол небольшую кучку мусора.

– Я в этом сомневаюсь, – отвечает Фло, наводя объектив на картины и щелкая фотоаппаратом. – Она не любит брать работу на дом.

Более того, размышляет Фло, если бы не воротничок, никто бы и не заподозрил, что мама – викарий. Иногда Фло спрашивает себя, как она вообще стала священником. Мама не любит об этом говорить, обычно ссылаясь на «призвание», но однажды она обмолвилась, что у нее было трудное детство и ей помог кто-то из церкви.

Фло подходит к окну и выглядывает наружу. Распахнутый рот колодца чернеет в дальнем краю запущенного сада. За ним темнеют густые заросли леса. Отсюда лес кажется еще ближе к дому, как будто деревья подбираются к нему, когда на них никто не смотрит. Фло ежится в попытке справиться с ползущим по коже холодком. Что-то белеет возле темных ветвей деревьев. Чья-то фигура? Она снова поднимает фотоаппарат. Щелк, щелк.

– Итак, ты готова увидеть, что находится за последней дверью?

Она вздрагивает. Сзади стоит, подергиваясь, Ригли.

– Дрожу от нетерпения.

Он усмехается:

– И это стоит того. Можешь поверить мне на слово.

Она в этом не уверена, но молча возвращается вслед за ним на лестничную площадку. Ригли толкает дверь второй спальни.

Фло делает шаг внутрь и озирается.

– Ни хрена себе.

Комната очень просторная. В ее центре все еще стоит кровать с покрытым пятнами и плесенью матрасом. Фло не хочется думать о том, что на ней могло происходить, какие страсти, подогреваемые сидром из валяющихся на полу банок и действием разбросанных вокруг самокруток.

Не это заставило ее ахнуть. Стены. Они покрыты отслаивающимися обоями и облеплены граффити. Но вместо привычных надписей вроде «Керри шлюха» и «Джордан трахает в жопу» тут были куда более странные вещи.

Пентаграммы, перевернутые кресты, злобные глаза, непонятные надписи – вероятнее всего, на латыни, странные схематичные человечки, головы козла, а также крест Левиафана. По большей части рисунки очень схематичные, но, многократно повторяясь, покрывая все стены и даже часть пола, они производят жуткое впечатление.

Фло медленно обходит комнату. Вблизи становится заметно, что рисунки и надписи нанесены слоями, новые изображения перекрывают более старые и выцветшие. Люди, ребятишки, занимаются этим уже много лет. И относятся к этому серьезно. Здесь нет ни неуместных пенисов, ни дурацких шуточек.

– Ведьма из Блэр, один в один, ты не находишь? – говорит Ригли и протягивает руку, чтобы коснуться стены. Фло с трудом удерживается от просьбы не делать этого.

Она снова хватается за фотоаппарат.

– Так что это такое? Поклонение Сатане? Вы приходите сюда и приносите в жертву козлов?

– Только не я. Я люблю коз. А сюда прихожу рисовать.

– Тогда кто все это сделал?

– Понятия не имею. Вся эта фигня появляется здесь с незапамятных времен. И новая все время добавляется.

– Но почему? Здесь случилось что-то плохое?

Он бродит по комнате, поднимая ботинками пыль. Затем садится на край грязного матраса.

– Ладно. Говорят, что у семьи, которая здесь жила, пропала дочь. Вместе со своей лучшей подругой. Некоторые считают, что они сбежали, другие уверены, что их убили. Но никто так ничего и не смог доказать. Затем, где-то через год после того, как исчезла жившая здесь девочка, пропали ее мама и брат. Они просто испарились однажды ночью. Вжух! Никто их больше никогда не видел, а брошенный дом начал гнить.

– Целая семья просто взяла и исчезла?

– Ну да. Несколько лет назад какая-то семья собиралась купить этот дом, но их маленькая дочь умерла от несчастного случая. Говорят, что здесь обитают привидения, что это место проклято, заколдовано. Можешь называть как тебе больше нравится.

Фло фыркает:

– Это совершенно не означает, что ко всему этому имеет отношение дьявол.

– Разве ты не думала, что некоторые места ужасны сами по себе? Они как черные пятна на земле. И там постоянно случается что-то плохое.

Фло опускает фотоаппарат. Она хочет сказать «нет», она не верит в этот бред, но на самом деле ей вспоминается один случай. Она тогда фотографировала на кладбище Рок в Ноттингеме.

Фло уже гуляла по нему и прежде, но в этот раз забрела в отдаленную его часть, окруженную деревьями в тени невысокой скалы. Это было хорошенькое местечко, и все же что-то с ним было не так. Она сделала пару снимков, отчетливо чувствуя себя не в своей тарелке. Странное ощущение не давало ей покоя, как если бы у нее чесался затылок, а она не могла его почесать. Она покинула место быстрее, чем собиралась, но это ощущение продолжало ее преследовать, как ночной кошмар после пробуждения.

На следующий день она поделилась этим с Леоном, и тот широко раскрыл глаза. «Ты знаешь, пару лет назад там убили девочку».

Она ему не поверила – Леон обожал все драматизировать, но позже залезла в гугл, чтобы проверить. Она нашла эту историю. Шестнадцатилетнюю девочку изнасиловали и убили, когда она шла домой после вечеринки, а тело бросили на кладбище. На фото виднелась хорошо узнаваемая скала.

Теперь она пожимает плечами.

– Вообще-то я не суеверна.

– Я думаю, что сюда приходят какие-то ребятишки, проводят тут спиритические сеансы, задают вопросы доске уиджи, ну и прочей хренью занимаются.

– Но без тебя?

– Я не лучший кандидат для вступления в какой бы то ни было клуб, даже в клуб почитателей Вельзевула. Кроме того, от этого слишком сильно штыняет. Они обращаются со смертью, как будто это игра. Если бы умер человек, которого ты любила, вряд ли тебе хотелось бы, чтобы толпа пьяных дебилов терзала его душу забавы ради. Согласна?

Фло думает об отце. Он умер, когда она была совсем маленькой, и мама никогда о нем не говорит. Наверное, это до сих пор больно. Но Фло понимает, что имеет в виду Ригли. Смерть – это не игрушка. Мертвые заслужили покоя и уважения. Она чувствует, что Ригли снова начинает ей нравиться.

– Пожалуй, да, – кивает она.

Он резко встает.

– Так ты закончила?

– Э-э-э, ага.

Едва она успевает закрыть объектив фотоаппарата колпачком, как Ригли уже бежит вниз. Напоследок окинув спальню взглядом, она спешит за ним. Что-то хрустит под ногой. Она опускает глаза, ожидая увидеть осколок бутылки. Но ее взгляд падает на рамку с фото – потертым и выцветшим. На нем еще можно различить лица двух детей – темноволосой девочки-подростка и мальчика помладше. Какое-то мгновение она смотрит на фото, но вдруг резкое крррак заставляет ее вздрогнуть. Черт. Что это было? Еще один крррак, на этот раз сопровождаемый хлопаньем множества крыльев и громким карканьем. «Это выстрелы», – думает она.

– Ригли?

Фло сбегает по лестнице и выскакивает на солнце, на мгновение ослепнув от яркого света. Она моргает, а затем видит, что мальчик сидит на корточках и что-то держит в руках.

– Что происходит?

Он оборачивается, и вид большой вороны у него на руках заставляет ее отшатнуться. На солнце ее перья блестят, как смазанные маслом, острый клюв слегка приоткрыт. Один ее глаз выбит, и глазница представляет собой кровавое месиво. Второй глаз еще слегка испуганно поблескивает. Птица вздрагивает, и глаз тускнеет и чернеет.

Ригли выпрямляется, дрожа от гнева. Его лицо побледнело и окаменело. Он кричит, обернувшись к лесу:

– Ты убил ее! Теперь ты счастлив?

Тишина. После грохота выстрелов и криков перепуганных птиц она кажется огромной. Фло тоже смотрит на лес. Недавно в лучах солнца, золотом окрашивающего тропинку, он казался ей красивым. Теперь деревья как будто потемнели и выглядят угрожающе.

– Ригли, – произносит Фло. – Я думаю…

Раздается еще один выстрел. На крыше подскакивает черепица и разбивается вдребезги у них под ногами. Ригли пятится, держась за лицо. Фло видит, что по его щеке стекает кровь.

– Ригли?

Он отнимает руку. У него рассечена кожа чуть выше глаза. Похоже, рана не очень глубокая, но утверждать наверняка невозможно из-за обилия крови.

– Надо уносить отсюда ноги.

Она оборачивается и тут же замирает на месте.

Из леса показались две фигуры. Роузи и Том. У нас нет ни единого шанса. Том держит в руках пневматическое ружье. Еще лучше.

– Уроды, – медленно выдыхает Ригли.

– Ты их знаешь?

– Роузи Харпер и ее двоюродный брат Том. Конченые мудаки.

– Я столкнулась с ними сегодня утром.

– Как прошла встреча?

– Не очень хорошо.

– Я не удивлен.

Харпер. Почему эта фамилия кажется Фло знакомой? И тут все становится на место. Маленькая девочка и ее отец. Может быть, Роузи ее сестра?

Парочка приближается. Уже видно, что нос Тома распух, а под глазами чернеют кровоподтеки. Они перепрыгивают через осыпающуюся стену.

Роузи улыбается:

– Ух ты! Смотрите, это Вампирина и ужик Ригли.

Ригли мрачно смотрит на нее:

– Смотрите, это мудаки, которые ради забавы убивают невинных животных.

– Да так, постреливаем всякую нечисть.

Том ухмыляется:

– Недурственная царапинка, Ригли.

– А как твой носик? – ласково интересуется Фло. – Побаливает?

Ухмылка сползает с его лица.

– Тебе повезло, что ты убежала, сука.

Ригли оборачивается к ней:

– Это ты сделала?

– Случайно.

– Так чем вы тут занимаетесь? – спрашивает Роузи. – Трахаетесь?

– Тебя это не касается, – отвечает Фло, глядя на нее в упор.

– Видишь ли, с учетом того, что мой папа купил эту землю, еще как касается. Вы вторглись в чужие владения.

– Хорошо. Мы все равно уже уходили. – Фло хватает Ригли за локоть. – Пойдем.

Они делают шаг. Том поднимает винтовку.

– Мы еще не разрешили вам идти.

Фло стоит неподвижно, чувствуя, как бешено колотится ее сердце.

Том указывает на фотоаппарат:

– Отдай мне этот кусок дерьма, который висит у тебя на шее. Тогда мы вас отпустим.

Не показывай свой страх. Не показывай свой страх.

– Нет.

Ригли делает шаг вперед:

– Оставь ее в покое.

– Не суйся, дебил. У нас с ней свои разборки. – Том направляет дуло винтовки на грудь Фло. – Я сказал, дай мне свой фотик.

Фло сжимает ремешок. Кровь пульсирует у нее в горле.

Отдай ему фотоаппарат. Он того не стоит. Так сказала бы ее мама.

Но он того стоит. Для нее стоит.

Она опускает руки:

– Пошел на хер.

Он ухмыляется:

– Сука.

И нажимает на спусковой крючок.

Глава 22

У каждого из нас есть свое укромное местечко. Не только в физическом смысле. Это место глубоко внутри, где мы прячем то, что не должны видеть другие. Наши наименее приемлемые стороны. Я называю это шкатулкой Святого Петра. Когда мы будем пытаться проскользнуть в жемчужные ворота, придется молиться о том, чтобы он ее не нашел.

Я вынимаю жестянку с табаком и бумагой из тайника на шкафу, сворачиваю сигарету и выхожу из кухни. Стоя у задней двери, я глубоко затягиваюсь, наслаждаясь никотиновым приходом. И еще у каждого из нас имеются свои грешки. Зависимости, потребности, желания. Опять же, некоторые из них мы предпочли бы скрыть от окружающих.

Я думаю о маленьком черном магнитофоне.

Экзорцизм Мерри Джоан Лейн.

Церковь не может похвастаться гуманным отношением к женщинам. Экзорцизм тому подтверждение. Совершенно не случайно в большинстве случаев экзорцизму подвергали молодых женщин. Женщин, которые могли находиться в депрессии, страдать от психических заболеваний или просто демонстрировать «распущенность и непокорность», отказываясь выполнять то, чего от них требовал муж или отец.

Любое «нежелательное» женское поведение могло быть приписано одержимости демонами, а следовательно подлежало «исцелению» при помощи насильственного ритуала экзорцизма. Который осуществлялся во имя Господа.

С годами англиканская церковь выработала более умеренный подход. Пасторская забота вместо агрессивного изгнания зла. Хотя, наверное, для многих стало бы полной неожиданностью узнать, что даже сейчас, во времена торжества и развития науки, во многих епархиях имеются Миссии освобождения. Если коротко, то это группы специалистов, которые выезжают разбираться с паранормальными явлениями. Они могут согласовывать свои действия с психиатрами, но их присутствие учитывается и к ним относятся с уважением. Даже обычных священников иногда вызывают расследовать случаи одержимости дьяволом или присутствия нечистой силы в жилище.

Я вспоминаю один вызов, на который, будучи еще куратом, выехала вместе со своим наставником, преподобным Блейком – плотным лысеющим мужчиной с пронзительным взглядом и ярко выраженным манкунианским[7] акцентом. Мне было двадцать семь, и у меня за плечами было уже три года обучения, когда нас вызвали к молодой женщине в район Медоуз в Ноттингеме.

Я ожидала, что все будет, как обычно: наркотики, алкоголизм, возможно, домашнее насилие. Но дело оказалось совершенно в другом (хотя подозреваю, что наркотики или алкоголь в этой истории все же замешаны). Молодая женщина, которую нам предстояло посетить, считала, что в квартире присутствовали потусторонние сущности. Она хотела, чтобы мы провели ритуал экзорцизма.

– Ты веришь в Бога? – спросил меня Блейк.

Мы сидели в его машине, помятой «Хонде-Цивик», решив перекусить в Макдоналдсе по пути к мрачному многоквартирному зданию, где жила эта женщина.

Я смотрела на Блейка поверх своего бургера, пытаясь понять, в чем подвох. До сих пор я всегда знала правильный ответ. Или, если точнее, выучила все ответы. Ночь за ночью я училась, одновременно подрабатывая. И всегда блестяще сдавала экзамены. Потому что умела как сдавать экзамены, так и вести дебаты. Умела говорить то, что люди хотели от меня слышать. Я училась быстро и упорно. Но я не умела лгать Блейку. С ним смысла блефовать не было, потому что он хорошо меня знал. Слишком хорошо. И неудивительно. Он спас меня, забрал с улицы, когда мне было шестнадцать лет.

– У меня есть вера, – ответила я.

– И ничто не способно пошатнуть твою веру?

Кусок бургера застрял у меня в горле.

Я сделала глоток колы. Трубочка забулькала в пластиковом стаканчике.

– Думаю, нет.

– Так что в каком-то смысле не имеет значения, существует Бог или нет, коль скоро у нас есть вера в его существование.

Я нахмурилась, не понимая, как мне ответить.

Он улыбнулся:

– Не переживай. Я не пытаюсь вовлечь тебя в религиозный аналог диспута о коте Шредингера.

– Тогда почему мы это обсуждаем?

– Потому что я чувствую твой скептицизм относительно нашего сегодняшнего визита.

Он был прав. Как обычно.

– Мне просто немного не по себе.

Он кивнул, вытер рот бумажной салфеткой и бросил ее в пустой пакетик из-под картошки фри.

– Почему?

– Похоже на то, что эта женщина нуждается в психотерапии или даже медикаментозной поддержке.

– А что, если все это не помогло?

– Но экзорцизм..? Вы серьезно?

– Ты не веришь в одержимость?

– Нет.

Он поднял брови.

– Я верю, что зло существует, – уточнила я. – В сердцах всех мужчин и женщин. Можете называть это нашей темной стороной. Но во внешних демонов – нет, в это я не верю.

– Зато верит эта молодая женщина. Она верит в это безусловно. Она в отчаянии и потому обратилась к нам за помощью. Должны ли мы ей отказать?

– Нет, разумеется, нет.

– Джек, дело не в том, во что верим или не верим мы. В это верит она, а человеческий мозг – это очень мощная штука.

– Разве мы не подпитаем ее заблуждения?

– Ты молишься Господу, когда тебе бывает трудно?

– Да.

– Хотя ты понимаешь, что вряд ли Он станет бросать все свои дела ради того, чтобы решить твою проблему?

Я хмыкнула в знак согласия.

– Но это тебя утешает?

– Да.

– Наша работа состоит в проведении ритуала экзорцизма. Независимо от того, насколько реальны демоны, экзорцизм ее утешит. Наша юная леди поверит в то, что демон ушел и ее квартира очистилась. Господь восторжествовал. В какой-то мере вера служит как плацебо. Если ты веришь в то, что она работает, она сработает.

– Пожалуй, – неуверенно согласилась я.

Он подмигнул:

– Отлично. А теперь поехали изгонять злых духов.


Я чувствую, как мною овладевает грусть. Блейк умер пять лет назад. Время… Если вдуматься, это страшная вещь. Я тушу сигарету и возвращаюсь в кухню. Коробка из подвала стоит на столе. Я вынимаю из нее магнитофон и без особой надежды нажимаю на кнопку воспроизведения. Как и ожидалось, ничего не происходит. Я его переворачиваю. Винтики на крышке для батареек покрыты ржавчиной. Я снова пытаюсь извлечь кассету, но тщетно. Крышку заело, и, похоже, кассета застряла внутри.

Ладно. Я шарю по ящикам в поисках отвертки или ручки. Наконец нахожу искомое в пластиковой коробке, которую, кажется, окрестила «Ключи». Ключей в коробке нет. Вместо них там лежат скрепки, офисный пластилин, прищепки для одежды, старые наушники, и под всем этим – маленькая серебристая отвертка. Я торжествующе выуживаю ее и пытаюсь выковырять кассету. Мне удается ее приподнять, она внезапно выскакивает наружу… и лопается.

– Проклятье!

Я все еще смотрю на сломанную кассету, пытаясь вспомнить, как ее можно починить – склеить скотчем? – когда входная дверь хлопает с такой силой, что крохотный домик подпрыгивает на месте. Я поспешно роняю кассету и магнитофон обратно в коробку, ставлю ее на пол и ногой заталкиваю под стол.

Оборачиваюсь. В дверном проеме стоит Фло, одной рукой обхватив тощего паренька, лицо которого залито кровью. Ее волосы растрепаны, а «Никон» у нее на шее разбит.

Она смотрит на меня и выдавливает из себя слова, которые неизбежно вселяют ужас в сердце каждого родителя.

– Мама, не сердись.

Глава 23

– Пневматическая винтовка? Господи Иисусе. Я думала, что беспокоиться об оружии надо было в Ноттингеме, но никак не здесь.

Я промокаю голову Ригли. Второй раз за три дня мне приходится смывать с кого-то кровь.

– Угу, – бормочет Фло.

– Вы видели, кто стрелял?

– Нет, было слишком далеко.

Мне хочется ей возразить. Я мало что знаю о пневматическом оружии, но мне кажется, с дальностью стрельбы там не очень.

– Нужно обратиться в полицию.

– Это была случайность.

– Откуда ты знаешь? Тебя могли убить. Вас обоих могли убить.

– Ой-ой, – стонет Ригли.

Я слишком сильно нажимаю на рану, промокая кровь. Не то чтобы я винила его в том, что произошло. Если и виноват, то не во всем.

– Извини.

Я бросаю окровавленную тряпку на раковину. Рана неглубокая, но на голове они всегда дико кровоточат. Из ванны наверху я уже принесла аптечку. Я накладываю на рану «Савлон»[8] и наклеиваю на голову Ригли два больших пластыря. Приподнимаю его подбородок, разглядывая свою работу. Вообще-то он очень привлекательный паренек. Интересно, из-за чего все эти странные подергивания. Какое-то неврологическое заболевание?

– Вот так. Думаю, пока сойдет.

– Спасибо, преподобная. Я вам очень признателен. Моя мама восприняла бы все это не так спокойно, как вы.

Я молча смотрю на него.

– Спокойно? Я не отношусь к этому спокойно. Я совершенно не спокойна. – Я оборачиваюсь к Фло. – Какой-то лунатик бродит по окрестностям и палит куда попало из пневмата. Вы оба могли погибнуть. Сколько еще раз мне это повторить?

– Мы в порядке, – нетерпеливо говорит Фло.

– Дело не в этом.

Я беру со стола «Никон». Его объектив полностью уничтожен. Пуля застряла в задней части фотоаппарата, образовав в металле небольшой бугорок.

– Взгляни на это. Еще несколько миллиметров, и пуля попала бы тебе в сердце.

Мне становится дурно от одних этих слов.

– Мам, не драматизируй.

– Я не драматизирую.

– Он не целился мне в сердце. Он целился в фотоаппарат.

– Он? Ты сказала, что вы не знаете идиота, который в тебя выстрелил.

– Мы и не знаем. Я сказала «он» просто так, фигурально.

Я беспомощно смотрю на обоих. Явно шифруются. Но разве можно вытянуть что-то из подростков? Иногда лучше играть долгую партию. Я могла бы чем-то пригрозить Фло. Запретить ей выходить из дома, смотреть телевизор, пользоваться Интернетом (если бы он у нас был). Но если она не захочет мне рассказать, я ничего от нее не добьюсь.

Нам всем есть что скрывать. Особенно подросткам. У меня самой было множество секретов от матери. И несмотря на все издевательства с ее стороны, она ни разу меня не расколола.

– Пообещайте мне одну вещь, – говорю я. – Вы больше никогда не пойдете бродить по лесу.

Они переглядываются. Фло переводит взгляд на камеру.

– Теперь, когда мой фотоаппарат уничтожен, в этом нет особого смысла.

– Мы обещаем, преподобная Брукс, – говорит Ригли.

Фло вздыхает.

– Обещаю.

– Хорошо. Ладно.

Я бросаю взгляд на часы. Почти шесть. День просто испарился.

– Ригли, хочешь с нами пообедать?

– Наверное, мне лучше вернуться домой.

– Тебя подвезти?

– Нет, все в порядке. Я пешком.

– Уверен? Где ты живешь?

– На другом конце деревни. Не волнуйтесь. Но спасибо.

– Ладно.

Я провожаю его до двери.

– Еще раз спасибо, преподобная, – говорит Ригли. – Я только хочу, чтобы вы знали…

Я поднимаю руку предостерегающим жестом.

– Вообще-то это я хотела бы сообщить тебе кое-что. – И прикрываю за собой дверь. – Возможно, перед моей фамилией стоит приставка «преподобная», но пусть мой воротничок не вводит тебя в заблуждение. Прежде всего я мать. Если из-за тебя с моей дочерью что-нибудь случится, я посвящу свою жизнь тому, чтобы превратить твою в ад. Тебе ясно?

На какое-то мгновение маниакальные подергивания прекращаются. Он смотрит на меня ясными серебристо-зелеными глазами.

– Абсолютно.

Затем все его тело снова содрогается. Он отворачивается и неровной походкой бредет прочь. Я провожаю его взглядом, ощущая себя не в своей тарелке. Затем возвращаюсь в дом, закрыв за собой дверь.

Фло, ссутулившись, сидит у кухонного стола, держа в руках уничтоженный «Никон». Услышав мои шаги, она поднимает глаза.

– Я так понимаю, теперь, когда Ригли ушел, ты наедешь на меня всерьез.

Я сажусь рядом с ней и качаю головой:

– Нет.

Я протягиваю к ней руки, как часто делала, когда она была маленькой и ей случалось закатить истерику. Объятиями можно успокоить ребенка гораздо быстрее, чем криком. Она склоняется ко мне, и я прижимаю ее к себе. Спустя какое-то время она поднимает голову.

– Мне жаль, мама.

– Знаю. – Я приглаживаю ее волосы. – Ты не виновата.

Она смотрит на фотоаппарат.

– Я не могу поверить, что он уничтожен.

– Его можно починить. Тебя – нет.

– Это будет стоить целое состояние.

– Как-нибудь сделаем.

Какое-то время мы сидим молча, а затем я слышу бурчание в животе Фло.

– Проголодалась?

– Ага. Немного. – Живот бурчит снова. – Очень.

– Как ты смотришь на стир-фрай? Я все приготовлю, и мы посмотрим какое-нибудь видео.

– Давай.

– Что ты хочешь посмотреть?

– Что-нибудь легенькое и старенькое.

– «Клуб “Завтрак”»? «Милашка в розовом»?

Она закатывает глаза:

– Я тебя умоля-а-ю. Крутая девчонка предпочитает какого-то идиота доброму и классному лучшему другу?

– Ну ладно. Тогда ты выбирай.

– «Смертельное влечение»?

– Красивая девушка влюбляется в маньяка-психопата.

– Годится.

Она шлепает наверх, чтобы переодеться. Я открываю холодильник и начинаю доставать овощи. Перец, грибы, лук. Положив все это на разделочную доску, я берусь за большой нож.

Едва я начала резать овощи, возвращается Фло в свободных шортах и черной майке. Она выглядит тоненькой, измученной и такой красивой, что у меня сжимается сердце. Мне хочется заключить ее в объятия и больше никогда не выпускать из дома.

Она подходит к холодильнику и достает диетическую колу.

– Мам, как тебе Ригли?

– Видишь ли, наше знакомство состоялось не при самых лучших обстоятельствах.

– Он ни в чем не виноват.

– Ладно. Он показался мне довольно милым. А что это за подергивания?

– Дистония. Какие-то неправильные связи в мозгу.

– Ясно. – Я беру большой красный перец. – Вопрос заключается в том – что ты о нем думаешь?

Вздернутые плечи.

– Он ничего. Ну, ты понимаешь.

Понимаю. Я крепче сжимаю нож, пытаясь убедить себя, что он просто мальчик. Скорее всего, совершенно безвредный. Не все молодые люди хищники.

Фло снова подходит к столу и пододвигает к себе стул.

– Что это? – спрашивает она, глядя вниз.

Проклятье. Коробка все еще на полу под столом.

– А, это просто вещи, принадлежавшие преподобному Флетчеру. Он исследовал историю деревни. Скукотища.

Но она все равно наклоняется и берет в руки папку.

– Кто такие Мерри и Джой?

– А, просто… оооййй! Блииин!

Она резко оборачивается ко мне.

– Мама, ты порезалась.

Я раскроила себе палец острым ножом. Из раны капает кровь.

– Сейчас.

Она хватает из аптечки пластыри и подбегает ко мне.

– Спасибо, милая.

Я сую палец под кран, вытираю его, затем плотно оборачиваю пластырем.

– Мам, надо быть осторожнее.

Я поднимаю бровь.

– Чайник ставить? Чай заваривать?

– Ага, ага.

– Почему бы тебе прямо сейчас не разыскать тот диск?

Хорошо.

Фло покидает кухню. Я слышу, как она перебирает диски в гостиной. Опускаю забытую на столе папку обратно в коробку и засовываю все в шкафчик под раковиной. Подальше от глаз.

Поднимаю палец. Болит он чертовски. Я разрезала его глубже, чем собиралась, но, во всяком случае, мне удалось отвлечь дочь. Когда Фло находит диск, я уже высыпаю овощи в казан, а вопросы о Мерри и Джой забыты напрочь.

Глава 24

Он продолжает свое странствие. Из заброшенной психлечебницы в город. Когда-то он спал на улице, под мостом у канала и в подземном переходе возле старого торгового центра.

Оба места до сих пор популярны. Ранний вечер, и он видит разостланные спальные мешки и громоздящиеся картонные коробки. Тут произошло и много плохого. Какой-то старый пьяница попытался его обокрасть, и ему пришлось защищать свое имущество. Он помнит, как тело пьяницы плыло по каналу, прежде чем водоросли и мусор в карманах потянули его на дно и тело скрылось в грязной воде.

Он идет на Маркет-сквер. Она битком набита людьми. В летние месяцы площадь превращается в «пляж». На грязноватом песке возле большого мелкого бассейна в центре города располагаются семьи, делающие вид, что они находятся на берегу моря. Тут есть бар, аттракционы и лотки, торгующие едой и напитками. Теплое пиво в пластиковых стаканчиках. Анемичные тельца запихиваются жирными бургерами с жареным луком.

Он стоит с краю от толпы, не подходя слишком близко. Так много шума, так много людей, огней. Он вдыхает запах попкорна, пончиков и хот-догов, и бурчащий живот напоминает ему о том, что он не ел со вчерашнего дня. Дети кричат и смеются на аттракционах.

Он чувствует, как в сердце нарастает старая тоска. Ребенком он никогда не ходил на ярмарки, никогда не испытывал головокружительного вращения каруселей и не пробовал вкуса липкой сахарной ваты. Мама считала подобные удовольствия греховными. Даже прежде, чем он оказался на улице, еда часто бывала скудной или испорченной, а день, когда удавалось избежать избиения, считался «подарком».

Только сбежав из дома, он понял, что его жизнь отличалась от жизни других детей. Иногда он наблюдал за тем, как они вприпрыжку бегут мимо, улыбаясь, держась за руки с родителями, которые их целовали и обнимали, приглаживали им волосы. Он тем временем ютился в картонной коробке, стараясь укрыться от любопытных глаз, чтобы никто не начал выяснять, почему маленький мальчик спит на улице.

Он настораживается, внезапно заметив, что одна из мамаш подозрительно наблюдает за ним, держа в руке телефон. До него доходит, как он, должно быть, выглядит. Сутулый парень в одежде из секонд-хенда, чистый, но не особо ухоженный, пристально смотрит на детей. Он вспыхивает. Он не назвал бы себя хорошим человеком, но он однозначно не такой. Что еще более важно, он не может допустить, чтобы женщина вызвала полицию. Он не может вернуться в тюрьму. Ему многое необходимо сделать.

Он торопливо уходит, подгоняя себя, и идет все дальше, хотя день уже начинает тяжелым грузом давить ему на плечи. Он голоден и хочет пить, но у него в карманах нет ничего, кроме мелочи. К счастью, там, куда он направляется, эта проблема должна разрешиться.

Звуки ярмарки постепенно отдаляются и стихают у него за спиной. Ноги ведут его прочь от центра по более узким и темным улочкам, застроенным стоящими вплотную друг к другу стандартными жилыми домами. Переполненные мусорные баки, лай собак, низкочастотный рев из динамиков. В воздухе висят запах марихуаны и угроза насилия. Некоторые вещи не меняются. Наконец он на месте. Поднимает голову.

Большое кирпичное здание, потемневшее от городской грязи, витражные окна защищены тяжелыми железными решетками, шпиль устремляется в серое вечернее небо.

Церковь Святой Анны.

Двери открыты, свет падает на дорожку. Несколько бездомных крутятся рядом, курят. На воротах виднеется сделанная от руки надпись:

В понедельник вечером – бесплатная кухня. Ешьте, пейте, побудьте/помолитесь немного.

Он улыбается, шагает по дорожке и входит в открытые двери.

В ярко освещенной церкви тепло. От вкусного запаха еды в животе снова бурчит. Еда – это здорово, но его сюда привел не только голод. Он жадно обшаривает взглядом церковь. Четверо волонтеров в фартуках стоят за длинным столом на козлах, накладывая в миски жаркое и карри из больших металлических кастрюль. Где она? Он видит, как из глубины церкви появляется фигура в темном костюме с белым воротничком священника.

Фигура подходит к нему и улыбается, демонстрируя ослепительно-белые зубы.

– Привет. Могу я вам чем-то помочь?

Он молча смотрит на плотного чернокожего викария.

– Кто вы?

– Я преподобный Брэдли. – Священник протягивает ему руку. – И я рад приветствовать вас в нашей церкви.

– Нет. – Он качает головой. Это неправильно. Он не так себе это представлял. Не так все планировал. – Где другой викарий? Женщина.

– Боюсь, что она уехала.

– Куда уехала?

Он не в силах сдерживать отчаяние в голосе.

Викарий хмурится:

– Я не знаю.

Он лжет. Толстый черный викарий лжет.

Он знает, где она. Просто не хочет ему говорить.

Священник все еще протягивает ему руку.

– Вы в порядке?

Он с трудом подавляет гнев и пожимает лжецу руку. Она большая и на удивление мягкая.

– Да. Просто я устал и проголодался.

– Почему бы вам не поесть у нас? Я особенно рекомендовал бы куриный карри.

Он натянуто улыбается и покорно кивает:

– Спасибо.

Он становится в очередь и получает свою порцию еды. Присев с миской на краю скамьи, он начинает вилкой отправлять карри в рот. Еда пахнет изумительно, но он почти не чувствует вкуса. Он думает о том, что ему придется прийти сюда позже, когда лжец останется один. Тогда он заставит его все рассказать. Священник крупный, но слабый. Это не займет много времени.

Он спохватывается и качает головой. Нет. Он не должен делать больно священнику. Он изменился. Он уже не такой, как прежде. Уметь управлять гневом – это не слабость. Это проявление силы.

Но ему нужно ее найти.

Тогда сделай ему больно самую малость. Не больше, чем необходимо.

Не больше, чем необходимо. Он размышляет. Уметь управлять гневом – это не слабость. Возможно, у него получится. Он улыбается. Хорошо.

И попытайся не получать от этого удовольствие.


Она съежилась в подвале, в темноте.

У нее над головой слышны мамины шаги. Громко играют религиозные гимны. Это ее наказание за богохульство в воскресенье. Во всяком случае, так сказала мама. На самом деле это всего лишь очередная манипуляция. Похвалить одного ребенка, наказать второго. Во всяком случае, теперь, когда стали старше (и больше), они избавлены от самого ужасного наказания. От колодца. Их опускали вниз. Они проводили там по многу часов подряд.

В подвале не так ужасно. Если не считать темноты. И крыс.

Она подумала о своем плане. Плане побега. С тех пор, как они впервые его обсудили, она редко видела Джой. Ее мама делала все, чтобы они не встречались. К тому же теперь два вечера в неделю Джой изучала Библию с новым священником.

Накануне Джой промчалась мимо нее, почти не поздоровавшись. В ней что-то изменилось. Разрумянившиеся щеки. Загадочная улыбка. Мерри беспокоилась. Что происходит? Это из-за священника?

Многие девчонки были в него влюблены. Но Мерри он не нравился. Когда он зачитывал отрывки из Библии, особенно если в них говорилось о грехе и адовых муках, его глаза стекленели, а лицо краснело. Она уверена, что один раз даже видела стояк у него в штанах.

Наверху мама сделала звук телевизора еще громче.

В углу раздалось шуршание. Мерри напрягла зрение, вглядываясь в темноту. Она ненавидела темноту. Ненавидела за ощущение уязвимости и беспомощности. Она пыталась припомнить слова из какой-то старой детской книжки. В попытке успокоиться она начала произносить их вслух:

«Темнота – это классно, темнота хороша. Темнота…»

Голос ее матери зазвучал громче: «Поет тебе моя душа, о мой Господь-Спаситель. Как Ты велик, о повелитель».

Шуршание приближалось.

Глава 25

– Проклятье!

Я открываю глаза. Майка прилипла к телу, намокнув от пота, одеяло валяется на полу. Спальня вокруг обретает очертания. Моя спальня. Очередной кошмарный сон.

Я сажусь и тянусь к чашке с водой на тумбочке. Выпиваю воду залпом. Дневной свет серебрится по краям занавески. В домике тихо и душно. Я бросаю взгляд на часы: 6: 13. Уснуть мне уже не удастся, можно и встать. Сегодня утром у меня свадебная консультация, так что ранний подъем не повредит.

Натянув спортивные штаны, я крадусь вниз по скрипучей лестнице. В доме пахнет овощным стир-фраем, который я вчера готовила на ужин. После еды мы с Фло устроились на диване с большим пакетом «Эм-энд-Эмс» и смотрели «Смертельное влечение», пока я не обнаружила, что она уснула у меня на плече. Какое-то время я ее не тревожила, наслаждаясь этой близостью. Когда была маленькой, она сворачивалась калачиком у меня на коленях, пока мы вместе смотрели фильмы. Только она и я. Так было всегда.

Отец Фло умер, когда ей было всего полтора года. Она его практически не помнит. На него напали прямо в церкви. В борьбе с нападавшим он упал и ударился головой. Я рассказала об этом Фло, когда она была достаточно взрослой, чтобы это понять. Я также рассказала ей, каким замечательным отцом он был и как сильно ее любил. И это правда. По большей части. Но, как и во многих других случаях, это лишь один из вариантов правды. История, рассказанная столько раз, что я и сама уже почти в нее верю.

В конце концов вскоре после полуночи я растолкала Фло и мы еле дотащились до постелей. Наши грязные тарелки все еще валяются в раковине. Разбитый фотоаппарат Фло лежит на кухонном столе. Я подхожу и беру его в руки. Понятия не имею, во сколько обойдется ремонт, но абсолютно уверена, что это будет стоить больше шести с половиной фунтов моих сбережений.

Я снова смотрю на фотоаппарат, ощущая тугой узел в животе. Молодежь считает себя неуязвимой, но по мере взросления, и особенно после того, как становишься родителем, ты начинаешь видеть опасность повсюду. Фло знает, кто стрелял из ружья. Я в этом уверена. Знает это и Ригли. Но по какой-то причине они не хотят мне этого говорить. И как насчет самого Ригли? Я не могу определиться. Он не внушает мне доверия, как не внушал бы любой мальчик, которого Фло привела домой, или тут есть что-то еще?

Я вздыхаю и смотрю в окно на часовню, испытывая непреодолимую потребность помолиться. Ясное дело, в этом нет ничего необычного – в конце концов, я викарий. Я молюсь каждый вечер, а также время от времени в течение дня. Но это не молитвы «на коленях со стиснутыми перед собой руками». Это скорее короткие беседы о том, что меня в данный момент больше всего беспокоит.

Бог – хороший слушатель. Он никогда не осуждает, не перебивает, никогда не влезает со своей, более увлекательной историей. И хотя большую часть времени я беседую сама с собой, проговаривание своих мыслей – отличная терапия.

Иногда, по аналогии с тягой к сигарете, молитва превращается в навязчивую потребность. Например, как сегодня утром. Меня все еще окутывают щупальца сна. Я бы многое хотела забыть. Плохие воспоминания как занозы. Иногда они причиняют боль, но с ними учишься жить. Проблема в том, что со временем все они обязательно поднимаются на поверхность.

Ключ от часовни лежит на столешнице. Я беру его и выхожу из дома. Облака расступаются, и между ними появляется солнце. Я смотрю в сторону кладбища, и мой взгляд останавливается на памятнике. Я иду к нему. Сегодня у его подножия еще больше кукол. Когда мы приехали, их было около полудюжины. Сейчас – не меньше десятка. Некоторые из них одеты в лоскутки ткани. От этого они выглядят еще более жутко. Персонажи детских ночных кошмаров. Я представляю себе, как они по ночам оживают, с трудом встают на свои палочки-ножки, бредут к дому, проскальзывают внутрь в щели приоткрытых окон…

Прекрати это, Джек. Ты уже не ребенок. Я пытаюсь совладать с охватившей меня дрожью и переключаю внимание на памятник. В верхней его части виднеется надпись:

В память о перечисленных ниже мучениках, которых за их истовое утверждение божественной истины в правление королевы Марии казнили через сожжение на костре перед этой часовней 17 сентября 1556 года. Этот обелиск возведен в 1901 году нашей эры на общественные благотворительные средства.


Ниже идет список имен:

Джеремия Шуман

Абигайль Шуман

Джейкоб Мурланд

Энн Мурланд

Мэгги Мурланд…

Абигайль и Мэгги. Сожженные девочки. Я прикасаюсь к высеченным в камне буквам. Они холодные, еще не успели вобрать в себя дневное тепло.

Под именами девочек:

Джеймс Освальд Харпер

Исабель Харпер

Эндрю Джон Харпер


Харперы. Ну конечно. Как там сказал Раштон – Саймон может проследить историю своей семьи до самых сассекских мучеников. Флаг ему в руки. Тем не менее в этом памятнике есть что-то такое, отчего меня охватывает грусть. Смерти во имя религии всегда так на меня действуют. Люди сражаются, пытаясь доказать, что их притязания на Бога более оправданны. С таким же успехом можно было бы сражаться за обладание небом или солнцем. И я уверена, что, не будь Бога, люди именно этим и занимались бы.

Я отворачиваюсь от памятника и его кукольной паствы и возвращаюсь к часовне. Подняв голову, смотрю на обветренное белое строение. «Дорожите ремнем, ибо дни лукавы». Ну хорошо. Мне необходимо примириться с этим местом, если я хочу, чтобы мое пребывание здесь имело хоть какой-то смысл. Я отпираю дверь и толкаю ее внутрь.

Солнечные лучи проникают в окна, бросая на скамьи золотые и красные отблески. Я всегда обожала эффект от взаимодействия солнечного света и оконных витражей.

И тут я спохватываюсь. В здешних окнах нет никаких витражей.

Я моргаю и озираюсь вокруг. Красные пятна на стекле, горький металлический запах. Я иду по центральному проходу, чувствуя, как внутри меня нарастает ужас, сопровождаемый ощущением дежавю.

Кап, кап. Я не отдам вам Руби.

Что-то лежит на полу возле алтаря. Что-то большое, черное и красное.

Я чувствую, как к горлу подступает тошнота.

Ворона. Искалеченная и избитая. Сломанные крылья, изувеченное тело.

Должно быть, она очутилась тут как в ловушке и начала в панике биться в окна в отчаянной попытке вырваться наружу. Я опускаюсь на корточки возле мертвой птицы. И замечаю нечто, едва виднеющееся из-под ее изуродованного тела. Слегка поморщившись, я отодвигаю ворону в сторону.

У меня шевелятся волосы на голове. Еще одна кукла из веточек. Она одета в черное, с белым лоскутком вокруг шеи. Воротник священника. К груди куклы приколот сложенный клочок бумаги. Газетная вырезка. Я разворачиваю ее. На меня смотрит мое собственное лицо. «Викарий с кровью на руках».

Я чувствую, как у меня на лбу начинает пульсировать вена. Как? Кто? Затем я слышу у себя за спиной какой-то звук. Скрип двери. Я вскакиваю на ноги и оборачиваюсь.

В дверном проеме стоит окутанная утренним светом фигура. Я щурюсь, наблюдая, как она приближается ко мне. Высокая, стройная. Белые волосы, завязанные в узел. Беговые легинсы и яркий флуоресцентный топ. Клара Раштон. Я запихиваю куклу и вырезку в карман.

– Доброе утро, Джек. Ты рано встала.

– Я могла бы сказать то же самое.

– Репетируешь проповедь?

– Вообще-то убираю мертвую ворону.

Она бросает взгляд на пол у алтаря.

– О боже. Бедная птичка.

– Я не понимаю, как она сюда попала.

– Видишь ли, в крыше довольно много дыр. Сюда уже проникали голуби, изредка воробьи. Но ворона – в первый раз. – Она сочувственно смотрит на меня. – Не лучшее начало дня.

– И не говори. А ведь нет еще и семи. – Я обвожу взглядом ее экипировку для бега. – А ты всегда так рано встаешь?

– Да. Брайан считает меня чокнутой, но я обожаю тишину и покой рассвета. Ты бегаешь?

– Даже за автобусом не побегу.

Она усмехается.

– Я уже остывала, когда заметила, что дверь открыта. Ну и решила заглянуть.

Это звучит несколько самоуверенно. Я бы даже сказала, бесцеремонно. Совсем как Аарон и его «проходил мимо». Можно подумать, они все за мной присматривают.

– Что ж, не хочу тебя задерживать, – говорю я. – Мне нужно убрать этот ужас.

– В офисе есть кладовая, там можно взять средства для уборки, – говорит Клара. – И четыре руки лучше двух. Можно я тебе помогу?

У меня нет ни одной уважительной причины отказаться от ее помощи.

– Спасибо.

Конечно, она пытается помочь. Но, идя за ней к офису, я не могу отделаться от мысли – как долго она стояла в дверях, наблюдая за мной?


Сорок минут спустя мы отмыли кровь с окон, а мертвую ворону бросили в мусорный бак позади часовни.

– Ну вот! – Клара обводит взглядом окна. – Теперь намного лучше.

И она права. Мы отмыли заодно часть грязи с окон, и от этого весь неф как будто засиял, став менее мрачным и затхлым.

– Спасибо, – снова говорю я. – Я тебе очень благодарна.

– Не за что, – отмахивается она. – В Чепел-Крофт мы все друг о друге заботимся.

– Что ж, приятно это узнать.

Она улыбается. Ей, должно быть, около пятидесяти пяти, но можно дать меньше, несмотря на белые волосы. Правду говорят, что красота некоторых женщин раскрывается с возрастом – чем больше времени проходит, тем лучше они выглядят.

– Знаешь, может, тебе необходимо от всего этого отвлечься? – теперь говорит она. – Как насчет того, чтобы вечером пойти со мной и Брайаном в паб? Сегодня викторина.

Должно быть, она читает выражение на моем лице.

– Не увлекаешься викторинами?

– Не особенно.

– Как насчет бокала красного вина?

– Ну, с этим я могу присоединиться.

– Отлично. А нам не помешает новый член команды.

– Кто еще в нее входит?

– Я, Брайан и Майк Саддат. Я не уверена, знаешь ли…

– Мы уже знакомы.

– Ага, прекрасно. Он пишет для местной газеты. – Ее глаза вспыхивают. – А знаешь, возможно, мы могли бы написать статейку о тебе…

– Лучше не надо, – чересчур поспешно говорю я.

– Не хочешь?

– Я, честно говоря, очень скучная. Почти нечего писать.

– О, Джек, я уверена, что это не так, – шутливым тоном произносит она. – Готова побиться об заклад, тебе есть что рассказать.

Я пристально смотрю ей в глаза:

– Приберегу свои истории для мемуаров.

Она смеется:

– Чудесно. В любом случае, если ты передумаешь, Майк очень милый, хотя в последние пару лет ему тяжело… Ты знаешь о его дочери? – помолчав, добавляет она.

– Да, он мне рассказал.

– Душераздирающая история. Она была такой прелестной девчушкой. И ей было всего восемь.

Я ощущаю укол в сердце, вспомнив Фло в этом возрасте. Сама невинность. Ее личность едва начала формироваться. И если бы ее у меня отняли… Я чувствую ком в горле.

– Что случилось?

– Трагическая случайность. Она играла в саду у друзей. У них есть веревочные качели. Каким-то образом одна из веревок обмоталась вокруг шеи Тары. Когда это заметили, было слишком поздно.

– Как ужасно.

– Ее пытались реанимировать, но Майку и его жене пришлось принять решение об отключении систем жизнеобеспечения.

– Кошмар.

– Да. Это оттолкнуло семьи друг от друга. Мамы были близкими подругами. После этого Фиона больше никогда не разговаривала с Эммой.

– Эмма – это Эмма Харпер?

– Да, это произошло у них дома. Поппи и Тара были лучшими подружками. Поппи не говорила больше года. И до сих пор по большей части молчит.

Я вспоминаю нашу встречу возле церкви. Странную молчаливость Поппи. Теперь я начинаю кое-что понимать. Стать свидетелем жуткой смерти своей подруги. Страшно себе такое даже представить.

Я качаю головой:

– Это настоящий ужас. Пойти поиграть к подружке и больше никогда не вернуться домой.

– И конечно, Фиона во всем обвинила Эмму.

– Это можно понять, но иногда за детьми просто невозможно уследить.

– Эммы там не было.

– Что?

– Она выскочила в магазин. Это совсем рядом, но…

– Она оставила их одних?

– Нет. Она оставила за старшую сестру Поппи, Роузи. Именно Роузи смотрела за детьми, когда Тара умерла.

Глава 26

Я поженила сотни влюбленных пар. Я хоронила тела молодых, старых и едва родившихся на свет. Я умащивала мягкие пушистые макушки бесчисленного количества младенцев и утешала людей, ставших жертвами жутких травм. Я посещала тюрьмы, раздавала еду в бесплатных столовых и была в жюри бесчисленных конкурсов выпечки.

Но я не думаю, что все это имеет какое-то значение для Эмили и ее жениха Дилана.

Молодая женщина смотрит на меня с подозрением:

– Вы настоящий викарий?

– Я служу викарием больше пятнадцати лет.

Она хмурится:

– И у вас есть соответствующая подготовка?

Господи Иисусе, сегодняшнее утро обещает быть долгим.

Я через силу улыбаюсь:

– Да, разумеется.

– Просто… – Она сжимает руку Дилана. Это крепкий молодой человек с бородой и мягкими волосами. – Мы хотим, чтобы церемония была очень традиционной.

– Разумеется, – снова говорю я. – Это ваша свадьба. Она будет такой, как вы захотите. Именно это нам сегодня и предстоит обсудить.

Они переглядываются.

– Нам очень понравился другой викарий. – На этот раз говорит Дилан.

– Он очень хороший священник, – спокойно соглашаюсь я. – Но вы хотите пожениться двадцать шестого сентября, а преподобный Раштон в этот день занят. Кроме того, обязанности викария Чепел-Крофт лежат на мне.

– Ясно.

– Вы хотите пожениться именно здесь, в этой часовне?

– Да. Наши родители, обе пары, женились здесь. Так что, понимаете, это…

– Традиция?

– Да.

– Отлично. Что ж, почему бы вам не рассказать мне немного больше о себе.

Молчание. Молодые люди снова обеспокоенно переглядываются. Я вздыхаю и кладу ручку.

– Не хотите поделиться со мной тем, что вас так тревожит?

– Мы не сомневаемся в том, что вы справитесь, – говорит Эмили.

– Мы уверены, что вы квалифицированны и все такое, – подключается Дилан.

– Хорошо.

– Дело в фотографиях, – говорит Эмили.

– Фотографиях?

– Да. – Она меряет меня взглядом. – Просто я не думаю, что вы будете удачно смотреться на фотографиях.


Я ставлю чайник на плиту и достаю хлеб для тостов. Я отправила Эмили и Дилана поразмышлять над тем, что для них важнее – свадьба в часовне или тот факт, что у меня нет пениса (хотя я сформулировала это несколько иначе).

Эта встреча не улучшила моего настроения. Мне не дают покоя мысли о кукле и газетной вырезке. Меня нелегко запугать. Но я должна думать о Фло. Мне не нужно повторение того, через что нам пришлось пройти в Ноттингеме.

Я запихнула куклу и вырезку на дно мусорного бака, но задаюсь вопросом – кто еще об этом знает? Кто мог прочесть об этом в газете или онлайн? Эту историю совсем нетрудно найти. Первая моя мысль была о Саймоне Харпере. Он производит на меня впечатление мстительного и агрессивного человека. Но я не уверена, что у него настолько богатое воображение. Тогда кто? Ключ от часовни якобы есть только у Раштона, Аарона и меня. Но так ли это? Ключи могут потеряться, их можно скопировать, одолжить. Я вспоминаю то, как наблюдала за мной, стоя в дверях часовни, Клара.

Вставляю ломти хлеба в тостер. Хотя теперь, когда у меня перед глазами стоит мертвая ворона и измазанные ее кровью окна часовни, мой аппетит поубавился.

Я разыскиваю банку с джемом, когда вниз сбегает Фло. Я смотрю на часы. Пол-одиннадцатого.

– Доброе утро. Как спалось?

Она зевает.

– Нормально.

– Хочешь тост?

– Нет, спасибо.

– Кофе?

– Нет.

Она открывает холодильник и достает молоко.

– Есть какие-нибудь планы на сегодня?

– Я думала сходить в Хенфилд.

Хенфилд – это ближайший к Чепел-Крофт маленький городок.

– Ага, ясно. И зачем?

– Наркотики. Алкоголь. Возможно, порно.

Я молча смотрю на нее. Она качает головой:

– Что ты набросилась на меня с вопросами?

– Прости. Ты права. Почему мне должно быть дело до того, чем занимается моя единственная дочь? Которую вчера чуть не убили.

Она возмущенно оборачивается ко мне:

– Ты теперь всегда будешь мне это припоминать?

– Возможно, лет до тридцати или сорока.

Она наливает молоко в стакан.

– Вообще-то я собираюсь в Хенфилд, потому что там есть фотомагазин.

– Правда?

– Да. Я погуглила, они занимаются ремонтами.

– Твой телефон ловит наверху Интернет?

– Еле-еле. Кстати, когда придут мастера?

– Не знаю. Я от них не отстану. – Я смягчаюсь. – Тебя подвезти?

– Не надо. Я загрузила расписание автобусов.

– А, ну ладно.

Иногда я горжусь тем, что моя дочь такая практичная, зрелая и самодостаточная. Но порой мне хочется, чтобы она нуждалась во мне хоть чуть-чуть сильнее. Пятнадцать – это тот возраст, когда мы начинаем их терять. Хотя на самом деле, я думаю, мы начинаем их терять с того момента, когда они выскальзывают из нашего тела и делают свой первый вдох.

– Это ничего, что ты одна поедешь на автобусе?

Она бросает на меня уничтожающий взгляд.

– Я уже ездила на автобусах. Это всего лишь пятнадцатиминутная поездка.

– Знаю, но…

– Я в курсе. Меня чуть не убили. Попытаюсь не провоцировать в автобусе пенсионеров-убийц.

– Видишь ли, иногда они нападают всей стаей.

Она не может сдержать улыбку.

– Мама, все будет в порядке. Я просто хочу починить свой фотоаппарат. Понятно?

– Понятно.

– И ты только не обижайся, но мне просто необходимо ненадолго выбираться из этого дома. Мне нужен доступ в Интернет. Я хочу пообщаться с Леоном и с Кайли. Мне очень нужно хоть на какое-то время возвращаться в цивилизацию. Ну, или… – она замолкает, размышляя, – в какое-то ее подобие.

Разумеется, ей это необходимо. От чувства вины у меня перехватывает дыхание. Я вырвала дочь из бурлящего жизнью города и затащила в невообразимую глушь. Ради чего? Чтобы искупить вину? Потому что Деркин не оставил мне выбора? Как бы я ни убеждала себя в том, что здесь мы в большей безопасности, я беспокоюсь о Фло сильнее, чем когда-либо.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Хорошо. Но если возникнут хоть какие-то проблемы, звони мне и я сразу за тобой приеду.

– Мама, я еду в фотомагазин, а потом собираюсь найти кафе, в котором есть вайфай. Не будет никаких проблем.

– Ладно. – Я поднимаю ладони, показывая, что сдаюсь. – У тебя достаточно денег на проезд и кофе?

– Вообще-то я хотела спросить – можно одолжить у тебя десятку?

Я вздыхаю.

– Не страшно, – кивает она.


После того как Фло уходит, я делаю себе кофе, успешно справляюсь с соблазном закурить и извлекаю из-под кухонной раковины коробку Флетчера.

Я смотрю на сломанную кассету. Скотч. Абсолютно уверена – это то, что мне нужно, чтобы ее починить. Но также уверена, что у нас его нет. Я откладываю кассету в сторону и достаю папку с надписью «Сассекские мученики».

У многих деревень есть темное прошлое. Сама история запятнана кровью невинных жертв и написана руками их палачей. Добро не всегда торжествует над злом. Молитвы не выигрывают сражения. Иногда нам необходима поддержка дьявола. Проблема заключается в том, что стоит хоть раз ею воспользоваться, и отделаться от него становится очень трудно.

Я сажусь и начинаю листать бумаги. Некоторые страницы – это распечатки из Интернета, другие – копии из книг. Текст по большей части наукообразный, сухой, изобилует датами и ссылками на времена правления королевы Марии и проведенной ею чистки. Лишь в самой середине папки мне попадается конкретное упоминание о Чепел-Крофт. Судя по всему, это очень старая статья, возможно, взятая из какого-то журнала. Шрифт плохой, а язык архаичный, но Флетчер подытожил содержание текста и сделал собственные пометки на полях.


На деревню напали, мучеников подняли из постелей и арестовали. Тех, кто отрекся, заклеймили, но отпустили. Тех, кто отказался отречься, обвинили в ереси и сожгли на костре. Две молоденькие девушки, Абигайль и Мэгги, спрятались в часовне. Их выдали. Выволокли наружу. Наказание девушек было еще более чудовищным. Мэгги выкололи глаза. Абигайль отрубили руки, ноги и голову, после чего обеих сожгли.


Я сглатываю комок в горле. Отрубили руки, ноги и голову.

У нее не было ни головы, ни рук.

Фло никак не могла этого знать. Я протягиваю руку к чашке с кофе. Он остыл, но я все равно выпиваю его залпом. В заметках Флетчера значится: «Кто их выдал?»

Следующий лист бумаги большой и сложен в несколько раз. Я разворачиваю его и раскладываю на столе. Мне требуется несколько мгновений, чтобы понять, на что я смотрю. Архитектурные планы часовни или, точнее, церкви, которая стояла здесь до того, как построили часовню. Они тоже старые и изрядно выцветшие.

Я, прищурившись, изучаю чертежи. Площадь здания была такой же. Я могу различить неф, сакристию. Но есть и другие части, которые мне никак не удается себе представить. Места, которые, похоже, со временем изменились. Еще один чулан? Подвал? Я не знала, что в часовне есть подвал. Возможно, это усыпальницы? Я задумчиво смотрю на чертеж, после чего аккуратно складываю все документы обратно и закрываю папку.

Переключаюсь на вторую папку. «Мерри и Джой». Желание закурить уже настолько сильное, что у меня даже руки подрагивают. Я открываю папку и начинаю листать распечатанные газетные статьи. Их меньше, чем можно было ожидать. Исчезновение девочек не вызвало широкого общенационального резонанса. Что само по себе странно. Мерри и Джой были юными, белыми и… женского пола. Я не хочу показаться циничной, но обычно именно таким людям газеты и все остальные средства массовой информации уделяют больше всего внимания. С самого начала полиция расследовала это дело как дело о побеге. Было много обращений к девочкам, которых просили вернуться домой, связаться с матерями. Никому даже в голову не приходило, что, возможно, они не могут этого сделать. Грустно, но факт – и мне это слишком хорошо известно из моей работы с бездомными – полиция чаще и охотнее тратит время на поиски мертвых девочек, чем живых.

Местная газета, похоже, публиковала статьи о девочках чуть дольше, но постепенно даже они превратились из передовиц в маленькие, а затем и вовсе крошечные статейки, заполняющие пустующие уголки газетных страниц.

Во всех газетах использовались одни и те же школьные фотографии девочек – довольно скверные, надо отметить. Мутные, устаревшие. Обе девочки выглядят на них младше, чем на снимке, который я нашла в комнате Джой. Возможно, это тоже препятствовало успешным розыскам?

И тут я наконец натыкаюсь на довольно длинную статью. Похоже, она была написана спустя какое-то время после исчезновения девочек. И не для газеты. Я щурюсь. В верхней части страницы мелким шрифтом напечатано: Сассекские истории – местные загадки и легенды. Март 2000. Выпуск 13.

Я начинаю читать.


ЗАГАДОЧНЫЙ СЛУЧАЙ САССЕКСКИХ БЕГЛЯНОК


Мерри и Джой были закадычными подружками. О таких говорят «не разлей вода». Они вместе выросли, вместе ходили в школу, вместе играли и катались на велосипедах. И однажды, весной 1990 года, когда им было пятнадцать лет, они вместе исчезли.

Как ни странно, но их особо не искали. Жители деревни не обшаривали заросли, водолазы не прочесывали реки и ручьи. Почти с самого начала все были уверены, что девочки сбежали. Полицейское расследование было поверхностным, и этот случай так и не сумел привлечь внимание общенациональной прессы. Чтобы понять, почему к исчезновению девочек отнеслись так безразлично, пожалуй, необходимо начать с истории деревни, в которой они выросли.

Чепел-Крофт – это маленькая деревушка в восточном Сассексе. Ее жители в основном занимаются фермерством и ходят в церковь. Они очень религиозны. Протестанты с кровавой историей мученичества.

Во времена религиозных преследований королевы Марии в 1556 году восьмерых жителей деревни, включая двух молоденьких девушек, сожгли на костре. На кладбище часовни в честь этого события установлен мемориальный памятник. Каждый год в годовщину этих чисток и в память о погибших мучениках верующие поджигают маленьких кукол из веточек, которых называют Сожженные девочки.

Было бы справедливо заметить, что, как и многие другие маленькие деревни, Чепел-Крофт – это очень обособленное местечко, замкнутое и сосредоточенное вокруг церкви и ее традиций.

Семьи Мерри и Джой были религиозными. Обе девочки в раннем возрасте лишились отцов. Но на этом сходство заканчивается. Джой вырастили в строгости, но любви. Дорин хорошая мать. Джой была ее единственным ребенком, так что Дорин жила ради дочери.

Что касается Мерри, то она росла в более хаотичном окружении. Ее мать, Морин, будучи очень набожной, в то же время страдала от алкоголизма. Мерри и ее брат не всегда посещали школу. Их одежда бывала грязной и поношенной. Часто у Мерри появлялись синяки, происхождение которых она никак не объясняла.

В наши дни все это послужило бы сигналом об отсутствии должной заботы и домашнем насилии. Но десять лет назад люди в маленьких деревнях считали, что в дела семей вмешиваться не следует.

Преподобный Марш, тогдашний приходской священник, позже признавался, что сожалеет о том, что не сделал больше. «Было очевидно, что дела там обстоят неблагополучно. Возможно, если бы кто-нибудь вмешался, трагедии можно было бы избежать».

Да уж, возможно. Похоже, что для Мерри единственной передышкой от ужасов жизни ее семьи была дружба с Джой и то время, которое они проводили вместе. Но эта отдушина тоже оказалась под угрозой.

Матери Джой никогда не нравилось общение ее дочери с Мерри. Она считала Мерри «неподходящей» подругой. Обе девочки уже посещали уроки Библии с преподобным Маршем. Но мать настояла на дополнительных уроках для Джой, что должно было «удержать ее на правильном пути».

Уроки Джой брала у молодого священника, курата в местной часовне, Бенджамина Грейди. Грейди был молод – всего двадцать три года – и честолюбив. Внешне он был привлекательным и обаятельным мужчиной. В него влюбились многие деревенские девчонки. Привлек ли он также внимание Джой?

Джой была красивой девочкой, и по деревне, конечно, поползли слухи, впрочем, совершенно безосновательные, что она ходит в церковь по ночам, вовсе не в те часы, на которые у нее были назначены уроки. Как бы то ни было, за несколько недель до исчезновения Джой резко прекратила посещать занятия у Грейди.

Что, если сердечная боль или безответная любовь подтолкнули Джой к побегу? Или это было что-то гораздо более зловещее? В конце концов, Грейди был взрослым мужчиной и имел влияние на девочку.

Полиция беседовала с Грейди. Но на то время, когда Джой видели в последний раз на автобусной остановке в Хенфилде, у Грейди было алиби. Он готовил службу вместе с преподобным Маршем.

Больше Джой никогда не видели.

Полицейские приходили домой к Мерри, чтобы расспросить ее об исчезновении лучшей подруги, но им ответили, что девочка «больна». Почему-то они больше так и не пришли.

Через неделю исчезла Мерри.

Такой поворот событий только укрепил полицейских во мнении, что Джой сбежала. Джой взяла с собой сумку с вещами. Мерри оставила записку: «Простите. Мы должны уехать. Я вас люблю».

Использование слова «мы», конечно же, наводило на мысль, что девочки планировали совместный побег. Возможно, они с самого начала собирались сбежать порознь и где-то встретиться позже. Беспокойство о безопасности девочек вылилось в призывы к ним выйти на связь.

Разумеется, они так этого и не сделали.

Как ни странно – возможно, это было совпадением, а может, и нет – сразу после исчезновения Мерри Грейди также внезапно покинул деревню. Нет никаких записей, свидетельствующих о том, что он еще где-то работал священником. Разумеется, он мог отойти от церкви, возможно, даже сменить имя. Но почему?

Еще более странным было то, что почти год спустя после побега Мерри, чуть ли не день в день, исчезли ее мать и младший брат. Они покинули дом, не взяв с собой ничего. О них также больше никогда не слышали.

В Чепел-Крофт никто не горит желанием говорить об этих девочках. Мать Джой страдает от деменции и все еще верит, что ее дочь скоро вернется. Кажется жестоким лишать ее этой надежды.

Возможно, Мерри и Джой и в самом деле сбежали в поисках лучшей жизни. Возможно, их судьба оказалась более печальной. Может, они просто не хотят, чтобы их нашли.

Но меня не покидает мысль, что кто-то где-то должен знать, что случилось с двумя закадычными подружками, сассекскими беглянками, Мерри и Джой. Их имена по-прежнему неразлучны.


Несколько мгновений я сижу, пытаясь совладать с различными эмоциями. Отчасти это горе. Отчасти гнев. Я смотрю на имя автора статьи. Что-то щелкает у меня в голове. Я начинаю листать газетные статьи в поисках имени репортера, который писал об этих исчезновениях в местной газете. Имена совпадают. Ну конечно.

Репортеры не бывают бывшими.

Дж. Хартман. Джоан.

Глава 27

– Я бы сказал, что это обойдется фунтов в сто, плюс детали.

Мужчина в фотомагазине сочувственно смотрит на девочку.

Фло вздыхает:

– Ясно.

– Это не то, что ты хотела услышать?

– Не то, что хотела, но то, что ожидала.

– Прости, милая.

– Все равно спасибо.

– Может быть, если ты ласково попросишь маму или папу…

– Ага, может быть.

Она идет к двери.

– О, погоди.

Фло оборачивается. Он держит кассету с пленкой.

– Я вынул пленку. Мне кажется, она цела.

– О, спасибо.

Она кладет кассету в карман. По крайней мере, фотографии уцелели. Слабое утешение. Как, черт возьми, ей раздобыть сотню фунтов?

Она уныло выходит из магазина, и колокольчик весело звенит у нее за спиной, еще больше усиливая ее мрачное настроение. Долбаный мудак с пневматом, ублюдок, деревенщина, стреляющая по воронам. Она немного переживала из-за удара Тому в нос, но теперь надеется, что он навсегда останется кривым. Она надеется, что пазухи носа останутся непроходимыми до конца его убогой жизни.

Это не по-христиански, – слышит она в голове голос мамы, но ей плевать. Что хорошего сделала для них ее религия? Вышвырнула из дома. Вынудила переехать в эту дыру. Вот тебе и награда за ревностное служение Господу.

Она замечает расположенное на другой стороне улицы кафе и переходит через дорогу. В настоящий момент ей очень хочется обменяться новостями с Леоном и Кайли и хоть на какое-то время почувствовать себя нормальной. Она заходит внутрь. В кафе много народу, но Фло замечает у окна свободный столик. Перебросив через спинку стула свое худи, она становится в очередь, а затем возвращается к столику с чашкой мокко и маффином.

Потягивая напиток, она подключается к вайфаю. Сильный сигнал. Аллилуйя. Она открывает снапчат. Вообще-то Фло не фанатка соцсетей. Ей не нравится то, как все делают вид, что у них потрясающая жизнь, и редактируют свои лица миллион раз, отчего становятся похожи на инопланетян. Все это фальшь и обман. Ей вообще не нравится фотографировать телефоном, и она предпочитает делать это «Никоном» (хотя в ближайшем будущем это ей точно не светит). Но Кайли и Леон пользуются снапчатом, и для нее это единственный способ поддерживать связь с друзьями.

Фло по ним скучает. И предпочла бы увидеться с ними лично. Она старается не слишком из-за этого переживать, но иногда это дается ей с большим трудом. Когда мама впервые рассказала ей о предстоящем переезде, она разозлилась. Они ссорились, хлопали дверями – все в этом роде. Если честно, она знала, что им необходимо покинуть церковь Святой Анны. Все, что там происходило, было уже слишком. Мама все время была напряжена и встревожена. Это было тяжело.

Но почему сюда? Почему не в другую церковь в Ноттингеме? Или какое-то другое место не в сотнях миль от него. Ее утешает только то, что это ненадолго. Мама здесь всего лишь временный викарий. Когда сюда назначат постоянного священника, они смогут вернуться в Ноттингем и, возможно, к тому времени весь шум уже уляжется.

Фло просматривает недавние посты, и селфи ее друзей вызывают у нее улыбку. Она находит фото жутковатых кукол из веточек и снабжает его сообщением: «Чем забавляются местные жители (ужасающийся смайл). Шлите новости из цивилизованного мира». Она ожидает ответов, продолжая пить мокко и глядя в окно.

Ее внимание привлекает какая-то фигура на автобусной остановке чуть дальше по улице. Тощий подросток весь в черном: джинсы, худи, длинные черные волосы. Ригли? Она щурится. Окно покрыто надписью с названием кафе и изображениями кофейных чашек, сквозь которые трудно что-либо разглядеть. Но эта фигура очень похожа на него. Ее настораживает то, как он стоит. Смотрит. Наблюдает за ней? Подъехавший автобус заслоняет от нее остановку. Когда он отъезжает, фигуры уже нет.

Фло хмурится. Уверенности в том, что это был он, у нее нет. Он не может быть единственным в Сассексе тощим мальчишкой, который любит одеваться в черное. С другой стороны, почему бы ему тут не быть? В конце концов, Хенфилд – ближайший к Чепел-Крофт город. Больше тут особо ездить некуда.

Она переключает внимание обратно на мокко. Как будто в подтверждение ее размышлений на стол падает чья-то тень. Она поднимает голову.

– Я не верю своим глазам.

Роузи улыбается:

– Привет, Вампирина.

Фло возмущенно смотрит на нее:

– Ты что, меня выслеживаешь?

Роузи улыбается и выдвигает для себя стул.

– Размечталась.

– Что ты здесь делаешь?

– Встречаюсь с друзьями. Мы собираемся делать маникюр. Мамин подарок.

– Ух ты. Везет тебе.

– Я бы не сказала. Эта сука заплатит за что угодно, лишь бы я не мозолила ей глаза. А ты что делаешь?

– Пытаюсь вспомнить, когда я в последний раз была где-то, где не было тебя.

– Это маленький мирок, Вампирина. Ты скоро убедишься в том, что здесь все время с кем-то сталкиваешься.

– Я уже начинаю это понимать. – Фло скрещивает руки на груди. – Что тебе нужно?

– Вообще-то я хочу извиниться.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Или ты просто беспокоишься, что я могла написать на вас заявление в полицию?

– Ты его написала?

– Пока нет.

Роузи переводит взгляд на разбитый «Никон».

– Знаешь, я могла бы оплатить его ремонт.

– Мне не нужны твои деньги.

– Хорошо.

– Это все?

– Я не вижу причин, почему бы нам не подружиться.

– Таких причин полно.

– Значит, ты предпочитаешь тусить с кривли-ригли? Разве все эти дрыганья не кажутся тебе отталкивающими? Или тебя это возбуждает?

– Иди на хер.

– Так, значит, он тебе нравится?

– Я с ним только-только познакомилась.

– Хочешь увидеть фото его хрена?

Фло молча смотрит на нее. Роузи хохочет.

– Я однажды ему отсосала. На спор.

– Я тебе не верю.

– Почему? Ты думаешь, что он особенный? Можешь поверить мне на слово – он такой же, как все остальные парни. Ему все равно, куда совать. Повзрослей уже.

Фло пожимает плечами:

– Да какое мне дело.

Хотя ей есть дело. Ну вроде того. В нем было что-то такое… Или так ей казалось.

– Я сделала классное фото, которым поделилась везде. Ты, наверно, единственная из всей деревни, кто его не видел. Кстати, он у него довольно большой.

– Тебе лечиться надо.

– Что? Тебе не нравятся хрены? Ты больше по писечкам?

– Иди на хрен.

– Вообще-то я подошла, чтобы по-дружески тебя предупредить.

– Да ну?

– Ригли рассказал тебе о своей бывшей школе?

– Я уже сказала, что только что с ним познакомилась.

– Его выгнали.

– И что?

– Тебе разве не интересно почему?

– Мне интересно, почему я должна верить хоть единому твоему слову.

– Он попытался ее сжечь. Чуть не убил одну девочку.

– Хрень какая-то.

– Почитай об этом в Инете. Школа находится в Танбридж-Веллс – академия Ферндаун.

– Я уже сказала, что мне все равно.

Роузи встает и пожимает плечами.

– Тем хуже для тебя. Но я на твоем месте держалась бы от Ригли подальше. – Она подмигивает. – Если ты не хочешь нажить себе неприятностей.

Фло провожает Роузи взглядом, мечтая о том, чтобы кто-нибудь случайно плеснул той в лицо горячим кофе. Она смотрит на свой телефон. Пришло сообщение от Кайли. Фло держит над ним большой палец. Затем открывает Сафари и набирает в поиске «академия Ферндаун».

Глава 28

– Вы раньше писали для местной газеты?

Джоан семенит к столу с двумя кружками кофе. Они угрожающе дрожат у нее в руках, но ей удается донести их, не пролив ни капли.

– Верно.

– Почему вы мне сразу об этом не рассказали?

– Дай кому-то все ответы, и вопросов уже не возникнет.

– Но, может быть, я бы серьезнее отнеслась к тому, что вы рассказали о преподобном Флетчере.

– Вы хотите сказать, что не восприняли меня всерьез? – с деланым удивлением спрашивает Джоан. – Вероятно, вы подумали, что это все пустая болтовня выжившей из ума старушки?

– Простите.

– Не переживайте. Я к этому привыкла. Стоит человеку состариться, и, чего бы он ни добился в жизни, люди видят только его возраст. – Она подмигивает гостье. – Разумеется, этим можно пользоваться. Я уже не помню, когда в последний раз несла к машине сумку с покупками.

Я улыбаюсь.

– Исчезновение девочек, наверное, стало громкой темой для местной газеты.

– Поначалу. Но постепенно все изменилось.

– Почему?

– Маленькие деревни – это странные места. В некотором смысле отсталые. О, я знаю, людям не нравится это слышать, но это правда. Здесь все сопротивляется переменам. Семьи живут здесь на протяжении многих поколений, у них свой уклад жизни.

Я делаю глоток кофе.

– Все всех знают, – продолжает она. – Или, скорее, хотят считать, что знают. Суть в том, что они знают то, что хотят знать, и верят в то, во что хотят верить. Если что-то представляет угрозу для их сообщества, их традиций, их церкви, они смыкают ряды в защиту всего этого.

Она права. И так происходит не только в деревнях. В любом небольшом сообществе. Так бывает и в городах. Именно это приводит к образованию гетто. Мы против них. Какими бы плохими ни были «мы», своих положено защищать.

– Вам кто-то приказал прекратить писать об этих девочках?

– Напрямую – нет. Но главный редактор однозначно не хотел, чтобы я задавала слишком много вопросов. Я думаю, что занимавшийся этим делом полицейский, инспектор Лейтон, не желал, чтобы его считали некомпетентным, а церковь обладает здесь громадным влиянием. Предположение, что с ней что-то не так, приравнивалось почти что к ереси.

– Под «что-то не так» вы подразумеваете личность курата Бенджамина Грейди?

– Да.

– Вы его знали?

– Знала о нем. Я тогда жила в Хенфилде. И по-настоящему побеседовала с ним лишь один раз, после исчезновения Джой.

– И что же?

Она в нерешительности молчит.

– Мне он не особо понравился…

– Почему?

– В нем было что-то странное. Я не могла понять, что именно. Хотя мне известно, что многим деревенским девчонкам он очень даже нравился.

– Так часто бывает. Девочки влюбляются в священников. Конечно же, ни один нормальный священник не станет этим злоупотреблять.

Она кивает.

– Грейди прекрасно отдавал себе отчет в своей привлекательной внешности. А Джой была красивой девочкой.

– Это звучит как начало романтической истории, – сдержанно замечаю я. – Он был взрослым человеком, обладающим определенным влиянием и властью. Ей было пятнадцать.

Она кивает:

– Да.

– Его рассматривали как подозреваемого в деле об исчезновении Джой?

– Всерьез – нет. Разумеется, полиция с ним общалась. Но на тот момент, когда Джой видели в последний раз, у Грейди было алиби. Он готовил службу с преподобным Маршем.

– Свидетель не мог ошибиться?

– Ее описание того, во что была одета Джой, соответствовало описанию, предоставленному матерью девочки.

– Кто этот свидетель? Его имя не упоминается ни в одной из статей.

– Клара Раштон.

Я изумленно смотрю на нее.

– Жена преподобного Раштона?

– Да, хотя тогда она звалась Кларой Уилсон. Она была учительницей в средней школе.

– Знаю… Я хотела сказать, она это упоминала. – Я размышляю. – Так, значит, она была знакома с девочками и с Грейди?

– Да. Более того, Клара и Грейди выросли вместе в Уорблерс-Грин. Затем Грейди уехал в университет и в теологический колледж. Когда он вернулся, Клара начала много помогать в часовне. Преподобный Марш не водил машину, поэтому Клара часто куда-то ездила по церковным делам.

– Вы проделали большую исследовательскую работу.

Она улыбается:

– Как всегда.

Что-то в ее голосе внезапно заставляет меня задуматься, не исследовала ли она таким же образом и мое прошлое. Я поспешно продолжаю:

– Так, значит, Клара могла покрывать Грейди?

– Но откуда ей было знать, во что была одета в тот вечер Джой?

– Возможно, она видела ее раньше, когда у Грейди еще не было алиби?

– Возможно. Но лгать и препятствовать правосудию?

– Что, если он ею манипулировал?

– Не исключено. Как я уже сказала, Грейди отлично осознавал свою привлекательность. Клара могла быть в него влюблена. Но в то время она была довольно толстенькой, что при ее росте делало ее неуклюжей. Кажется, у меня где-то есть фотографии.

Она начинает медленно подниматься. Пока мы беседовали, я почти забыла о ее возрасте – настолько остер ее ум. Она выходит в прихожую. Я ожидаю, размышляя об элегантной и уверенной в себе Кларе, которая когда-то была неуклюжей и толстой. Хотя мы все с годами меняемся. В лучшую или в худшую сторону.

Джоан возвращается, держа в хрупких руках две фотографии. Она протягивает их мне. Я беру их и смотрю на снимки. На первой фотографии я вижу гораздо более юную Клару. Пухлая, темноволосая, едва узнаваемая. У нее серьезное лицо и старомодная одежда. Этот снимок явно был сделан для школы, в которой она работала. Я представляю себе его на стене вестибюля. Под снимком указано ее имя. Мисс Уилсон.

Я кладу фото на журнальный столик и беру второй снимок. У меня перехватывает дыхание.

Грейди. Он сидит лицом к объективу фотоаппарата. Прямая спина, сжатые на коленях руки, почти насмешливая улыбка. У него гладкое, несколько женственное лицо. Высокие скулы, полные губы. Белокурые волосы, зачесанные назад над высоким лбом. Красивый мужчина, и все же… Несмотря на неподвижность изображений на снимках, есть в них что-то такое, отчего у меня по спине ползет холодок.

– Вы обратили внимание на кольцо? – спрашивает Джоан.

Она наклоняется вперед и постукивает скрюченным пальцем по фотографии. Я послушно смотрю туда, куда она показывает. Большинство священников не носят украшений, не считая креста. Но один из пальцев Грейди обхватывает крупное серебряное кольцо с печаткой. Мне удается различить изображение на печатке и слова на латыни. Я сглатываю, потому что у меня внезапно пересыхает во рту.

– Необычно, не правда ли? – говорит Джоан. – Это часть молитвы святого Михаила. Мне пришлось воспользоваться увеличительным стеклом, чтобы ее прочитать. Вам она знакома?

Я киваю.

– Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio. Святой Михаил, защити нас в битве. Это молитва о защите. Против сил тьмы.

Я кладу фотографию на журнальный столик, едва удерживаясь от того, чтобы не вытереть руки о джинсы.

Джоан с любопытством смотрит на меня.

– С вами все хорошо, дорогая?

– Да. Я в порядке. Просто не совсем понимаю, что могу сделать. Я викарий, а не детектив. И все это произошло очень давно.

– Верно. Но если вам станет известно то, что было известно Мэтью, – это уже кое-что.

Она медленно опускает свое хрупкое тело обратно на стул. Я чувствую, что это причиняет ей боль. Артрит или, может, остеопороз. Я выжидаю.

– Вы и в самом деле считаете, что его убили?

Наконец она усаживается и произносит:

– Я видела его за несколько дней до смерти. Он не был похож на человека, который собирается совершить самоубийство. Более того, он выглядел так, как будто его жизнь наполнилась новым смыслом.

– Самоубийцы умеют ловко маскироваться.

– Вы говорите как будто из личного опыта.

Я в нерешительности молчу, а затем слышу собственный голос, который произносит:

– Мой муж Джонатан пытался покончить с собой. Несколько раз.

– Мне очень жаль, дорогая.

– Он страдал от депрессии. У него бывали хорошие дни, когда он чувствовал себя прекрасно, но темные периоды… они были поистине ужасны.

– Наверное, вам было тяжело.

Я вспоминаю долгие часы, которые он проводил, валяясь перед телевизором. Паранойю, которая однажды привела к тому, что он разнес свой телефон кувалдой. В тот день, когда он исчез, а потом его нашли, – он шел босиком вдоль автомагистрали. Некоторые болезни заметны со стороны. Но депрессия – это заболевание рассудка, которое калечит незаметно, до неузнаваемости искажая личность любимого человека, и в конце концов ты уже не знаешь, кто находится рядом с тобой.

– Я хотела попросить у него развод, но он умер, – сознаюсь я, ощущая, как меня снова обволакивает уже забытое чувство вины. Даже с Божьей помощью я не справлялась. С маленьким ребенком это было невозможно. Я каждый день думала о том, что его заболевание может поставить под удар нашу дочь.

– Он в конце концов покончил с собой? – мягко спрашивает Джоан.

– Нет. – Я горько улыбаюсь. – Его убил проникший в церковь чужак. В этом есть какая-то ирония.

– О боже мой. Какой ужас. Они поймали того, кто это сделал?

Я вспоминаю письмо в бардачке.

– Да. Ему дали восемнадцать лет.

Она накрывает мои пальцы своей сморщенной ручкой.

– Вам многое пришлось пережить.

– Обычно я никому не рассказываю о Джонатане. Наверное, я пыталась оставить все это в прошлом. Я даже фамилию мужа уже не использую.

– Видите ли, мы, репортеры, умеем разговорить человека.

– Это точно.

Кроме того, признание позволяет уклониться от новых вопросов.

Джоан откидывается на спинку стула и чуть плотнее запахивает кардиган. Я напоминаю себе, что ей уже за восемьдесят и что мы беседуем уже довольно долго. Все это, наверное, ее утомляет.

– Мне пора идти. Вы выглядите усталой.

Она машет рукой:

– Мне восемьдесят пять. Я всегда чувствую себя усталой. Вы не слышали имя Саффрон Уинтер?

– Это писательница? Да, Аарон упоминал, что преподобный Флетчер был с ней дружен.

– Если вы хотите больше узнать о Мэтью, вам следует с ней побеседовать. Они были близки.

– Близки в романтическом смысле?

– Он никогда мне этого не говорил, но у меня сложилось впечатление, что в его жизни был очень важный для него человек.

Интересно. Телефон жужжит у меня в кармане. Я не хочу отвечать на звонок, но, глянув на экран, вижу, что это Деркин.

– Прошу прощения, вы не возражаете, если я…

– Конечно нет. Разговаривайте. Снаружи прием лучше.

– Спасибо.

Я встаю и, пройдя через кухню, выхожу в сад.

– Алло.

– Джек, ты получила мое сообщение?

– Простите, я не проверяла голосовую почту.

В голосе Деркина слышится напряжение. Обычно его речь струится плавно, как неторопливый поток. Мне становится не по себе.

– Какие-то проблемы?

Глубокий вздох.

– Вообще-то есть довольно печальные новости, и я подумал, что ты должна узнать об этом первой.

– Я слушаю.

– Ты знаешь преподобного Брэдли?

– Да, он заменил меня в церкви. А что с ним?

– Вчера вечером в церкви Святой Анны на него было совершено нападение.

– Как он?

Пауза. Такие паузы обычно предшествуют ужасным новостям.

– Боюсь, что он мертв.

Глава 29

Он прислоняет голову к вагонному окну. Движение его успокаивает. Прохладное стекло облегчает пульсирующую боль в голове.

До Лондона почти два часа, а затем ему будет необходимо пересесть на другой поезд до Сассекса. Там ему придется сесть на автобус или, возможно, идти пешком.

Ему повезло, что у толстого священника в бумажнике оказалось много налички. Этих денег хватило на билеты, и еще немного осталось. Вчера ночью он спал в церкви. Там было чисто и не слишком холодно. Там даже была маленькая ванная, где он смыл с себя всю кровь.

Толстый священник довольно быстро сказал ему все, что он хотел знать. Он даже не мог вспомнить, почему продолжал бить его ножом так долго и так сильно. Может быть, из-за того, как смотрел на него этот священник, как тихо говорил ему, что прощает его за грехи. Возможно, это слишком сильно напомнило ему его мать.

Вот как сильно я тебя люблю.

– Билеты, пожалуйста.

Он вздрагивает и поднимает глаза, инстинктивно стискивая кулаки. Драться или бежать. Атака или побег. Нет, напоминает он себе. Билет у него в кармане. Все в порядке. У него есть полное право находиться в этом поезде. Ему только необходимо нормально себя вести. Привести мысли в порядок. Вспомнить, зачем он это делает. Иначе все окажется напрасно.

Контролер подходит ближе. Он выпрямляется с билетом наготове, стараясь сдержать дрожь в руке.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро.

Он протягивает свой билет. Инспектор его компостирует, начинает возвращать, но вдруг замирает.

Его охватывает паника. В чем дело? Может, он что-то не то сказал или сделал? Может, инспектор заметил чувство вины у него на лице или кровь у него на руках?

Инспектор улыбается и отдает ему билет.

– Приятной поездки, преподобный.

Ах, ну да, конечно.

Он с облегчением вздыхает, кончиками пальцев прикасаясь к белому воротничку.

Толстый священник понял, что его ожидает, в тот момент, когда он приказал ему раздеться. Он увидел ужас в его больших карих глазах и мокрое пятно на его белье.

Костюм ему немного великоват, но не настолько, чтобы привлечь чье-то внимание. Он улыбается в ответ.

– Благослови вас Господь, сэр.

Глава 30

– Ты уверена, что не хочешь пойти сегодня со мной?

Фло пренебрежительно смотрит на меня:

– Э-э-э? На викторину в пабе? Нет, спасибо.

– Ты сможешь побыть дома сама?

– Ну ты же посадишь меня в манеж, и со мной ничего не случится.

– Смешно.

– Со мной все будет в порядке. Так устраивает?

Но с ней что-то не в порядке. Моя дочь уткнулась носом в книгу и выглядит бледной, встревоженной и расстроенной.

Я сажусь на диван рядом с ней.

– Послушай, я попытаюсь найти денег, чтобы починить фотоаппарат. Может, смогу получить кредитку.

– Я думала, что ты считаешь кредитки дьявольским изобретением.

– Видишь ли, очень многие вещи в мире являются дьявольскими изобретениями, но мне все равно приходится с ними соприкасаться.

– Мам, все хорошо. Фотоаппарат тут ни при чем.

– В таком случае что тебя беспокоит?

– Да ничего, пойми ты наконец! – Она вскакивает с дивана. – Я иду наверх.

– Как насчет ужина?

– Я что-нибудь себе приготовлю попозже.

– Фло?

– Мам, просто отстань от меня, прошу тебя. Я не одна из твоих прихожанок. Если ты хочешь знать, что случилось, оглядись вокруг.

Она взлетает по лестнице наверх. Дверь ее спальни хлопает, сотрясая весь домик до основания.

Что ж, вероятно, этого следовало ожидать. Я устало опускаюсь на диван и тру голову. Я чувствую, что она начинает болеть. Меньше всего мне сейчас нужна викторина в пабе. С другой стороны, мне совершенно не помешало бы выпить. У меня из головы не идет преподобный Брэдли. На него напали. Его убили.

Деркин сказал мне, что полиция отрабатывает версию о том, что нападавший был одним из бездомных из бесплатной столовой. Бумажник Брэдли исчез, как и его одежда.

Но меня не покидает дурное предчувствие. Церковь Святой Анны – это мой бывший храм. Что, если он искал меня, но на его пути оказался преподобный Брэдли?

Нет. Я просто себя накручиваю. Прошло только четырнадцать лет. Его бы не выпустили досрочно, если бы он не продемонстрировал раскаяние и не доказал, что изменился. И зачем бы ему искать меня теперь?

Но я знаю ответ. Я ушла, бросив его. И больше не вернулась.

Я встаю. Довольно. Вероятно, правильнее всего будет предоставить Фло немного личного пространства, а самой выйти в люди и на несколько часов выбросить из головы все проблемы. Я медленно поднимаюсь наверх, принимаю душ и переодеваюсь. Разглядываю себя в полный рост в прислоненном к стене зеркале. Джинсы, черная рубашка, мартенсы. Я начинаю собирать волосы в хвост, но, внезапно передумав, заправляю их за уши. Прихватываю худи. На улице все еще душно и жарко, но вечером, когда я буду возвращаться домой, может быть уже прохладно.

Я осторожно стучу в дверь Фло.

– Пока, я ухожу.

Ответа нет. Я вздыхаю.

– Я тебя люблю.

Я выжидаю, затем до меня доносится приглушенный голос:

– Смотри не напивайся.

Я улыбаюсь, чувствуя себя чуть спокойнее. Обычные подростковые проблемы. Это пройдет. Возможно. С другой стороны, перестраховаться никогда не мешает. Я возвращаюсь к себе в комнату, открываю шкаф и достаю потертый кожаный портфель. Расстегнув его, вынимаю нож с костяной ручкой. Смотрю на ржавые пятна. Затем подхожу к кровати и засовываю его под матрас.

Если он нас найдет, я буду готова.


«Скирда ячменя» ярко освещена. Я уже давным-давно не была в пабе. Я не так уж часто выпиваю. Изредка бокал красного вина дома, вот, пожалуй, и все. Будучи викарием, я не представляю себя с рюмкой текилы у барной стойки. Кроме того, я предпочитаю контролировать ситуацию и себя и точно знать, что и кому говорю.

Я подхожу к двери. Семь тридцать семь. В нерешительности останавливаюсь, ощупываю свой воротничок. Это нервный тик. Попытка успокоиться, собраться с духом. Я не обязана постоянно его носить. Иногда я его не надеваю. Но дело в том, что этот белый воротничок служит своего рода щитом. Люди видят воротничок, но не тебя.

Я толкаю дверь. В нос бьет запах бара. Дрожжи, еда, старая мебель, пот. Слышится смех и звон бокалов. Кто-то кричит что-то нечленораздельное на кухне. Я вхожу и быстро осматриваюсь. Это такая же привычка, как и прикосновение к воротничку. Оцени ситуацию. Пойми, кто тебе друг, а кто враг. Выясни, где находятся выходы.

Низкие балки потолка, уютный зал. Слева от меня – бар и несколько столиков. Справа я вижу большой открытый камин (в настоящее время он не горит), еще столы и стулья и пару потертых кожаных диванов. На кирпичных стенах развешаны таблички с шутливыми надписями.

За деньги не купишь счастья, но купишь пива.

Алкоголь не решит твоих проблем, впрочем, как и вода.

Добро пожаловать с собаками и, так уж и быть, с детьми.

Вокруг камина и разложенных рядом с ним дров висят медные сковородки и утюги. Большинство посетителей немолоды, некоторые и правда пришли с собаками. Такой уж это паб.

Слева от меня группа мужчин помоложе. Они собрались у барной стойки и беседуют с барменом – коренастым парнем с заплывшими глазами и распухшим носом. Он поднимает голову, когда я вхожу, и что-то говорит одному из парней. Они смеются. Я стараюсь не обращать на них внимания, но помимо воли стискиваю зубы.

– Джек, сюда!

Я оборачиваюсь на звук голоса Раштона. Он машет мне из-за круглого столика в углу. Клара сидит рядом с ним, но Майка Саддата пока не видно. Я протискиваюсь к ним, переступая по пути через парочку собак. Перед Раштоном стоит пинта эля, а перед Кларой – красное вино. Не успеваю я подойти к столу, как Раштон встает и заключает меня в теплые объятия.

– Я так рад, что ты пришла. Что тебе заказать?

– Э-э-э… – Я собираюсь попросить диетическую колу, но внезапно думаю: «А пошло оно все». – Бокал красного, пожалуйста. Мальбек или каберне совиньон, если есть.

– Без проблем.

Он убегает, а я отодвигаю один из стульев и сажусь напротив Клары. Сегодня вечером ее волосы распущены, а плечи окутывает мерцающая белоснежная накидка. Я вспоминаю старые фотографии, которые мне показывала Джоан. Непривлекательная Клара. Красавец Грейди.

Что, если она солгала, покрывая его?

– Ну как ты?

– Спасибо, все хорошо.

– Как прошла свадебная консультация?

– Все проблемы решаются с помощью операции по смене пола или накладной бороды.

Она смеется.

– Они привыкнут. Просто некоторым людям не хватает широты взглядов.

– Я знаю. Это не первое мое родео.

– Разумеется.

Возвращается Раштон с большим бокалом красного вина. За ним идет Майк Саддат.

– Посмотрите, кого я встретил возле бара.

Он, сияя, ставит передо мной вино.

– Каберне совиньон. И, насколько я понимаю, ты уже знакома с Майком, так что представлять вас друг другу нет необходимости.

– Точно. – Я вежливо улыбаюсь. – Как машина?

– Снова на четырех колесах. Спасибо за помощь.

– Не за что. А насчет того, что я сказала…

– Не беспокойтесь об этом. – Он садится на табурет рядом со мной и ставит на стол стакан с апельсиновым соком. – Так на чем вы специализируетесь?

Я непонимающе смотрю на него, затем спохватываюсь:

– А, вы о викторине.

– Клара у нас специалист по вопросам на общую эрудицию, – говорит Раштон. – Я отвечаю за спорт.

– А вы? – обращаюсь я к Майку.

– Телевидение и кино.

– Понятно. – Я делаю глоток вина. – Люблю читать.

– Отлично. Значит, за вами книги.

– Я, наверное, не в форме.

Раштон усмехается:

– Не волнуйся. Мы тут просто развлекаемся.

Майк и Клара обмениваются взглядами.

– Что?

– Не верьте ему, – говорит Майк. – Викторина – это очень серьезно.

– Мне уже страшно.

– Ничего страшного, – говорит Клара. – Это всего лишь вопрос жизни и…

Она замолкает, не сводя глаз с двери. Я оборачиваюсь. Вместе с порывом прохладного вечернего воздуха входят двое. Саймон и Эмма Харпер. Я перевожу взгляд на Майка. Он напрягся и стиснул зубы. В его глазах светится почти физически ощутимая боль. Он опускает голову, будто внезапно заинтересовавшись таблицей викторины на столе.

– Итак, название команды, – поспешно произносит Раштон. – Я думаю, что теперь, когда у нас появился новый игрок, название необходимо сменить.

– Однозначно, – соглашается Клара. – Новое начало и все такое.

Они выжидательно смотрят на меня. Это еще одна причина, по которой я ненавижу викторины в пабах.

– Э-э-э…

– Четыре мушкетера, – произносит Раштон.

– Святая троица, – продолжает Клара.

– Троица означает «три», – напоминаю ей я.

– А…

– Четыре всадника апокалипсиса, – предлагает Майк.

Мор, Война, Голод и Смерть.

Я улыбаюсь.

– Звучит неплохо.


Мы проигрываем. С разгромным счетом и совершенно предсказуемо. Выигрывает группа мрачного вида мужчин в высоких сапогах и зеленых вощеных жилетах. «Веселые фермеры». Довольно иронично. Впрочем, я предполагаю, что возникновению такого названия могло поспособствовать на удивление большое количество вопросов о тракторах.

Тем не менее я, вопреки ожиданиям, отлично провожу время. Раштон и Клара интересные собеседники, а шутки Майка забавны, хотя и несколько ядовиты. Я начинаю понемногу расслабляться.

– Моя очередь.

Майк встает из-за стола.

– Мне пинту «Пестрой курицы», – говорит Раштон. Клара косится на него. – Ну, может быть, половинку.

Майк смотрит на меня.

– Еще раз то же самое?

Размышляю. Я выпила один большой бокал. Наверное, лучше заказать что-то безалкогольное или…

– Хорошо, – слышу я собственный голос.

Он кивает и направляется к бару. Я понимаю, что мне нужно отлучиться в дамскую комнату.

– Я на минутку, – говорю я, выбираясь со своего места.

Туалет расположен позади барной стойки. Это комната с покатым потолком, двумя кабинками, маленьким умывальником и зеркалом. Едва успев спустить воду, я слышу, как дверь из бара открылась, и, выходя, сталкиваюсь лицом к лицу с Эммой Харпер. Почему-то у меня возникает отчетливое ощущение, что она специально последовала сюда за мной. Мы улыбаемся друг другу неловкой улыбкой людей, столкнувшихся в туалете.

– Привет.

– Привет.

Я открываю воду, чтобы помыть руки, ожидая, что Эмма скроется в одной из кабинок. Но нет, она останавливается рядом со мной и, глядя в зеркало, поправляет волосы. Вблизи и в ярком беспощадном свете флюоресцентных ламп я вижу, как туго натянута ее кожа. Подтяжка? Филлеры? Точеная форма носа явно свидетельствует о вмешательстве хирурга. Впрочем, это освещение не льстит и моей мучнистого цвета коже. Я закрываю воду и тянусь к бумажным полотенцам.

– Не ожидала увидеть вас здесь, – произносит она.

Ее язык едва заметно заплетается.

– Меня пригласила Клара. На викторину.

– Вам понравилось?

– Да. – Скомкав полотенце, я швыряю его в мусорное ведро. – Несмотря на то, что викторины – не мой конек.

– Я тоже ими не увлекаюсь, но это что-то вроде деревенской традиции. – Она криво улыбается. – Саймон помешан на традициях. Как и все они здесь.

– А вы не отсюда?

– Я? Нет. Я познакомилась с Саймоном в университете в Брайтоне. Мы жили там несколько лет. А после того, как поженились, приехали сюда.

– И почему же?

– Ферма. Его отец выходил на пенсию. Он хотел, чтобы Саймон взял все в свои руки.

– Ясно. И вас это устраивало?

– У меня не было выбора. Я была беременна Роузи, и если Саймон чего-то хочет, он это получает.

Не услышать в ее голосе горечь просто невозможно. Алкоголь, великая сыворотка правды.

– А вы? – спрашивает она.

– Я? Обживаюсь.

Она вынимает из кармана помаду и начинает подкрашивать губы.

– Похоже, вы хорошо ладите с Майком.

– Я стараюсь хорошо ладить со всеми прихожанами, – спокойно отвечаю я.

– Полагаю, вы слышали, что случилось с его дочерью?

– Да. И мне очень жаль. Смерть ребенка – это трагедия. Для всех.

Она пристально смотрит на меня в зеркале. Ее зрачки сужены. Рука с тюбиком помады еле заметно дрожит. Возможно, это не только алкоголь. Какие-то таблетки?

– Я была не виновата.

– Я знаю.

– Правда?

– Похоже, это был ужасный несчастный случай.

– Я не должна была присматривать за Тарой в тот день. Я сделала Майку одолжение. Он позвонил и умолял меня забрать ее из школы.

– Почему?

Полуулыбка, больше похожая на злобную гримасу.

– Потому что он был пьян. Слишком пьян, чтобы вести машину. И не в первый раз.

Я вспомнила: Майк говорил, что больше не пьет. Стакан апельсинового сока.

– Значит, у него были проблемы с алкоголем?

– Он был алкоголиком. Это стало настолько серьезно, что Фиона подумывала уйти. Она дала ему последний шанс. Узнай она, что он им не воспользовался, Фиона бы ушла, забрав Тару. Он боялся даже мысли о разлуке с Тарой.

Осознание жестокой иронии случившегося острыми когтями сжимает мое горло.

– Значит, вы согласились его прикрыть?

– Я просто пыталась помочь. Я знаю, что не должна была оставлять Роузи присматривать за девочками, но это было всего на несколько минут…

– Вы не можете себя в этом винить.

Хотя уйти, оставив с малышками другого ребенка, было верхом беспечности. Роузи самой тогда было лет тринадцать, не больше. Но тут же я напоминаю себе, как часто оставляла Фло без присмотра, потому что была занята или о чем-то размышляла. Все мы несовершенны. И все мы думаем, что с нами такого случиться не может. Горе приходит только к другим людям, верно?

Она качает головой:

– Любая мать прикладывает столько усилий, оберегая своих детей. Но всего один момент может их отнять.

– Вы не могли предвидеть, что такое случится.

– Но я должна была это предвидеть. – Она вдруг пристально смотрит на меня. – Вы верите в зло, преподобная?

Я обдумываю свои слова.

– Я верю в злые действия.

– Вы не верите в то, что кто-то может быть порочным от природы?

Я хочу сказать «нет». Хочу сказать, что все мы рождаемся чистыми листами. Что убийцы, насильники и педофилы – это скорее результат окружения, чем мрака в душе. И все же… Я посещала очень многих оказавшихся за решеткой преступников. Некоторые из них были жертвами жутких обстоятельств и ужасающего воспитания. Четко прослеживалась модель снова и снова воспроизводимого насилия. Что касается других… Они выросли в хороших семьях, их воспитали любящие родители, и тем не менее они делали выбор в пользу убийств и пыток.

– Я думаю, у всех нас есть склонность как к добру, так и ко злу, – отвечаю я. – Но у некоторых одна сторона берет верх над другой.

Она кивает и закусывает губу. Я внимательно за ней наблюдаю. Тут что-то есть. Под этой гладкой и сияющей поверхностью. Едва сдерживаемое ботоксом и таблетками.

– Эмма, – говорю я, – если есть что-то, о чем вы хотели бы поговорить, вы всегда можете прийти в часовню. Я буду только…

Дверь внезапно распахивается. Милая старушка в твидовом пиджаке и резиновых сапогах мелкими шажками входит в туалет и, кивнув нам, скрывается в одной из кабинок.

– Эмма?

Она улыбается. Ее лицо снова надежно скрыто под маской.

– Спасибо за беседу, преподобная. Нам действительно нужно как-нибудь познакомить девочек между собой. Пока.

Она исчезает, оставляя за собой шлейф духов и страдания.

Я вздыхаю и снова смотрю на свое отражение в зеркале. Иногда мое лицо меня удивляет. Мешки под глазами, отяжелевшие щеки. Если Эмма решила скрыться с помощью уколов и операций, я сделала прямо противоположное. Я себя запустила. Я позволила годам стереть ту девочку, которой когда-то была, спрятавшись за брылями и гусиными лапками.

Я вспоминаю ее слова. «Вы верите в зло»? Может ли кто-то быть порочным от природы? Природа против воспитания. И если да, то способен ли такой человек измениться? Или все, что ему остается, – это отрицать свою сущность, скрывать таящийся в глубине души мрак, пытаться выглядеть как все и действовать соответственно. У меня нет ответа, но я очень хотела бы знать, о ком она говорила.

Я возвращаюсь в бар и сажусь за столик.

Майк пододвигает ко мне бокал.

– Держи.

– Спасибо.

– Тебя долго не было.

– Очередь.

Он кивает и берет свой стакан с апельсиновым соком. Теперь мне понятен его отказ от алкоголя. Это искупление. Он винит себя в смерти дочери, хотя в этом не было его вины. Это была непредсказуемая трагедия. Впрочем, все трагедии таковы. Именно поэтому с ними так тяжело смириться. Принять, что удары судьбы случайны и часто жестоки. Мы склонны искать виноватых. Мы не можем согласиться с тем, что несчастья могут происходить без всякой на то причины. Что не все нам подконтрольно. Мы корчим из себя маленьких богов своей собственной вселенной, лишенной, однако, божественной милости, мудрости или благодати.

Я беру свой бокал и делаю глоток.

– Скажи-ка, Джек, – обращается ко мне Раштон, прерывая череду моих размышлений, – мы тут обсуждали важный теологический вопрос.

– Вот как?

– Да. Кто лучше играет дьявола – Аль Пачино или Джек Николсон?

Я улыбаюсь:

– Кто сказал, что дьявол должен быть мужчиной?

Глава 31

– Держись от Ригли подальше. Если не хочешь нажить себе неприятностей.

Черт бы побрал эту Роузи. Эта девчонка просто агрессивная сука. Но является ли ложью то, что она сказала? Фло абсолютно уверена в том, что Роузи Харпер способна исказить правду до неузнаваемости. Но когда та предостерегала ее относительно Ригли, в ее лице было что-то такое, что заставило Фло напрячься.

Фло нашла эту историю в Интернете. В местной газете она даже попала на первую полосу. Кто-то преднамеренно поджег спортивный зал академии Ферндаун. Пожар уничтожил вестибюль, но не перекинулся на главное здание. Пожарные спасли девочку, попавшую в западню в одном из служебных помещений.

Одного ученика арестовали по подозрению в поджоге. Имя его в статье не упоминалось. Не называли и пострадавшую девочку. Возможно, это был не Ригли. Но даже если это был он, поскольку обвинение ему так и не предъявили, значит, улик было явно недостаточно. Все это могло быть сплетнями. В школах слухи распространяются со скоростью лесного пожара.

В самом худшем случае Ригли действительно поджег школу. Да, это было дурно. Но это не означало, что он знал, что в подсобке кто-то есть. Возможно, это было случайностью.

С другой стороны, насколько хорошо она его, вообще, знает?

Если бы я действительно хотел тебя убить, я не предупредил бы тебя о колодце.

Вернувшись домой, Фло попыталась выбросить все это из головы и отвлечься книгой – стареньким романом Клайва Баркера. Но тщетно. Эта история не шла у нее из головы, как она ни старалась. А потом пришла мама и начала что-то болтать о какой-то дурацкой викторине в пабе. Фло сорвалась. Вышла из себя. Не надо было срываться на маме. Мама в этом не виновата. Ну или почти не виновата.

Она откидывается на спину, ложась на кровать. Дерьмовая история. Но что в ней воняет по-настоящему? Больше всего ее беспокоит не поджог, а заявление Роузи о том, что она отсосала у Ригли. Фло сильнее тревожит то, что Роузи сосала его член, чем то, что из-за него, возможно, чуть не сгорела девочка. Она ревнует. И это тупо. Она провела с ним всего несколько часов. Но ей казалось, он другой. Он ее единственный друг в этой деревне. А теперь вдруг оказывается, что он поджигатель и мудак, который позволил сучке вроде Роузи заняться с ним оральным сексом.

Раздается тихий стук в дверь ее спальни.

– Пока, я ухожу.

Она не отвечает. Ее горло стискивает гнев.

– Я тебя люблю.

Она в этом не виновата.

– Смотри не напивайся, – грубовато откликается она.

Она слышит, как мама возвращается в свою комнату, а затем спускается вниз. Хлопает входная дверь, и Фло остается одна. Она переворачивается на живот и снова пытается сосредоточиться на книге. Но в маленькой комнате слишком жарко, несмотря на открытое окно. Кроме того, ее отвлекает пугающая тишина, царящая в доме. Она ловит себя на том, что напряженно ждет того, что ее что-то нарушит, хотя и знает, что, кроме нее, в доме никого нет. Какой звук самый страшный? Скрип ступеньки в пустом доме. Тихие шаги несуществующих ног. Возможно, принадлежащих безголовой и безрукой горящей девочке.

Мозг, уймись! Фло дотягивается до наушников и надевает их, выбирая что-то громкое и панкоподобное. Она надеется, что Фрэнк Картер и «Рэттлснейкс» помогут ей отвлечься.

Ей удается прослушать почти весь альбом и одолеть несколько глав книги прежде, чем ее живот начинает бурчать. Несмотря на то, что сказала маме, она умирает от голода. Все, что она сегодня съела, – это полмаффина.

Опустив ноги на пол, она встает и распахивает дверь спальни. Хотя снаружи еще не окончательно стемнело, а все лампочки включены, в доме, как всегда, полно теней. Такие уж тут комнаты. Свет никогда не заглядывает в их кривые углы.

Несмотря на жару, Фло дрожит. Снова перечитала ужастиков. Скоро ей повсюду начнут мерещиться долбаные клоуны. Она входит в кухню и, открыв холодильник, изучает его содержимое. Мама ездила за покупками, но еды тут все равно немного. Готовка и домашнее хозяйство – это не про ее маму. Она старается изо всех сил, но ей никогда не стать одной из этих супермамочек из телевизора, которые способны на скорую руку изготовить изысканный ужин, вращаясь посреди кухни в нарядном переднике.

Фло видит яйца, сыр и перец. Пожалуй, можно сделать омлет. Она сгребает необходимые ингредиенты и, захлопнув дверцу, вываливает их на стол. Затем подходит к раковине, чтобы взять из сушки нож.

Что-то за окном привлекает ее внимание. Быстрое движение. Белое на фоне серых камней. Оттуда, где она стоит, ей видна узкая полоска кладбища слева от часовни и сама часовня. Она прищуривается. Вот оно, еще раз. Чья-то фигура (девочка?) проворно движется от кладбища к часовне. Фло инстинктивно оглядывается в поисках фотоаппарата, затем вспоминает, что он сломан. Когда она оборачивается, девочка уже исчезла. Если она там вообще была.

Фло не знает, как ей быть. Больше всего на свете ей хочется проследить за девочкой. В то же время она отлично отдает себе отчет, что только «героиня тупого ужастика» пойдет за призрачной девочкой в безлюдную часовню. Для полноты образа ей не хватает только бюстгальтера пуш-ап и сексуальных брючек.

Все же что-то в этой девочке не дает ей покоя. Схватив телефон, Фло идет к двери. В руке она все еще держит нож, маленький острый нож для овощей. Может, положить его обратно? Но она сует его в задний карман джинсов. На всякий случай.

Снаружи лишь немного прохладнее. Густой воздух не желает расставаться с дневной жарой. Фло отмахивается от мошек. Мама называет их громовыми мухами. Признак приближающейся грозы. В городе в это время уже начинают загораться уличные фонари. Здесь, не считая слабого отсвета из окон домика, нет ничего, только приглушенная серость опускающейся темноты и слегка серебрящееся непроницаемо черное небо.

Фло смотрит на часовню. Сегодня вечером та и сама похожа на привидение. Призрак минувших времен. Фло идет по неровной дорожке к двери. Она приотворена. Разве мама не запирает ее по вечерам?

Фло колеблется. Она могла бы позвонить маме, но та перепугается и тут же примчится домой. Она и так после происшествия с пневматом была на грани срыва. Фло не хочет давать ей дополнительные основания обращаться с собой, как с ребенком. Кроме того, дверь как будто в порядке. Никаких следов взлома. Да и кто взламывает часовни? Что тут красть? Старые заплесневелые портьеры? Искусственные цветы у алтаря? Мама, наверное, просто забыла. С тех пор, как они сюда переехали, она все время встревожена и сама не своя.

Фло открывает дверь чуть шире. Внутри гораздо темнее. Она останавливается у входа и ждет, пока ее глаза привыкнут к темноте. Затем проходит в неф и оглядывается вокруг. Тусклый пыльный свет еле проникает сюда сквозь высокие окна. Скамьи призрачными прихожанами толпятся по обе стороны алтаря. Они пусты. Да и весь неф, похоже, совершенно пуст. Разумеется, ей не видно, что там наверху.

Она идет по проходу, но успевает сделать лишь несколько шагов, постепенно успокаиваясь, как вдруг тяжелый лязг сотрясает здание. Фло вздрагивает и оборачивается. Дверь захлопнулась. Она моргает. В воздухе висит пыль.

А затем Фло видит ее. Она стоит в конце прохода. Белое платье, темные волосы. Но это не та девочка, которую она видела раньше. У этой есть и голова, и руки. Фло чувствует, как шевелятся волоски на ее собственных руках, а сердце бьется все быстрее. Она лезет в карман за телефоном. В этот раз она ее точно сфотографирует.

Девушка медленно идет ей навстречу. Ее голова опущена, спутанные темные волосы закрывают лицо. Она одета в грязное белое платье, ее ноги босы. Она хрупкая, но уже не ребенок.

– Ты в порядке?

Девушка молчит.

– Все хорошо. Я тебя не обижу.

Ответа по-прежнему нет.

– Я Фло. А тебя как…

Девушка поднимает голову.

Фло кричит. Лицо девушки – маска из почерневшей, обгорелой до самой кости плоти с пеньками мелких зубов. Там, где должны быть глаза, зияют пустые темные кратеры. Фло пятится назад, задохнувшись от ужаса.

Нет, нет, нет. Это невозможно.

Пока она в ужасе смотрит на девушку, в волосах у той вспыхивают искры и они загораются. Пламя охватывает ее ладони и стопы, жадно пожирает руки и ноги. Кожа чернеет и начинает отслаиваться подобно жженой бумаге.

Это страшный сон. Он только кажется ужасающе реальным. Ей просто необходимо проснуться.

Девочка приближается, протягивая к ней пылающие руки. Фло чувствует жар, ощущает зловоние горящей плоти, слышит шипение лопающейся кожи.

Это слишком реально.

Она делает еще один шаг назад и натыкается спиной на алтарь. Девушка продолжает приближаться. Фло ощущает, что у нее шевелятся волосы на голове, подмышки становятся мокрыми от пота. Это не сон. Нужно бежать отсюда.

Она бросается направо и натыкается на самодельное ограждение вокруг треснувших плит пола. Она спотыкается, но удерживается на ногах и перепрыгивает через ограждение. Ее нога касается пола… и куда-то проваливается.

Она кричит. Ногу пронзает боль. Телефон вылетает из рук.

Господи Иисусе. Ее нога в ловушке. Она не может даже пошевелить ею. В панике Фло озирается вокруг. Несмотря на шок, она понимает, что жар, запах и девочка исчезли. Она одна.

Фло опускает голову и видит, что ее нога наполовину исчезла в раскрошенном полу часовни и колено зажато лопнувшей плитой. Она пытается высвободиться. В глазах темнеет от жгучей боли. Телефон лежит слишком далеко. Ну конечно. Хотя здесь, скорее всего, и приема нет. И все же она пытается дотянуться, заставить кончики пальцев удлиниться хоть на несколько дюймов. Бесполезно. До телефона слишком далеко.

Она прикусывает губу, сдерживая рыдания. Мама вернется не раньше, чем через час. Что, если она не заглянет в комнату Фло? Нет. Заглянет. Конечно, заглянет. И тогда, конечно, придет в часовню. А что, если не придет? Если она подумает, что Фло уже легла и уснула? Прекрати, – говорит себе Фло. – Без паники. Кто-нибудь придет и… Тихо!

До нее доносится какой-то звук. Скрип двери? Шаги? Да, это точно шаги. Она пытается изогнуться и обернуться. Лежа на полу, она не видит, кто к ней приближается. Это, наверное, мама. Она вернулась пораньше. Фло охватывает чувство облегчения.

Она уже хочет окликнуть маму, как вдруг фигура появляется в ее поле зрения в конце ряда скамей. От ужаса слова застревают у нее в горле.

– Фло.

Она шарит в заднем кармане джинсов и выхватывает нож.

– Назад. Не смей ко мне подходить.

Глава 32

Раштон допивает свою пинту и с сожалением обводит собеседников взглядом.

– Что ж, это было потрясающе, но нам, пожалуй, пора.

Клара встает:

– Я так рада, что ты пришла, Джек. Приток свежей крови.

– Да, мне кажется, это было наше лучшее выступление, – добавляет Раштон, натягивая поношенный синий анорак.

– Не хотела бы я увидеть худшее.

Раштон смеется:

– Не будем о грустном.

– Я отлично провела время, – говорю я и понимаю, что совершенно искренне.

И вечер, и компания – все это доставило мне удовольствие.

– Отлично. Я рад это слышать. Скоро увидимся.

Проводив взглядом Раштона и Клару, я тянусь к своему худи.

– Ты уходишь? – спрашивает Майк.

Я в нерешительности молчу. Надо бы уйти. Я выпила два бокала вина. Обычно это мой максимум. Меня ждет Фло. С другой стороны, мне хорошо и комфортно. Всего лишь половина десятого. Пожалуй, еще один бокал мне не повредит.

– Ну…

– Я потом тебя подвезу.

– Тогда маленький бокал.

– Хорошо.

Я снова перебрасываю худи через спинку стула, а он направляется к бару. Я отмечаю, что Эмма и Саймон Харпер уже ушли, и вспоминаю разговор в туалете. Эмма явно выпила и, вероятно, приняла что-то еще. Не то чтобы я ее за это осуждала. Чувство вины во многом подобно горю. И то, и другое разъедает человека изнутри, как рак. Но если с горем можно смириться, научиться с ним жить, то чувство вины с годами только разрастается, разветвляя свои щупальца подобно метастазам. Кто угодно начал бы спасаться от этого таблетками.

Майк возвращается от бара с маленьким бокалом вина для меня и черным кофе для себя.

– Каберне закончилось. Надеюсь, мерло подойдет.

– Вполне, – киваю я. – Может, я в этом ничего не понимаю, но, как по мне, после первого бокала все вина кажутся одинаковыми на вкус.

Он улыбается:

– Давно не пробовал, но в целом согласен.

Я поднимаю бокал:

– Что ж, тогда за наши неразвитые вкусовые рецепторы.

Он приподнимает чашку с кофе:

– Должен отметить, что я превратился в чудовищного кофейного сноба.

– Ну и как по вашей мерке данный кофе?

Он делает глоток:

– Неплохо. Недостаточно крепкий, но в целом недурно, с учетом того, что я видел, как набирали его из банки.

Я смеюсь. Мы отхлебываем свои напитки. Воцаряется неловкая пауза, которую мы нарушаем практически одновременно.

– Я хотела…

– Ты первая, – говорит он.

– В общем, я хотела извиниться за то, что наш разговор тогда не задался. Это все мое жуткое косноязычие.

– Для викария это должно быть серьезной проблемой.

– Меня выручает вдохновение и молитва.

Он изображает удар цимбал. Затем смотрит на меня более внимательно.

– Не пойми меня превратно, и я не хотел бы, чтобы это прозвучало самонадеянно, но ты не похожа на викария.

– Потому что я женщина?

– Нет, нет.

Он вспыхивает.

– Я пошутила.

– Ясно. Я хотел сказать, что ты выглядишь вроде как… не очень заскорузлой.

Я усмехаюсь:

– Заскорузлой? Такого я еще не слышала.

– Наверное, я имел в виду, что обычно викария видно даже без воротничка. Взять хотя бы преподобного Раштона. Но ты… нормальная. О боже.

Он обхватывает голову обеими руками.

– Не переживай, – говорю я. – Позволь мне отнять у тебя эту лопату, пока ты окончательно не закопался. – Я делаю глоток вина. – На самом деле я знаю, что ты имеешь в виду.

– Правда?

– Я знакома со многими викариями. Как с мужчинами, так и с женщинами. И ты прав. Большинство из них какие-то… заскорузлые. Многие из тех, кто приходит в церковь, воспитывались в религиозных семьях. Многие – даже в весьма преуспевающих семьях. У них мало жизненного опыта в том, что происходит за стенами церкви. Они оторваны от каждодневной жизни.

– Но у тебя была другая семья.

– Да. – Я колеблюсь. – Мое детство не было благополучным. Наша мама была… пожалуй, правильнее всего будет назвать ее «психически неуравновешенной». Дома мне было плохо. Я ушла, как только представилась возможность. Спала на улице, попрошайничала. Могла запросто пополнить статистику пропавших подростков. Но мне помог один добрый человек, который оказался викарием. Он показал мне, что можно сделать много добра, работая во имя Господа. Помогая бездомным, заблудшим, жертвам насилия.

– То же самое можно делать, работая в благотворительных организациях, социальных службах.

– Верно, но для меня это также означало стать где-то своей. В моей жизни такого еще никогда не было. Бог нуждался во мне, и, как оказалось, я тоже в нем нуждалась.

Он молча смотрит на меня, и я, опустив глаза, делаю большой глоток вина – больше, чем намеревалась. И рассказала я ему больше, чем кому-либо другому. И тем не менее это подчищенный вариант моего прошлого. Все самое грязное я из него удалила. Единственная разница между правдой и ложью заключается в количестве повторов.

– Я раньше был атеистом, – говорит он.

– Раньше?

– Да. Яростным атеистом. Бога нет. Религия – источник всех зол. Мы – всего лишь животные. После смерти ничего нет. Рай и ад – это самообман, не более того. Ну и так далее.

– Что заставило вас изменить свое мнение?

Его лицо мрачнеет.

– У меня был ребенок, прекрасная дочь… и я ее потерял.

– Мне очень жаль, – снова говорю я.

– Внезапно я понял, что вся эта риторика, все эти самодовольные умные рассуждения – полное дерьмо. Потому что моя дочь была не просто плотью и кровью. Мой маленький счастливый клубочек противоречий. Ее благородное сердце, ее любознательность, ее мечты, ее жизненная сила и энергия. Все это не могло просто так взять и исчезнуть, как если бы не имело значения. Как если бы она не имела значения. Я должен верить в то, что ее душа продолжает где-то существовать. Иначе я не смог бы жить.

У него срывается голос. Он опускает глаза. Я инстинктивно тянусь к нему и сжимаю его руку выше кисти.

– Душа твоей дочери очень даже жива. Я чувствую ее в каждом твоем слове. Это удивительная энергия, которая нас окружает. Вот так она и продолжает жить – в тебе.

Он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Я что-то вижу в его глазах, и на мгновение чувствую себя совершенно беззащитной. Затем он моргает.

– Спасибо.

Дрожащей рукой он поднимает чашку с кофе.

– Прости. Это все еще…

– Разумеется.

И так будет всегда. Возможно, боль станет менее острой, менее мучительной. Но она будет сопровождать его повсюду, пока он в конце концов не забудет, какой была жизнь без нее.

– Итак, – Майк пытается взять себя в руки, – я обнажил душу. Как насчет тебя?

– Меня?

– В тот день я почувствовал в тебе определенную враждебность… к журналистам?

– О, это так, чепуха.

– Чепуха?

Кап, кап. Я не отдам вам Руби.

Возможно, все дело в вине, возможно, мне кажется, что я перед ним в долгу, но неожиданно для самой себя я произношу:

– В моей бывшей церкви случилось нечто ужасное. Умерла маленькая девочка. Пресса обошлась со мной жестоко.

Викарий с кровью на руках.

Он опускает глаза, а затем немного смущенно произносит:

– Я знаю.

Я смотрю на него широко открытыми глазами.

– Знаешь?

– Я тебя погуглил. Прости. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти историю о твоей бывшей церкви. А сегодня утром я нашел у себя в почтовом ящике вот это. – Сунув руку в карман, он извлекает сложенный листок бумаги и кладет его на стол. – Я не хотел затрагивать эту тему в присутствии Раштонов.

Я беру листок и разворачиваю его. Это копия той же вырезки, которую я нашла в церкви приколотой к кукле. Под ней кто-то напечатал:


Скрывающий свои преступления не будет иметь успеха, а кто сознается и оставляет их, тот будет помилован (Притчи 28: 13).


Вино у меня в желудке становится кислым. Я смотрю на Майка.

– У тебя есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто это сделал?

– Нет. Но я почему-то сомневаюсь, что это доставили только мне.

Я сглатываю комок. Потрясающе.

– Я собирался сообщить в полицию, но подумал, что тебе хотелось бы узнать об этом первой.

– Спасибо. Я предпочла бы не впутывать полицию.

– Хорошо.

– Просто мне очень не хочется снова выволакивать все это на свет божий. Мой перевод сюда должен был дать мне шанс оставить все это позади.

– Ясно. Ну и как, получается?

Я невесело улыбаюсь одними губами:

– Не особо.

– Ты хочешь об этом поговорить?

Я смотрю на него. И вдруг понимаю, что действительно этого хочу.

Глава 33

– Фло?

Ригли подходит ближе. Его лицо белое как полотно.

– Прочь от меня!

Она пытается отползти назад по острой каменной крошке, но ее нога, как и прежде, не позволяет ей сдвинуться с места.

– Эй, эй! Не двигайся. Ты поранишься.

– Что ты здесь делаешь?

– Я был снаружи и услышал твой крик.

– Что ты там делал и зачем крался по кладбищу?

– Я не крался.

– Тогда почему ты здесь?

– Я хотел с тобой поговорить.

– Ты не мог позвонить?

– Ты так и не дала мне свой номер.

– А…

– Почему ты размахиваешь ножом?

– Потому что я… испугалась.

– Меня?

Фло вспоминает слова Роузи: «Держись от Ригли подальше». Но кому она доверяет больше?

Она медленно опускает нож.

– Нет.

Он обходит ограждение и присаживается на корточки рядом с ней.

– Что случилось?

– Я… Мне показалось, что тут кто-то есть, и я… упала, а моя нога просто провалилась сквозь пол.

– Черт. – Он тянет за край плиты. – Наверное, там какая-то пустота. Неудивительно, что они отгородили это место.

Она пытается кивнуть, но у нее раскалывается голова. Она измучена, и ей очень, очень холодно. Она начинает дрожать.

– Возьми.

Ригли рывками снимает с себя худи и подает ей. Она с благодарностью натягивает его через голову.

– Спасибо.

– А теперь дай мне нож.

– Что? Зачем?

– Я хочу попытаться с его помощью сдвинуть вот этот кусок плиты.

Фло колеблется, затем подает ему нож.

– И вообще, почему ты с ножом?

– Я думала, что сюда кто-то вломился.

– И что?

Просунув нож под каменную плиту, он начинает ее расшатывать. Она думает о горящей девушке с протянутыми руками.

– Никого не было.

Он пожимает плечами:

– Раньше я всегда ходил с ножом.

– Что?

– Для самообороны.

Камень слегка поддается. Фло прикусывает губу, чтобы не закричать.

– От кого?

– От ребятишек. В школе.

– Ты ходил с ножом в школу?

– Это звучит глупо. Согласен. Но ты не знаешь, что это было. Там такое творилось…

Нож царапает камень. Очень близко к ее ноге, но она чувствует, что плита поддается.

– Это происходило в твоей бывшей школе?

Он напрягается:

– Кто тебе рассказал?

– Роузи…

– Ну еще бы.

– Она сказала, что ты попытался убить девочку.

– Это ложь.

– Так, значит, ты не поджигал школу?

Молчание. Слышно только, как нож скребет камень. Ей начинает казаться, что Ригли не собирается отвечать.

Он вздыхает и снова смотрит ей в глаза.

– Я действительно попытался сжечь эту школу. – Он натянуто улыбается уголками губ. – Так что теперь ты знаешь, что я псих.

– Почему?

– Наверное, уродился таким.

– Нет, я хотела спросить, почему ты пытался сжечь школу?

Они встречаются взглядами. Какие странные глаза, думает Фло. Какой удивительный серебристо-зеленый оттенок. Завораживающий.

– Потому что я ее ненавидел. Я все там ненавидел. Учителей и учеников. Запах. Правила. Я ненавидел, как они обращаются с теми, кто не соответствует их представлениям и стереотипам. В школах рассказывают всякую всячину о том, как там борются с травлей одних учеников другими. Но они ничего этого не делают. Все, что их интересует, это обычные нормальные детишки, которые способны повысить их рейтинг. Однажды компания ребят окружила меня на игровом поле. Они заставили меня раздеться и ползти на животе по грязи. Затем они заставили меня есть червяков. Когда я вернулся в школу – голый и покрытый грязью, – знаешь, что сделали учителя? Они расхохотались.

– Боже.

– Даже когда мама пришла в школу и пожаловалась, практически ничего не изменилось. Хороших дней там не было вообще. Ни одного. Только дни, когда надо мной издевались чуть поменьше.

– Мне очень жаль.

– Я просто сломался. Я… я хотел стереть это место с лица земли.

– А девочка?

– Я не знал, что она была там.

– И что потом?

– Кто-то вызвал пожарную бригаду. Они ее вытащили. Я чувствовал себя из-за этого просто ужасно. Я никогда и ни за что никому не сделал бы больно.

– А что было с тобой?

– Мне удалось легко отделаться. Мама оплатила услуги какого-то крутого психолога. Мне прописали терапию и психологическое сопровождение. Мы переехали, и я перешел в другую школу. Хотя здесь дела обстоят лишь немногим лучше. – Он снова переключает внимание на камень. – Почти готово.

Кусок каменной плиты с треском обламывается. Нога Фло свободна. Она ужасно болит, но ее можно вытащить. Что Фло и делает, медленно и очень осторожно. Ее джинсы порваны, и сквозь дыру в плотной ткани она видит глубокую рваную рану и обширный кровоподтек. Она шевелит стопой. Чертовски больно. Но могло быть и хуже.

– Спасибо, – говорит она Ригли.

– Тебе, наверное, нужно это промыть, – кивает он на ее ногу.

– И еще мне нужно позвонить маме.

Он озирается и поднимает с пола ее телефон.

– Я не уверен, что он будет работать. Похоже, разбит.

Он подает ей телефон. Их пальцы соприкасаются. Фло вдруг замечает, как близко они сидят. Очень близко. Она сглатывает. Затем она думает о том, что сказала Роузи.

– Ригли, я еще кое о чем хотела спросить…

Но он смотрит мимо нее.

– Черт. Ты это видела?

Он всматривается в дыру, в которой застряла ее нога.

– Что? – спрашивает она.

– Там очень глубоко. Тебе повезло, что ты вся туда не провалилась.

Она оборачивается и смотрит туда, куда смотрит он. Перед ними зияет дыра с острыми зазубренными краями лопнувших плит. Темно и плохо видно, но она понимает, что Ригли прав. Дыра очень глубокая. Гораздо глубже, чем должна быть. Разве что под церковью что-то есть? Что-то вроде погреба?

– У тебя на телефоне есть фонарь? – спрашивает она.

Ригли вынимает телефон и светит им в дыру.

– Боже праведный!

Фло ахает:

– Это же…

Они смотрят друг на друга, а затем снова переводят взгляды вглубь дыры.

Гробы.

Глава 34

Я впервые увидела Руби, когда тетя привела ее, чтобы покрестить. Ей только что исполнилось пять. Пухлые щечки и самые огромные карие глаза из всех, какие я когда-либо видела. Тогда я еще не знала ее историю, но постепенно начала узнавать через других прихожан. Церковная община была очень тесной. Люди знали друг о друге все. Почти как в маленькой деревушке.

Мать Руби умерла от передозировки наркотиков. Отца на горизонте не было никогда. Сестра ее матери вмешалась и взяла над ней опеку. Тетя Магдалена была крупной жизнерадостной женщиной, которой не удалось завести собственных детей. Она жила со своей подругой, Деми, настолько же тощей, насколько пышной была сама Магдалена.

Я не очень хорошо их знала. Перед тем как забрать к себе Руби, они ходили в другую церковь, но затем решили присоединиться к моему приходу. Обе женщины каждое воскресенье приводили Руби на семейную службу и изредка – в детскую художественную группу в четверг вечером.

Лена (как она мне представилась) была очень общительной. Она все время либо улыбалась, либо хохотала. Деми была более сдержанной. Тем не менее они, похоже, были очень привязаны друг к другу, хотя временами мне казалось, что ребенок больше нужен Лене, чем Деми. И все же меня ничто не настораживало. Во всяком случае поначалу. Возможно, тревожные знаки были, но я не желала их видеть. Как все мы.

Я помню, как во время крещения Лена сказала, что теперь у нее отлегло от души. Такая формулировка показалась мне странной, и я спросила почему.

– Ее мать была безбожницей, – сообщила она мне. – Она могла дать своему ребенку умереть, и Руби осталась бы в чистилище.

Я вежливо и мягко сказала, что Господь принимает всех детей, даже тех, кто не был крещен. Она как-то странно на меня посмотрела и сказала:

– Нет, преподобная. Такие дети вечно блуждают по земле. Я хочу, чтобы моя Руби попала в рай.

Я не обратила на это внимания. А должна была. Я должна была понимать, насколько тонка грань между религиозностью и религиозным фанатизмом. С другой стороны, многие мои прихожане были гораздо более ветхозаветными, чем я. Я как могла пыталась сделать их взгляды более современными, побуждала их больше думать о любви и терпимости, чем об адском пламени и вечных муках. Но их взгляды вовсе не означали, что они плохие люди.

Наверное, первый тревожный сигнал прозвучал, когда Руби пришла на занятие художественной группы с большим синяком на лбу. Она упала, – сказала мне Лена. Маленькие дети действительно часто падают. Мне это было хорошо известно. Фло в возрасте Руби вечно была вся в синяках. Я помнила случай, когда Фло вбежала в гостиную, споткнулась о ковер на полу и врезалась головой в камин. У нее на голове немедленно вскочила огромная яйцеобразная шишка, и я в панике помчалась в неотложку. Так что инциденты такого рода – это обычное дело.

Но с Руби они происходили все чаще и чаще. Синяки, ссадины. Затем сломанная рука. Она упала с горки в саду, – объяснила Лена. Все эти здравые и правдоподобные объяснения она давала спокойно, не переставая улыбаться.

Я знала, где они живут – в небольшом муниципальном доме рядом с церковью. Лена однажды приглашала меня к чаю. Когда я пришла, в доме царил порядок, игрушки Руби были сложены в розовые пластиковые коробки. Я понимала, что теперь, явившись без предупреждения, переступаю черту дозволенного. Но мое беспокойство нарастало. Я больше не могла его игнорировать. Я купила конфет для Руби и сказала себе, что делаю это для собственного спокойствия.

Когда я пришла, никого не было дома. И сам дом выглядел далеко не таким опрятным, каким был во время моего первого визита несколько месяцев назад. Это было заметно даже снаружи. Шторы были задернуты, сквозь щели в ветхом заборе я увидела, что сад зарос. Старые игрушки валялись в траве. Мусорные баки были переполнены. Но что меня по-настоящему обеспокоило, так это то, что там не было никакой горки.

Именно тогда я поделилась своей тревогой с Деркином. Он улыбнулся (доброжелательно).

– Я не уверен, что заросший сад свидетельствует о чем-то недобром.

– Как насчет горки?

– Возможно, она имела в виду – в парке?

– Она однозначно сказала, что это было в саду.

– Наверное, она оговорилась.

– Но дело не только в синяках. Руби худеет.

– Дети худеют, когда начинают расти.

– Я о ней беспокоюсь.

– Джек, если бы существовали проблемы, наверняка на это обратили бы внимание в школе. И если она под опекой, социальные службы должны их проверять.

– Думаю, да, но…

– Я знаю, что ты всегда уделяешь особенное внимание благополучию своих юных прихожан, и это весьма похвально. Но, в конце концов, идеальных родителей не существует. Я уверен, что даже ты не идеальна. Разве Фло никогда не падала?

Конечно падала, но я все равно ощетинилась.

– Не суди и не судим будешь, – изрек Деркин.

– Разумеется, – вслух произнесла я.

Иди к черту, – подумала я.

В тот же день я позвонила в школу Руби, чтобы договориться о встрече с ее учителем. Но оказалось, что это невозможно. Потому что несколько недель назад Руби забрали из школы. Директриса сообщила мне, что теперь ее тети обучают девочку на дому. Лена мне об этом не говорила. Не упоминала этого и Руби. Хотя в последнее время Руби стала очень тихой и сдержанной, уже ничем не напоминая пухлощекого улыбчивого ребенка, который впервые пришел в мою церковь.

Это были уже не звоночки, а полноценный набат. И все же я выискивала оправдания. Возможно, у Лены и Деми финансовые трудности. Ребенок – это большая ответственность и расходы. После очередной службы я попыталась отвести Лену в сторонку.

– С Руби все в порядке?

Она просияла широкой улыбкой и ответила:

– Конечно, преподобная. Вы должны еще раз зайти к нам на чай.

– Это было бы чудесно, – ответила я, чувствуя, насколько неискренне это звучит с обеих сторон. Затем я как бы невзначай поинтересовалась: – Как дела в школе?

Она помрачнела.

– Преподобная, должна сознаться, что мы проявили беспечность. Руби в школе травили, но мы этого не знали. Один ребенок обижал ее и забирал у нее ланч. Мы должны были принять меры раньше, и нам нет оправдания. Но теперь мы обучаем ее дома, где можем заботиться о ней, как положено.

Она снова улыбнулась мне, так широко, так искренне. И ее рассказ был таким убедительным, но в глубине души я знала, что она лжет мне сквозь свои сверкающие зубы.

Я сделала анонимный звонок в социальные службы. Я выжидала. Ничего не происходило. Руби продолжала появляться в церкви и с каждой неделей становилась все тоньше и тоньше. Я не могла с ней поговорить, потому что там всегда присутствовали либо Лена, либо Деми. Я обратила внимание на то, что у Лены появляется новая одежда, а на щуплой шее Деми красуется новая золотая цепочка.

Я еще раз позвонила в социальные службы. И снова началось ожидание. Однажды, во время урока рисования, улучив момент, когда Лена вышла в туалет, я присела на корточки рядом с Руби.

– Привет, милая, как дела?

Не сводя глаз с рисунка – буйство клея и блесток, она ответила:

– Все хорошо.

– Дома все нормально? Ты хорошо кушаешь?

– Да.

– Ты уверена?

Она подняла голову. В ее темных глазах светились ужас, отчаяние, обреченность.

– Я плохая девочка. Во мне сидит дьявол. Его необходимо изгнать.

И она разрыдалась.

– Руби…

– Что вы делаете?

Боковым зрением я заметила что-то красное. Это бежала от двери Лена.

– Что вы сказали? – отталкивая меня от девочки, завопила она. – Зачем вы расстраиваете ребенка?

– Лена, я о ней тревожусь.

Она схватила Руби за локоть, рывком поднимая ее со стула и не сводя с меня глаз, горящих ненавистью.

– Это все ты, верно? Подсылала к нам тех людей. Создавала нам проблемы. Ах ты, белая сука.

Я ошеломленно на нее смотрела, не произнося ни слова.

– Я порядочная женщина, и я пытаюсь правильно воспитывать этого ребенка, а ты тут стоишь и распространяешь на нас клевету. Я люблю этого ребенка. И я делаю то, что для нее лучше всего, ты меня слышишь?

Я пыталась сохранять спокойствие, понимая, что теперь все присутствующие смотрят только на нас.

– Я тебя слышу, Лена. Но она плохо выглядит.

– Ты так думаешь? Что такие люди, как мы, не могут как положено растить своих детей? Не то что вы, идеальные белые люди, да?

– Нет. Это тут ни при чем.

– Как ты смеешь? Я не отдам тебе Руби, поняла? Я никому не отдам Руби.

И она ринулась прочь, волоча за собой девочку.

После этого я должна была обратиться в полицию. Я должна была наседать на социальные службы и заставить их себя услышать. Я должна была броситься за Леной. Я должна была сделать хоть что-то. Но я этого не сделала. Я испугалась. Испугалась того, как смотрели на меня другие родители. Испугалась того, что ее слова могли быть в какой-то степени правдой. Неужели я судила Лену и Деми строже из-за цвета их кожи, пусть даже подсознательно? Я опасалась совершить ужасную ошибку.

На протяжении всей следующей недели я не видела Руби ни разу. Я проезжала мимо их дома, и он выглядел заколоченным. Наверное, они переехали. Я ее потеряла.

В следующее воскресенье я пришла в церковь, как обычно. Я любила приходить пораньше, чтобы все подготовить и сосредоточиться, пользуясь тишиной и покоем. В начале февраля светало лишь около восьми. Я открыла двери, шагнула внутрь и тут же поняла: что-то не так.

Воздух в церкви. Запах. Резкий тошнотворный запах. Я щелкнула выключателем и пошла по центральному проходу нефа. Я увидела что-то на ступеньках под самым алтарем. И что-то услышала. Звук падающих капель. Медленно и ритмично. Кап, кап, кап.

Я продолжала идти вперед на подкашивающихся ногах. Я должна была увидеть. Должна была узнать. Несмотря на то, что всеми фибрами своей души ощущала, что не хочу этого видеть. Не хочу этого знать.

Она комочком лежала под алтарем. Обнаженная и такая худенькая, что ребра выпирали, как велосипедные спицы, а руки и ноги были тоненькими и хрупкими, как спички. Она продолжала прижимать к себе старого игрушечного кролика. Ее глаза были широко раскрыты и осуждающе смотрели на меня. Ее горло зияло ярко-красной насмешливой ухмылкой.

Кап, кап, кап. Я не отдам тебе Руби.

Лену и Деми арестовали на станции техобслуживания Тоддингтон на М1. Они прикарманивали деньги, которые получали на содержание Руби. Покупали себе вещи и откладывали на отпуск. На побег. Девочку морили голодом, избивали, а затем принесли в жертву. Вот как объяснила это Лена.

– Этот ребенок был одержим, – позже рассказывала она полиции. – Демонов необходимо было изгнать. Теперь ее душа отправится в рай.

До сегодняшнего дня я так и не знаю, на самом ли деле она в это верила или ее защита базировалась на ссылке на невменяемость. Как бы то ни было, газеты вцепились в этот случай, как бешеные собаки. Из-за того бреда, который несла Лена, все внимание переключилось на церковь. Меня представили викарием, который каким-то образом позволил всему этому случиться. Меня обвиняли в этом все прихожане, меня обвиняла пресса. Более того – я сама себя винила. Я стала викарием с кровью на руках.


Майк сочувственно смотрит на меня.

– Но в этом не было твоей вины. Ты сделала все, что могла, пытаясь помочь этой маленькой девочке.

– Этого было недостаточно.

– Иногда, что бы мы ни делали… – Он смотрит в чашку с кофе. – Я полагаю, Раштон и Клара рассказали тебе, как умерла Тара.

– Они сказали мне, что это был несчастный случай.

Он качает головой:

– Несчастный случай, которого не было бы, если бы не я. В тот день я должен был забрать ее из школы. Но я был пьян. Я не мог вести машину. Я попросил Эмму оказать мне услугу и присмотреть за ней. Тара вообще не должна была в тот день находиться у них дома.

– Но это могло произойти в другой день. Это произошло не из-за тебя. Это просто произошло. Труднее всего принять то, что у трагедии нет никакой причины и что в ней никто не виноват. Но мы должны это сделать, иначе не сможем жить дальше.

– А ты это сделала?

– Пока нет. – Я натянуто улыбаюсь. – Как я уже сказала, это самое сложное.

– Что, если ты никогда не сможешь это принять?

– Жизнь продолжается. Наш выбор – что мы с ней сделаем.

– А если мы не сможем?

– Майк…

Мой телефон жужжит на столе. Я бросаю взгляд на экран. Незнакомый номер. Я хмурюсь. Мой номер есть у очень немногих людей, и их номера сохранены у меня в контактах. Я не принимаю звонки с незнакомых номеров.

Майк кивает на телефон:

– Ты будешь отвечать?

Я нерешительно держу руку над телефоном. Затем хватаю его и нажимаю кнопку приема.

– Алло?

Дыхание в трубке. Я напрягаюсь.

– Мам?

– Фло? Что происходит? Чей это телефон?

– Ригли.

Я пытаюсь не вспылить, услышав это имя. Опять он.

– Почему ты звонишь с телефона Ригли?

– Долго рассказывать. Слушай, мам, ты можешь вернуться?

– Почему? Что случилось? Ты в порядке?

– Да, все хорошо… ну, я немного поранила ногу. Но ты не беспокойся. Тебе необходимо кое-что увидеть. В часовне.

Вопросы рвутся у меня с языка. Как она поранила ногу? Откуда там Ригли? Что они делали в часовне так поздно? Но я стараюсь говорить спокойно и рассудительно.

– Еду.

Я кладу телефон в карман. Майк вопросительно смотрит на меня.

– Проблемы?

– С дочерью. Мне нужно ехать домой.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо.

Я встаю и обнаруживаю, что у меня подкашиваются ноги. Я хватаюсь за край стола. Всего на один миг, когда высветился этот незнакомый номер, меня охватило ужасное предчувствие, что это может быть он. Что он каким-то образом меня нашел. Точно так, как сделал это в прошлом.

Человек, который убил моего мужа.

Мой брат. Джейкоб.

Глава 35

Он опускает голову на солому. Звезды светят сквозь мозаику дыр в ржавой железной крыше. В хлеву холодно, грязно и воняет коровьим навозом. Но ему приходилось спать в местах и похуже. И она близко. Так близко, что он ее почти чувствует.

Из-за этого ситуация, в которой он оказался, приводит его в еще большее отчаяние. В лодыжке пульсирует острая боль. Ему кажется, что это растяжение, а не перелом. Но все равно, это проблема. У него грязный воротничок, а костюм вообще порван. Еще одна проблема. И у него нет денег. Может, она и близко, но с таким же успехом она могла бы находиться и за миллион миль от него. Он чувствует, как внутри нарастает гнев. Он проделал такой долгий путь. Так хорошо все распланировал.

Его поезд прибыл на Сент-Панкрас точно по расписанию. Он вышел на перрон, окунувшись в суетливую толпу. А он считал, что в Ноттингеме людно. Здесь ему стоило огромных усилий не вскарабкаться обратно в вагон и не забиться в уголок на своем месте.

В тюрьме было полно народу, но большую часть времени заключенные проводили в камерах. Даже в столовой и на прогулочной площадке поток тел был строго упорядочен. Физические контакты заключенных между собой ограничивались. Понятно почему – результатом случайного контакта мог запросто стать сломанный нос или что похуже.

На вокзале царил хаос. Так много людей рвалось куда-то вперед. Чемоданы грохотали вдоль платформы. Голоса эхом отражались от высокой сводчатой крыши. Визг тормозящих вагонов, механическое эхо объявлений в громкоговорителе.

Сцепив зубы, он заставил себя идти медленно и спокойно сквозь толпу, направляясь к турникетам. Здесь он на мгновение растерялся. В Ноттингеме они были открыты. Что он должен сделать?

– Вам помочь, сэр?

Он вздрогнул. На него в упор смотрела невысокая темноволосая женщина в железнодорожной форме.

– Э-э-э, да, простите. Я довольно редко путешествую.

– Билет? – доброжелательно спросила она.

Он выудил из кармана свой билет и подал его женщине. Взглянув на него, она открыла турникет.

– Проходите, преподобный.

– Спасибо. Благослови вас Господь.

Он присоединился к толпе людей, спускающихся по эскалатору. Знак подсказал ему, что необходимо становиться справа. Он последовал указанию. Что ему удавалось хорошо – это следование указаниям и подчинение приказам.

Люди у билетной кассы охотно ему помогли. Ну еще бы. Человек в форме – в любой форме – внушает уважение. Человек в воротничке священника обладает авторитетом. Может, поэтому воротничок так нравится его сестре? Или все дело в анонимности? Все видят священника, а не человека.

«Интересно, они уже нашли мертвого священника или нет», – промелькнула ленивая мысль.

К тому времени, как он сел в поезд до Сассекса, день начал клониться к вечеру. Это был совсем небольшой и полупустой поезд. Он откинулся на спинку кресла, глядя в окно на проплывающие мимо нагромождения зданий Лондона, сменившиеся просторными предместьями, которые тоже вскоре закончились. Увидев поля с мирно пасущимся скотом и чистое небо, он ощутил какую-то странную тоску, и что-то болезненно сжалось у него в груди.

Полтора часа спустя поезд остановился на станции Бичгейт. Тут не было ничего, кроме навеса, узкой платформы и одинокой скамьи. Он был единственным, кто вышел из поезда на эту платформу. Овцы паслись в поле рядом с рельсами. Если лондонская суета его дезориентировала и сбивала с толку, то это пространство и тишина ошеломляли на свой собственный манер. Он огляделся, глубоко вдохнул, поднял голову и посмотрел на небо. Как много неба.

Белый деревянный указатель рядом со станцией сообщал, что до Чепел-Крофт десять миль. Автобусной остановки нигде не было, да и денег у него оставалось всего пятьдесят пенсов. Он поправил воротничок и зашагал по дороге.

Дорога была узкой и извилистой. Тротуара не было, поэтому идти приходилось по проезжей части, и он всякий раз отскакивал на обочину, заслышав шум приближающейся машины. К счастью, это случалось не слишком часто. Дорога была практически безлюдной.

Приблизительно через час небо начало темнеть. У него не было часов – в тюрьме в них не было необходимости, – но он научился хорошо определять время. Он прикинул, что сейчас около восьми, и зашагал чуть быстрее. Ему не хотелось быть в пути в темноте.

Он огибал особенно извилистый поворот, когда раздался громкий шум двигателя. Машина ехала быстро. Быстрее, чем предыдущие. Обернувшись, он увидел отблеск большой решетки и услышал визг тормозов входящего в поворот автомобиля. Он отскочил назад, но лодыжка подвернулась, и он рухнул в канаву. Внедорожник не остановился. Похоже, водитель вообще его не заметил.

Он лежал в грязной зловонной жиже на дне канавы, ощущая, как ноет бок, на который он приземлился. Но хуже всего было то, что в лодыжке пульсировала жгучая боль. Ему удалось сесть, а затем выбраться из канавы на обочину дороги. Но когда он попытался встать, лодыжка просто вспыхнула болью, и он снова упал на колени. Идти он не мог. Что же делать? Сквозь просвет в живой изгороди он увидел расположенный вдалеке дом. Это была ферма. Чуть ближе, в поле, виднелся обветшалый хлев. Что ж, годится.

Он пополз к хлеву.

Теперь он закрывает глаза, мечтая о каком-нибудь лекарстве, которое помогло бы ему облегчить эту боль. Возможно, его лодыжка все же сломана. Он садится и поддергивает штанину брюк. Дело плохо. Лодыжка распухла еще сильнее, а туго натянутая кожа раскрашена в черный, фиолетовый и красный цвета. Издав стон, он падает на спину в солому.

На травмированной ноге далеко не уйти. А пока он в таком виде, никто не согласится его подвезти, даже на воротничок не посмотрят. Ему необходимо отмыться. Ему нужны болеутоляющие. Он оборачивается и сквозь дыру в стене хлева смотрит на озаренные теплым светом окна дома.

На тебе воротничок священника. Скажи им, что ты попал в аварию. Они тебя впустят.

И что тогда? Я не собираюсь больше никому причинять боль.

Но у них наверняка есть болеутоляющие. Алкоголь. Возможно, и деньги.

Нет. У них могут быть и дети. Они ни в чем не повинны. Он не может причинять боль невинным людям.

Совершенно невинных людей не бывает.

Его лодыжка пылает болью. Он пытается не обращать на это внимания, но все тщетно. Он садится. Оборачивается и смотрит на дом. Болеутоляющие. Алкоголь. Возможно, ему не придется причинять им боль. Разве что чуть-чуть. Только чтобы их обездвижить. Чтобы взять то, что ему нужно. Как еще ему к ней попасть?

Он заставляет себя встать на ноги.

Глава 36

Я опускаюсь на колени и направляю луч фонаря в дыру, достигающую в окружности размеров футбольного мяча. Усыпальница под церковью. Из темноты выступают изгибы арок сводчатого потолка. Чуть левее виднеется что-то похожее на каменные ступени. И гробы. Три гроба. Хаотично сваленные в углу. Доски кажутся сгнившими и покоробившимися. Крышка одного из гробов треснула, открывая ухмылку выглядывающего изнутри черепа.

– Можно мне взглянуть? – спрашивает Майк.

Он проводил меня в часовню, хотя я уверяла его, что справлюсь сама и мне не нужна нянька. Обработав ногу Фло, которая сильно поцарапана, но, к счастью, не сломана, я оставила Фло и Ригли дома – пить молоко и есть печенье. Я надеюсь, что они не смогут причинить себе вред с помощью пакета шоколадных печенек.

Фло сказала, что ей почудилось, будто кто-то вошел в часовню, поэтому она пошла посмотреть, споткнулась и провалилась одной ногой в дыру между треснувшими плитами пола. Ригли, который просто случайно проходил мимо (по обычаю практически всех жителей этой деревни), услышал ее крик и прибежал на помощь. В этой истории больше дыр, чем в полу часовни, но пока что допрос может подождать.

Я подаю Майку фонарь.

– Пожалуйста.

Он опускается на колени и всматривается в отверстие в полу.

– Ух ты. Вот это открытие. Как ты думаешь, сколько этому подземелью лет?

Я прикидываю.

– Раштон как-то говорил, что первоначальная церковь сгорела. Часовню построили в точности на ее месте. Вход в усыпальницу, должно быть, просто замуровали.

Хотя кому понадобилось запечатывать старинную усыпальницу? Если уж на то пошло, частная усыпальница – престижная штука, знак того, что родственники тех, кто в ней погребен, хотят, чтобы их близкие покоились именно здесь.

Майк продолжает изучать плиты.

– Не знаю. Похоже, это было сделано значительно позднее. Взгляни, этот камень гораздо тоньше и новее, чем остальной пол. И, как видишь, цемент тут тоже более свежий. Это латка.

– Я не знала, что ты эксперт по мощенному плитами полу.

– У меня много скрытых талантов.

– Скромность в их число не входит.

Он ухмыляется:

– Ладно. В прошлом году я написал для газеты статью о реставрации церквей.

Я поднимаю бровь:

– Да у тебя насыщенная жизнь.

– Каюсь.

Я смотрю на дыру в полу. Мой мозг кипит. Если он прав и пол в какой-то момент ремонтировали, то как можно было не заметить этот огромный долбаный склеп под часовней?

– Что ты собираешься делать? – спрашивает Майк.

Как мне ни хочется схватить монтировку и прямо сейчас выяснить, что находится там, внизу, я не уверена, что верховная власть погладит меня за это по головке. И я имею в виду не Господа.

– Наверное, надо вызвать квалифицированного каменщика и попросить осторожно снять эти плиты, что позволит спокойно осмотреть подземелье.

– Что ж, значит, я могу помочь… – С этими словами он достает телефон. – У меня сохранился номер одного каменщика, за работой которого я наблюдал.

– Как удачно.

– Ну, мы после этого еще пару раз встречались в баре.

– А-а.

Я пытаюсь скрыть удивление. Поскольку ранее он состоял в браке с женщиной, я считала Майка гетеросексуальным.

– Она классный специалист, – уточняет Майк.

– Ясно.

Она. Ты дурочка, Джек. Кому, как не тебе, следовало бы избегать поспешных умозаключений.

– У тебя есть эйрдроп?

– Э-э-э, да.

Я достаю телефон, и он пищит, сообщая о принятом от Майка сообщении. Я нажимаю кнопку «принять».

– Спасибо.

– Как ты думаешь, что там? – спрашивает он.

– Ну, как правило, подобные подземелья сооружались под церквями для богатых и влиятельных семей округи.

– Понятно. Типа собственных частных могил, подальше от всяких крестьян.

– Именно так.

Мы снова смотрим на провал в полу.

– Значит, вопрос скорее не «что», а «кто»?


Я сижу на краешке постели Фло, чего не делала с тех пор, как она была совсем малышкой. Она сидит, облокотившись на подушки, и ее перебинтованная нога выглядывает из-под одеяла. Она бледная, под глазами залегли темные круги.

– Ты на меня злишься?

– Не злюсь, – отвечаю я. – Уже не злюсь. Я просто о тебе беспокоюсь. Хочу защитить тебя от опасностей.

– Мам, я знаю. Но ты не можешь защитить меня от всего на свете. То, что произошло в часовне, было просто несчастным случаем.

– Конечно. – Я внимательно смотрю на нее. – А как насчет фигуры, за которой ты туда пошла?

Пауза. Вот оно. Я так и знала, что она рассказала мне не все.

– Хорошо. Пообещай, что не сочтешь меня сумасшедшей.

– Обещаю.

– Мне показалось, что я видела девочку, как на кладбище.

– Ту же самую?

– Нет, у этой девочки были и голова, и руки, но она горела, вся была обгоревшая. Это было ужасно.

Я молча смотрю на нее. Сожженные девочки.

– Я не придумываю.

– Знаю, – со вздохом отвечаю я. – Ты уверена, что тебе больше никто не рассказывал историю сожженных девочек? К примеру, Ригли?

– А что? Ты думаешь, кто-то мне что-то рассказал и мой мозг каким-то образом воссоздал эти видения?

– Я просто пытаюсь найти рациональное объяснение. Я никогда не верила в привидения.

– Я тоже.

– Но я верю тебе.

О чем я умалчиваю, так это о том, что также считаю события последних недель очень травматичными. Все эти проблемы в Ноттингеме. Внезапный переезд сюда. У меня никогда не было ни малейших поводов опасаться за психическое здоровье Фло. Она всегда была на удивление уравновешенным ребенком. С другой стороны, Джонатан мастерски умел притворяться. И некоторые психиатры считают, что психические заболевания передаются по наследству.

– Так что же мы будем делать? – спрашивает Фло.

– Не знаю.

– Экзорцизм? Я хотела сказать, у тебя ведь есть этот набор.

Я слабо улыбаюсь:

– Если по этой земле все еще бродят заблудшие души, я не думаю, что было бы правильно гневно и насильно их отсюда изгонять, как ты считаешь?

– Пожалуй, ты права.

– Поверье гласит, что сожженные девочки являются людям, которым что-то угрожает.

– Значит, ты считаешь, мне что-то угрожает?

Я многозначительно смотрю на ее ногу.

– Это несчастный случай, – повторяет она.

– Второй за два дня.

– Ну вот, начинается. И, конечно, во всем виноват Ригли?

– Каждый раз, когда ты с ним встречаешься, происходит что-то плохое.

– Сегодня вечером он меня спас.

– Я благодарна ему за то, что он тебя обнаружил…

– Но?

– Что, если ты его видела входящим в часовню?

– Это был не он.

– Хорошо, но что тебе вообще о нем известно?

– Он живет на самой окраине деревни со своей мамой.

– И?

– Ну, я не устраивала ему допрос.

– Мне все же хотелось бы познакомиться с его мамой.

– Мы не встречаемся.

Я поднимаю брови.

– Это не то, что ты думаешь.

– А он об этом знает?

– Да. А как насчет тебя и этого парня, Майка?

– Определенно не то, что ты думаешь.

– А он об этом знает?

– Ладно, юная леди, довольно. – Я встаю. – Утром об этом поболтаем.

Она оборачивается и тянется к выключателю, но вдруг снова смотрит на меня.

– Мам, как ты думаешь, чьи это тела там, в подземелье?

– Откуда же мне знать. Надо подождать. Завтра мы все узнаем. А пока тебе нужен отдых. Как думаешь, ты сможешь уснуть?

Она зевает.

– Сожженные девочки обитают только в часовне, верно?

– Кажется, да.

– Тогда все будет хорошо.

– Спокойной ночи. Люблю тебя до Луны и обратно.

Фраза, которую мы повторяли, когда она была маленькой.

– Люблю тебя до конца всей Вселенной и обратно.

– Люблю тебя до бесконечности и обратно.

– Люблю тебя до Большого Взрыва и обратно.

Я улыбаюсь и шлепаю в ванную.

Моюсь, чищу зубы и готовлюсь ко сну. Измучена и взвинчена одновременно. Кажется, я нахожусь на пороге чего-то. Чего-то плохого. Это ощущение накрывает меня подобно приступу головокружения.

Что-то страшное грядет[9].

Я сжимаю пальцами серебряную цепочку у себя на шее. Затем вхожу в спальню и опускаюсь на колени возле кровати. Но я не молюсь. Я шарю под матрасом. Ощупываю пальцами деревянные планки. Хмурюсь. Приподнимаю матрас и заглядываю под него, не веря своим глазам.

Нож исчез.

Глава 37

Молитвы не должны быть эгоистичными. Это твердил мне мой наставник, Блейк. Господь не твой личный ассистент. Он не должен исполнять твои желания. Вне всякого сомнения, ты можешь просить его о руководстве, но если тебе нужна помощь, ты должна научиться оказывать ее самостоятельно.

Я всегда стремилась следовать этому совету. А также еще одному его «библейскому» наставлению: все выглядит лучше после хорошего ночного отдыха, кофе и сигареты.

Я одеваюсь, спускаюсь вниз, завариваю себе очень крепкий кофе и извлекаю из тайника баночку с табаком и бумагу. Я отношу все это наверх, открываю окно спальни настежь и сажусь на подоконник. Курить из окна спальни небезопасно и негигиенично, но мне необходимо подумать и сделать несколько телефонных звонков. И только здесь я могу сделать и то, и другое.

Я скручиваю сигарету, глядя на раскинувшиеся за дорогой поля. Трава сверкает росой. Солнце серебряным диском мерцает в подернутом дымкой небе. Это красиво, но все же не способно поднять мне настроение.

Нож исчез. Когда я встала, я снова заглянула под матрас. Его нет ни там, ни в шкафу, ни в портфеле. Как он мог исчезнуть? Кто мог его забрать? Теоретически вчера вечером в доме было только два человека: Фло и Ригли.

Могла ли его обнаружить Фло? Что, если она забрала его точно так же, как прячет от меня табак? Возможно, ради моей собственной безопасности? Потому что она обо мне переживала? Но как она могла его найти? С какой стати ей что-то искать у меня под матрасом?

Моим первым побуждением вчера вечером было немедленно с ней поговорить. Но я передумала. Было уже поздно. Мы обе устали. И если она его не брала, беседа стала бы еще более неприятной. Почему я спрятала нож под матрасом? И кто еще был сегодня у нас дома и имел возможность украдкой бродить по комнатам? Ригли?

Предполагалось, что этот переезд – шанс сбежать от обрушившихся на нас проблем. Укрыться от них. Все исправить. Но все, с чем мне приходится иметь дело, – это новые проблемы и вопросы без ответов. Мне кажется, что я шагнула в лужу, оказавшуюся зыбучими песками, и, сопротивляясь, я лишь ускоряю свое погружение в трясину.

Письмо о досрочном освобождении все еще лежит у меня в бардачке. Смерть преподобного Брэдли не идет у меня из головы. Сколько бы я ни твердила себе, что между двумя этими событиями нет никакой связи, сомнения сохраняются. И как насчет таинственных предметов, ожидавших меня здесь? Не говоря уже о газетной вырезке. Кто все это оставляет? Что они пытаются мне сообщить?

Я глубже затягиваюсь и достаю телефон. Ладно. Перейдем к делу. Нужно позвонить каменщику и попросить выяснить, что именно находится под часовней и почему об этом, похоже, никто даже не догадывался. Чуть больше половины девятого. Скорее всего, они еще не открылись, но попытка не пытка. Я нажимаю кнопку вызова, ожидая переадресации на голосовую почту. К моему удивлению, в трубке раздается бодрый женский голос:

– Привет, ТПК.

– О, привет. Вас беспокоит преподобная Брукс из Чепел-Крофт.

– Слушаю вас.

– Я хотела узнать, вы не могли бы приехать и взглянуть на участок поврежденного пола в часовне?

– Да, разумеется. Что там за повреждение? Сколы? Трещины?

– Скорее, огромная дыра в полу и тайное подземелье под ним.

– Ух ты, вот это уже интереснее! Сегодня утром у меня как раз отменился заказ. Я могла бы быть у вас через полчаса, если вам удобно.

– Это было бы замечательно. Спасибо.

– Скоро увидимся.

Отлично. Одно дело сделано. Теперь пора положить конец звонкам с риском для жизни в попытке добиться трех полосок приема на экране телефона. Нужно позвонить в БТ[10] и…

– Эй, наверху, привет!

Я вздрагиваю, на мгновение теряю равновесие и хватаюсь за оконную раму.

– Господи Иисусе!

Я смотрю вниз. Под окном стоит лысый мужчина в форме, подозрительно похожей на форму БТ. Я так ушла в свои мысли, что не заметила подъехавшего к дому фургона.

– Мне нужен преподобный Брукс. Вы миссис Брукс?

Я улыбаюсь. Спасибо тебе, Господи.

– Вообще-то, я и есть преподобная Джек Брукс.

– А, понятно. Я Фрэнк, из БТ.

– Вы – в буквальном смысле слова отклик на мои молитвы.


Пока Фрэнк из БТ возится с проводами и сверлит дырки в стене гостиной, я принимаю душ и одеваюсь. Я уже спускаюсь вниз, когда всклокоченная голова Фло высовывается из-за двери ее спальни.

– Что это за шум?

– Это звук нашего воссоединения с цивилизацией.

– Интернет?

– Ага.

– Аллилуйя.

Я несколько мгновений молча смотрю на нее. Нож.

– Как твоя нога?

– Немного побаливает, но ничего.

– Чай или кофе будешь?

– Было бы неплохо кофе.

– Хорошо. Я тебе сюда принесу.

Она подозрительно на меня смотрит.

– Почему это ты такая любезная?

– Потому что я тебя люблю.

– И?

– Нужна еще какая-то причина? – ласково улыбаюсь я.

– Ты ведешь себя странно, – говорит она и снова скрывается в своей комнате.

Я спускаюсь вниз и готовлю ей кофе с молоком и одной ложечкой сахара. Затем заглядываю в гостиную, чтобы узнать, как там Фрэнк.

– Как дела?

– Тут почти все готово, милая. Потом надо будет съездить проверить соединение.

Я вежливо улыбаюсь и пытаюсь справиться с раздражением из-за того, что меня назвали «милой».

– Спасибо. Вы и представить себе не можете, как мы счастливы, что у нас снова будет Интернет.

– Забавно. Никогда не думал, что викарии пользуются Интернетом.

– Видите ли, посредством молитвы в «Сейнсбери» не отоваришься.

Он замирает, глядя на меня, затем смущенно смеется.

– Ах, ну да. Классная шутка. – Он озирается вокруг. – Вы знаете, я помню парня, который здесь жил.

Ну конечно. Маленькая деревня. Даже мужик из БТ – местный.

– Преподобного Флетчера?

– Ага, классный парень был. Так жаль его.

– Да. Грустная история.

– Если честно, я думал, что это будет конец.

– Конец чего?

– Конец часовни.

– Почему?

– Ну, ее ведь уже как-то раз выставляли на продажу.

А вот это уже новость.

– В самом деле?

– Ага. После того как старый викарий – Марш – вышел на пенсию, она больше года стояла закрытая. Затем преподобный Раштон организовал сбор средств, чтобы ее спасти. Они получили какое-то крупное пожертвование и решили ее сохранить и снова открыть.

– Что ж, это большая удача. И кто же этот щедрый благотворитель?

– Местный парень. Саймон Харпер. Он не производил на меня впечатления религиозного человека, но ведь это история деревни, правда?

– Пожалуй, – соглашаюсь я.

– Ладно. – Он встает. – Я метнусь проверю соединение. Тут недалеко. Скоро вернусь.

– Хорошо.

Я поднимаюсь наверх с чашкой кофе для Фло, напряженно обдумывая полученную информацию. Итак, Саймон Харпер сделал церкви крупное пожертвование. Раштон упоминал, что эта семья «много делает» для церкви. Он явно имел в виду материальную помощь. Но мне не дает покоя вопрос «почему?». Чтобы заработать себе репутацию? Или тут что-то другое?

Я стучу в дверь Фло.

– Входи.

Я вхожу. Она валяется на кровати в наушниках. Я ставлю кофе на тумбочку.

– Спасибо, – бормочет она.

Я ожидаю. Видя, что я не ухожу, она снимает наушники.

– Чего?

Нож.

– Я просто хотела кое о чем у тебя спросить. Насчет вчерашнего вечера.

– Спрашивай.

– Когда ты тут была с Ригли, вы все время были вместе?

– Да. А что?

Слишком быстро. Она лжет.

– Значит, он не выходил в туалет или куда-то еще?

– Не помню. Почему ты спрашиваешь?

Я пожимаю плечами:

– Он не опустил сиденье.

– Это преступление?

– В этом доме – да.

Она прищуривается:

– Что ты на самом деле пытаешься выяснить?

Я в нерешительности молчу. Не хочу бездоказательно обвинять Ригли и не хочу затевать очередную разборку. К счастью, мне на выручку приходит стук во входную дверь. Фрэнк.

– Нужно открыть, – говорю я.

– Как будет угодно.

Она снова надевает наушники.

Но я свой ответ уже получила. Похоже, мне и юному Лукасу Ригли придется побеседовать еще разок. Я сбегаю вниз и распахиваю дверь, ожидая увидеть сверкающую на солнце лысину Фрэнка. Вместо него на пороге стоит молодая женщина с короткой стрижкой и татуировкой в виде черепа, выглядывающей из-под рукава футболки. Кажется, я ее где-то видела.

– Еще раз привет, – говорит она.

Тут до меня доходит. Это та женщина, которую я встретила в деревенском клубе. Кирсти?

– Ой, привет. Могу я вам чем-то помочь?

– Надеюсь, что это я смогу вам помочь.

Она поднимает большой ящик с инструментами, на боку которого написано «Каменщики ТПК».

И улыбается.

– Что там насчет тайного подземелья?

Глава 38

Детей у них нет.

Зато есть собака, маленький бело-коричневый терьер, который то сидит у его ног, не сводя глаз с бутерброда с беконом, то взволнованно скребет дверь в соседнюю комнату – гостиную.

– Уймись, – говорит он и бросает псу немного жира от бекона.

Собака смотрит на дверь, скулит, затем подбегает и съедает бекон.

Лучший друг человека, – думает он. – Ага, как бы не так. Степень преданности собаки зависит исключительно от еды. Хотя, справедливости ради, он допускает, что терьер не вполне осознает, что его хозяева уже никогда больше не выведут его на прогулку.

Он бросает взгляд на дверь. Он не хотел. Но у него почти не было выбора. К тому времени, когда он добрался до фермы, лодыжка болела так сильно, что он едва мог ковылять. Даже если бы ему удалось уговорить их открыть ему дверь, сил на то, чтобы с ними справиться, у него не оставалось. Все, на что приходилось рассчитывать, – это фактор неожиданности. В маленьком сарайчике во дворе он нашел воткнутый в полено топор. Сквозь большую стеклянную дверь ему были видны обитатели дома. Двери даже не были заперты. Старики. Они слишком доверчивы. Им и в голову не приходило, какие ужасы способны таиться у них за дверью, здесь, вдали от всего и вся.

Крови было много, но все быстро окончилось. Они оба сидели к нему спиной – смотрели телевизор. Один взмах топора почти подчистую снес с плеч голову жены в седых кудряшках. Ее муж, тоже седой и сморщенный, начал было подниматься, но еще один удар вскрыл ему грудную клетку. Последний удар раскроил череп старика пополам. Терьер истерично лаял, но, когда он обернулся к нему с топором, с которого капала кровь, убежал и спрятался в своей коробке.

Он смотрел на кровавое месиво из тел на потертом ковре. Меньше двух минут, и их жизни оборваны. Но они были старыми, утешил он себя. Они уже прожили свои жизни. Он отнял у них лишь несколько последних лет. Он не считал, что поступил слишком уж дурно. Это была вынужденная мера.

Он поднялся наверх и обшарил ванную в поисках обезболивающих. Еще одним плюсом того, что тут жили именно старики, была аптечка, набитая лекарствами. Он проглотил четыре таблетки кодеина, после чего вернулся вниз за алкоголем. В кухонном шкафчике обнаружилось две бутылки хереса и одна – приличного бренди. Откупорив бренди, он сделал несколько глотков. Наконец он устроился на их большой двуспальной кровати и закрыл глаза.

Ему снился сон. О каком-то доме много лет назад. О его старшей сестре. О том, как она ложилась в кровать рядом с ним, когда он плакал, обвивала его руками и пела ему о том, что будет завтра. До той самой ночи, когда бросила его. И больше не вернулась.


Он приканчивает бутерброд и протягивает руку к кружке с чаем. Передумав, он берет бутылку хереса, которую открыл заранее. Он делает глоток, наслаждаясь сладким жжением в горле.

Его лодыжка все еще черно-красная. И распухла еще сильнее. Кожа выглядит потрескавшейся, и он все больше утверждается в подозрении, что это перелом, но благодаря таблеткам и выпивке почти не чувствует боли.

Он отдает себе отчет в том, что от него очень дурно пахнет. Пожалуй, нужно принять душ. Затем он возьмет тойоту стариков, поедет в Чепел-Крофт и посмотрит, что к чему. Ключи уже лежат на тумбочке. Он давно не водил машину. Но тойота новая, и он надеется, что у нее автоматическая коробка передач. Старики предпочитают автоматы, верно?

Он снова тянется к хересу… и напрягается. Ему чудится какой-то звук. Это, хрустя шинами по гравийной дорожке, подъехала еще одна машина. Терьер, тявкая, выбегает из кухни в прихожую. Он встает со стула и идет за ним. Сбоку от деревянной входной двери есть маленькое оконце, через которое он выглядывает наружу.

Так и есть, к дому подъехал серебристый ниссан с надписью «Уборка от Кэти» на боку. Что делать? Можно просто не открыть дверь, но у нее, скорее всего, есть ключ. К тому же этот проклятый пес поднял такой гвалт. Блин.

Стройная светловолосая женщина лет тридцати пяти на вид выбирается из машины. Он бросает взгляд в сторону гостиной. Топор все еще торчит в черепе старика. Он ковыляет в кухню и выдвигает ящик со столовыми приборами. Выбрав острый хлебный нож, он с лихорадочно бьющимся сердцем возвращается к входной двери.

Он выглядывает в окошко. Женщина подходит к багажнику и извлекает из него большой пылесос и коробку с чистящими средствами. Несет коробку к входной двери. Его пальцы сильнее сжимают нож. Она ставит коробку на крыльцо и возвращается к машине. Закрыв багажник, поднимает пылесос. Останавливается, видимо, о чем-то вспомнив. Открыв заднюю дверь, достает фиолетовую тунику с логотипом своей фирмы и надевает ее поверх футболки. Он не сводит с нее глаз. На заднем сиденье виднеется детское кресло.

Она запирает машину и, хрустя гравием, идет к входной двери. Он опускает глаза на нож. Затем переводит взгляд на дверь и замечает цепочку. Поспешно закрывает дверь на цепочку. И пятится назад. Раздается звонок. Терьер царапает дверь и истерично лает. Он слышит ее голос:

– Привет, Кэнди, как дела?

Она снова звонит в дверь. Он поднимается по лестнице и садится на площадку, где его не видно от двери. Он слышит, как она вставляет ключ в замок и отпирает дверь. Та упирается в цепочку.

– Привет! Роз? Джефф? Вы заперлись на цепочку?

Собака царапает щель в двери.

– Привет, Кэнди. Все хорошо, милый.

Она снова трясет дверь. Озабоченно цокает языком. Почему она не уходит? Что она делает? Ответом на его вопрос становится трель мобильника в доме. После пяти звонков он смолкает. Снаружи до него доносится ее голос:

– Привет, это Кэти. Я возле дома, но не могу войти, потому что дверь заперта на цепочку. Ваша машина на месте. У вас все в порядке? Перезвоните мне. Я сейчас уеду, но если что, могу попозже вернуться. Ладно, пока.

Он выжидает.

– Пока, Кэнди. Прячь нос.

Она закрывает дверь и идет к машине. Он прислушивается к звуку ее шагов по гравию. Спустя несколько секунд он слышит, как машина отъезжает от дома, и с облегчением вздыхает.

Он входит в кухню, берет ключи от тойоты и, приоткрыв боковую дверь, хромая выходит во двор. Он идет вдоль стены и вдруг замирает на месте.

Ты не можешь взять машину.

Почему?

Потому что это будет первым, что начнет искать полиция, обнаружив тела.

У него даже сердце обрывается. Ну конечно. В настоящий момент никто не знает, кто он или как он выглядит. Но если он возьмет машину, полиция будет ее искать. Спрятать машину очень трудно, даже если ее сжечь.

Он оглядывается вокруг и видит то, что ему нужно. Велосипед, прислоненный к дровяному сараю. Он спешит к нему и перекидывает ногу через седло. С распухшей лодыжкой крутить педали очень трудно, но возможно. В доме яростно тявкает и подвывает терьер – настолько громко, что большая стая галок с воплем поднимается с крыши. Собаку тоже надо было убить.

Он оглядывается на дом, медлит, размышляя, но затем, увязая в гравии, едет прочь. Вслед за ним эхом несется вой собаки.

Глава 39

– Я думала, вы работаете в деревенском клубе.

Мы идем по дорожке, ведущей к часовне. Я попросила Фло сообщить Фрэнку, где мы, если я ему понадоблюсь.

– Вообще-то, я просто помогаю в кафе, – говорит Кирсти. – Когда была жива моя бабушка, она очень любила эти утренники, поэтому я таким образом как бы проявляю благодарность. То же самое с молодежным клубом. Будучи подростком, я его обожала.

– Здорово. А это ваша настоящая работа?

– В основном да. Я веду бизнес с папой и братом. Иногда мы с головой уходим в серьезный проект, а порой просто сидим сложа руки.

– Ясно. Что ж, я рада, что застала вас со сложенными руками.

Я открываю дверь часовни, и мы входим внутрь.

Кирсти оглядывается вокруг.

– Это место мне всегда казалось немножко странным и жутковатым. – Она бросает быстрый взгляд в мою сторону. – Простите. Я не хотела вас обидеть.

– Все нормально, – улыбаюсь я. – Вы правы.

Пройдя по проходу к алтарю, мы останавливаемся и смотрим на дыру в полу часовни.

– Ого! Ничего себе! – изумленно восклицает Кирсти.

– Вот именно.

– Я имею в виду не только дыру, хотя она, конечно, впечатляет сама по себе. – Кирсти опускается на колени. – Я имею в виду эту кладку. Кто бы ни пытался починить пол, это сделано просто отвратительно.

Открыв ящик с инструментами, она извлекает из него зубило и стучит по камню, который крошится от каждого удара.

– Самая настоящая халтура. Камень дешевый. Современный, не оригинальный. Раствор вымешан плохо. – Она хмурится. – Я вообще не понимаю, как можно было такое сделать. Похоже, что под этим полом сгнили деревянные балки. Нельзя пытаться настилать пол поверх гнилого основания. Он все равно снова провалится. Просто чудо, что никто не рухнул в это подземелье.

– Я чуть туда не провалилась.

Мы с Кирсти оборачиваемся. В дверях стоит Фло. Она, хромая, подходит к нам.

– У меня нога провалилась в эту дырку.

– Хреново, – говорит Кирсти. – Ты в порядке?

– Ага. К счастью, только расцарапала ногу.

– Тебе повезло. Весь этот участок пола мог провалиться в любой момент.

Фло садится на ближайшую скамью.

– Фрэнк уехал? – спрашиваю я.

– Ага. Сказал, что Интернет заработает где-то через час.

– Хорошо. Отлично.

Кирсти садится на пятки.

– Итак. К делу. Нам необходимо избавиться от этих дешевых плит.

– И после этого можно будет спуститься вниз? Мне не терпится взглянуть на те гробы.

– Мне нужно убедиться, что это безопасно. Вы же не хотите, чтобы вам на голову обрушился потолок. – Она светит фонариком в дыру. – Вижу ступеньки, так что, вероятно, вход был чуть левее от нас. И я все равно не понимаю, кому понадобилось это запечатывать.

– Я тоже, – откликаюсь я. – Как по-вашему, когда это было сделано?

– Судя по всему, несколько месяцев назад.

Месяцев? Выходит, когда здесь был Флетчер? Я вдруг вспоминаю строительные планы в коробке. Может, он обнаружил подземелье? Возможно, даже вход нашел? Но зачем же он снова его закрыл?

– Итак. – Кирсти достает из ящика с инструментами молоток и еще одно зубило, а также защитные очки и респиратор. – Вам бы лучше отойти в сторону. Приступим.

Звуки ударов инструмента по камню эхом разносятся по пустой часовне. Они отдаются в моем теле, как будто кто-то долбит мои собственные кости. Я бросаю взгляд на Фло. Она корчит гримасу и затыкает уши пальцами.

Кирсти в очередной раз опускает молоток на зубило, после чего отламывает большой кусок каменной плиты.

– Думаю, мы справимся быстро, – комментирует она. – Эта штука мягкая, как папье-маше.

К сожалению, по звукам этого не скажешь. Я морщусь, когда она с помощью тех же молотка и зубила начинает откалывать плиту с другой стороны дыры. На этот раз сразу несколько кусков отламывается и падает вниз, отчего отверстие становится еще шире. Я слышу, как каменная крошка сыпется на пол подземелья далеко внизу.

Кирсти опускает маску и разглядывает результаты своих усилий.

– Отлично. Если я уберу вот эту плиту постарше, думаю, мы сможем добраться до верхней части лестницы.

Она наклоняется и начинает поднимать указанный камень. Я спешу на помощь.

– Осторожно, – говорит она. – Не хотелось бы его повредить.

Мы высвобождаем плиту из раскрошившегося цемента.

– Раз, два, три… – командует Кирсти. – Подняли!

Мы поднимаем камень – мою спину простреливает острая боль – и откладываем его в сторону.

– Ух ты! – бормочет Фло, подходя ближе.

Мы смотрим вниз. Убрав плиты пола, мы открыли крутую и неровную лестницу, ведущую вниз – в тоннель со сводчатым потолком.

Кирсти присаживается на корточки, с помощью фонарика осматривая потолок тоннеля.

– Остальные балки кажутся мне надежными. Сгнила только эта часть.

– Ясно, – говорю я, извлекая из кармана собственный фонарик. – Я спускаюсь первой. Фло, тебе, я думаю, лучше остаться здесь.

– Еще чего. – Она скрещивает руки на груди. – Мы идем туда вместе.

Спорить бессмысленно. Я знаю это выражение лица. Я его изобрела.

– Ладно, вместе так вместе.

Я включаю фонарь и начинаю спускаться, ощупывая ногами каждую ступеньку. Они такие узкие, что на них умещается только половина моей ступни. Держаться тоже не за что, не считая гладкой и слегка сырой стены. Наверное, когда-то здесь был люк.

– Смотрите, куда становитесь, – говорю я Фло и Кирсти, которые идут за мной по пятам.

Фонарь светит на четыре или пять ступеней вперед. Когда я оказываюсь в самом низу, подземелье расширяется. Я выпрямляюсь и обвожу помещение лучом фонарика. Слышу, как присвистывает Кирсти. Эта подземная комната маленькая и узкая, с довольно высоким сводчатым потолком. Под аркой у стены сложены три гроба.

– Ну прямо Брэм Стокер[11], – шепчет Фло.

Я чувствую, как у меня по спине ползет холодок. Хотя это, конечно, совершенно нелепо. Я викарий. Мне довольно часто приходится иметь дело со смертью и гробами. И все же здесь, под землей, в темноте…

– Так, значит, это усыпальница, – говорит Кирсти.

– Да, как большинство подземелий под церквями, – поясняю я. – В целом это привилегированные могилы для особо важных персон данной местности.

Любопытство берет верх над клаустрофобией. Я подхожу к гробам и свечу на них фонариком. Они все слегка заплесневелые и покореженные, но лишь последний полностью развалился, являя взгляду своего обитателя.

Или этот обитатель пытался выбраться наружу?

Я отодвигаю в сторону эту «оптимистичную» мысль и пытаюсь сосредоточиться. На крышке каждого гроба имеется слегка потемневшая медная табличка с выгравированным на ней именем покойного:

Джеймс Освальд Харпер, 1531–1569. Исабель Харпер, 1531–1570. И наконец, Эндрю Джон Харпер, 1533–1575.

Семейный склеп Харперов. Вот только что-то тут не сходится. Что-то не дает мне покоя.

– Но это же вздор, – говорю я.

– Почему? – спрашивает Фло. – Ты только что сказала, что богатые семьи хоронили своих в склепах.

– Да, но считается, что Харперы были сассекскими мучениками, что они сгорели на костре за отказ отречься от своей религии.

– Верно, – кивает Кирсти. – Их имена есть на мемориальном памятнике. Мы только в прошлом году его восстановили.

Именно это меня и беспокоит. Имена на памятнике. Те же самые имена. Если Харперов сожгли на костре, что их тела делают здесь, в склепе?

– Когда происходила чистка в Чепел-Крофт?

– О, это изучается в школе, – откликается Кирсти. – Протестантская чистка в Чепел-Крофт произошла ночью 17 сентября 1556 года.

Я указываю на таблички на гробах.

– Тогда почему здесь другие даты смерти – на десять-двадцать лет позже?

Мы все молча смотрим на гробы.

– Значит, ты считаешь, что их не сожгли как мучеников? – нарушает молчание Фло.

– Похоже на то.

Похоже на то, что в какой-то момент кто-то решил переписать историю. Сделать это достаточно просто. В шестнадцатом веке с записями и учетом было плохо. И, кажется, Раштон упомянул, что большая часть приходских записей сгорела во время пожара.

Историю пишут люди без чести и совести.

– Но все знают, что Харперы были сассекскими мучениками, – говорит Кирсти. – Этому здесь придают огромное значение. Если это неправда… – Она умолкает.

Если это неправда, имя Харперов будет безвозвратно и непоправимо запятнано. Это может даже означать то, что именно они предали сожженных девочек, спасая собственные шкуры. И в такой маленькой деревне это действительно очень важно. Известно ли Саймону Харперу, что репутация его семьи построена на лжи? Может, он именно поэтому «жертвует» церкви деньги? Чтобы церковь продолжала хранить его тайну? Но если это так, то кто-то внутри церкви помогает покрывать Харперов.

Я смотрю на череп Джеймса Освальда Харпера. Он в удивительно хорошем состоянии. Я хмурюсь. А затем направляю луч фонарика в гроб. Какого черта?

– Кирсти, вы не могли бы посветить вот сюда?

– Конечно.

– Что там? – спрашивает Фло.

Я не отвечаю. Взяв фонарик в зубы, я обеими руками отдираю от гроба треснувшую деревянную крышку.

– Мам? – встревоженно говорит Фло. – Что ты делаешь?

Я ворчу и снова дергаю за крышку. Раздается треск, эхом отражающийся от стен склепа, и сгнившая древесина поддается. Я по инерции пячусь назад, сжимая в руках оторванную крышку. Гроб кренится набок, и из него вываливается истлевшее тело.

Фло взвизгивает. Даже Кирсти бормочет:

– Черт!

Я смотрю на лежащие на полу останки. Затем перевожу взгляд обратно на гроб, в котором лежит гораздо более древний коричневый скелет. Это именно то, что я увидела. Второй череп. Второе тело внутри гроба.

– П-почему их два? – ахнув, спрашивает Кирсти.

Хороший вопрос. Я присаживаюсь на корточки возле первого скелета. Он лишь слегка пожелтел. Одет в черную сутану священника с белым воротничком. Череп все еще сохраняет остатки белокурых прядей. И тут мое внимание привлекает кое-что еще.

Широкое серебряное кольцо с печаткой на пальце.

Я пододвигаюсь ближе и осторожно приподнимаю кости пальцев, внимательнее присматриваясь к кольцу. На печатке гравировка с изображением святого с крестом и мечом и надписью на латыни:

Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio.

Святой Михаил, защити нас в битве.

На меня волной накатывает дурнота. Я опускаюсь на пятки.

– Мам? – доносится откуда-то издалека голос Фло. – Ты в порядке? Что ты нашла?

Я киваю, но я не в порядке.

Думаю, что мы только что нашли исчезнувшего курата, Бенджамина Грейди.


Стук в окно. Костлявые пальцы царапают стекло.

Мерри села в постели, моргая спросонья. Ее комната кишела тенями. Сквозь окно проникал дрожащий лунный свет.

Стук, щелк. Стук, щелк.

Это не пальцы. Камушки. Щебенка.

Она босиком прошлепала к окну и, отдернув штору, выглянула наружу. При виде стоящей под окном фигуры ее глаза расширились. Джой. Она настежь распахнула окно.

– Что ты здесь делаешь?

– Я должна была тебя увидеть.

– Среди ночи?

– По-другому не получалось. Пожалуйста.

Взвесив все «за» и «против», Мерри кивнула.

– Жди внизу.

Она накинула халат и на цыпочках вышла из комнаты. Из-за соседней двери доносился храп. После чая мама прикончила две бутылки вина, так что, скорее всего, придет в себя не скоро. Все же, спускаясь вниз и крадясь к задней двери, Мерри затаила дыхание. Холодный ночной ветер насквозь продувал ее тонкую пижаму и халатик.

– Что случилось?

Джой расплакалась навзрыд.

– Мне так жаль. Я тебя подвела.

Мерри обеспокоенно оглянулась на дом.

– Не плачь. Успокойся.

Они прошли в конец сада и сели на краешек полуразрушенной стены возле колодца.

– Я была такой дурой, – всхлипывала Джой. – Я думала, он хороший, но он просто дьявол.

– Кто? О ком ты?

Но Джой лишь покачала головой.

– Ты помнишь, о чем мы с тобой мечтали? О побеге.

Мерри помнила. Но в последнее время они редко об этом говорили. Они почти не виделись.

– Я решила, что ты передумала.

– Нет. Ты все еще хочешь уйти?

Мерри подумала о маме. Ее состояние продолжало ухудшаться. Вчера вечером ей вдруг взбрело в голову, что Мерри одержима дьяволом, которого необходимо из нее изгнать. Когда Мерри увидела ванну, наполненную ледяной водой, она убежала и спряталась в лесу.

– Да, – уверенно ответила она.

– Когда?

Она задумалась.

– Завтра вечером. Собери вещи. Встречаемся здесь.

– Как насчет денег?

– Я знаю, где мама их прячет.

– Куда мы пойдем?

Мерри улыбнулась:

– Туда, где нас никогда не найдут.

Глава 40

Ему кажется, что он уже целую вечность едет от фермы до окраины Чепел-Крофт, хотя на старом белом указателе значилось всего пять миль.

Голова гудит от хереса (или, скорее, от того, что он выпил недостаточно), а лодыжка горит огнем. Он несколько раз останавливается, чтобы перевести дух и потереть щиколотку в тщетной попытке унять боль. Воспаление распространяется все выше, к голени. Багрово-фиолетовая плоть выпирает над носком. Но надо ехать дальше.

Одну из передышек он делает возле ограды с перелазом. По другую ее сторону виднеется поилка для овец. Перебравшись через ограду, он опускает лицо в воду и пьет. Вода коричневая и кислая, но относительно холодная и утоляет жажду.

Наконец, за длинным плавным поворотом он видит вдалеке белую часовню. Должно быть, это то, что он ищет. Его охватывает волнение. Так близко. Затем он замечает припаркованные на обочине полицейские машины, самих полицейских, оцепление.

Что тут происходит? Почему они здесь? С ней что-то случилось?

Он опускает голову и проезжает мимо. Отъехав на безопасное расстояние, он останавливается, слезает с велосипеда, ставит его на подножку и приседает рядом. Делая вид, что возится с цепью, украдкой поглядывает на часовню.

И тут он видит ее. Впервые за четырнадцать лет. Она идет к дому вместе с пожилой женщиной, высоким мужчиной и девочкой-подростком. Ее дочь. Эмоции захлестывают его мощной волной. Шок. Ее дочь так похожа на нее в этом возрасте. Облегчение. Она здесь, и с ней все в порядке. Растерянность. Почему здесь столько полиции?

Это не может иметь отношения к тому, что он сделал на ферме. Прошло слишком мало времени. Но у него дурное предчувствие. Он наломал дров. Надо было просто оставаться в хлеву. Держаться подальше от людей. Тогда никто бы не пострадал. В настоящий момент его единственное преимущество заключается в том, что никто не знает, кто он и как выглядит. Но это ненадолго. Ему трудно оставаться незамеченным в грязной порванной одежде и с воспаленной лодыжкой. Необходимо найти место, где он смог бы отлежаться, собраться с мыслями, разработать план.

Для чего? Если она тебя любит, ей неважно, как ты выглядишь. Чего ты боишься?

Ничего. Он ничего не боится. Он просто хочет, чтобы все было правильно. Все должно быть правильно. Или…

она может снова тебя отвергнуть. Снова тебя покинуть?

Нет. Он поступил дурно. Он совершил ошибку. Но у нее было достаточно времени, чтобы его простить. Так же, как он простил ее.

Он снова садится на велосипед и едет дальше. На этот раз он не останавливается, пока деревня не остается позади. Дорога пустынна. По обе стороны лишь поля и коровы. Слева от него – ворота. Ржавые, запертые на амбарный замок. Наезженная, но заросшая травой грунтовка ведет в сторону от дороги, скрываясь в густых зарослях кустарника. Вдалеке, над спутанными ветвями виднеется конек ветхой крыши.

Он ведет велосипед к воротам. После секундного размышления перебрасывает его на другую сторону, затем перелазит сам.

В каждом городе, деревне или предместье есть заброшенные дома. Он усвоил это, живя на улице. Это места, в которых по какой-то причине никто не живет или, вероятно, было бы правильнее сказать, не хочет жить.

Даже в самых богатых кварталах всегда найдется жилище, которое не удается продать. Возможно, из-за юридических проблем, бюрократической волокиты или просто потому, что некоторые дома не хотят, чтобы в них жили. Их стены впитали в себя слишком много боли и несчастий. Они до краев переполнены этой болью. Она сочится из каждого треснувшего кирпича и каждой покореженной половицы. Заброшенные, негостеприимные дома. Не входите. Вас тут никто не ждет. Держитесь подальше.

В точности как этот дом.

Он смотрит на обветшалое жилище, а оно угрюмо темными глазницами окон смотрит на него. Просевшая крыша напоминает нахмуренный лоб. Дверь распахнута в безмолвном крике.

Он идет к ней по высокой траве. Заглядывает в дверной проем и делает шаг внутрь. Тут темно и мрачно. Несмотря на то, что солнце стоит высоко, свет не проникает в глубину комнат. Тени необычайно длинные. Засевшая тут тьма охраняет дом слишком упорно.

Его это не беспокоит. Как не мешает ему и запах, раздавленные банки и окурки на полу или странные граффити на стенах спальни.

Он улыбается.

Он дома.

Глава 41

– Трудно утверждать наверняка, но это определенно похоже на то самое кольцо.

Одетый в штатское инспектор уголовной полиции Дерек кладет фотографию на кухонный стол и снимает очки. Это высокий мужчина под шестьдесят с усталым добрым лицом. Он скорее похож на фермера, который выращивает овощи, чем на человека, расследующего убийства.

– Так, значит, это он? Грейди?

Джоан блестящими глазами смотрит на него поверх чашки с кофе.

Я позвонила ей сразу же после звонка в полицию. Она настояла на том, чтобы немедленно приехать. «Это самое увлекательное событие в моей жизни с тех пор, как кто-то въехал ко мне в гостиную на лошади, запряженной в телегу».

Дерек улыбается Джоан.

– Грейди мог кому-то отдать кольцо, его могли украсть…

Она презрительно фыркает. Я с трудом подавляю улыбку. Иногда мне хочется быть достаточно старой, чтобы грубить окружающим, не волнуясь о том, кто и что обо мне подумает.

– С высокой степенью вероятности останки принадлежат Бенджамину Грейди, – соглашается он. – Но пока криминалисты не проведут все необходимые анализы костей и одежды, мы не сможем утверждать это наверняка.

Я бросаю взгляд в окно. Полицейский в форме охраняет вход в часовню. Еще один стоит на тротуаре возле ворот, ведущих на кладбище. На дороге выставлено полицейское ограждение. Чуть раньше в часовню вошла группа криминалистов в сопровождении фотографа с переносным прожектором под мышкой. Я представляю себе, как они делают разметку, щелкают фотоаппаратом, собирают улики. Наверняка эта часовня не видела столь бурной деятельности со времен мучеников. Фло стоит на кладбище, наблюдая за всем происходящим и украдкой фотографируя на телефон.

– Грейди исчез тридцать лет назад, – продолжает Джоан. – В мае 1990 года. Сразу после исчезновения двух местных девочек, Мерри и Джой. Вам об этом известно?

– Я знаком с этим делом.

– Вы ищете в часовне еще чьи-то останки?

– Другие скелеты в склепе выглядят древними.

– Откроют ли это дело заново? – не унимается Джоан.

– Если только мы получим новые улики…

– В церковной усыпальнице нашли мертвого священника. Какие еще вам нужны улики?

Настала моя очередь фыркать. Кофе льется из носа.

На этот раз улыбка Дерека выглядит несколько натянутой.

– В настоящий момент нет смысла строить догадки. В любом случае нам нужен список имен всех, кто работал здесь на протяжении последних тридцати лет или имел доступ в часовню.

– Церковные записи в шкафчике в офисе, – говорю я. – Но я не уверена, что там будут документы тридцатилетней давности.

– Преподобный Марш был тут викарием с восьмидесятых годов. Он вышел на пенсию пять лет назад, – говорит Джоан. – У него болезнь Хантингтона. Он очень плох, но у него могли сохраниться какие-то записи.

– Его сын, Аарон, – церковный староста, – добавляю я. – Вероятно, он мог бы помочь. А в церкви соседней деревушки Уорблерс-Грин уже почти тридцать лет работает викарием преподобный Раштон.

Дерек все это записывает.

– Спасибо. Мы побеседуем с обоими. – Он закрывает блокнот и оборачивается ко мне. – Наверняка вас это шокировало.

– Можно сказать и так.

– Ничего себе первая неделя.

– Да уж… насыщенная.

– Что ж, если вы вспомните что-то еще, вот моя визитка.

Он протягивает мне карточку. Я беру ее и сую в карман.

– Спасибо.

Я провожаю его до двери и смотрю ему вслед. Он шагает обратно к часовне. Я обвожу взглядом кладбище и неожиданно вижу нечто, что заставляет меня выругаться. Видимо, полицейского, который стоял на обочине дороги, отвлекла парочка любопытных местных жителей. Тем временем сразу за полицейскими машинами остановился помятый «Эм-Джи», и теперь знакомая фигура стоит на тротуаре, делая снимки телефоном.

Я решительно направляюсь по дорожке к Майку Саддату. Он улыбается и машет мне рукой.

– Что ты здесь делаешь? – коротко интересуюсь я.

Улыбка сползает с его лица.

– Э-э-э, свою работу. Тело, спрятанное в церковном склепе? Это интереснейший материал для местной газеты.

– Кто рассказал тебе о теле? – спрашиваю я. – Нет, погоди, дай угадаю. Кирсти?

У него хватает совести слегка смутиться.

– Возможно, она что-то и сказала. Прости, она не знала, что это секрет.

– Ясно.

Он с любопытством смотрит на меня.

– Что случилось?

– Ты имеешь в виду, кроме всего этого? – Я жестом указываю на полицейские ограждения.

– Прости. Глупый вопрос.

Я вздыхаю. Я к нему несправедлива. Он действительно выполняет свою работу. Но полиция, пресса… Это все воскрешает тяжелые воспоминания.

– Слушай, просто сейчас это для меня немного чересчур.

– Могу себе представить. У них уже есть какие-то предположения относительно того, чье это тело?

– Нет.

– Значит, это не исчезнувший тридцать лет назад курат Бенджамин Грейди?

Я в упор смотрю на него.

– Без комментариев.

– Его убили?

– Это интервью?

– Нет. Просто…

Я скрещиваю руки на груди:

– Я на самом деле ничего не знаю. Поэтому тебе, пожалуй, будет лучше просто сфотографировать все, что считаешь нужным, и уехать. Ладно?

Он мрачнеет:

– Ладно.

Я разворачиваюсь и большими шагами иду по дорожке обратно к дому. Понимаю, что веду себя глупо. Но мне сейчас все равно. Джоан поднимает голову, когда я вхожу в кухню.

– Все нормально?

– Да, все в порядке. – Мне удается улыбнуться. – Еще кофе?

Она качает головой:

– Нет, мне пора. У вас тут и без меня проблем хватает.

– Вам незачем…

– Если я что-то и усвоила за свои восемьдесят пять лет, так это то, что никогда не стоит злоупотреблять гостеприимством.

Она медленно поднимается, затем переводит взгляд в окно.

– Я ошибалась насчет Грейди, – шепчет она.

– В каком смысле?

– Все эти годы я считала, что он имеет какое-то отношение к исчезновению девочек. Но если он мертв, то это его, скорее всего, исключает, верно?

– Пожалуй, да.

На полдороге к выходу она с обеспокоенным видом оборачивается ко мне.

– Но кто-то знал, что Грейди там, внизу. Вполне возможно, кто-то из церкви. – Она накрывает мою руку костлявыми пальцами. – Джек, будь осторожна.


– Что, по-твоему, с ним случилось?

Фло смотрит на меня поверх миски с макаронами. Уже больше семи часов вечера. Полиция и криминалисты закончили свою работу в часовне час назад. Поперек входа все еще натянута сигнальная лента, и мне было велено держать дверь запертой.

Я накалываю вилкой кусочек брокколи.

– С кем?

Она медленно закатывает глаза:

– Тело. В склепе. Грейди?

Я медлю.

– Думаю, что ответ на этот вопрос должна дать полиция.

– Разве тебе не любопытно?

– Конечно любопытно.

– Его убили?

– Ну, он же сам туда забраться не мог.

– Я хочу сказать, кто способен убить викария… – Она спохватывается и потрясенно смотрит на меня. – Прости, мам. Я не хотела…

Я вымученно улыбаюсь:

– Ничего. Отвечая на твой вопрос, отмечу, что люди убивают по самым разным причинам. Некоторые из них мы можем понять, некоторые – нет.

Мы долго молчим. Фло ковыряется в своих макаронах.

– Если человек делает что-то плохое, значит ли это, что он всегда плохой?

– Ну, Иисус говорил о прощении…

– Я говорю не об Иисусе и не о Боге. Я спрашиваю, что думаешь ты?

Я кладу вилку на стол.

– Думаю, что сделать что-то плохое и быть плохим – это не одно и то же. Мы все способны совершать дурные поступки, причинять зло. Все зависит от обстоятельств, от того, насколько нас прижимает жизнь. Но если ты испытываешь чувство вины, если ты стремишься ее искупить, хочешь, чтобы тебя простили, ты не плохой человек. Любому надо давать шанс исправиться, загладить свою вину.

– Даже тому человеку, который убил папу?

Мы говорили о том, что случилось с Джонатаном, только один раз, когда ей было семь лет. Незадолго до этого умерла от рака мать одного моего друга. Фло спросила, умер ли ее папа тоже от болезни. Соблазн солгать и ответить «да» был велик. Но я ответила на ее вопрос насколько могла честно, и больше мы к этому не возвращались. Когда Джонатан умер, Фло была совсем маленькой, и она его практически не помнит. Видимо, поэтому его смерть не слишком ее беспокоила. Но должна признать, что я иногда задавалась вопросом, когда она снова начнет меня расспрашивать, и да, я боялась этого дня.

– Да, – осторожно отвечаю я. – Даже ему.

– Ты поэтому навестила его в тюрьме? Чтобы простить его?

Я в нерешительности молчу.

– Нужно хотеть прощения. Хотеть измениться. Человек, который убил твоего папу, был на это неспособен.

– Ты говорила, что он был наркоманом.

– Да.

– Если бы он отказался от наркотиков, может, он и смог бы измениться.

– Не исключено. Почему ты сейчас об этом спрашиваешь? Что у тебя на уме?

– Да так, ничего…

– Ты же знаешь, что можешь со мной поговорить.

– Да, знаю.

– Это что-то насчет Ригли?

Створки захлопываются.

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Я хотела бы знать…

– Ну вот, снова начинается. Он тебе просто не нравится, верно?

– Я еще не определилась.

– Это из-за дистонии?

– Нет.

– Ты считаешь, что он ненормальный и недостаточно хорош для меня.

– Нет. И не надо за меня ничего додумывать.

– Он спас меня вчера вечером.

Потому что бродил вокруг часовни с сомнительными намерениями, – хочется сказать мне, но я сдерживаюсь. И снова думаю о ноже.

– Фло, я не знала, стоит ли тебе об этом говорить, но вчера вечером из моей комнаты кое-что исчезло.

– Что?

– Нож из набора для экзорцизма. Кроме тебя и Ригли, здесь никого не было.

Ее глаза широко раскрываются.

– И ты думаешь, что его взял Ригли?

– Насколько я понимаю, ты его не брала?

– Нет. Но ведь он не единственный, кто мог его украсть. Тебя не было дома весь вечер. Я застряла в часовне. Дом не был заперт. Сюда кто угодно мог войти.

Она права.

– Но зачем кому-либо врываться сюда и красть нож?

– Зачем это нужно Ригли?

– Я не знаю.

Она молча смотрит на меня. На ее лице читается обида и растерянность, и у меня сжимается сердце. О, все это так сложно, когда тебе пятнадцать лет. Ты хочешь верить в то, что мир черно-белый. Но, повзрослев, осознаешь, что большинство людей существует в серой полосе, беспомощно барахтается, застряв где-то между этими двумя полюсами.

– Фло…

– Он его не брал, понятно? Он считает, что носить ножи тупо. Понятно?

Нет. Не понятно. Но я не могу ничего доказать. Во всяком случае, сейчас.

– Как скажешь.

Она отодвигается вместе со стулом от стола.

– Я пошла наверх, к себе.

– Ты не доела.

– Я не голодна.

Я беспомощно смотрю вслед выбегающей из кухни дочери. Скрипит лестница, и я слышу, как наверху хлопает дверь. Потрясающе. Я провожу руками по волосам. Вообще-то мы с Фло ссоримся нечасто. Но с тех пор, как приехали сюда, стычкам нет конца. Мне кажется, рушится все, что мне удалось построить за свою жизнь. Я беру миски, выскребаю в мусорное ведро недоеденные макароны и кладу посуду в раковину.

Мне необходимо закурить. Я достаю свою жестянку, быстро сворачиваю сигарету на кухонном столе и открываю заднюю дверь. Сделав шаг наружу, я вздрагиваю и пячусь назад.

На пороге что-то лежит. Еще две куклы. Они больше других, и они сидят, вытянув перед собой ноги и держась за руки. В голову одной из кукол вплетены пряди белокурых волос, в голову второй – темные волосы. И они шевелятся. Слегка покачиваются из стороны в сторону, как будто им не сидится на месте.

Какого черта?

С лихорадочно бьющимся сердцем я наклоняюсь, чтобы их поднять. Не успеваю я это сделать, как что-то жирное и белое, извиваясь, выползает из одной куклы и шлепается на пол.

– Черт!

С возгласом отвращения я швыряю кукол на землю и вытираю руки о джинсы.

Они кишат личинками.

Глава 42

В комнате жарко и душно. Я лежу, обнаженная, поверх простыней. Пот стекает по шее и между грудей. Я пытаюсь повернуться и найти прохладный участок постели. Но не могу. Мои кисти и щиколотки привязаны к стойкам кровати. Я пленница. Узница.

И сюда кто-то идет.

Я слышу шаги. Кто-то медленно поднимается по лестнице. Подходит ближе и ближе. Меня охватывает паника. Я пытаюсь высвободиться, но тщетно. Я смотрю на ручку двери. Она медленно поворачивается. Дверь отворяется. Входит фигура в темной одежде. Что-то белое блестит на шее. В руке сверкает что-то острое и серебристое. Нож.

Я слышу, как фигура шепчет: «Sancte Michael Archangele, defende nos in proelio».

Святой Михаил, защити нас в битве.

Я умоляюще смотрю на него. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста, отпустите меня. Фигура склоняется надо мной. В темноте я всматриваюсь ей в лицо, и меня охватывает ужас. Лица нет. Вместо него – масса извивающихся личинок…

Ааааа!

Я вскидываюсь и просыпаюсь, ощупывая постель. Я вся взмокла от пота и никак не могу прийти в себя. Перекатившись на бок, вижу часы. 5.33 утра. Натянув спортивные штаны, я спускаюсь вниз. Вместо того чтобы искать жестянку с табаком, я хватаю тяжелый железный ключ, открываю дверь и бреду по короткой тропинке к часовне. Солнце светлым диском серебрится сквозь подернувшую небо дымку. Теплый воздух гладит мои обнаженные руки. До меня доносится аромат жасмина, слабый запах компоста, сухой травы. Это тут же переносит меня в другое утро, много лет назад. Когда я стояла на обочине дороги испуганная, одинокая и не понимала, куда мне идти.

Полицейские сказали мне никого не пускать в часовню, но никто не сказал, что это касается и меня. Я поворачиваю ключ в замке и толкаю тяжелую дверь. Внутри приятная прохлада. Пройдя через неф, я сажусь на одну из скамей в конце прохода. Вход в склеп чернеет мрачной дырой в полу. По краю отверстия все еще натянута сигнальная лента. Я смотрю в темноту. Место упокоения Бенджамина Грейди. Как он здесь оказался? И кто об этом знал?

Скрывающий свои грехи не преуспеет, а признающий и оставляющий их найдет милость.

Я оборачиваюсь в сторону алтаря, склоняю голову и молюсь.

Спустя какое-то время ко мне возвращаются силы и спокойствие. Вера не является неисчерпаемым ресурсом. Она может иссякнуть. Даже священникам необходимо время от времени ее заряжать. Вскоре я встаю, осеняю себя крестом и покидаю часовню.

Я знаю, что мне делать.


Выражение «красивый, как на картинке», наверное, придумали для домика Раштонов. Теплого оттенка красные кирпичные стены сияют в лучах утреннего солнца. Опрятная соломенная крыша. Маленькие оконца со свинцовыми переплетами мерцают вспышками света, а вьющиеся растения взбираются по стенам, украшая дом цветами. С одной стороны он лепится к деревенской церкви Уорблерс-Грин, а по другую сторону журчит ручей, отделяя его от местного паба «Черная утка».

Я понимаю, почему Раштон любит это место. И почему он, возможно, готов на все, чтобы защитить свою комфортную жизнь здесь.

Когда он открывает дверь, я вижу, что его обычно веселое лицо нахмурено, и даже кудряшки опали. Мое появление его, похоже, совершенно не удивляет.

– Проходи, Клара только что ушла на прогулку.

Я вхожу вслед за ним в большую, ярко освещенную солнцем кухню в задней части дома. Высокие стеклянные двери открыты в просторный сад, изобилующий яркими цветами. Прохладный ветерок снаружи позволяет с облегчением вздохнуть, наслаждаясь передышкой от жары.

– Кофе?

– Нет, спасибо.

Он садится за стол напротив меня и криво улыбается.

– Предвидя твой вопрос – я уже разговаривал с полицией… и я должен перед тобой извиниться.

– Ты знал о склепе?

– Да. Но как я уже сообщил полиции, я понятия не имел об этом теле. Это, – он качает головой, – шокировало меня до глубины души.

– Когда ты узнал?

Он тяжело вздыхает.

– Преподобный Марш рассказал мне, когда я начал работать. Он объяснил, что они обнаружили склеп годом раньше, когда заменяли треснувшие плиты. Но они не обнародовали эту находку, потому что это повредило бы репутации семьи Харпер.

– Потому что их предки не были мучениками?

Он кивает.

– Тебе это может показаться странным, но в Чепел-Крофт это очень важно. Тут до сих пор уважают потомков мучеников. Те, у кого в роду их не было, считаются бедными родственниками.

– Разве правда не важнее, чем эго одной семьи?

– Я сказал преподобному Маршу почти то же самое. А он спросил, кто, по моему мнению, оплатил ремонт крыши часовни? Кто был спонсором церковного праздника? Кто платит за оборудование и материалы для детского клуба?

– Харперы.

Он кивает.

– Они каждый год делают внушительный взнос в фонд церкви. Чтобы сохранить историю.

– Значит, ты согласился скрывать этот факт?

Еще один глубокий вздох.

– Я согласился его не обнародовать.

Умалчивание – это все равно ложь. Но я тут же себя одергиваю. Не мне его судить.

– Кому еще об этом известно? – спрашиваю я.

– До недавнего времени знали только я, Аарон и Саймон Харпер. – Он умолкает. – Но затем историей часовни заинтересовался преподобный Флетчер.

– Он нашел экземпляр строительных чертежей?

– Да. Он был очень взволнован тем, что под часовней находится тайное подземелье. Однажды утром Аарон пришел в церковь и увидел, что он вскрыл половину пола и обнаружил древний вход.

– Что ты сделал?

– Ну, я попытался убедить его никому ничего не рассказывать. Но он считал, что склеп и гробы – это важное историческое открытие. Поэтому я попросил поговорить с ним Саймона Харпера. Что бы тот ни сказал, это, похоже, убедило Флетчера. Он согласился молчать, а в скором времени подал заявление об отставке.

– Вот так просто?

– Да. Я договорился со знакомым плиточником, чтобы он заложил вход в подземелье. Я думал, что на этом истории конец.

– А затем Флетчер покончил с собой?

– Увы, да.

– Ты все еще считаешь, что это было самоубийство?

– Конечно. – Он произносит это твердо, и в его голосе сквозит раздражение. – А ты всерьез думаешь, что кто-то мог убить его из-за склепа?

– Возможно, если этим людям было известно о его содержимом. Возможно, их беспокоило то, что он так близок к истине.

Раштон качает головой:

– Я знаю эту деревню. Этих людей. Никто из них не способен на убийство.

– Тело в склепе указывает на прямо противоположное. – Не дав ему времени возразить, я спрашиваю: – Как ты думаешь, Марш знал, что оно там?

– Полиция тоже меня об этом спрашивала, и я скажу тебе то, что уже сказал им. Марш был человеком чести. Он был глубоко религиозен. Зачем ему покрывать убийство?

Действительно, зачем? Я размышляю над хронологией событий. Марш, должно быть, обнаружил склеп приблизительно в то же время, когда Мерри и Джой исчезли, а Грейди (предположительно) покинул деревню. В какой-то момент, прежде чем подземелье запечатали, там было спрятано тело Грейди. Крошечное временное окошко. И если за пределами церкви никто об этом не знал, подозреваемых очень мало.

– Джоан рассказала мне об исчезновении Мерри и Джой, – говорю я. – Считалось, что Бенджамин Грейди покинул деревню почти одновременно с этим. Вот только теперь нам известно, что он ее не покидал. Возможно, между этими событиями существует какая-то связь?

– Я ее не вижу. Девочки сбежали.

– Ты уверен?

– Джек, прошу тебя, прекрати. – Он повышает голос. Его лицо наливается кровью. – Именно это случилось с Мэтью. Джоан тоже наплела ему с три короба, и он ухватился за эту идею как одержимый. Мы оба знаем, к чему это привело.

Я молча смотрю на него. Это что, скрытая угроза?

Он глубоко вздыхает и снова пытается улыбнуться, но роль веселого пастора уже ему не удается.

– Я могу понять твой интерес. Это естественно, что у тебя есть вопросы. Но расследование необходимо предоставить полиции. В такой сложный период нам нужно сплотиться. Ради блага церкви и деревни.

– И ради блага Харперов?

– Нравится тебе это или нет, но такие деревни, как Чепел-Крофт, нуждаются в таких семьях, как Харперы. Их бизнес держит на плаву множество семей. Они жертвуют на благотворительность…

– Это я понимаю. Но, пытаясь ублажить одну семью, ты утаил преступление.

Возможно, не одно.

Раштон угрюмо смотрит на меня:

– А разве тебе, Джек, никогда не приходилось утаивать какие-то мелочи, чтобы облегчить жизнь себе или другим?

– Речь не обо мне. – Я встаю. – Мне пора.

Он тоже хочет подняться со стула.

– Не беспокойся, – останавливаю его я. – Не надо меня провожать.

Я выхожу из дома и снова окунаюсь в жаркое солнечное утро. Машина припаркована чуть ниже по улице под раскидистым деревом. Тем не менее, когда я сажусь на водительское сиденье, мне кажется, что я забралась в микроволновку. Я опускаю стекло. Мне очень жарко. Меня душит гнев и, хуже того, обида. Раштон мне нравился. Я в нем ошиблась и теперь чувствую себя преданной.

Я уже собираюсь ехать, как вдруг вижу одетую в шорты и высокие ботинки Клару с большой парусиновой сумкой на плече. Она останавливается перед воротами своего дома. Ее грудь судорожно вздымается. У нее красные глаза. Она плачет. Мне хочется подойти и утешить ее. Но что-то меня удерживает. Она остановилась перед домом намеренно. Она не хочет, чтобы ее видел муж.

Разумеется, ее состояние может объясняться множеством причин. Однако с учетом недавнего открытия в церкви мне приходит на ум только одна. Грейди. Никто не проливает таких слез по человеку, который приходился лишь другом.

Она вытирает глаза, поправляет свои белоснежные волосы и толкает калитку. От этого движения лямка сумки соскальзывает с ее плеча, открывая взгляду содержимое.

Сумка набита пучками веток.

Глава 43

Фло заслоняет оконце ванной листом картона. Мама ушла, так почему бы не воспользоваться своим одиночеством и не проявить вторую пленку.

Она надеялась, что это поможет ей отвлечься, но не удается. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Ее преследуют горящие привидения, она чуть не погибла, провалившись сквозь пол часовни, а затем обнаружила в подземелье компанию древних скелетов и убитого викария в придачу. Самая заурядная неделька в Салеме, не так ли?

Она осторожно спрыгивает с края ванны – левая нога еще побаливает – и расставляет лотки для проявки пленки на сиденье унитаза и на полу. Какая-то ее часть мечтает о том, чтобы убраться отсюда и поскорее вернуться в Ноттингем. Но в глубине души она почти наслаждается всей этой аномальностью. Скелеты в склепе – это вам не иголки на крыльце церкви. И вполне вероятно, что существует еще одна причина, по которой ей хотелось бы остаться. Темноволосая и зеленоглазая причина. Ригли.

Он ей нравится. И хотя она однозначно не кисейная барышня, склонная к обморокам, он действительно вчера вечером ее спас. Но может ли она на самом деле доверять парню, который сознался в том, что хотел сжечь свою бывшую школу? Это просто жесть. И как насчет ножа? Она сказала маме, что он совершенно определенно его не брал, но ей не удается подавить свои собственные смутные сомнения. Это не дает ей покоя, как заноза. Может, именно поэтому она так разозлилась на маму? Ей не хотелось признавать, что та, возможно, права.

Сегодня утром им удалось сохранить за завтраком напряженное перемирие. Если честно, мама выглядела измученной, и Фло было немного не по себе. Фло не нравится быть в плохих отношениях с мамой, но она так настроена против Ригли. Фло не понимает, почему мама отказывается дать ему шанс. Возможно, то же самое ожидало бы любого мальчика, который понравился бы Фло. Но она чувствует, что здесь есть что-то еще. Что-то, что связано именно с этим местом.

Фло очень хотелось бы с кем-нибудь поговорить обо всем, что с ней происходит. Она подумывала написать сообщение Кайли, но затем поняла, что даже не представляет себе, что говорить. Все это настолько отличается от жизни в Ноттингеме. Они как будто живут в разных мирах.

Когда на днях, сидя в кафе, Фло наконец сумела связаться с друзьями в снапчате, она неожиданно для себя обнаружила, что то, о чем они наперебой спешат ей рассказать, кажется ей совершенно незначительным и даже неинтересным. И у нее сложилось впечатление, что они испытывали те же чувства относительно всего, что она рассказывала о Чепел-Крофт. Леон даже не пытался делать вид, что ему интересно. Он был слишком занят пересказыванием сплетен: девочка из одиннадцатого класса залетела, их учителя химии засекли в парке за курением травки, а две девочки, с которыми она едва знакома, встречаются друг с другом. В конце концов она пожалела, что написала им. Вместо того чтобы почувствовать себя ближе к ним, она еще сильнее ощутила одиночество.

Фло вздыхает и продолжает раскладывать свое оснащение. На мгновение она замирает. Кажется, ей что-то послышалось. Стук. Вот опять. Кто-то стучит в их входную дверь.

Господи. Что на этот раз?

Она переступает через лоток, открывает дверь и спускается вниз. Прокравшись на цыпочках в гостиную, выглядывает в щелку между шторами. На крыльце переминается с ноги на ногу знакомая тощая фигура в черном облачении. Какое-то мгновение она колеблется, не зная, как поступить. Затем выходит в прихожую и распахивает дверь.

– Мне начинает казаться, что, если я посмотрю в зеркало и три раза произнесу твое имя, ты тут же появишься.

Ригли ухмыляется:

– Смешно.

– Что ты здесь делаешь?

– Просто хотел узнать, как у тебя дела. И подумал, что тебе, возможно, пригодится вот это. – Он протягивает ей старый айфон. – Это запасной. Просто поставь в него свою симку.

– О, спасибо.

– Я вчера вечером все с него удалил.

– Чтобы я не увидела чего-то компрометирующего?

– Вообще-то это старый телефон моей мамы, так что…

– Она не возражает, что я его возьму?

– Я ничего ей не говорил. Но она даже не заметит. Он все равно валялся в ящике. – Он содрогается, отводя с глаз черные волосы. – Так, значит, ты в порядке?

– Да, все хорошо. Спасибо.

– Ясно. Отлично.

Она колеблется. Маме не понравилось бы, если бы она пригласила Ригли войти в ее отсутствие, но он принес ей телефон, и было бы грубо закрыть дверь перед его носом. И к тому же мамы нет дома.

– Зайдешь ненадолго?

– Ну, я вообще-то спешу, но ладно, ненадолго.

Она делает шаг в сторону, и он входит в маленькую прихожую. Они неловко смотрят друг на друга.

– Я как раз проявляла фотографии, – говорит Фло.

– О, классно.

– Хочешь подняться и посмотреть?

– Да, было бы круто.

Он поднимается по лестнице вслед за ней. На площадке она останавливается.

– Ты только попытайся ничего не трогать, хорошо?

– Хорошо.

Она приоткрывает дверь ванной, и они проскальзывают внутрь. Она поспешно прикрывает дверь и включает фотофонарь.

– Так, значит, это твоя фотолаборатория? – спрашивает Ригли.

– Временная, – кивает она. – Потом мне придется найти более надежное решение.

– Нет, я имел в виду, тут классно.

Он озирается вокруг.

Она берет кассету и вынимает пленку.

– Разве это необязательно делать в полной темноте?

– Нет, это черно-белая пленка, и она не настолько чувствительна к красному свету. Если бы она была цветной, мне пришлось бы вынимать ее в черном мешке.

– Я не знал, что кто-то еще этим занимается.

Он подходит и, стоя рядом с ней, наблюдает за тем, как она разматывает пленку.

– Сейчас мало кто это делает. Что-то вроде исчезающего искусства. Люди хотят, чтобы все происходило мгновенно. Зачем тратить время на всю эту возню, если ты можешь просто что-то снять на телефон и пропустить фото через фильтр.

– Так почему же это делаешь ты?

Она нарезает негативы.

– Мне нравится, когда ответы приходят не сразу. Есть что-то особенное в ожидании, когда ты не знаешь, как и что у тебя получилось. Это магия, когда изображения проявляются прямо у тебя на глазах. И это приносит гораздо больше удовлетворения, чем бесконечное клацанье телефоном и забрасывание снимков в компьютер, где ты уже никогда к ним не вернешься.

Она оборачивается. Ригли стоит прямо у нее за спиной. Почти слишком близко.

– Ты права, – говорит он. – Сейчас все какое-то одноразовое. Никто ничего по-настоящему не ценит… исчезло предвкушение.

Она смотрит на него. Красный свет делает его похожим на персонажа аниме – черные как смоль волосы и гораздо более яркие, чем обычно, зеленые глаза. Блин, – думает она. – Мы что, будем… Именно это и начинает происходить. Его губы накрывают ее рот, и это приятно, и странно, и волнующе одновременно. Он прижимает ее спину к стене. Их пальцы переплетаются, и он поднимает ее руки, тоже прижимая их к стене у нее над головой. Фло чувствует, как что-то цепляется за ее запястье. Слишком поздно она осознает, что это шнурок освещения. Щелчок.

– Черт!

Яркий флюоресцентный свет заливает ванную. Нет, нет, нет. Она оборачивается и, схватившись за шнурок, с силой его дергает. Всего пара секунд, но…

– Негативы.

Она отталкивает Ригли и бросается к пленке.

– Прости, – заикаясь, бормочет он.

Фло уже видит, что около половины негативов почти полностью засвечены. Черт.

– Все в порядке?

– Нет. Они уничтожены.

– Мне правда очень жаль. Я не должен был…

– Ты не виноват. Неважно.

Но это важно. Негативы испорчены, а момент – что бы это ни было – упущен.

– Мне пора.

– Ладно.

Он оборачивается к двери.

– Погоди, – говорит Фло. – Слушай, дело не в том, что я не хочу… что ты мне не нравишься.

– Хорошо. – Он шаркает ногами и содрогается всем телом. – Тогда позволь, я тебе это компенсирую.

– Как?

– Давай встретимся сегодня вечером.

– Где?

– В доме за лесом.

– Я не знаю…

– Почему?

– Что я скажу маме?

– Скажи ей, что мы идем в молодежный клуб.

Она в нерешительности молчит. Телефон Ригли жужжит. Он вынимает его из кармана и смотрит на него.

– Это моя мама. Я пошел.

– Ладно.

– Так что, я тебя сегодня увижу?

– Думаю, да.

– Семь часов.

– Хорошо.

– Ты ведь мне доверяешь?

– Д-да. Но если на нас нападут зомби…

Он ухмыляется:

– Я принесу лопату.


Она ошибалась насчет снимков. Испорчена только половина. Остальные можно спасти. Более того, свет мог очень даже круто подействовать на некоторые снимки. Иногда недостаток может сделать что-то очень даже привлекательным. Фло начинает складывать их под увеличитель, затем погружает в проявитель.

Держись от Ригли подальше.

Но она не может. Иногда выбора просто нет.

Наконец она заканчивает работу и бежит вниз, на кухню. Ей хочется пить. Схватив стакан, Фло подходит к раковине. Она открывает холодную воду и, издав испуганный возглас, отскакивает назад с бешено бьющимся сердцем.

Какой-то мужчина стоит у кухонного окна и заглядывает внутрь.

Он всклокочен и неопрятен, темные мешки под глазами, осунувшееся лицо. Увидев ее, он пятится, разворачивается и поспешно уходит.

Фло без раздумий ставит стакан, бросается к двери, отпирает ее и выбегает из дома. Она озирается вокруг, щурясь на ярком солнце. Вот он, исчезает за углом их домика, направляясь на кладбище.

– Эй, вы!

Она гонится за ним, трусцой огибая дом. Уже на полпути к вершине холма он, хромая, ковыляет между надгробиями. Похоже, у него травмирована лодыжка, но издалека трудно судить наверняка. И еще он как будто в одежде викария.

Фло пытается его догнать, но бежать вверх по холму трудно, и к тому же она спотыкается обо что-то торчащее из земли. Она пытается удержаться, отчаянно работая руками на манер ветряной мельницы, но сила инерции слишком велика, и она падает на землю. От удара у нее даже дыхание перехватывает. Раненую ногу простреливает боль.

– Аууу. Черт.

Несколько мгновений Фло лежит, пытаясь прийти в себя и отдышаться. Наконец она с трудом приподнимается, но мужчина уже перемахнул через каменную стену и ушел в поля. Ей его уже не догнать. Но если бы удалось, что именно она собиралась сделать? У нее даже телефона нет, чтобы позвонить в полицию. Не самые обдуманные действия. Но ее так разозлило это беспардонное заглядывание в окно.

Она садится на сухую траву и оборачивается, чтобы посмотреть, обо что споткнулась. Это то самое проклятое надгробие, из-за которого она на днях уже чуть не упала. То самое, которое она собиралась сфотографировать, когда ее внимание отвлекла безголовая и безрукая девочка.

Фло злобно смотрит на надгробие, как будто то намеренно подставило ей ножку, и видит кое-что еще, полускрытое в высокой траве. Дотянувшись до предмета, она поднимает его. Фото в потемневшей рамке. Девочка-подросток и маленький мальчик. Что-то знакомое, но ей не удается вспомнить, где она это видела. И тут ее осеняет. Это тот же снимок, на который она наступила в полуразрушенном доме. Фло хмурится. Его обронил этот бездомный? Он что, украл его из того дома? Возможно, он и здесь делал именно это – присматривался к дому на предмет ограбления?

Она внимательнее смотрит на фото и обращает внимание на то, что не заметила в первый раз. Это кажется странным, но… Фло чувствует, как по ее спине ползет холодок.

Девочка на снимке очень похожа на нее.

Глава 44

Эмма Харпер, похоже, не рада моему появлению. Кажется, она знает, что тогда, в пабе, наговорила лишнего, но не может вспомнить, чего именно.

Разумеется, на самом деле меня здесь быть не должно. Скорее всего, когда Раштон говорил о необходимости держаться всем вместе, он имел в виду совсем не это. Но когда я отъезжала от дома Раштонов, мне вдруг кое-что пришло в голову. Флетчер потратил много времени и сил на то, чтобы прояснить историю часовни и установить причину исчезновения девочек. И все же одного слова Харпера оказалось достаточно, чтобы он согласился молчать и подал в отставку. Хотелось бы мне знать, что именно сказал ему Саймон Харпер.

– Простите, что побеспокоила, – говорю я.

Она держит дверь открытой лишь наполовину, готовясь захлопнуть ее прямо мне в лицо.

– Боюсь, что сейчас неудачный момент, я очень занята…

– Вообще-то я хотела поговорить с Саймоном.

– С Саймоном? А, понятно, ну, он где-то на ферме.

– Вы не возражаете, если я пойду и найду его?

– Может, я могла бы помочь в вашем вопросе?

– Это связано с часовней. Со склепом.

Она смотрит на меня непонимающим взглядом. Мне ясно, что Саймон никогда не рассказывал жене о тайном подземелье.

– А, ну ладно, если это церковные дела, наверное, будет лучше поговорить с Саймоном. Подождите, я ему позвоню и узнаю, где именно он находится. Возможно, он уже возвращается. – Она оглядывается вокруг. – Наверное, я оставила телефон наверху. Входите.

Она взбегает по лестнице наверх. Я вхожу в огромный холл. Сквозь открытые двери слева вижу Поппи, которая играет в куклы на полу зимнего сада. Она не поднимает голову, когда я вхожу. В очередной раз я обращаю внимание на то, какой она кажется серьезной и одновременно на удивление маленькой. В десять лет куклы обычно вытесняются айпадами.

Я подхожу и присаживаюсь на корточки рядом с ней.

– Привет, как ты?

Она по-прежнему на меня не смотрит.

– Во что играешь?

Она слегка пожимает плечами.

– Это твои любимые куклы?

Кивок.

– Как их зовут?

– Поппи и Тара.

Тара. Девочка, которая умерла.

– Они подружки?

– Лучшие подружки.

– Как здорово. Они часто играют вместе?

– Постоянно.

– А у тебя есть еще подруги?

– Нет. Со мной никто не хочет играть.

– Почему?

– Боятся, что умрут, как Тара.

Я смотрю на нее, чувствуя, как по спине ползет холодок.

– Преподобная Брукс?

Я вздрагиваю, а затем выпрямляюсь, потому что в холл входит Эмма.

– Саймон в хлеву у овец. Вы можете к нему заглянуть или подождать здесь.

– Я лучше загляну туда. Хлев сразу за домом?

– Да.

– Спасибо.

Я иду к двери. И останавливаюсь. К подставке для зонтиков прислонена винтовка.

– Это пневматическое ружье?

– О да. Это винтовка Тома.

– Тома?

– Двоюродного брата Роузи. Они сейчас наверху, играют в иксбокс.

– Ему нравится стрелять?

– В сельской местности стрельба – это образ жизни.

Я натянуто улыбаюсь:

– Уже заметила.


Я иду по грунтовой дороге, чувствуя, как во мне все закипает. Винтовка может быть простым совпадением. Но мне так не кажется. Не в такой маленькой деревне. Это Том стрелял во Фло. И случайно ли? С этой семейки станется. Я снова думаю о Поппи. Она явно все еще травмирована смертью лучшей подруги. Но это не все. С домом Харперов что-то очень сильно не так. Это инстинктивная реакция. Хотя, если говорить о неблагополучных семьях, у меня и опыта достаточно.

В поле зрения появляется хлев. Старое сооружение из рифленого железа. В воздухе стоит «аромат» навоза и гнилых овощей. Я вхожу. По обе стороны хлева ряды маленьких загонов для овец. Саймон Харпер в вощеном жилете с карманами и высоких резиновых сапогах вилами набрасывает в загоны свежее сено.

– Здравствуйте! – окликаю его я.

Он бросает в загон охапку сена, прислоняет вилы к металлическому ограждению и отирает ладони о жилет.

– Преподобная Брукс? Чем обязан такому удовольствию?

– Я хотела поговорить с вами о часовне.

– А что с ней?

– Мы нашли тайную усыпальницу.

– Потрясающе. – Он отворачивается и снова берется за вилы. – Ну так запечатайте ее снова.

– Простите?

– Вы меня услышали. Запечатайте ее снова. Я оплачу новый пол и все остальное, в чем может нуждаться часовня.

– Я не могу…

– Нет, можете. Эта усыпальница принадлежит мне. В ней мои предки.

– Сразу после погребения они переходят в собственность церкви.

Он снова поворачивается ко мне:

– Почти вся эта проклятая часовня принадлежит мне. Запечатайте склеп, а я выпишу епархии еще один чек.

– Боюсь, что у меня не получится это сделать.

Он с силой втыкает вилы в гору сена.

– В чем заключается ваша проблема?

– Проблема заключается в том, что в склепе обнаружено спрятанное тело. Судя по всему, оно принадлежит Бенджамину Грейди, молодому курату, исчезнувшему тридцать лет назад.

Он резко разворачивается ко мне:

– Что?

– Вы не знали?

– Конечно, я, черт подери, не знал. Господи Иисусе! – Он проводит рукой по волосам. – Так его, значит, убили?

– Похоже на то.

– Класс. Итак, теперь это, наверное, появится во всех новостях.

– Скорее всего, да, – отвечаю я, понимая, что упустила это из виду.

– Мы можем каким-то образом исключить из этой истории имя Харперов?

Я ошеломленно смотрю на него.

– Обнаружен труп, но это все, что вас беспокоит? Приятно ознакомиться с вашими приоритетами.

– Мои приоритеты – это моя семья и мой бизнес. Это событие способно уничтожить и то, и другое.

– Почему для вас так важно, чтобы ваши предки были мучениками? С тех пор прошли сотни лет.

Горькая улыбка.

– Будучи мучениками, они вошли в историю. Будучи трусами, которые отреклись от веры ради спасения собственной шкуры, – они ничто. И в этом случае имя Харперов ничего не значит. Преподобная, вам известно, как сложно вести бизнес в деревне?

– Нет.

– Это чертовски тяжело. Мы держимся на плаву благодаря своей репутации. Мы живем тут уже много поколений. Люди нам доверяют.

– И я уверена, будут доверять и дальше.

– Вы не знаете, что такое деревушки вроде Чепел-Крофт. Вам этого не понять.

– Вы меня не знаете.

– Я знаю таких, как вы.

– Таких, как я?

– Любопытствующих кумушек. Вечно сующих нос не в свое дело.

Он делает шаг в мою сторону.

– Я знаю о том, что произошло в вашей прошлой церкви с той маленькой чернокожей девочкой.

Я обращаю внимание на лишнее прилагательное.

– Вам прислали вырезку?

– Ну да. – Он фыркает. – Тут чрезмерный интерес к чужим делам сработал против вас, верно?

Я стараюсь сохранять спокойствие.

– Вы и с преподобным Флетчером так поступили? Затравили его? Угрожали ему? Он поэтому согласился молчать насчет склепа?

Харпер качает головой.

– Мэтью мне нравился. Он был порядочным парнем. Но он был упрям. Поэтому я просто напомнил ему о том, что у него самого имеется парочка секретов, в разглашении которых он не заинтересован.

– Например?

– Отношения, которые он предпочел бы сохранить в тайне от окружающих.

Я вспоминаю, что мне сказала Джоан о писательнице.

– Саффрон Уинтер?

Он издает неприятный смешок.

– Это то, чем он хотел бы прикрыться.

– Я что-то не улавливаю.

– На самом деле Саффрон Уинтер была совершенно не во вкусе Флетчера, если вы понимаете, о чем я.

Я почти уверена, что и овцы понимают, о чем он. Но помимо воли спрашиваю:

– А кто был в его вкусе?

Глава 45

Старый дом в викторианском стиле расположен примерно в миле от часовни. Наверное, когда-то это было весьма привлекательное жилище. Сейчас сад зарос и заброшен, оконные рамы сгнили, и кажется, что накренившуюся дымовую трубу способен обрушить первый же сильный порыв ветра.

Мы сидим в столовой в задней части дома. Это темная и загроможденная всяким хламом комната. Большую часть стола занимают коробки со всевозможными медицинскими препаратами. Книги, журналы и банки с консервами оккупировали посудный шкаф и комод. И еще этот запах. Запах казенного учреждения. Запах прокисшей еды, мочи, фекалий.

Я пытаюсь не жалеть Аарона. Но это трудно.

– Если вы хотите, чтобы я подал заявление об уходе, я вас пойму, – сухо говорит он.

– Аарон, я не хочу, чтобы вы уходили. Хотя мне очень жаль, что вы не рассказали о склепе.

– Простите, я полагал, что поступаю в интересах церкви.

– Вы и отношения с Мэтью поэтому скрывали?

Он молча смотрит на меня. Судорожно сглатывает, дернув кадыком.

– Мне нет дела до вашей сексуальности, – мягко говорю я. – Но мне есть дело до того, что Саймон Харпер запугал преподобного Флетчера, заставив его молчать об усыпальнице.

– Что?

– Саймон Харпер каким-то образом узнал о ваших отношениях. Мэтью покинул пост викария именно потому, что Харпер пригрозил ему их обнародовать.

Его лицо дрожит, и он опускает голову.

– Я… Я не знал.

– Я думаю, Мэтью хотел вас защитить, хотя в гомосексуальных отношениях нет ничего позорного.

– Это грех.

– Нет ни одного места в Библии, где Иисус называл бы гомосексуальность грехом.

– В Ветхом Завете…

– Ветхий Завет – это собачье дерьмо. Он изобилует сексизмом, описанием пыток и нестыковками. Иисус проповедовал любовь. Любую любовь.

Он странно улыбается:

– А если я вам скажу, что это не была любовь, преподобная? Это был просто секс. Что говорит Иисус об этом?

– Я не думаю, что Богу или Иисусу есть до этого дело.

– Зато было бы дело очень многим в этой деревне.

– Люди зачастую обладают гораздо более широкими взглядами, чем вам кажется.

Но не успеваю я закончить фразу, как мне становится ясно, что я в этом не уверена. Это точно не о Чепел-Крофт.

Аарон качает головой.

– После смерти мамы меня воспитывал отец. Он всегда был хорошим отцом: добрым и терпеливым. Но он традиционен. Он ни за что бы меня не принял. И я не могу его подвести. Он утратил все. Как могу я отнять у него единственное, что у него осталось, – гордость за своего ребенка?

Я вздыхаю. Я понимаю. Люди часто испытывают вину за то, что живут «двойной жизнью», но кто из нас не скрывал какие-то свои стороны от близких? Потому что мы не хотим причинять им боль, видеть разочарование в их глазах. Мы часто говорим о том, что любовь должна быть безусловной, но мало кто из нас готов проверить это утверждение на практике.

– Аарон, – медленно говорю я, – мне очень жаль, но я вынуждена задать вам этот вопрос. Как вы считаете, ваш отец мог знать о трупе в склепе?

Он в нерешительности молчит, и я вижу в его глазах внутреннюю борьбу. Наконец он произносит:

– Если я вам кое-что расскажу, надеюсь, это останется между нами?

– Даю вам слово.

– Однажды ночью, когда мне было года четыре, я проснулся, услышав, что отец вернулся домой.

– Откуда?

– Я не знаю. Отец никуда не ходил по ночам. Это было совершенно необычно. Я осторожно спустился вниз. Отец был в кухне. Он снял с себя всю одежду – а я никогда не видел его без церковного облачения – и засовывал ее в стиральную машину, как если бы не хотел, чтобы ее увидела моя мама. Но самым странным было то, что он плакал.

– Это было приблизительно тогда, когда исчезли девочки и Грейди?

– Насчет точной даты я не уверен.

– Вы рассказали об этом полиции?

Он качает головой:

– Нет. Потому что я знаю своего отца. Он бы и мухи не обидел. Вся его жизнь была посвящена церкви, приходу и семье. Зачем ему рисковать всем этим, помогая скрыть убийство?

Это хороший вопрос, и ответа на него у меня нет.

– Можно мне его увидеть?

Несколько мгновений он просто молча на меня смотрит. А затем кивает. Он ведет меня по коридору к полуотворенной двери. Запах здесь еще хуже.

– Несколько лет назад я перевел его вниз, переоборудовал гостиную в его спальню.

Аарон отворяет дверь шире, и мы входим в комнату.

Комната просторная. Вдоль одной стены стоят книжные шкафы. В центре комнаты в больничной кровати лежит преподобный Марш. Я слышу тихое сипение противопролежневого матраса. Чувствую кислый запах мочи от катетера, легкий запах судна. Подобные бывают в пансионатах для престарелых и больницах.

Марш – бледная и худая тень себя самого. Копна темных волос стала белоснежной, а сами волосы – тонкими, как паутинки сахарной ваты. Под кожей резко выделяются вены. Его глаза закрыты, и тонкие, как бумага, веки, мелко подрагивают во сне.

– Они держат его на лекарствах, – тихо говорит Аарон. – Теперь он много спит. Мне кажется, только во сне он обретает покой.

– У него что-то болит?

– Не особенно. Это скорее отчаяние, страх. Он все еще достаточно в сознании, чтобы понимать, что тело его предает, превращаясь в тюрьму из плоти и крови. Он в ловушке внутри себя самого. Он полностью беспомощен.

Из другой комнаты доносится звонок телефона. Аарон слегка кланяется.

– Прошу прощения. Это, наверное, из больницы.

Я киваю и подхожу к кровати. Стою и смотрю на Марша. Размышляю над тем, как мы все не подготовлены к болезням и старости. Мы беспечно шагаем им навстречу, подобно леммингам, бредущим к краю утеса. Мы воркуем над крошечными людьми, умиляясь началу жизни, и с содроганием смотрим на ее конец.

– Мне очень жаль, – шепчу я. – Мне жаль, что все так вышло.

Он открывает глаза. Я вздрагиваю. Наши взгляды встречаются, и его глаза расширяются. Одна рука приподнимается с простыни, скрюченные пальцы указывают на меня.

– Все хорошо, – говорю я. – Я…

Из его горла вырывается булькающий звук. Он пытается говорить, но это звучит, как будто он подавился.

– Ме-х… Меееххх.

Я пячусь назад на подкашивающихся ногах. Дверь распахивается, и в комнату врывается Аарон.

– Что случилось?

– Простите, – говорю я. – Он проснулся и начал кричать.

– Он редко видит новые лица. Наверное, это просто шок.

Он подходит к отцу и ласково касается его предплечья.

– Папа, все в порядке. Все в порядке. Это преподобная Брукс. Новый викарий.

Марш пытается высвободить руку.

– Мех, мех…

– Наверное, мне лучше выйти, – говорю я и поспешно покидаю комнату.

Я стою в прихожей, пытаясь взять себя в руки, все еще в шоке. Этот взгляд. Сдавленный возглас. Спустя несколько минут Аарон выходит в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

– Он уже успокоился.

– Хорошо. Мне очень жаль, что я его расстроила.

– Это не ваша вина. – Он откашливается. – Я благодарен вам за то, что вы заехали, и за поддержку.

Мы неловко улыбаемся друг другу.

– Я, пожалуй, пойду, – говорю я.

Аарон провожает меня к входной двери. Мне не терпится покинуть этот дом. Этот запах, эта атмосфера горя, эти воспоминания. Но у самой двери Аарон останавливается в нерешительности.

– Преподобная Брукс?

Я вопросительно смотрю на него.

– Мне приходит в голову только одна причина, по которой мой отец мог бы спрятать тело, – необходимость защитить другого человека.

– Кого?

Он пристально смотрит мне в глаза:

– В этом и заключается главный вопрос, не так ли?

Глава 46

Не ведаем, какую сеть себе плетем… Вот только на самом деле мы скорее несчастные мухи, нежели пауки, и видим липкую ловушку, в которую попались, лишь тогда, когда уже слишком поздно.

Я оставляю машину у часовни и по неровной дорожке иду к дому. У двери я останавливаюсь. Странное покалывание в затылке. Такое ощущение, как будто за мной кто-то наблюдает. Я оборачиваюсь и обвожу взглядом дорогу и окружающие поля. Ни машин, ни людей. Отдаленное жужжание сельскохозяйственных агрегатов. Больше ничего.

Возможно, я просто взвинчена. Мозг все еще обрабатывает загруженную в него новую информацию. Перестраивает сложившееся у меня предвзятое отношение к людям. (Хотя к Саймону Харперу это не относится. Он по-прежнему мудак.) Мне также не дает покоя странное предчувствие, что я вот-вот получу ответы. Но я совершенно не уверена, что мне хочется их знать.

Нахмурившись, я в последний раз обвожу взглядом окружающий пейзаж и толкаю дверь.

– Привет.

Ответа нет. Я заглядываю в гостиную. Фло валяется на диване, перебросив ноги через подлокотник и глядя в телефон. Она поднимает голову.

– Привет.

– Ты по мне скучала?

– Не очень.

– Мило.

Она опускает ноги на пол и садится.

– Мам, прости меня за вчерашний вечер.

– И ты меня прости.

Я присаживаюсь на краешек дивана.

– Послушай, я не хочу быть одной из этих мамаш, которые во все вмешиваются и все контролируют.

– Ты не такая. В основном. Разве что иногда. Чуть-чуть.

Я улыбаюсь:

– Я мама. И я старая. Хочешь верь, хочешь – нет, но я когда-то была подростком и делала массу идиотских вещей.

– Например?

– Я не собираюсь подбрасывать тебе идеи.

Она улыбается.

– Но в качестве мамы, – продолжаю я, – я должна попытаться обеспечить твою безопасность.

– Мне ничего не угрожает. Я знаю, что ты хочешь меня защитить, но мне ты тоже должна доверять.

– Просто иногда появляются друзья, из-за которых можно попасть в беду.

Приподнятая бровь.

– Я попала в беду не из-за Ригли. Я сама в нее попала, а он меня выручил.

– Возможно, ты права.

– Я права. Пожалуйста, мама, давай не будем из-за этого ссориться.

Я тоже этого не хочу. Но я не могу объяснить ей, почему мысль о ней и о мальчиках наполняет меня ужасом. Как рассказать о том, что мужчины-хищники подстерегают на каждом углу. Что не имеет значения, насколько ты умна, добра, талантлива, красноречива, потому что мужчина способен пустить в ход свою физическую силу, чтобы все это у тебя отнять, унизить тебя, оскорбить и превратить в жертву.

– Прости. Я попытаюсь лучше относиться к Ригли, договорились?

– Отлично. – Она садится ровнее. – Потому что он пригласил меня пойти с ним сегодня вечером в молодежный клуб.

Ах, вот оно что.

– Молодежный клуб?

– Да.

– С Ригли?

– Да.

– Когда он тебя пригласил?

– Недавно. Он заходил.

– Что?

– Он зашел, чтобы дать мне на время телефон взамен моего. Это очень мило.

Но он пришел в мое отсутствие. Я пытаюсь справиться с раздражением.

– Где находится этот молодежный клуб?

– В Хенфилде.

– Как ты собираешься туда добираться?

– На автобусе.

– Я не уверена.

– Мам. Пожалуйста.

Я не хочу, чтобы она туда шла. Но мне также не хочется давать ей новые поводы для бунта.

– Ты можешь пойти при одном условии, – говорю я.

– Каком?

– Я хочу получить подтверждение от его мамы.

– Намерение не обращаться со мной как с ребенком долго не протянуло.

– Пока тебе не исполнилось шестнадцать, юридически ты и есть ребенок.

Ее взгляд способен расплавить сталь. Я спокойно смотрю ей в глаза.

– Напиши ему сообщение и попроси номер его мамы.

– Госссподи.

Но она берет телефон и набирает сообщение.

Я возвращаюсь в прихожую и сбрасываю ботинки. Телефон Фло пищит.

– Пересылаю его тебе, – сообщает она.

Я достаю свой телефон и принимаю присланное в ватсап сообщение. На крошечном фото в уголке женщина в большой панаме с каким-то коктейлем в руке. Разглядеть ее лицо невозможно.

Фло мило улыбается:

– Ну что, довольна?

Нет, но это только начало. Я набираю сообщение.

«Привет, я Джек Брукс, мама Флоренс. Поскольку Фло и Лукас, кажется, подружились, я подумала, что нам тоже было бы неплохо познакомиться. Может быть, как-нибудь выпьем вместе кофе? И еще, как вы смотрите на то, что они вместе сходят сегодня в молодежный клуб?»

Ответ приходит почти мгновенно. Я его открываю.

«Привет, Джек, спасибо за сообщение. Да, я тоже об этом думала. Лукас говорил о молодежном клубе. Я уверена, что они чудесно проведут время. Если хотите, я их оттуда заберу».

Я чувствую, что у меня немного отлегло от сердца, и пишу в ответ:

«Если вам не трудно».

«Нисколько!»

– Ну что?

Фло угрюмо смотрит на меня с дивана.

– Мама Ригли говорит, что потом за вами заедет.

– Я могу пойти?

– Думаю, да.

– Спасибо, мама! – просияв, восклицает она, и у меня теплеет на душе.

– Может, мне тебя подвезти?

– Нет, я сама. Прими ванну или что-то в этом роде. Расслабься.

Ага, конечно.

– Я попытаюсь.

– Ой, чуть не забыла, – спохватывается она. – Сегодня днем случилось что-то странное…

– Странное? В каком смысле?

– Вокруг дома бродил какой-то мужчина.

Я смотрю на нее.

– Мужчина? Какой мужчина?

– Вроде как бездомный.

– Как он выглядел?

– Пошарпанный, темные волосы.

У меня екает внутри. Это мог быть Джейкоб. С другой стороны, это мог быть кто угодно. Да и как бы он меня тут нашел?

– Он с тобой говорил?

– Нет, он просто околачивался на кладбище, а потом скрылся.

У меня, наверное, уже паранойя. Хотя нашел же он меня в прошлый раз.

– Ты его раньше видела?

– Нет.

Я пытаюсь справиться с паникой.

– Мне просто не нравится, что возле дома ошиваются какие-то незнакомые мужчины.

– Может быть, он хотел зайти в церковь, но она была заперта.

– Возможно.

Она обеспокоенно смотрит на меня.

– Мне ведь все равно можно сегодня пойти? Ты не собираешься раздувать из мухи слона?

Мне это не нравится, но было бы нечестно забирать свои слова назад.

– Да, можно, но, прошу тебя, будь осторожна.

Она вздыхает с облегчением:

– Конечно. Спасибо, мам.

Я встаю.

– Мне необходимо выпить кофе, а потом я приготовлю обед. Как ты смотришь на чили?

– Отлично. А потом мне надо будет собираться, чтобы не опоздать на автобус.

– Ладно.

Я вхожу в кухню и достаю из шкафчика две кружки, дрожа из-за выброса адреналина. Мужчина. Незнакомый мужчина. Едва я протягиваю руку, чтобы поставить кружки на столешницу, как одна из них выскальзывает и разбивается. Зазубренные осколки разлетаются по вытертому линолеуму.

– Что это было? – кричит из гостиной Фло.

– Просто уронила чашку. Все нормально.

Я тяжело дышу, глядя на кусочки разбитой кружки. Какое-то мгновение мне представляется, как я прыгаю босиком на этих острых как бритва осколках. Затем я достаю совок и щетку. Успокойся!


Фло неторопливо идет по дорожке, а затем вдоль дороги – к автобусной остановке. Она очень красивая в обтягивающих джинсах, фиолетовых доках и свободной майке. Она и в мешке с прорезями была бы красивой. У меня сжимается сердце. Ригли ее недостоин. Никто ее недостоин, а меньше всех я.

Я медленно закрываю дверь, борясь с желанием побежать за ней и убедиться, что она благополучно села в автобус. Меня беспокоит тот мужчина, которого она заметила. Даже если это не Джейкоб. Любой шатающийся вокруг дома незнакомец представляет собой потенциальную угрозу. Я пытаюсь напомнить себе, что снаружи еще светло. До автобусной остановки рукой подать. Фло вернется не позже десяти. Она отправилась всего лишь в молодежный клуб. Не в ночной клуб. И не в паб. И она умеет за себя постоять. Все будет хорошо.

Но мне не удается избавиться от терзающей меня тревоги. Не слишком ли она упорно отказывалась, когда я предложила ее подвезти? Или я становлюсь чересчур подозрительной? В молодежном клубе будут и другие подростки. Другие взрослые. А мама Ригли за ними заедет. Ведь так? На самом деле я с ней так и не поговорила. Что, если это не она мне отвечала?

О, Джек, бога ради! Возьми себя в руки.

И перестань давить на Фло. Подростки как песок. Чем сильнее ты пытаешься их удержать, тем скорее они проскальзывают сквозь пальцы. Я должна давать ей свободу. Позволить ей самой выбирать друзей и парней. Но почему обязательно Ригли?

Я вхожу в кухню и беру со стола бутылку красного вина. Я редко пью дома, но сегодня вечером мне это не помешает. Откупориваю бутылку и наливаю себе полбокала.

Здравый смысл подсказывает мне, что осталась всего пара недель летних каникул. Когда Фло пойдет в школу, у нее появятся новые друзья. Ригли может ей поднадоесть. К несчастью, я слишком хорошо знаю свою дочь. Она верная и, подобно мне, имеет слабость к жертвам несправедливости.

Кстати, о последних… Мне на ум приходит Аарон. Его отец и в самом деле спрятал тело Грейди? Это предположение представляется мне наиболее правдоподобным. У Марша был доступ в часовню. Он знал о подземелье. И если он считал, что кого-то защищает, то у него был и мотив. Он также лучше кого-либо еще мог замять дело с внезапным исчезновением Грейди. И все же что-то здесь не стыкуется. Я только не могу понять, что именно.

И как насчет преподобного Флетчера? Человек, осаждаемый множеством демонов. Тайная недозволенная связь, шантаж со стороны Харпера, противоречивое отношение к вере. Возможно, его смерть никак не связана с находкой в склепе. С бокалом в руке я подхожу к кухонному столу и сажусь. Остается один человек, с которым я еще не поговорила и который мог бы многое прояснить. Неуловимая Саффрон Уинтер.

Я открываю свой древний ноутбук. Наконец-то есть Интернет. Ключевое слово – «наконец-то», потому что страницы загружаются так мучительно медленно, что каждый раз восклицаешь: «Наконец-то!» Но на безрыбье… и все такое. Я ввожу в окошке поиска «Саффрон Уинтер». Флетчер ей предположительно доверял, но я до сих пор почти ничего не знаю об этой писательнице-отшельнице.

Фотография на сайте – увеличенная версия фото с задника ее книг. Приводится краткая биография, из которой мне мало что удается почерпнуть, а также ссылка на ее произведения. Пять молодежных романов о школе ведьм. Также имеется ссылка на электронный почтовый ящик, и я отправляю короткое сообщение, объясняя, кто я, и спрашивая, не найдется ли у нее времени для беседы. На всякий случай я ищу ее имя в Твиттере, Фейсбуке и Инстаграме. Ничего. Никаких аккаунтов в соцсетях, что необычно, в особенности для писателя.

Я в задумчивости смотрю на ноутбук. Практически не сомневаюсь, что Джоан знает, где живет Саффрон. Но, хотя я начинаю привыкать к деревенской манере являться в гости без предупреждения, у меня сложилось впечатление, что Саффрон Уинтер очень замкнутый человек. Что ж, ее право. Хотя в таком случае не стоило переезжать в деревню.

В литературе, если люди хотят спрятаться, они всегда переезжают куда-то в маленькую деревню. Это большая ошибка. На что совершенно точно можно рассчитывать в маленькой деревне, так это на то, что все захотят сунуть нос в ваши дела. Если вам нужна анонимность, живите в большом городе. В городе можно избавиться от себя старого с такой же легкостью, как спустить в канализацию пригоршню мелочи. Смените имя, смените одежду. Явитесь миру другим человеком. Если хотите.

Я закрываю ноутбук. Что теперь? Телевизор? Фильм? Может, действительно стоит последовать совету Фло принять ванну и расслабиться? С момента переезда сюда я вообще забыла, что это такое. Я поднимаюсь по лестнице и толкаю дверь ванной.

– Ой.

Я вспоминаю, что Фло снова пользовалась ванной как фотолабораторией. Даже чтобы сходить в туалет, мне пришлось переставлять ее оборудование. Она кое-что убрала, но на самом деле уборка свелась к тому, что она просто сгрузила все в ванну. А на крышке унитаза теперь красуется две пачки фотографий.

Я беру первую стопку. Это снимки часовни и кладбища. Ни малейших признаков горящей девочки. Я откладываю снимки в сторону и тянусь ко второй стопке. У меня обрывается сердце.

На первой фотографии запечатлено заброшенное здание. Пустые окна мрачно смотрят на мир, крыша испещрена дырами. При взгляде на снимок сразу видно, что это плохое место. Когда Фло все это сняла? Должно быть тогда, когда сказала, что они с Ригли были в лесу.

Я перебираю фотографии, начиная со снимков дома снаружи и продолжая теми, которые явно были сделаны внутри. В шоке смотрю на разрушенные комнаты, на разбитую мебель. Стены, покрытые граффити. Языческие символы. Злобные глаза. Знаки поклонения Сатане.

Я тяжело сажусь на закрытую крышку унитаза. О чем думала Фло, бродя по этому заброшенному старому зданию? Я знаю подростков, но все равно меня охватывает гнев. На Фло. На себя. Я ее сюда привезла. Я тоже за это отвечаю.

Я просматриваю остальные фотографии. Приблизительно с середины пачки начинаются частично засвеченные снимки, как если бы свет попал на негативы. Последний снимок вообще кажется абстрактным. Он явно был сделан изнутри, из окна второго этажа. Лес кажется темным чернильным пятном. Поля – сплошная серая масса. На самом краю какой-то яркий белый блик. Я щурюсь, всматриваясь в него. Мне становится нехорошо.

Я поднимаюсь с фотографией к себе в спальню и хватаю с прикроватной тумбочки очки. Надев их, я еще пристальнее смотрю на снимок. Это не игра света. Между лесом и стеной-оградой стоит фигура. Почти призрачная. Но это не привидение. Это очень даже живой человек.

И я знаю, кто это.

Глава 47

Небо серое, как чертежная калька. Стемнеет только через пару часов. Но в лесу уже царит вечерний сумрак. Свисающие ветви деревьев заслоняют свет подобно большому, сшитому из листьев одеялу. Чтобы не споткнуться на узкой тропинке, Фло включает фонарь айфона и в очередной раз задается вопросом, насколько благоразумно – или тупо – она поступает.

Она пытается себя убедить, что ей угрожала гораздо более серьезная опасность в центре Ноттингема, чем в здешнем лесу. С потенциальными насильниками, убийцами или грабителями гораздо больше вероятности столкнуться на оживленных городских улицах, чем в этой глухомани. И все же, все же… страшные вещи могут произойти где угодно, даже в самом живописном захолустье.

Она думает о мужчине за окном. Что, если он все еще где-то здесь? Нет. Скорее всего, это был какой-то проходимец, разыскивавший пустые дома и незапертые двери в расчете на легкую поживу. А фотография? В итоге она оставила ее на кладбище, убедив себя в том, что это просто пугающее совпадение. Отдаленное сходство. Ее рассудок придает этому слишком много значения. В этом проклятом месте все начинает казаться странным и жутким.

Она подходит к деревянному мостику через небольшой ручей, проходит по нему и уже сидит на перелазе, когда какой-то неясный звук заставляет ее замереть. Движение среди деревьев. Вот снова шорох. Из подлеска выскакивает олень и замирает от неожиданности.

– Привет.

Олень смотрит на нее большими светящимися глазами, а затем, вздернув хвост, уносится прочь, в поля. Фло выжидает, и да, за ним проносятся еще три или четыре оленя, едва касаясь земли быстрыми копытами.

Интересно, что их напугало. И тут же Фло осознает, что, по всей вероятности, это была она. Иногда ты превращаешься в хищника. Иногда в добычу. С какой точки зрения смотреть.

Она переносит через перелаз вторую ногу и озирается вокруг. Поля кажутся пустынными, но у нее возникает ощущение, что она не одна. В подлеске скрываются животные. Из густых зарослей незримо наблюдают чьи-то глаза.

Ее пробирает легкая дрожь. Она с сожалением думает об оставленном дома худи. Раздвигая ногами высокую траву, Фло бредет к старому дому, который угрюмо наблюдает за ней пустыми глазницами темных окон. Разве что в одном из окон на втором этаже мерцает свет. Она ускоряет шаг, перепрыгивает через полуразрушенную стену и, посветив себе телефоном, осторожно обходит старый колодец. Взбежав по лестнице, она спешит к главной спальне.

– Ригли?

Сквозь приотворенную дверь она видит отражающиеся от стен языки пламени. О боже. Этого не может быть.

Она врывается в спальню… и останавливается.

По комнате расставлено множество свечей. Подсвечниками служат старые бутылки и пивные банки. Ригли сидит на одеяле, расстеленном на грязном полу. Он разложил рядом чипсы и шоколад, тут же стоит бутылка вина и два пластиковых стаканчика.

Он широко разводит руки, и Фло ощущает усилие, которым он пытается сдержать дрожь в мышцах.

– Добро пожаловать!

– Ух ты! Насмотрелся каких-то романтических соплей для подростков?

– Я рад, что тебе нравится.

– Очень нравится. Просто…

– Чересчур?

– Чуть-чуть.

– Ясно.

Он опускает голову.

– Но мне действительно нравится, – торопливо уточняет она. – Я хочу сказать, еще никто и никогда не пытался сжечь ради меня целый дом… – Она спохватывается. – Прости. Я не хотела…

– Я знаю.

Она опускается на пол рядом с ним.

– Ну так что, ты мне нальешь выпить?

Он наливает немного вина в стаканчик и протягивает ей.

Она делает глоток. Вино горькое, но она чувствует, как по телу медленно распространяется приятное тепло. Она делает еще один глоток.

– Держи себя в руках.

Она отирает рот:

– Все в порядке.

Он наливает вино во второй стаканчик и тоже делает маленький глоток. Тут же кривится.

– Не понимаю, зачем люди это пьют.

– Обычно, чтобы напиться.

Он улыбается:

– Ну да.

Серебристые искры у него в глазах вспыхивают. Он снова наклоняет стаканчик, но его руку сводит, и вино проливается ему на подбородок и худи.

– Черт! – Он вытирается рукавом. – Долбаные спазмы. Кошмар.

– Эй, ничего страшного не случилось.

– Нет, случилось. Я хотел, чтобы сейчас все было идеально, и…

Она наклоняется к нему и прижимается губами к его рту, чувствуя вкус соли и вина. Он колеблется, затем жадно целует ее в ответ, обняв рукой за шею и запустив пальцы в ее волосы. Она чувствует себя иначе, чем тогда, в ванной. Или с другими мальчиками на вечеринках, где ничего не ощущала, кроме водки, пива и слюны. Сейчас все по-настоящему, все очень важно, и впервые Фло испытывает не легкое отвращение, а что-то иное. Желание.

Она позволяет ему уложить себя на одеяло. Мелькают мысли о том, что мама бы ее убила… пойдут ли они до конца… позаботился ли он о контрацепции? Его руки скользят по ее груди, задирая майку наверх. Она возится с ремнем на его джинсах. Но тут внизу раздается какой-то звук. Она садится и отталкивает его от себя.

– Что это?

– Что?

Еще раз. Глухой удар. Как будто кто-то распахнул дверь. Они смотрят друг на друга.

– Здесь еще кто-то есть?

– Я не знаю. Подожди.

Он встает, убирая волосы с глаз.

– Пойду проверю.

– Я с тобой.

– Нет, оставайся здесь.

Ей хочется напомнить ему, что это она, а не он, владеет приемами самообороны и что это она надрала ему задницу в день знакомства. Но Фло не хочет его унижать. Пусть идет. Она может пойти следом. В любом случае это наверняка какая-то ерунда. Ветер. Птицы. Животные.

Он обводит взглядом комнату и выдергивает из пустой бутылки свечу. Задув пламя, он бросает свечу на пол. Затем берет бутылку за горлышко.

– На всякий случай.

Фло кивает и смотрит, как он на цыпочках выходит на площадку. Она напрягает слух. Это был скрип? Голос? Она начинает немного нервничать. Не то чтобы ей казалось, что снаружи притаился серийный убийца вроде того типа из «Техасской резни бензопилой», или псих в маске из «Крика», или зомби, или… О господи, прекрати немедленно.

– Ригли?

Отчетливый звон бьющегося стекла. Фло вздрагивает.

– Ригли?

Она мчится вниз по лестнице, прыгая через две ступеньки. У подножия включает фонарь на телефоне и светит вокруг, но его нигде не видно. А потом Фло вообще уже ничего не видит, потому что кто-то хватает ее сзади и набрасывает ей на голову мешок.

Глава 48

– Надеюсь, я вам не помешала?

Джоан ставит на столик перед нами две чашки кофе.

– Отвлекла от очередного просмотра «Корри»[12]? Нет, милая, не помешала.

Я улыбаюсь и протягиваю руку к чашке:

– Спасибо.

Я не была уверена, стоит ли мне сюда приезжать, но когда Джоан открыла дверь, обнаружила, что она нисколько не удивилась моему появлению.

– Итак, у нас есть какие-то новости относительно тела в склепе?

– Преподобный Раштон знал об усыпальнице, но не о трупе. Он принимал пожертвования от Харперов в обмен на свое молчание.

Она поджимает губы и вздыхает:

– К сожалению, это меня не удивляет.

– Почему?

– Преподобный Раштон не любит раскачивать лодку. Он всегда первым делом стремится прикрыть себя и церковь.

Я делаю глоток кофе.

– Думаю, что Марш знал о трупе Грейди. Возможно, даже сам его там спрятал.

– Понятно.

– Это вас тоже, похоже, не шокирует.

– Ну, ведь не так много людей знали о существовании склепа или имели свободный к нему доступ. Настоящий вопрос заключается в том, что могло заставить преданного своему делу священника спрятать труп? Ну и, конечно, кто убил Грейди?

Это действительно самый важный вопрос. Вопрос, на который я не могу ответить. Пока.

Она улыбается и спрашивает:

– У вас есть что-то еще?

– Я хотела показать вам вот это.

Я вынимаю из кармана снимки полуразрушенного дома, сделанные Фло, и раскладываю их на столе.

Джоан молча смотрит на них. Ее лицо, похоже, немного бледнеет.

– Кто это снимал?

– Моя дочь Фло.

– Это старый дом семейства Лейнов. Где жила Мерри. Вам надо сказать дочери, чтобы она и близко к нему не подходила.

– Удивительно, что его так никто и не купил.

– Видите ли, с юридической точки зрения он все еще принадлежит матери Мерри. Но, если не ошибаюсь, спустя какое-то время кто угодно может претендовать на заброшенную собственность. К дому присматривались Майк Саддат и его жена, но затем они потеряли дочь и сделка сорвалась. Кажется, совсем недавно Саймон Харпер изъявил желание его купить.

– В самом деле?

– Если он видит возможность на чем-то заработать, то свой шанс никогда не упустит. Дом превосходно расположен, при нем много земли. Думаю, что в его планы входило со временем его снести, а землю продать застройщикам. Возможно, это было бы к лучшему.

Я отодвигаю фотографии в сторону и достаю последний снимок, запечатлевший фигуру, которая стоит между лесом и осыпающейся стеной и смотрит в сторону дома. Я стучу по снимку пальцем.

– Узнаете?

Она щурится, глядя на фото. Ее пушистые белые брови ползут вверх.

– Интересно. И странно. К дому Лейнов не так уж легко подойти. Саймон Харпер поставил со стороны дороги новую ограду и ворота, чтобы туда перестали ходить подростки. Единственный путь к дому теперь лежит через лес и поля позади часовни. Там невозможно случайно проходить мимо.

Я снова перевожу взгляд на фотографию. Я так и думала. Конечно, существует множество невинных объяснений чьему-либо присутствию возле дома. К примеру, интерес к старым зданиям. Но все равно мне что-то не дает покоя.

– О чем вы думаете? – спрашивает Джоан.

– Не знаю. Мне кажется, что я подбираю хлебные крошки, пытаясь слепить из них целую буханку.

– Получается?

– В настоящий момент для приличного пикника мне не хватает лишь одного бутерброда.

– Вы уже поговорили с Саффрон?

Я качаю головой:

– Нет. Я отправила ей сообщение, но она не ответила.

– Она очень замкнутый человек.

– Вы давно ее видели?

– Давно. На похоронах Мэтью ее не было. Я подумала, это потому, что она слишком расстроена.

Я отхлебываю немного кофе. Не уверена, что беседа с Саффрон мне что-либо даст. С другой стороны, если я с ней все же поговорю, то смогу сказать себе, что подобрала все крошки до единой. И если после этого мне так и не удастся приблизиться к пряничному домику, то, может, настало время выбираться из этого леса?

Я смотрю на Джоан:

– Вы не знаете, где она живет?

Она снова улыбается:

– Забавно, что вы решили меня об этом спросить.

Глава 49

Ей нечем дышать. Мешок грубый и воняет сеном и навозом. Его туго затянули вокруг ее шеи. Чьи-то руки хватают ее за запястья прежде, чем она успевает оказать сопротивление, и туго связывают их пластиковым шнуром. К горлу подступает паника. Фло пытается вспомнить все, что освоила из самообороны, но это работает, когда ты находишься лицом к лицу с агрессором и можешь распоряжаться всеми своими конечностями. Когда на тебя нападают из засады, ты ничего не видишь и задыхаешься, ты беспомощен.

Кто-то грубо толкает ее вперед.

– Отпустите меня, – пытается кричать она, но мешок заглушает ее слова.

Сохраняй спокойствие, – говорит она себе. – Если не можешь оказать сопротивление, постарайся собрать информацию о нападающих и окружении. Используй ее при малейшей возможности побега. Попытайся понять, что происходит.

Ее выталкивают наружу. Это означает, что нападающий, скорее всего, не собирается ее насиловать. Для этого ее не надо было бы выводить из дома. Итак, что происходит и где Ригли?

– Пошевеливайся, – шипит мужской голос.

Он ей знаком? Возможно. С мешком на голове трудно сказать наверняка. Он искажает все звуки.

Фло толкают еще раз, и она спотыкается, пытаясь не упасть.

– Что ты делаешь? – тяжело дыша, спрашивает она в попытке заставить его заговорить снова. Собирай информацию о тех, кто на тебя напал. Тогда у тебя будет больше шансов либо уговорить их, либо обнаружить уязвимое место.

– Сейчас увидишь.

Ее толкают так сильно, что, запутавшись ногами в густой траве, она едва не падает.

– Ригли! – кричит она сквозь мешок. – Ты где?

– Фло, – приглушенно раздается в ответ где-то впереди и справа. – Я тут.

– Заткнись, – рявкает другой голос. Женский. И теперь Фло абсолютно уверена, что знает, кто на них напал. Роузи и Том. Только она не уверена, к лучшему это или к худшему.

– Пожалуйста, – она старается говорить как можно спокойнее и рассудительнее. – Довольно. Вы нас напугали. А теперь просто отпустите.

– О, мы вас отпустим. В колодец.

О Боже. Иисусе. Паника покрывает ее тело потом.

– Вы совсем спятили?

– Испугалась, Вампирина? – звучит голос Роузи, на этот раз совсем рядом.

– Пожалуйста, не надо.

– Прощайся со своим бойфрендом.

Фло слышит шарканье. Звуки борьбы. Затем крик, исполненный животного ужаса. Он взвивается в ночной воздух, а затем резко обрывается. И наступает тишина.

– РИГЛИ!

– Одним меньше, – усмехается Том.

Фло пытается сопротивляться, упирается ногами, спиной отталкивает массивное тело у нее за спиной. Но затем ее хватает и толкает вперед еще одна пара рук. Отбиваться от двоих сразу невозможно. Носки ее доков упираются в каменное кольцо колодца. Они действительно собираются это сделать. Она закрывает глаза, готовясь к падению.

– НЕЕЕЕЕТ!

Этот рев раздается как будто из ниоткуда. Он злобный, животный. Тяжелые шаги сотрясают землю.

– Какого хрена?

– Бежим!

Ее грубо отшвыривают в сторону. Она спотыкается, теряя равновесие. Не имея возможности выставить перед собой руки, она падает во весь рост, с силой ударившись о землю виском. Тяжело дыша, оглушенная и полностью дезориентированная, она лежит на сухой траве.

Роузи и Том ушли? Фло пытается приподняться и слышит, что к ней кто-то идет. Сухая трава хрустит под тяжестью шагов. Кто-то невидимый присаживается рядом с ней на корточки, и она вся сжимается. От его тела исходит влажный жар и плохой запах. От него реально воняет. По́том, алкоголем и чем-то еще – сладковато тошнотворным и гнилым. О боже. Неужели ее ожидает еще худшая участь?

– Не двигайся.

В сиплом мужском голосе слышатся нотки северного акцента. Она чувствует, как он хватает ее запястья. Затем слышится щелчок. Ее руки свободны.

– Оставайся здесь. Сосчитай до десяти. Затем снимай мешок.

На всякий случай она считает до тридцати. Затем медленно садится и стягивает мешок с головы, преодолевая нахлынувшую слабость, борясь с головокружением и тошнотой. Рвотные позывы заставляют ее сложиться пополам. Затем она обводит взглядом сад. Нигде не видно ни Роузи, ни Тома. Ни ее спасителя.

У нее бешено колотится сердце. Возможно, она даже слегка помочилась в штаны. Страх. Еще никогда ей не было так страшно. Даже когда она видела горящих девочек. Фло думала, что ее бросят в колодец. Она думала, что умрет. Ригли.

Она ползет к зияющему отверстию колодца.

– Ригли!!

К ней эхом возвращается собственный голос. Боже! Он там, внизу? Он вообще жив?

Нашарив в кармане джинсов телефон, она включает фонарь и светит в колодец. Луч недостаточно силен, чтобы достать до дна, но ей кажется, что она различает какую-то тень.

А затем она слышит его слабый хриплый голос:

– Фло?

– О, слава Богу. Ты ранен?

– Сломал лодыжку, но в остальном все нормально.

Господи Иисусе. Вот это чудо.

– Боже. Ты мог сломать шею. Долбаные психи.

– Я знаю. Что случилось? Куда они ушли?

– Не знаю. Кто-то… их спугнул. Может, бродяга или кто-то в этом роде.

– Черт.

– Слушай, я пошла звать на помощь. Ты там держись, хорошо?

– Я никуда не собираюсь уходить.

Несмотря на пережитый ужас, она улыбается.

– Фло?

– Что?

– Я не все сказал.

– Что?

– Тут внизу, кроме меня, есть еще кое-что.

– Что? Пауки? Крысы?

– Нет. Я думаю, это… труп.

Глава 50

Один друг как-то посоветовал мне никогда не иметь детей. Если я хочу иметь возможность спокойно допивать кофе, досматривать до конца фильм или наслаждаться полноценным ночным сном.

И речь не только о первых нескольких месяцах, когда ты замираешь над кроваткой, прислушиваясь, дышит твой ребенок или нет. И не о первых годах, когда стоит отвернуться на секунду, и твой ребенок уже прыгает со спинки дивана прямо в открытое окно. И даже не о школьных годах, когда он или она то заводит друзей, то ссорится с ними; впервые влюбляется и страдает.

Хуже всего, когда дети становятся подростками и ты ждешь их в надежде, что они благополучно вернутся домой, зная, что обязан предоставить им свободу и не имеешь права подрезать им крылья; убеждая себя в том, что не можешь с ними связаться потому, что им слишком весело, а не потому, что их уже убили в каком-то глухом закоулке. Молишься о том, чтобы тебе никогда не позвонили с этим сообщением…

Мобильник звонит у меня в кармане. Я только что вернулась домой, решив сегодня вечером воздержаться от визита к Саффрон Уинтер. Я все еще сжимаю в кулаке ключи от машины. Вытащив телефон, я смотрю на экран. Незнакомый номер. Опять? Я принимаю вызов.

– Алло?

– Алло, я говорю с преподобной Брукс?

Молодой мужской голос. Вежливый, официальный. Полиция. У меня подкашиваются ноги.

– Да.

– С вами говорит комиссар полиции Акройд…

– Что случилось? Что-то с моей дочерью? Что-то с Фло?

– Не надо паниковать, мэм.

– Я не паникую. Я задаю вопрос.

– С вашей дочерью все хорошо, но произошел инцидент.

– Какой инцидент?

– Ваша дочь и ее бойфренд стали жертвами нападения.

– Нападения? Господи. Она ранена или…

– Нет, нет. Она не ранена, просто немного испугалась. Было бы хорошо, если бы вы приехали и забрали ее.

– Из молодежного клуба…

– Нет. – В его голосе слышится удивление. – Старый дом Лейнов чуть в стороне от Меркл-роуд. Вы его знаете?

Дом Лейнов. Я сжимаю телефон с такой силой, что не понимаю, как он остался цел.

– Да, знаю. Уже еду.


Машина трясется на ухабах. Совершенно очевидно, что этой дорогой уже давно никто не пользовался. Визжа тормозами, останавливаю машину у заброшенного дома. Ворота распахнуты, навесной замок висит на дужке. На территории кипит деятельность.

У дома припаркованы две полицейские машины и фургон «Научного обеспечения». Синие огни рассеивают темноту. Снова люди в полицейской форме и снова люди в белых костюмах. Позади дома устанавливают прожектора. Слишком бурная деятельность для простого нападения. Паника возвращается.

– Прошу прощения, мэм?

Ко мне подходит полицейский в форме.

– Я преподобная Джек Брукс. Ищу свою дочь Фло.

– Ах да. Я комиссар Акройд. Она здесь. Пройдемте.

Мы обходим фургон. Фло сидит на заднем сиденье полицейской машины, укутавшись в серебристое покрывало, поставив ноги на землю и прислонившись боком к спинке сиденья.

– О боже. Фло.

Я подбегаю к ней. Она встает и обнимает меня. На ее глаза наворачиваются слезы.

– Прости.

Я приглаживаю ее волосы.

– Я просто рада, что ты в безопасности. Что случилось?

Она опускает глаза. На ее бледном лице отчетливо читается чувство вины.

– Мы с Ригли… мы договорились встретиться здесь.

Ригли. Проклятый Ригли. Я убью этого пацана.

– Значит, ты сегодня так и не пошла в молодежный клуб?

– Нет. Прости.

Я беру себя в руки, сдерживая гнев.

– Поговорим об этом позже. Продолжай.

– Мы были в доме наверху, когда я услышала какой-то звук, Ригли пошел посмотреть, но не вернулся, поэтому я пошла его искать, и тут кто-то надел мне на голову мешок и связал мне руки.

– О боже. – Мне становится дурно. – Ты не видела кто?

Она качает головой.

– Они больше ничего не сделали…

– Нет, мама. Ничего подобного не было. Они просто вытолкали меня из дома в сад.

– Где в это время был Ригли?

– Наверное, они схватили его первым. Я услышала крик, это было, когда они столкнули его в колодец. Они собирались так же поступить и со мной, но тут появился этот мужчина, как будто из ниоткуда, и спугнул их. Он освободил мне руки, но когда я стащила с головы мешок, он уже исчез.

– Так, значит, ты не видела ни того, кто на тебя напал, ни того, кто пришел на выручку?

– Нет.

– А Ригли?

– Он тоже ничего не видел.

– Где он?

– Его осмотрели парамедики, чтобы убедиться, что он не сломал лодыжку. Потом они отвезли его домой.

Жаль. Я как раз собиралась свернуть ему шею.

– И ты даже не догадываешься, кто на вас напал?

Колебание. Она теребит подол майки.

– Фло, – говорю я. – Если у тебя есть какие-то подозрения, ты должна сказать полиции. Вас обоих могли убить.

– Я знаю, и им я тоже об этом сказала, но… – Она борется с собой, затем вздыхает. – Я не уверена, что это были они.

– Кто?

– Роузи и Том.

– Роузи Харпер?

– Ага.

Ярость вскипает так внезапно и так меня ослепляет, что я лишь огромным усилием воли сохраняю самообладание. Фасад, над поддержанием которого я работаю так усердно, едва не рассыпался подобно земной коре, лопающейся под натиском вулканической лавы. Я изо всех сил стискиваю кулаки.

– Я ее убью.

– А как насчет всепрощения?

– Я ее прощу, а потом убью.

– Мама, мне очень жаль. Правда.

– Я знаю.

– Ты на меня не злишься?

– Конечно злюсь. Я злюсь, потому что ты солгала. Злюсь, потому что ты пошла туда, куда я тебе ходить не советовала бы. – Я вздыхаю. – Но на самом деле мне нет дела ни до чего, кроме того, что ты жива. Я знаю, что есть много тем, которые ты не хочешь обсуждать со мной. Знаю, что даже упоминание секса при маме кажется тебе чудовищным и постыдным, в особенности когда твоя мама викарий…

– Но тем не менее вот, мы об этом говорим.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь, если ты все же захочешь поговорить, и я никогда не буду тебя осуждать, и…

– Мам, я поняла. Но только мы пришли сюда совсем не за этим. Это было обычное свидание.

– Свидание?

– Да.

– Тогда почему не пойти в кафе, или в кино, или… ну, я не знаю, в молодежный клуб?

Она скептически на меня смотрит.

– А тебе не приходило в голову, что для Ригли, в его состоянии, это может быть сложно?

– Справедливое замечание, и все же есть более безопасные места, чем брошенный старый дом посреди леса. Разве ты не смотрела «Зловещих мертвецов»?

– Нет.

– Хорошо. Ну, в смысле, может, посмотрим как-нибудь вечерком.

– Мы просто хотели побыть наедине.

– Ясно.

– Ты хочешь, чтобы я больше с ним не встречалась?

Да.

– Нет, но я хочу, чтобы ты перестала меня обманывать. Больше никаких секретов.

Фло пристально смотрит на меня, и какое-то мгновение мне кажется, что она собирается потребовать того же и от меня, а это чрезвычайно щекотливый вопрос.

– Ладно.

Она кивает.

– Отлично. – Я крепко ее обнимаю. – Жаль, что ты мне раньше не рассказала о Роузи и Томе.

– Я думала, что сама могу справиться с этой ситуацией.

– Ну, теперь пусть с ними разбирается полиция.

– Прошу прощения?

Я оборачиваюсь. Надо мной нависает вчерашний детектив в штатском – Дерек.

– Эмм… преподобная Брукс?

– Инспектор Дерек.

Я протягиваю ему руку, и он ее пожимает.

– Все в порядке?

– Да. Фло рассказывала мне о том, что здесь произошло.

– Ясно. Отлично. В общем, у нас есть ее показания. Возможно, позже нам еще понадобится задать ей кое-какие вопросы, но пока что вы можете забрать Фло домой.

– Спасибо.

Он переводит взгляд на Фло:

– Вам обоим очень повезло. Такие заброшенные дома весьма опасны, в них лучше не соваться.

Это заставляет меня ощетиниться.

– Вы пытаетесь обвинить мою дочь в том, что на нее напали?

– Нет, разумеется нет. Я только говорю, что детям лучше держаться отсюда подальше. Хотя в ближайшее время сюда точно никто ходить не будет. То, что обнаружил бойфренд вашей дочери…

Мне не нравится, что он называет Ригли бойфрендом Фло.

– Так, значит, труп настоящий? – спрашивает Фло.

– По словам криминалистов, да. – Он улыбается. – Возможно, нам следует взять на работу тебя и твоего молодого человека. Обнаружить два тела за два дня. Это похоже на рекорд.

– Тела. – Я ошарашенно смотрю на Дерека. – Что вы имеете в виду?

– Когда бойфренд вашей дочери…

– Ригли.

– Когда Ригли упал в колодец, он обнаружил кое-что на его дне.

– Что?

– Человеческий череп. Сейчас мы поднимаем наверх и остальные кости.


Она ждала. Сначала сидя на полуразрушенной стене, затем меряя сад шагами. Они договорились встретиться в восемь. Тайком покинуть деревню, прыгнуть в автобус до Хенфилда, а оттуда добраться до Брайтона. Из Брайтона можно добраться на поезде куда угодно.

Она посмотрела на часы. Почти четверть девятого. По темнеющему небу неслись облака. Время тоже не отставало. Где же Мерри?

У нее оборвалось сердце, когда она поняла.

Мерри не придет.

Глаза защипало от слез. Она подняла свой рюкзачок и повернулась, чтобы уйти. Где-то заухала сова, заглушая звуки шагов за ее спиной.

Глава 51

Мне снятся девочки. Всегда девочки. Искалеченные. Поруганные. Подвергшиеся пыткам. Убитые. Я вижу их лица, их печальные маленькие тела. Почему же мы так ненавидим наших девочек, что в истории не стихает эхо их криков, а земля изрыта их безымянными могилами?

Я смотрю, как они приближаются по влажной траве кладбища: Руби с ее широкой алой улыбкой, сожженные девочки со своим огненным шлейфом и почерневшей до хруста кожей, Мерри и Джой, которые держатся за руки, с поблескивающими на шеях серебряными цепочками – «М» и «Дж». Навеки лучшие подруги.

Я стою возле часовни и пытаюсь молиться, взывать к Господу о милосердии. Но они меня не слышат, и я осознаю, что они видят не священника, а очередного дьявола. Они не воспринимают Бога, потому что Он их покинул. Я разворачиваюсь и вбегаю внутрь, захлопываю за собой дверь, за которую уже хватаются их руки, задвигаю засов… Но они продолжают громко возмущаться, стучать и царапать дверь.

Бах, бах, бах.

Я пытаюсь разлепить глаза, но они тут же снова закрываются.

Бах, бах, бах.

Я предпринимаю еще одну попытку, помогая себе пальцами. Сон тускнеет, лица девочек рассыпаются, как пепел на ветру. Я смотрю на часы. 8.30 утра. Разумное время. Почти. Я зеваю и вываливаюсь из постели.

– Иду! – кричу я и, натянув какую-то одежду, шлепаю вниз по лестнице.

Подойдя к входной двери, я отпираю замок и открываю ее.

У меня на пороге стоит Саймон Харпер. Красное лицо, всклокоченные волосы, алкогольный перегар. Он тычет в меня мозолистым пальцем.

– Я надеюсь, теперь вы счастливы!

– Когда я окончательно проснусь, я смогу дать вам ответ. Церковь работает с десяти часов.

Я начинаю закрывать дверь, но он подставляет в щель ногу в грязном ботинке.

– Мистер Харпер, вас не затруднит убрать ногу от моей двери?

– Только после того, как вы выслушаете меня.

Я скрещиваю руки на груди:

– Я вас слушаю.

– Вчера вечером ко мне домой явилась полиция.

– Неужели?

– Ваша дочь обвинила Роузи в нападении на нее.

– Кто-то надел мешок на голову моей дочери, связал ей руки, а ее друга столкнул в колодец.

– Это была не Роузи.

– Неужели? Похоже, что она и ее кузен отличились не в первый раз.

– Что?

– Накануне кто-то выстрелил во Фло из пневматического ружья. У Тома есть пневматическое ружье, верно?

– Моя дочь вчера была дома весь вечер, как я и сообщил полиции.

– Я вижу, ложь – это у вас семейная традиция.

Он наклоняется ко мне:

– Оставьте мою семью в покое.

– С удовольствием. А теперь уберите свою ногу от моей двери, пока полицию не вызвала я.

Он делает шаг назад.

– Часовня больше не увидит от меня ни одного пожертвования. Это место держалось только на поддержке со стороны моей семьи. Посмотрим, насколько вас теперь хватит.

– Я уверена, что обнаружение подземелья подстегнет интерес публики и привлечет инвесторов. Кто же не любит классные исторические скандалы, верно?

Его лицо багровеет еще сильнее, а затем он гадко улыбается.

– Я знаю, с кем вчера вечером была ваша дочь. С этим маленьким психом и извращенцем Лукасом Ригли. Возможно, вам стоит переживать не столько из-за моей дочери, сколько из-за него.

– Если вам есть что сказать, прошу, не сдерживайте себя.

– Лукаса Ригли исключили из его предыдущей школы.

– И?

– Он попытался ее сжечь и чуть не убил девочку.

Такого я не ожидала. Пытаюсь говорить спокойно:

– Почему я должна вам верить?

Он сует руку в карман и, вытащив смятый клочок бумаги, предъявляет мне.

– Что это?

– Номер Инез Харрингтон. Бывшей директрисы. Она вам расскажет.

Я продолжаю держать руки скрещенными на груди.

– Как хотите. – Он усмехается и разжимает пальцы. Бумажка падает на землю. – Но на вашем месте я бы хотел знать, с кем трахается дочь.

Он разворачивается и шагает к своему ренджроверу. Мне стоит неимоверных усилий не броситься вдогонку, не прыгнуть ему на спину и не лупить его по голове до тех пор, пока та не превратится в кровавое месиво. Взревев двигателем, ровер уносится прочь. Я провожаю его взглядом, затем наклоняюсь и подбираю с земли листок бумаги. У меня дрожат руки. Я должна это порвать. Выбросить в мусорное ведро. Сжечь.

Но я этого не делаю. Сунув бумажку в карман, я иду на кухню и достаю свою жестянку.

Я уже докуриваю вторую сигарету, когда в кухню, зевая и потягиваясь, входит Фло. Она замирает, изумленно глядя на меня.

– Ты куришь!

– Да.

– При мне.

– Да. – Я смотрю на нее припухшими со сна глазами. – Вчера вечером ты собиралась заниматься сексом… ах да, а потом тебя чуть не убили.

Она улыбается чересчур жизнерадостно.

– Кофе?

– Черный.

Я делаю последнюю затяжку и тушу сигарету о стену дома. Затем закрываю дверь и вхожу на кухню. Клочок бумаги шуршит у меня в кармане. Я усаживаюсь у кухонного стола, пока Фло кипятит в чайнике воду.

– Как ты себя сегодня чувствуешь? – спрашиваю я.

– Нормально. Это все кажется просто каким-то дурным сном.

– Ага.

– Ты думаешь, Ригли в порядке?

– Я уверена, что с ним все нормально.

– Надо написать ему сообщение.

– Может, было бы разумнее на какое-то время от него отдалиться?

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь?

Она оскорбленно на меня смотрит и забирает свой кофе.

– Отлично. Я буду у себя.

Она скрывается наверху, а я чувствую, как телефонный номер прожигает дыру в моем кармане. Мне не терпится позвонить Инез Харрингтон. Договориться о встрече. Но если она согласится, я не хочу оставлять Фло одну. Мне очень неприятно признавать, что я не доверяю своей дочери, но – особенно после минувшего вечера – я не доверяю своей дочери. Делаю глоток кофе. Мой мобильник начинает жужжать. Майк Саддат.

– Алло.

Треск в трубке.

– Привет. Плохо …но.

– Подожди.

Я поднимаюсь с телефоном наверх, открываю окно и высовываюсь наружу.

– Привет. Ты меня слышишь?

– Гораздо лучше. Как ты?

– Я в порядке. Прости, что тогда нагрубила тебе.

– Все нормально. Я понимаю. Неудачный момент.

– Который затянулся.

– Ага. – Пауза. – Я слышал о том, что случилось вчера вечером.

– Уже? Быстро.

– Может, у нас фиговый Интернет, но слухи разлетаются по деревне молниеносно.

И еще ты газетчик.

– Фло в порядке? – спрашивает он.

– Да, с ней все хорошо. Полагаю, о находке в колодце ты тоже слышал?

– О скелетах? Еще бы.

Я «подвисаю».

– Скелеты? Множественное число?

– Вот видишь, почему мне обычно поручают писать о деревенских ярмарках и боровах на вертеле? Слишком длинный язык.

– Значит, он там был не один?

– Два.

– Полиция знает, кто это?

– Экспертиза не окончена, но логично предположить, что это те самые девочки, которые исчезли в девяностых. Мерри и Джой.

– Ясно, – медленно говорю я. – Это и правда логичное предположение.

– Если так, то это будет настоящая сенсация. Дело снова откроют. Центральная пресса слетится как мухи на мед.

Об этом я не подумала. О толпе журналистов, ворошащих прошлое.

– Джек? Ты еще тут? – спрашивает Майк.

– Да. Просто задумалась о том, как это ужасно.

– Хуже того, если их убили, что выглядит весьма вероятным, значит, кто-то здесь, в этой деревне, знает о том, что с ними случилось.

– Думаю, да.

Это также означает, что кто-то здесь лжет. Причем не один человек. Меня охватывает ощущение, что остается все меньше времени, чтобы успеть докопаться до истины. Я бросаю взгляд на лестницу.

– Майк, ты мог бы оказать мне одну услугу?

– Конечно. Я с тобой еще за шину не рассчитался.

– У тебя не найдется пары часов свободного времени?

Глава 52

Я договорилась встретиться с Инез Харрингтон возле ее дома в Льюисе, в артизанском кафе на центральной улице.

В Льюисе все, похоже, артизанское, ручной работы или высокохудожественное. Этот городок наводнен стильными женщинами, небрежно, но со вкусом наряженными в цветастые платья и резиновые сапоги, волочащими за руку детей с именами вроде Аполло, Бенедиктина и Амаретто.

Я заказываю черный кофе и устраиваюсь за столиком в углу кафе. Мне кажется, что на общем стильном фоне я выгляжу неряшливо и неухоженно. Я хотела было снять воротничок, но затем решила, что он придаст мне солидности, особенно с учетом того, что мне предстояла встреча с учительницей. В присутствии учителей я всегда чувствую себя беззащитной. Мне кажется, они будут ругать меня за употребление неправильной формы глагола. Или за то, что я лгу. Знаю, что, принимая во внимание мою собственную профессию, это может показаться несколько странным.

Прежде чем явиться сюда, я погуглила Инез Харрингтон, поэтому знаю, чего ожидать. С фотографии на меня смотрела женщина за пятьдесят с квадратным лицом, короткими седыми волосами и широкой улыбкой. Мне подумалось, что выражение «Только без глупостей!» изобрели именно для таких лиц. Я всматриваюсь в людей, которые входят и выходят из кафе. Я пришла на несколько минут раньше. В какой-то момент в двери входит Инез. Она выглядит чуть старше и чуть плотнее, чем на фото. Она идет ко мне.

– Преподобная Брукс?

– Да. Зовите меня Джек.

Она протягивает руку:

– Инез.

У нее теплая ладонь и крепкое рукопожатие.

– Спасибо, что пришли, – говорю я.

Она улыбается и тут же будто сбрасывает несколько лет.

– Не за что.

К нам подходит официантка:

– Принести вам что-нибудь?

– Латте, пожалуйста.

Она снова поворачивается ко мне. У нее прямой взгляд.

– Вам следует знать, что обычно я ни с кем не обсуждаю своих бывших учеников.

– Хорошо.

– Я делаю исключение, потому что меня попросил об этом Саймон Харпер.

– Он ваш друг?

– Нет. Я давала дополнительные уроки английского его дочери Роузи. И дружу с его женой, Эммой.

– Ясно.

– Как я поняла, ваша дочь Фло – ровесница Роузи.

– Да.

– Тогда вам должно быть известно, что подростковый возраст очень трудный.

– О да.

– Им правда сложно. Все эти бушующие гормоны… Я уверена, что они сами не всегда понимают, почему поступают так или иначе.

Официантка приносит латте и ставит его на стол.

– Спасибо.

– Я знаю, о чем вы. Должно быть, учить их – нелегкий труд.

– Но также и благодарный. Я видела отъявленных сорванцов, которые вырастали и становились очень добрыми и милыми людьми. Точно так же на моих глазах самые способные и успешные ученики полностью слетали с катушек. Поведение в подростковом возрасте никак не определяет личность человека.

– Целиком и полностью с вами согласна. Во мне нет ничего от того подростка, которым я когда-то была.

– В таком случае вы меня понимаете.

Еще как понимаю. И также ощущаю, что назревает очень большое «но».

– Но изредка попадаются подростки, которые ставят вас в тупик.

– Лукас Ригли?

Она кивает, а когда поднимает чашку с кофе, я замечаю, что ее рука едва заметно дрожит.

– Расскажите мне о нем.

– Поначалу мне было его жаль. Его родители умерли, когда он был довольно маленьким. В возрасте девяти лет его усыновили. Не то чтобы это имело какое-то значение. Я просто хочу отметить, что у него было не самое легкое раннее детство. И еще эта его дистония.

– Да, какое-то неврологическое расстройство.

Она кивает.

– Это не могло не сделать его объектом насмешек. Если подросток не такой, как все, это неизбежно оборачивается против него. Его обзывали и травили.

Меня слегка задевает слово «неизбежно». Я не считаю жестокость неизбежной. Это выбор, подпитываемый поведением родителей и окружением. Но я молчу.

– В школе делали все возможное, чтобы ему помочь. Я сама лезла из кожи вон, чтобы его поддержать, и лично беседовала с его обидчиками. Но некоторые дети будто не хотят себе помочь.

– В каком смысле?

– Казалось, Лукас сам стремится к тому, чтобы другие к нему цеплялись. Он провоцировал драки и привлекал к себе внимание хулиганов. Он порождал конфликты.

– Мне сложно поверить в то, что бывают дети, которые хотят быть объектами насмешек и травли.

– Мне тоже было бы сложно себе это представить.

– Расскажите мне о пожаре.

– Лукас подружился с девочкой по имени Иви. Она тоже была своего рода белой вороной. Тихая, застенчивая. Они постоянно были вместе. Я думала, что эта дружба может пойти на пользу обоим.

– А потом?

– Она его бросила. Группа девочек взяла ее под свое крыло, и она больше не захотела знаться с Лукасом Ригли. Вы же знаете, какими бывают девочки в этом возрасте.

На самом деле не знаю, потому что Фло никогда не состояла в этих девчачьих группировках. И она очень, я бы сказала, истово предана своим друзьям. Я была такой же.

– Лукас был подавлен, – продолжает Инез. – Его поведение стало еще более непредсказуемым. Он пропускал занятия. С ним вечно что-то случалось. Иви жаловалась на то, что он ходит за ней следом, околачивается вокруг ее дома.

– Какое это имеет отношение к пожару?

– Иви была той девочкой, которая чуть не погибла во время пожара.

Я примолкаю.

– Была среда. Иви поручили убрать какое-то спортивное снаряжение после физкультуры, которая была последним уроком. Кто-то запер ее в подсобке.

– Где был учитель?

– Учительница не знала, что она там. Она думала, что все ученики уже ушли.

– Очень ответственно.

– Нет. Но мы все совершаем ошибки. Позже Лукас пробрался в школу и поджег спортзал.

– И вы совершенно точно знаете, что это был Ригли?

– Кто-то заметил, как он убегал, насторожился и решил разобраться. К счастью, пожар не захватил подсобку и кто-то услышал, как Иви зовет на помощь.

– Как насчет осязаемых улик? Спички. Бензин на одежде.

Она вздыхает:

– К тому времени, как его допросили, он успел побывать дома. Он мог переодеться и помыться.

– То есть, другими словами, настоящих улик нет.

– Иви сказала мне, что это был он. Она призналась, что несколькими днями ранее он поймал ее на игровой площадке и сказал, что она сгорит.

– Дети часто говорят плохие вещи.

– Да. А бывают просто плохие дети.

Я изумленно смотрю на нее.

– Как насчет «поведение в подростковом возрасте никак не определяет личность человека»?

– Как правило, не определяет. Но иногда попадаются дети, которые не просто терзаются обычной подростковой тоской. И дело не в их происхождении или воспитании. У них просто неправильная комплектация. Это не подлежит ремонту. Говоря начистоту, Лукас Ригли внушал мне страх. Я все время боялась того, что еще он может сделать.

– Вы поэтому исключили его из школы?

– Его не исключали. Подробно обсудив все с его матерью и родителями Иви, мы решили, что будет лучше всего перевести его в другую школу.

– А Иви?

– Она осталась в нашей школе, но ее успеваемость резко снизилась. Она стала подавленной и замкнулась в себе. Однажды утром мама пришла ее будить и обнаружила, что в спальне ее нет. Иви повесилась в маленькой рощице в конце их сада.

– О боже. – По моему телу пробегает дрожь. – Какая трагедия.

– Эту историю замяли, а вскоре ее родители уехали из города.

– И все же вы рассказали об этом Эмме Харпер. Почему?

– Несколько месяцев спустя я навещала подругу в Хенфилде и увидела Роузи с мальчиком.

– С Лукасом Ригли?

– Да. Мне показалось, они очень… дружны.

Это заставляет меня нахмуриться. Сверхпопулярная Роузи дружит с неуклюжим подергивающимся Ригли? Как это понимать? Разве она вместе с Томом не столкнула его давеча в колодец?

– Когда это было?

– Вскоре после того, как он перешел в новую школу.

– Значит, вы испугались, что Ригли может сделать с Роузи?

Она смеется:

– Нет.

– Простите?

– Роузи Харпер способна за себя постоять. Я испугалась того, что они способны сделать вместе.

Я пытаюсь это осмыслить.

– И что сделала Эмма?

– Думаю, она запретила Роузи с ним общаться.

– Вот так просто?

Моя собеседница слегка пожимает плечами:

– Я больше ни разу не видела их вместе, хотя подростки бывают изобретательны.

Это уж точно.

– Как насчет матери Ригли?

– Как и многим матерям, ей было сложно увидеть отклонения собственного ребенка. Честно говоря, она кажется мне немного странной и слишком погруженной в свое сочинительство. Похоже, она посвящает больше времени этому вымышленному шабашу ведьм, чем собственному сыну.

У меня в голове что-то с громким хрустом становится на свое место. Хрясь.

– Простите, вы сказали сочинительство. Она писательница?

– Да. Молодежный автор. Ее книжки пользуются популярностью у некоторых школьников.

– Как ее зовут?

– Аннетт Ригли, но вам она может быть известна под псевдонимом Саффрон Уинтер.

Глава 53

Рядом с входной дверью висит табличка «Торговым агентам и непрошеным гостям вход воспрещен». Надо быть очень целеустремленным, чтобы сюда дойти. Я не уверена, что даже свидетели Иеговы на это способны.

Дом Саффрон Уинтер с дороги не видно. Нет даже указателя. Только помятый почтовый ящик в конце длинной изъезженной дорожки. У дома припаркована машина. Пыльный красный вольво. Значит, кто-то дома есть.

И хотя я совершенно определенно – непрошеный гость, я нажимаю на кнопку звонка. Ответа нет. Но машина здесь. Я снова на нее оглядываюсь, и что-то привлекает мое внимание. Сорняки вокруг колес, которые выглядят слегка подспущенными. Ладно. Значит, Саффрон какое-то время никуда не ездила. Возможно, она ходила пешком или пользовалась автобусом. Так что само по себе это не должно вызывать подозрений, и все же…

Я оглядываюсь на дом. Сказать, что он явно заброшен, нельзя. Трава подстрижена, шторы отдернуты. Но и нельзя наверняка утверждать, что здесь кто-то живет. Дом кажется пустым. Он похож на декорации, которые используют на съемках. Издалека они выглядят убедительно, но вблизи сразу видно, что это всего лишь фасад. Я снова звоню в дверь. Затем коротко стучу три раза.

Отступив на шаг, я осматриваю окна, надеясь заметить чье-то лицо или дрогнувшую штору. Может, ее действительно нет дома. Но что-то меня беспокоит. Насчет Саффрон Уинтер. Насчет Ригли. Насчет всего этого. Если она получила мое сообщение относительно преподобного Флетчера, она должна знать, кто я. Почему же она не ответила? И почему не связалась со мной после всего, что произошло вчера вечером? Почему в последний раз ее видели еще до похорон Флетчера больше месяца назад?

Я обхожу дом вокруг. Тут есть калитка. Откинув щеколду, я по узкой дорожке прохожу в сад за домом. Мне тут же бросается в глаза то, что эта часть территории ухожена гораздо хуже, чем передняя. Траву давно не стригли, а маленькая мощеная площадка у задней двери усеяна окурками. Значит, Саффрон курит. Как и я, любит выкурить сигаретку-другую, выходя в сад по вечерам. Возможно, мы могли с ней подружиться. Я тут же ловлю себя на том, что почему-то думаю о ней в прошедшем времени.

Я дергаю заднюю дверь. Заперто. Естественно. В деревне люди более доверчивы, но в своем большинстве не настолько беспечны, чтобы оставлять двери незапертыми. В особенности те, кто нелюдим и не желает, чтобы в его отсутствие кто-то бродил по дому.

Я заглядываю в кухонное окно. Не считаю себя самым чистоплотным человеком, но это! Раковина завалена грязной посудой. Все поверхности уставлены пакетами и банками, коробками из-под пиццы и контейнерами из-под еды навынос.

Мне становится еще больше не по себе. Отшатнувшись от окна, я снова перевожу взгляд на окурки. В заднюю дверь, как и в переднюю, врезан автоматический замок. У нас был такой в нашем бывшем доме в Ноттингеме. И что мне совершенно точно известно об этих замках, так это то, как легко они захлопываются, и если ты регулярно выскакиваешь во двор на перекур, то, забыв прихватить ключи, рискуешь остаться снаружи перед запертой дверью. Обычно хватает одного раза, чтобы усвоить урок и изобрести систему страховки.

Я обвожу взглядом сад, и мое внимание привлекает перевернутый горшок для цветов. Я его поднимаю. Пусто. Ладно, это было бы слишком просто. Где я раньше прятала свои ключи? Я снова иду вокруг дома, возвращаясь к главному входу. Затем опускаюсь на колени возле заднего бампера автомобиля и заглядываю в выхлопную трубу. Бинго. Выуживаю ключи из трубы. Судя по всему, они тут оба – от передней и задней двери. Возможно, стоит еще раз постучать. Я хочу сказать, что поскольку у меня есть ключи, то, строго говоря, я не «взломщик», но все же собираюсь войти в дом без приглашения хозяев.

Я луплю кулаком по двери.

– Есть тут кто-нибудь?! Саффрон? Меня зовут Джек Брукс, я новый викарий. Можно с вами побеседовать?

Ответа нет. Разве что сетка на втором этаже дрогнула, или мне показалось? Нерешительно топчусь перед дверью, а затем вставляю ключ в скважину. Дверь отворяется.

– Эй? Есть кто-нибудь дома?

Тишина. Я осторожно вхожу в прихожую и инстинктивно зажимаю нос ладонью. Фу. Тут воняет. Воздух затхлый и мерзкий. Смрадный. Я делаю несколько шагов вперед.

– Саффрон? Меня зовут… чееерт!

Маленькая черная тень слетает вниз по лестнице и проскакивает у меня между ног. Вот дерьмо! Сердце уходит в пятки. Черт бы побрал эту проклятую кошку! Я выпустила чертовку на улицу.

Вхожу в кухню. Возможно, мне понадобится еда, чтобы приманить зверька обратно. Изнутри кухня еще больше напоминает место взрыва бомбы. Я ошеломленно озираюсь вокруг. Горы тарелок в раковине покрылись плесенью. Мусор вываливается из переполненного ведра на грязный пол. Кошачий туалет полон экскрементов.

Господи. Меня не удивила бы подобная разруха в студенческом жилище, но в доме женщины средних лет… К тому же матери… Я, скривившись, пячусь обратно в прихожую.

Дверь в гостиную справа от меня. Я заглядываю внутрь. Не так ужасно, как в кухне, но все равно достаточно отвратительно. Картонные коробки из-под пиццы, грязные тарелки и пустые пивные банки усеивают пол так густо, что деревянные половицы едва виднеются. В одном углу свалена одежда. На диване валяется скомканный спальный мешок. И рисунки. Они повсюду – рассыпаны на полу, лежат на стульях, расклеены по стенам. Можно было бы сказать, что это хорошие рисунки, если бы не их тематика. Это графические изображения убийств, расчлененки, изнасилований и пыток. Сатанистские символы. Пентаграммы. Крест Левиафана, демоны, черти. Широко открытыми глазами я смотрю на все эти ужасы, чувствуя, как у меня по коже ползут мурашки.

Это комната Ригли? Все указывает именно на это. В воздухе стоит резкий запах пота и гормонов. Но как могла Саффрон все это допустить? Или ее тут нет? Возможно, она уехала, оставив его одного.

Я возвращаюсь в прихожую и смотрю наверх, остановившись у подножия лестницы. Положив ладонь на перила, начинаю подниматься. Дурные предчувствия усиливаются. Чем выше, тем хуже эта жуткая вонь, тошнотворностью значительно превосходящая запахи прокисшей еды, пота и гормонов. Она почти невыносима. Достигнув площадки, я вынуждена закрыть нос изгибом локтя. Три двери. Слева – ванная. Справа – комната мальчика-подростка. Теперь я понимаю, почему Ригли тут не спит. С таким запахом это просто невозможно. И он исходит из комнаты, расположенной прямо передо мной. За закрытой дверью. Ну еще бы.

Я говорю себе, что мне незачем ее открывать. Мне незачем это знать. Я могла бы прямо сейчас позвонить в полицию, и пусть они со всем этим разбираются. Но мне нужно это знать. Собравшись с духом, я толкаю эту дверь.

– Господи Иисусе.

Я отворачиваюсь, и меня начинает рвать. Я ничего не успеваю подумать. Это рефлекторная реакция. Я несколько минут стою, сложившись пополам, чувствуя, как слюна капает из моего открытого рта. Я пытаюсь взять под контроль свой желудок, запретить себе кричать.

Наконец я выпрямляюсь и оборачиваюсь к комнате. На двойной кровати лежит тело. Или то, что от него осталось. Бо́льшая его часть впиталась в матрас. Биологические жидкости просачиваются в лужу на полу. Остальное – это почти не поддающаяся идентификации куча разлагающейся плоти и покрытой жуткими пятнами одежды. Пижама. Пряди спутанных темных дредов.

Саффрон Уинтер.

Должно быть, она умерла не менее двух месяцев назад. Как это произошло, ясно как день. Стена за кроватью покрыта узором из темно-бордовых брызг и пятен. На полу валяется острый нож, окрашенный в похожий красно-коричневый цвет.

Он убил ее, когда она спала, – думаю я. – Зарезал. Сколько раз он ее пырнул?

Мне нужно отсюда бежать. Нужно сообщить в полицию. Нужно… Скрип половицы за моей спиной. Нет. Я оборачиваюсь. С опозданием на пару секунд. Что-то тяжелое обрушивается мне на голову. С такой силой, что я чувствую хруст в позвоночнике. Ноги подламываются подо мной. Мгновение слепящей боли. Осознание, что я в беде. А затем – темнота.

Глава 54

Бебиситтер. Фло негодует. Она лежит на кровати в наушниках, слушая «Девятидюймовые гвозди». Майк Саддат сидит внизу. Наверно. Она не спускалась, чтобы встретить его или поздороваться. С какой стати? Она его сюда не приглашала. Он ей здесь не нужен. Что бы там ни думала ее мама.

Она знает, что подвела маму, но все равно не может справиться с возмущением. На хрен ей сдались и этот дом, и эта сраная деревня? На кой хрен ей эта Роузи и ее братец-дегенерат? И мамочку туда же за то, что она их сюда притащила, а заодно и тебя, Боже.

Фло отправила еще одно сообщение Ригли, но он не отвечает. От этого ее гнев становится еще сильнее, а к горлу подступает тошнота. Это что, гостинг? Он ее стесняется? Может быть, это его мама не позволяет ему ей писать? Или он точно такой же, как все остальные мальчишки, которые охладевают, получив свое? Не то чтобы он получил свое, но она-то была готова.

Может, открыть снапчат и поплакаться Кайли обо всем, что с ней происходит? Но на самом деле ей не хочется признавать, в какое дерьмо превратилась ее жизнь. В этом проблема с соцсетями. Они не созданы для негатива. Они предназначаются для того, чтобы люди демонстрировали все самое лучшее. Постили фотки с фильтрами, создавали лживый образ идеальной жизни. Но что делать, когда жизнь далека от идеала? Когда вокруг одно дерьмо. Когда тебе чудится, что тебя засасывает глубокая черная дыра, и сил выбраться наружу все меньше. Вот это долбаная веселуха.

И тут ее телефон жужжит. Сообщение. Она хватает его и смотрит на экран. Да. Ригли.

«Ты как?»

Она улыбается и пишет в ответ:

«Нормально. Как твоя лодыжка?»

«Могло быть хуже».

«Хорошо».

«Ты под арестом?»

«Нет, но мама считает, что ты приносишь несчастья».

«Может быть, она права».

«Нет. Ты не виноват».

«Все равно мне тошно. Это была моя идея».

«Я хотела пойти».

«Ты мне очень нравишься».

«Ты мне тоже нравишься».

«Твоя мама сейчас дома?»

«Нет. Зато тут ее бойфренд. Присматривает за мной».

«Бойфренд?»

«Не совсем. Просто друг».

«Ладно. Ты там держись. Скоро увидимся».

Он подписывается двумя черными сердцами.

Она смотрит на телефон, чувствуя тепло в груди. Ладно, может, все это, в конце концов, приведет к чему-то хорошему. Фло садится на кровати и осознает, насколько проголодалась. Она пропустила завтрак и ланч, а уже почти пять часов.

Она выключает музыку и выбирается из постели. Открыв дверь, шлепает вниз. До нее доносится голос Майка, который громко разговаривает по телефону в кухне.

– Два тела. В соседней деревне. Боже. Ну, это не совсем моя… ладно, да, хорошо, я возьмусь за это. Я тут неподалеку. Но пока что немного занят. В смысле – «чем»? Пишу рассказ о скелетах в колодце!

Фло входит в кухню. Он сидит у стола перед открытым ноутбуком. Рядом дымится чашка с кофе. Располагайтесь, как дома, – думает она.

Услышав ее шаги, он поднимает глаза.

– Слушай, я тебе перезвоню. – Он кладет телефон и улыбается. – Привет. Как ты?

Она в упор смотрит на него. Ей приходит в голову, что он очень даже ничего. Слегка грубоват и староват, но недурен собой. Небрит. Проседь в темных волосах, которые не мешало бы подстричь. От светло-голубых глаз лучиками разбегаются морщинки.

– В порядке. – Пройдя мимо него, она подходит к холодильнику. – И я не нуждаюсь в няньках.

– Я полностью с тобой согласен. Но твоя мама попросила, а я все еще в долгу перед ней за оказанную мне на днях помощь.

От внимания Фло не ускользает взгляд, брошенный им на телефон.

– Я ведь вас ни от чего не отрываю?

– Нет, нет, все нормально.

– Я слышала ваш разговор по телефону. Что-то насчет новых трупов.

– Подслушивала?

– У вас громкий голос.

– Ладно. В газете хотят, чтобы я осветил эту историю.

– Убийство?

– Ага. Двое пенсионеров в соседней деревне.

– Ого. Как все закрутилось в вашей глуши.

– Такой катавасии в Чепел-Крофт не было с тех пор, как на деревенской ярмарке кто-то испортил кабачок, удостоенный первой премии.

Фло не может удержаться от улыбки:

– Так поезжайте.

– Я дал обещание твоей маме.

– Я буду в порядке.

– Нет.

– Слушайте, а почему бы вам не написать ей сообщение и не спросить?

– Ну, я не знаю.

Она вытаскивает из кармана свой телефон.

– Хотите, это сделаю я?

– Нет, лучше я сам. Я не боюсь твоей мамы.

– Серьезно?

– Ну, разве что самую малость.

Он берет телефон и набирает сообщение.

Фло достает из холодильника немного сыра, помидоры и масло и начинает делать себе бутерброд. Его телефон свистит, сигналя о полученном сообщении.

– Что она пишет?

– Что уже едет обратно. Будет через десять минут. Так что мне незачем тут зависать, если у меня какие-то дела.

– Вот видите. – Фло оглядывается на него через плечо. Он явно пребывает в нерешительности. – За десять минут со мной точно ничего не случится.

– Лад-но. – Он закрывает ноутбук и сует его в сумку. – Но ты должна мне пообещать, что запрешь дверь на замок и не будешь открывать ее незнакомым людям.

– Я не тупая.

– Отнюдь. – Перебросив через плечо ремень сумки, он берет свою куртку. – Скажешь маме, что я позвоню ей чуть позже, хорошо?

– Хорошо.

– Запри за мной дверь. Договорились?

– Договорились.

– Отлично.

Она провожает его до двери и, выпустив наружу, решительно ее запирает. О боже. Она возвращается в кухню и наливает себе стакан апельсинового сока. Подойдя с ним к столу, она садится и принимается за бутерброд. Но не успевает даже откусить, потому что раздается стук в дверь. Да ну? Она кладет бутерброд на стол. «Скорее всего, это Майк, – думает она. – Наверное, что-то забыл». Тем не менее не помешает в этом убедиться.

Фло встает и проходит через прихожую в гостиную. Тут она осторожно выглядывает из окна, и ее брови взлетают вверх. Это еще что такое?

Она подходит к входной двери.

Не открывай дверь незнакомым людям.

Она отпирает дверь и рывком распахивает ее настежь.

– Что ты здесь делаешь?

Глава 55

Когда была маленькой, я больше других любила книгу под названием «Сова, которая боялась темноты».

Я всегда рассказывала ее себе вслух, когда мама меня наказывала. Я твердила себе: «Темнота – это классно, темнота хороша, темнота прекрасна, темнота добра».

Разумеется, когда я подросла, я распознала эту ложь. Темнота классная и хорошая, только если ты сова. Охотник. Хищник.

Если ты жертва, беспомощная и одинокая, темнота – это смерть.

Я открываю глаза и моргаю. Меня окружает густая непроницаемая чернота. Я лежу на боку, плечо затекло, и его сводит судорогой. Щека прижата к жесткому колючему ковру. Волокна щекочут мне нос, а некоторые застряли в горле. Я кашляю. Горячая острая боль окутывает половину головы. Что-то липкое коркой засохло вокруг уха и шеи. Я хочу поднять руку и прикоснуться к этой боли, но не могу ею пошевелить. Руки связаны у меня за спиной. Я не чувствую ног, но уверена, что с ними то же самое. Я связана по рукам и ногам. Я беспомощна в темноте.

Я пытаюсь справиться с паникой. Немного пошевелиться. Голова касается металла, и ее снова простреливает боль. Металл всего в нескольких дюймах надо мной. Я перекатываюсь на другой бок и снова утыкаюсь носом в грубую ткань. Я пытаюсь выпрямить ноги и понимаю, что не могу этого сделать.

Я в ловушке. Заперта в гробу. Похоронена заживо. Паника нарастает и грозит захлестнуть меня с головой. Нет. Подави ее. Останови ее. Этого не может быть. Воздуха не хватает, но все же он поступает… откуда-то. И этот запах… машинная смазка и масло.

Я напрягаю слух. Снаружи доносятся какие-то звуки. Птицы. Вечерние трели. Я на поверхности. Я понимаю, где я. Это не так жутко, как быть похороненной заживо, но не намного лучше. Я в багажнике машины. В багажнике машины Саффрон. В мозгу шевелятся смутные воспоминания. Я стою, глядя на ее труп. Какой-то звук за спиной. Начинаю оборачиваться, и тут – удар. Что-то обрушилось мне на голову. Парализующая боль. Но перед тем, как чернота сомкнулась вокруг меня, – взгляд. Серебристо-зеленые глаза.

Ригли убил свою мать. И жил с ее трупом, делая вид, что она жива. Сообщения, которые я получала, должно быть, писал сам Ригли. У меня все переворачивается в животе. И не только при мысли о разлагающемся трупе Саффрон, но при мысли о том, что этот мальчик – этот психопат – прикасается к моей дочери. Фло. О боже. Фло. Я должна предупредить ее.

И тут я слышу еще один звук. Хруст шагов по гравию. Шаги приближаются. Щелчок. Я щурюсь от внезапного луча света. Надо мной стоит какой-то высокий силуэт. Глаза приспосабливаются к свету.

Несколько мгновений мне кажется, я его не знаю. Сквозь туман страха и боли я понимаю, что его волосы стали короче. Теперь его голову покрывает очень короткий ежик. От этого он выглядит старше. Исчезло мешковатое худи. Он одет в темно-серую футболку, открывающую взгляду мускулистые руки.

– Привет, преподобная Брукс.

– Ригли.

Вот только мне трудно ворочать языком, и это звучит как «Уагла».

Он улыбается. И я вижу, что изменилось кое-что еще. Подергивания, странные судорожные движения – их нет. Он стоит прямо и совершенно неподвижно.

– Твои шудороги?

– Ах, вы об этом?

Он внезапно содрогается. Его конечности – будто бы бесконтрольно – сводит. Затем он выпрямляется и хохочет.

– Отличная игра, верно? Бедный дерганый Ригли. – Он присаживается на край багажника. – Вы когда-нибудь видели фильм «Подозрительные лица»? Классная картина. – Он наклоняется ко мне и шепчет: – Величайший трюк дьявола заключается в том, чтобы убедить мир в том, что его не существует.

Он спрыгивает с багажника.

– Люди не любят смотреть на калеку. Они испытывают от этого неловкость. Ну и, конечно, жалость. – Он подмигивает. – Таким образом многое может сойти с рук.

Я беспомощно смотрю на него.

– Што ты шабираешся шделачь?

– Ну, мы подождем, пока не начнет темнеть, и тогда поедем прокатиться. Вот только еще кое-что надо принести.

Он исчезает из моего поля зрения, оставив багажник открытым. Я кручусь и ворочаюсь, извиваясь из стороны в сторону, натягивая свои путы, но все бесполезно. Может, поднять крик? Но меня не услышит никто, кроме Ригли, а мне не хочется его злить. Я слышу насвистывание. Ригли уже возвращается. Он слегка прихрамывает – значит, действительно повредил лодыжку – и несет что-то длинное, завернутое в покрытые пятнами простыни.

Я леденею от ужаса, борясь с приступом тошноты.

– Нет.

Он улыбается:

– Простите, преподобная. Придется немного потесниться.

Затем он кладет разлагающийся труп Саффрон рядом со мной и захлопывает багажник.

Глава 56

Ее белокурые волосы затянуты в хвост. Она одета в джинсы и мешковатое худи. Руки засунуты глубоко в карманы. Бледное лицо, на котором написано раскаяние.

Фло смотрит на Роузи.

– Ты знаешь, что это может быть расценено как оказание давления на свидетеля.

– Я здесь не для этого. Честно. Я просто хочу поговорить.

– Зачем?

– Я… хочу попросить прощения.

– Отлично. Попросила. Пока.

– Подожди!

Вопреки своей воле Фло держит дверь чуть приоткрытой.

– Что?

– Послушай, я не ожидала, что все так далеко зайдет. Правда. И не я это придумала.

– Мне трудно себе представить, что Том может придумать хоть что-то.

– Я говорю не о Томе.

– Тогда о чем ты говоришь?

– Можно мне войти?

– А здесь сказать нельзя?

– Пожалуйста. Я принесла тебе вот это.

Роузи протягивает ей худи с Джеком Скеллингтоном. То самое, которое Фло одолжила Поппи в их первый день здесь. Кажется, это было сто лет назад.

Фло колеблется. Один на один она с этой сукой справится.

– Ладно. – Она вырывает из рук Роузи джемпер и приотворяет дверь чуть шире. – Но давай быстро. Мама вернется через пять минут и, если застанет тебя здесь, реально убьет.

Они входят в кухню и напряженно смотрят друг на друга.

– Ну? – говорит Фло.

– Слушай, я знаю, что ты меня ненавидишь.

– С какой это стати? Вы всего лишь стреляли в нас с Ригли. А потом бросили его в колодец.

– Я не бросала его в колодец.

– Ах да. Это сделал Том, верно?

– Нет.

– Что?

– Никто не бросал Ригли в колодец.

– Какого черта ты мне тут заливаешь?

– Ты видела, как мы бросаем его в колодец?

– Нет, но…

– Тебе не кажется странным, что он не покалечился?

– Возможно, ему просто повезло…

– Чья это была идея – встретиться там? Ригли, верно?

Фло смотрит на Роузи, чувствуя, что у нее пересохло в горле.

– Ну да.

– Все было запланировано. Надеть мешок тебе на голову. Напасть. Мы обвязали его веревкой и опустили в колодец. Тебя просто разыграли.

– Нет.

– Да.

– Зачем? Зачем тебе это нужно? Зачем это нужно Тому?

– Потому что ты сломала ему нос.

– Ты ненавидишь Ригли.

– О, как же непроходимо ты тупа.

Она подходит ближе. Фло инстинктивно пятится назад.

– Мы с Ригли. Мы вместе. Родственные души. – Она улыбается. – Если тебя это утешит, ты действительно ему немного нравилась. Но меня это не устраивало. Поэтому я потребовала от него подтверждения своего отношения ко мне. Он должен был тебя трахнуть.

– Я тебе не верю.

– Он сказал мне сюда прийти.

– Вот-вот приедет моя мама.

– Не-а, не приедет.

Роузи вытаскивает руку из кармана. У нее в кулаке зажат зазубренный нож. Нож из комплекта для экзорцизма. Фло поклялась маме, что Ригли его не брал. Ее внутренности сводит страх.

– Мы так с тобой повеселимся, Вампирина.

Глава 57

Он наблюдает за часовней, лежа на животе в сухой траве, укрывшись за высоким надгробием. Он не решается подойти ближе. Пока не решается. Не после того, как ее дочь вчера заметила его в окне. Еще не стемнело.

Он больше не имеет права на ошибки. Но это трудно. Боль не прекращается ни на секунду. Он устал. В голове какое-то странное ощущение, а мысли ленивые и неповоротливые. Ему кажется, что все его тело постепенно замедляется и вот-вот остановится.

Ранее он слышал гул полицейского вертолета. Ищут. Вероятно, уже обнаружили тела. Пока что его не заметили. Но он не сможет прятаться вечно. Грязного, источающего смрад человека с загноившейся лодыжкой трудно считать неприметным.

Но он проделал такой путь.

Ему необходимо ее увидеть, поговорить с ней. Вот и все.

В прошлый раз он наломал дров. Сплоховал, и очень сильно. Все те годы, пока он ее искал, его единственной зацепкой было письмо, которое она ему прислала, и выцветшая почтовая марка. Он нашел ее совершенно случайно. На бесплатной кухне. Он топтался в очереди вместе с другими бездомными и вдруг увидел ее. Она улыбалась и выглядела счастливой в ослепительно-белом воротничке вокруг шеи. Он не верил своим глазам, но свою сестру узнал бы где угодно.

Он не осмелился с ней заговорить. Выжидал, наблюдал за ней, обдумывая лучший подход. Он всегда был таким. Наблюдателем. Не спешил переходить к действиям, если только его не захлестывал гнев. Как с мамой. Она его довела, и он сорвался. Только потом он осознал, что сорвался с хлебным ножом в руке.

С ее мужем вышло точно так же. В ту ночь в церкви. Он не хотел причинять ему вред. Разве что совсем чуть-чуть. Он же видел, как тот обращается с его сестрой. Как кричит на нее, бьет. Он хотел его наказать. Но зашел слишком далеко.

Когда она пришла в тюрьму его навестить, то сказала, что прощает его. Но заставила пообещать, что он никому о них не расскажет. И он согласился. Он знал, что подвел ее. Она сказала, что еще вернется. Но так и не вернулась. И он ее тоже за это прощает.

Сейчас ее дома нет. Только дочь. И еще пришла какая-то девочка. Он не может сказать наверняка, но кажется, что это та самая, вчерашняя девочка.

Когда мальчик пришел в тот заброшенный дом, он спрятался в подвале. Он слышал голоса наверху. А потом крик. Он выскочил наружу. Прогнал нападавших и освободил девочку. Когда понял, кто она, он спрятался опять. Не хотел, чтобы она его увидела. Еще не время.

Как странно, что ее дочь только что впустила в дом ту, кто на нее напал. Он не уверен, что ему следует вмешаться, и пока просто наблюдает. Присматривает за племянницей. Членом своей семьи. Он улыбается, потом зевает. Скоро она вернется домой. Они будут вместе. Наконец-то.

Глава 58

Я не могу сказать точно, сколько времени лежу здесь, в темноте, чуть ли не в обнимку с разлагающимися останками Саффрон. Вначале я утратила самообладание. Кричала. Била пятками по багажнику. Я чувствовала, как одна за одной лопаются тонкие нити, удерживавшие меня в рамках вменяемости.

А затем крошечный участок моего мозга потянулся и прочно уцепился за реальность. Бывало и хуже. Ты выжила. И сейчас тоже выживешь. Ты обязана. Ради Фло.

Я должна хранить спокойствие. На чем-то сфокусироваться и отключиться от жары, запаха, иррационального страха шевелений в темноте рядом со мной. Тяжелого влажного дыхания и костлявых рук, пытающихся развернуть грязную простыню.

Прекрати. Просто прекрати.

Саффрон мертва, а мне необходимо остаться в живых. Ради своей дочери. Она все еще дома, с Майком? Пытались ли они со мной связаться? Начинают ли волноваться, возможно, подумывают о поисках, о том, что нужно обратиться в полицию? Или пока просто выжидают?

Время. Сколько я уже здесь нахожусь? Я приехала к дому около четырех. Мое восприятие искажено. В темноте, в страхе и страдании время течет медленнее. Но со времени моего приезда уже, наверное, прошло несколько часов. Сейчас, должно быть, уже восемь или девять. Снаружи уже, вероятно, смеркается. Ригли сказал, что хочет дождаться темноты.

И вот тогда мы поедем прокатиться.

Он умеет водить машину? Надо полагать, да. Обычное дело для деревни. У многих родителей есть своя земля, и дети садятся за руль еще до семнадцати лет. Но куда мы поедем? Что он задумал?

Я напрягаюсь. Снова слышны шаги, хруст по гравию, металлический лязг открывающейся двери. Что-то запихнули на заднее сиденье. Хлопает дверца. Затем скрип, проседание под весом усаживающегося на водительское сиденье человека. Заводится двигатель. Мы едем. Меня швыряет и подбрасывает в багажнике. Через спущенные шины я чувствую каждую выбоину на дороге. Меня прижимает к мягкому разлагающемуся телу Саффрон, и вытекающие из него жидкости все сильнее пропитывают мою одежду. Наконец все заканчивается. Машина рывком останавливается. Я лежу, тяжело дыша и прислушиваясь. Ригли выбирается из машины. Забирает что-то с заднего сиденья. Багажник внезапно распахивается. Свежий воздух. Я жадно втягиваю его в легкие.

Ригли наклоняется и вынимает тело Саффрон. Я пытаюсь сфокусировать зрение. Еще не окончательно стемнело. Сумерки. Он кладет ее тело в… тачку. Накрывает одеялом. Но где мы? Я вижу небо, россыпь звезд. Справа от меня ограда, ворота. Я их узнаю. Часовня. Мы возле часовни.

Я должна кричать, звать на помощь. Похоже, я снова могу ворочать языком. Кто-то может проходить мимо и услышать меня. Как будто прочитав мои мысли, Ригли оборачивается и вытаскивает что-то из кармана. Он наклоняется, хватает меня за волосы и сует мне в рот грязную тряпку.

– Я сейчас вернусь.

Багажник снова захлопывается. Я пытаюсь выкричать свое отчаяние сквозь тряпку. Хотя тело Саффрон исчезло, запах сохраняется. Я пытаюсь перекатиться в более удобное положение, ослабить судороги в руках и ногах. Зачем мы здесь? Какого черта он задумал? И как насчет Фло и Майка? Страх жадно вгрызается в мои внутренности.

Спустя несколько минут багажник снова открывается.

– Ваша очередь.

Он на удивление силен. Я чувствую, как он поднимает меня и бросает в тачку. Со связанными ногами и руками, с торчащей во рту тряпкой сопротивляться невозможно. Я пытаюсь оглядеться. Мы на стоянке перед часовней. Машина стоит задним бампером к зданию. В этой темноте что-либо разглядеть почти невозможно, разве что смутные очертания фигуры с тачкой, в которой лежит что-то темное. Единственный источник света – узкий осколок месяца. Отчаяние тяжелым грузом давит мне на грудь.

Ригли катит тачку к часовне. Меня трясет и бьет о металл. Я бросаю взгляд на наш дом. Внутри горит свет. Но есть ли кто дома?

– Знаешь, все сложилось как нельзя лучше, – буднично рассказывает Ригли. – Я уже давно думал, как мне избавиться от маминого тела, а тут такой подарок – этот склеп. Для трупа нет места лучше, чем погребальная камера, верно?

Дверь в часовню открыта. Должно быть, он забрал мой ключ. Тачка подпрыгивает на пороге, и он вкатывает меня внутрь.

– Вот мы и дома.

С громким лязгом дверь захлопывается за нами, скрежещет в замочной скважине ключ.

Я изумленно озираюсь вокруг. Часовня озарена свечами. Они торчат из горлышек бутылок, которые стоят на скамьях, на алтаре и полу. В воздухе чувствуется запах тающего воска и еще какой-то резкий химический запах.

Но не это заставляет меня обмочиться от ужаса.

Перед алтарем стоит пластиковый стул. Над ним, переброшенная через потолочную балку, болтается петля.

Ригли выдергивает кляп у меня изо рта.

– А вот теперь неплохо бы и помолиться.

Глава 59

Я смотрю на веревку, и до меня начинает доходить.

– Это был ты. Ты убил преподобного Флетчера.

– Ну, строго говоря, он убил себя сам. Так же, как это сделаешь ты.

Он вынимает из кармана маленький острый нож, наклоняется и перерезает пластиковый шнур на моих лодыжках.

– Вставай.

– Нет.

Он наклоняет тачку, и я вываливаюсь из нее лицом вниз. В последнюю секунду мне удается извернуться и упасть на бок, едва не сбив свечу. Я чувствую жар пламени у самых кистей.

– Как? Как ты заставил его это сделать?

Ригли ухмыляется, затем сует пальцы в рот и свистит. Из маленького офиса появляется чья-то фигура. Роузи Харпер. Какого черта? Она подходит и останавливается рядом с Ригли. Он обхватывает ее локтем за горло и прижимает к мягкой плоти ее шеи нож.

– Залезай на стул, накидывай петлю на шею, или я ее убью.

– Пожалуйста. Не делай мне больно.

Глаза Роузи наполняются слезами.

– Делай, что говорю, – рычит Ригли. – Или я убью ее медленно.

Я в ужасе смотрю на них обоих. Внезапно Ригли разворачивает Роузи к себе и они целуются долгим и жадным поцелуем. Я чувствую, как слабость охватывает все мое тело. Они хохочут.

– Посмотри на ее лицо, – говорит Роузи.

Ригли оборачивается ко мне:

– Это было так легко. Этот старый вялый козел сам туда залез и сам себя вздернул. Ты бы видела его глаза, когда он понял, что его обдурили.

Я рывком сажусь, удерживая кисти рук над пламенем свечи у себя за спиной.

– Почему?

– Потому что, когда я был в приюте, еще до усыновления, меня насиловал священник. Это ты хочешь услышать? Нужны причины? Нужна исповедь, чтобы все, как положено? Как в кино? Тебе будет от этого легче?

– Возможно.

– Что ж, я подыграю. Флетчер был пидором и лжецом. Раньше мы всегда были вдвоем с мамой, а потом откуда-то появился он. Он все время торчал у нас дома, разговаривал с ней о книгах, истории и прочем дерьме. И делал вид, что она его интересует.

– Ты ревновал?

– Нет. Он ее использовал. Она ему не нравилась в этом смысле, но она этого не понимала. Тупая сука. Однажды мамы не было дома, а я занимался отжиманиями в саду. Флетчер вышел из-за угла и увидел меня.

– Он понял, что ты симулировал дистонию?

– Ага. И сказал, что если я сам не расскажу все маме, это сделает он.

– Она даже не догадывалась?

– Мама была так озабочена своим писательством, что не заметила бы, даже если бы у меня выросла вторая долбаная башка. Кроме того, ей нравилась идея усыновления калеки. Собственно, именно поэтому я и начал симулировать отклонения – чтобы выделяться из толпы никому не нужных засранцев. И Флетчер собирался все испортить.

– И за это он должен был умереть?

– Я пытался его отпугнуть, заставить уехать…

Еще один кусочек головоломки становится на место.

– «Сожженные девочки», приколотые к его двери? Пожар в часовне?

– Тупой долбодятел не понял намеков.

– А как насчет Саффрон? Ее зачем убивать?

– Лживый пидор все-таки ей рассказал. Когда он умер, она поняла, что тут что-то нечисто. Начала задавать вопросы. – Он пожимает плечами. – Она меня просто достала…

Я чувствую, как кожа на запястьях натягивается от жара, но также чувствую, как размягчается тонкий пластиковый шнур.

– Я туда не полезу. Не собираюсь облегчать тебе задачу.

– Полезешь.

Он кивает Роузи, и та снова исчезает в офисе. Мгновение спустя она выходит оттуда, а рядом с ней – тонкая фигурка с бледным лицом.

И тут я понимаю, что он прав. Я убью себя сегодня вечером.

Глава 60

Должно быть, он уснул (или потерял сознание) на какое-то время. Когда он открывает глаза, уже темно. Все тело занемело. Он замерз и дрожит. И только его лодыжка кажется комком вулканической лавы.

Он смутно осознает, что обморок, дрожь и жар – это признаки свирепствующей в его организме инфекции.

Но ему сейчас не до этого. Он садится, пытаясь сориентироваться.

Кладбище. Да, вот он где. Он приглядывает за ней. Она дома? Он нашаривает взглядом домик. Тот погружен во тьму. Но в церкви мерцает свет. Нет, это не свет. Это язычки пламени. Вроде свечей.

Откуда в часовне свечи? Что-то здесь не так. Он это нутром чует.

Преодолевая апатию и боль, он поднимается на ноги и, хромая, медленно бредет через кладбище.

Глава 61

– Мам!

Я смотрю на дочь.

– Все хорошо, милая. Ты в порядке?

Ее руки связаны за спиной, к которой Роузи приставила нож. Зазубренный нож из комплекта для экзорцизма.

– Ты была права, мама. С самого начала.

Я грустно улыбаюсь:

– К сожалению, мне остается только сказать: «А я тебе говорила»…

– Мило, – вмешивается Ригли.

Роузи толкает Фло к нему, и он обхватывает локтем уже ее шею. Вторую руку он протягивает к Роузи.

– Солнышко, я думаю, мне понадобится нож побольше.

Она улыбается, забирает у него маленький нож и подает ему зазубренный. Он приставляет лезвие к глазу Фло. И я знаю, что на этот раз он не притворяется.

– А теперь залезай на стул.

– Мама, – скулит Фло, – он все равно меня убьет.

– Но я могу сделать это быстро или медленно. Я могу начать ее резать понемногу и прямо у тебя на глазах.

– А что потом? Ты думаешь, тебе удастся убедить людей в том, что я убила собственную дочь, подожгла часовню и повесилась?

– Преподобная, вам оказалось так трудно тут обосноваться. Вас все еще терзает чувство вины из-за того, что произошло в вашей прошлой жизни. На самом деле это было просто неизбежно. – Он пожимает плечами. – Знаете, почему я люблю огонь? Огонь все скрывает. К тому времени, как полиция начнет о чем-то догадываться, нас и след простынет.

– Сассекские Бонни и Клайд. – Я перевожу взгляд на Роузи. – Ты на самом деле считаешь, что тот, кто способен на все это, не избавится в два счета и от тебя, если ему это понадобится?

– Заткнись и залезай на стул, – рычит она.

Пламя так обжигает запястья, что я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать, но я чувствую, как поддается шнурок. Мои руки уже свободны, но я продолжаю держать их за спиной. Затем поднимаюсь и спиной вперед бреду к стулу.

Ригли улыбается:

– Вот видишь. Я говорил тебе, что ты это сделаешь.

Я оборачиваюсь. И вместо того чтобы залезть на стул, я его хватаю и швыряю в Ригли.

Брось что-нибудь в человека, и он попытается защититься от летящего в него предмета. Ригли инстинктивно поднимает руку. Стул врезается ему в запястье и выбивает из руки нож. Фло мгновенно использует его замешательство. Она что есть силы наступает ему на ногу и высвобождается из хватки. Стул опрокидывает несколько свечей. Они падают на пол, и мощные языки пламени взвиваются в воздух. Я вспоминаю, что это за резкий химический запах. Жидкость для розжига.

– Беги! – кричу я дочери.

Она разворачивается и мчится к двери. Роузи гонится за ней и хватает за руку. Но не успевает она замахнуться ножом, как Фло бьет ее головой в переносицу. Роузи с воплем складывается пополам. Фло бьет ее коленом в лицо, и Роузи оседает на пол. Молодчина. Фло возится с ключом, и вот она уже выскакивает за дверь и скрывается в темноте.

Но моя радость оказывается преждевременной. Ригли по-прежнему отрезает мне путь к спасению. Он идет на меня. Я пячусь, опрокидывая очередную свечу. Он бросается на меня, я пытаюсь увернуться, но он проворнее. Он бьет меня в лицо. Я теряю равновесие. Падая на спину, я с силой ударяюсь головой о каменные плиты. Перед глазами вспыхивают искры. Ригли прыгает на меня сверху и сдавливает пальцами мое горло.

– Гребаная сука.

Я извиваюсь, пытаясь сбросить его с себя и попутно переворачивая расставленные вокруг свечи. Его хватка такая крепкая. Мне трудно дышать. Я хватаю его за руки, пытаясь разжать эти пальцы, и чувствую жар разгорающегося вокруг нас пламени. У меня есть лишь одно преимущество. Мой вес. Я перекатываюсь направо, увлекая за собой Ригли. Он попадает в огонь. Он кричит, когда вспыхивает его футболка.

Хватка на горле ослабевает. Я ловлю ртом воздух и сажусь. Ригли катается по полу, пытаясь сбить охватившее его пламя. Я ползу прочь. Под скамьями блестит что-то металлическое. Зазубренный нож. Я тянусь к нему. Чья-то рука хватает меня за волосы и дергает назад.

Его дыхание обжигает мне ухо.

– Я так тебя трахну, что ты себе и не представляешь.

Мои пальцы касаются вытертой костяной рукояти… и сжимаются на ней.

– Слишком поздно.

Я оборачиваюсь и остервенело наношу удар. Чисто случайно лезвие погружается в его плоть, и я слышу, как он стонет от боли. Его глаза расширяются. Он смотрит вниз, хватается за живот и опускается на пол.

Тяжело дыша, я вскакиваю на ноги. Пламя стремительно распространяется. Оно лижет скамьи, пожирая старую сухую древесину. Роузи исчезла. Мне нужно выбраться отсюда. Найти дочь.

– Пожалуйста, – стонет позади меня Ригли. – Помоги мне.

Я оглядываюсь. Он скорчился на полу, прижимая ладони к животу. По темно-серой футболке расползается еще более темное пятно. Местами ткань расплавилась, прилипнув к обгоревшей плоти. Он кажется очень худым, юным и испуганным.

– Ты не можешь меня здесь оставить. Ты священник.

Он прав. Я неохотно возвращаюсь и приседаю на корточки рядом с ним. Кладу ладонь ему на лоб. Я священник. Божья женщина.

Но я также мать.

– Прости.

Я поднимаю нож и снова втыкаю его в живот Ригли. Изо всех сил. По самую рукоять. У меня на глазах его поглощает тьма.


Я встаю. Мышцы отказываются мне служить. Пошатнувшись, я пытаюсь опереться на скамью, но они все в огне. В воздухе клубится густой дым. Горло саднит от жара. До двери так далеко. У меня нет сил.

Я делаю шаг вперед, но ноги подламываются подо мной, и я оказываюсь на коленях. Я смотрю на огонь. Глаза слезятся и… горят. Я вижу что-то сквозь застилающие их слезы.

Две фигуры. Девочки. Всегда девочки. Они стоят рядом. Снова целые. Языки пламени нимбом окутывают их головы и крыльями вырываются из их спин. Они протягивают ко мне руки. Я тянусь к ним, почти не ощущая пламени, обжигающего кончики моих пальцев.

Они пытались предостеречь Фло, – думаю я. – Пытались предостеречь преподобного Флетчера.

Они являются тем, кого подстерегает несчастье.

– Спасибо, – шепчу я.

Веки начинают опускаться. И тут я вижу еще одну фигуру. Огромная и темная, она широкими шагами проходит между девочками. От нее исходит зловоние – что-то гниющее. Она нависает надо мной подобно демону мщения.

Я поднимаю глаза и смотрю ему в лицо. Я его знаю.

Я падаю назад, но его руки подхватывают меня и выносят из пламени.

Глава 62

Воспоминание. Он стоял возле часовни с мамой и сестрой. Сестра держала его за руку. Ночной воздух был прохладным и пах дымом.

У подножия большого монумента на кладбище горел костер, а вокруг него стояла толпа. Люди болтали и смеялись. Языки пламени взлетали в ночное небо, окрашивая лица в оранжевый цвет, искажая улыбки, превращая их в безумные оскалы.

На раскладном столе дымились большие чаны с сидром, сладким и пряным. Жители деревни половниками разливали сидр в грубые глиняные кружки и жадно пили. После боя часов над часовней к людям вышел викарий – суровый и торжественный в своем черном облачении. Он обвел взглядом собравшихся.

– Благодарю всех, кто пришел почтить память сожженных девочек, почтить память наших предков, умерших за свои верования. Мы благодарим их за принесенную жертву и молимся за их души. И так же, как сассекские мученики предали огню свои тела ради вечной жизни, мы делаем в их честь собственные подношения. Прошу вас присоединиться к чтению молитв Мученикам.

Люди начали нараспев декламировать:

За мучеников мы
Через огонь уходим.
Души на свободе.
В небеса восходим.

– А теперь прошу вас предать огню ваших «сожженных девочек».

У него на глазах люди по очереди поднимали вверх маленьких сплетенных из веточек кукол и бросали их в костер. Мама толкнула его локтем. Он вынул из кармана свое грубоватое творение. Но он не хотел с ней расставаться. Не хотел, чтобы она горела. В конце концов мама вырвала куклу из его рук и швырнула в огонь.

Крошечная плетеная кукла изогнулась и почернела, а затем побелела, превращаясь в пепел. Заживо поглощенная голодными языками пламени.

Он чувствовал, как жар струится по его собственному телу. Он закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза.

Глава 63

(Две недели спустя)


– Картошка фри.

Фло плюхается на скамью рядом со мной и сует мне в руки контейнер с жирной картошкой. В нос бьет запах жареного масла и уксуса.

– Мням, – говорю я, хотя мне совершенно не хочется есть.

Деревянной вилкой я тыкаю в картошку и смотрю на море. Сегодня довольно унылый день. Как будто застиранное, серое небо, море негостеприимного грязно-коричневого цвета. Это скорее похоже не на воду, а на грязь, по которой можно дойти до самого горизонта.

Мы остановились в обшарпанном гостевом доме в окрестностях Истборна[13]. В нем нет ни изысканности, ни особого комфорта, но это все, на что расщедрилась церковь, и это вывело нас из-под прицела вторгшейся в Чепел-Крофт прессы. Я не смогла защитить свою дочь от Ригли, так по крайней мере защищу от последствий этой истории.

Майк держит нас в курсе всего происходящего, хотя даже он не знает, где мы находимся. Я не вполне простила его за то, что он оставил Фло одну на милость психопатов. Впрочем, я понимаю, что его ввело в заблуждение сообщение, отправленное Ригли с моего телефона. Точно так же тот одурачил очень многих, рассылая сообщения с телефона своей мертвой матери.

Я размышляю над тем, как легко в наше время прикидываться кем-то другим. И все благодаря нашему нежеланию вступать в личное общение, просто разговаривать с людьми. Мы полагаемся на эсэмэски и электронные письма, не подвергая сомнению личность человека, который за ними стоит. Пароли можно подобрать. Для доступа к моему телефону Ригли было достаточно использовать мой палец, пока я была в бессознательном состоянии. С другой стороны, Ригли дурачил всех даже в процессе личного общения.

Величайший трюк дьявола заключается в том, чтобы убедить мир в том, что его не существует.

Роузи во всем созналась, но утверждает, что это все была инициатива Ригли. Она его боялась. Он ее контролировал. Она сама была жертвой его манипуляций. Ее широко раскрытые невинные глаза необыкновенно убедительны. Я надеюсь, ей не удастся уйти от наказания. Но она отличная актриса, а у Саймона Харпера очень глубокие карманы, и он способен оплатить самую лучшую защиту. Не всегда в судах торжествует справедливость.

Двоюродный брат Роузи Том отрицает то, что он знал о чем-либо, кроме «розыгрышей», устроенных для Фло. Я склонна ему верить. Мелкое хулиганство – это одно, а убийства – совершенно другое.

Меня допросили, но опровергнуть мое заявление о том, что это была вынужденная самооборона, невозможно. Как заявил сам Ригли – «огонь все скрывает».

Многое до сих пор объяснить не удается. Например, убийство пожилой четы в соседней деревне. Не на все вопросы получается найти ответы. И не всегда можно понять мотивы человеческих поступков. Хотя Ригли считался трудным подростком, никто из работавших с ним специалистов не разглядел каких-либо психопатических черт.

У них просто неправильная комплектация. Это не подлежит ремонту.

Я смотрю на Фло. Надеюсь, что сумею ее отремонтировать. Она почти не говорит о том, что случилось. С виду с ней все хорошо, разве что болтает она меньше обычного. Но я вижу по ее глазам, насколько она травмирована. Я надеюсь, что это пройдет. Она еще совсем юная. Есть время излечиться. Хотя на самом деле полностью устранить травму невозможно. Наш рассудок отлично справляется с ремонтом – тяжелые воспоминания накрываются слоями новых переживаний, подобно тому, как старая рана затягивается новой кожей. Но шрам остается, хотя болит меньше и со временем становится малозаметным.

Она смотрит на меня:

– Ты не хочешь картошку?

Я корчу гримасу:

– Вообще-то я не особо голодна.

Она слабо улыбается:

– Я тоже.

Несколько мгновений мы просто сидим и смотрим на море.

– Почему море здесь всегда похоже на плохой чай?

– Понятия не имею. И все равно смотреть на него приятно, разве нет?

– Ну такое.

– И тебе полезен морской воздух.

– Воняет канализацией и дерьмом чаек.

– Судя по всему, ты идешь на поправку.

– Вроде того. – Она опускает голову. – Я все равно думаю о Ригли.

– Ну, прошла ведь всего-то пара недель.

– Это ненормально, что мне жаль, что он умер, после всего, что он сделал?

– Нет. Мне кажется, именно из-за того, что он умер, так трудно принять то, что он сделал. Его смерть лишила тебя возможности разобраться в своих чувствах.

– Ага, наверное. Когда я о нем думаю, все равно вижу того Ригли, которого, как мне казалось, я знала. Того, который мне нравился. Того, который меня смешил и цитировал Билли Хикса.

– Это естественно. Но ты его забудешь.

Надеюсь.

– Ты забыла папу?

Я напрягаюсь.

– Да. Но если честно, я забыла его задолго до того, как он умер.

– Что ты имеешь в виду?

– Наш брак не назовешь счастливым, Фло. Он был глубоко несчастным человеком и иногда вымещал это на мне. Я не оплакивала его смерть. Она меня шокировала и разгневала, но это был уже не тот человек, в которого я влюбилась. – Я выжидаю, пока Фло воспримет эту информацию. – Прости, мне следовало быть с тобой честнее.

– Все нормально, – помолчав, отвечает Фло. – Жизнь сложная штука, верно?

Я одной рукой обнимаю ее за плечи.

– Верно, но мне кажется, наша жизнь сложнее, чем у других, и я не хочу, чтобы ты пришла к выводу, что больше никогда и никому не будешь доверять.

– Я знаю. Но, возможно, мне еще долго ни с кем не захочется встречаться.

– Что ж, будучи твоей мамой, я счастлива это услышать.

Еще одна полуулыбка.

– Мам, когда мы сможем вернуться домой?

– Часовню отремонтируют еще не скоро, так что…

– Нет, я имею в виду домой, в Ноттингем.

– Ясно. Ну… – Я делаю глубокий вдох, готовясь поделиться с ней тем, о чем уже какое-то время размышляла. – Прежде чем мы сможем принять окончательное решение, мне необходимо поговорить с епископом Деркином, но… что, если мы не будем возвращаться в Ноттингем? Что, если мы уедем в какое-то другое место? Подальше.

– Например?

– В Австралию.

Прежде чем она успевает ответить, я чувствую, как у меня в кармане начинает вибрировать телефон. Я его вытаскиваю и смотрю на Фло.

– Это Майк.

Она кивает, давая понять, что я должна ответить на звонок.

– Алло?

– Привет.

– Как вы там поживаете?

– У нас все в порядке.

– Хорошо.

– А у вас как дела?

– Немного спокойнее. Прессы меньше. Большая часть расследования теперь ведется в лаборатории, а это растянется на несколько недель.

– В «Месте преступления» все происходит гораздо быстрее.

Он усмехается:

– Кто бы мог подумать, но там все не слишком реалистично.

Повисает пауза.

– А ты как? – спрашиваю я.

Новости о Роузи возобновили интерес к смерти его дочери. Поппи начала рассказывать, как жестоко обращалась с ней сестра. К примеру, именно она втолкнула ее на бойню в тот день, когда мы познакомились. Мне хочется знать, прозрели ли Саймон и Эмма в отношении своей старшей дочери и того, на что она способна.

– Я в порядке, – говорит он. – Какова бы ни была правда, ее уже не вернуть, не так ли?

– Ты прав.

Мы снова замолкаем. Затем он говорит:

– Кстати, интересная новость. Помнишь скелеты в колодце? Полиция почти уверена, что один из них – это Мерри. Возраст соответствует, и они нашли цепочку с буквой «М». Судя по всему, и Мерри, и Джой носили цепочки со своими инициалами.

– А второй скелет?

– Это не Джой. Это женщина постарше, которая уже рожала. Предположительно, это мать Мерри. Ее убили позже, а труп тоже бросили в колодец.

– Ясно, – безразличным тоном говорю я. – Видимо, колодец – это удачный тайник для трупов.

– Ну да. Полиции не терпится найти младшего брата Мерри.

– Понятно.

– И это еще не все.

– Что еще?

– Мерри была беременна.

Глава 64

Говорят, что хуже всего не знать. Но иногда знать ничуть не лучше. Знать – означает обнаружить ту самую иголку в стоге сена только для того, чтобы понять, что именно она не позволяла стогу обрушиться и накрыть тебя с головой.

Я должна сделать несколько звонков. Первым делом я звоню епископу Деркину.

– Мне просто нужно, чтобы вы честно ответили на один вопрос.

– Это так необходимо?

– Когда всплыло мое имя в связи с вакансией в Чепел-Крофт?

– Вскоре после отставки преподобного Флетчера.

– Значит, до его смерти?

– Да.

– А кто предложил именно меня?

– Ну, как вам известно, я разговаривал с епископом Гордоном из уэлдонской епархии.

– Да, это я знаю. Но кто дал ему мое имя?

– Это имеет значение?

– Да. Имеет.

Видимо, что-то в моем тоне кажется ему убедительным. Он несколько минут размышляет, а затем отвечает на мой вопрос.

Следующий звонок – матери Кайли, Линде. Я прошу ее об одолжении. Она с радостью соглашается.

Когда я говорю об этом Фло, та недоверчиво смотрит на меня.

– Ты хочешь сказать, что я проведу пару ночей у Кайли? А как же ты?

– Мне нужно закончить тут кое-какие дела. Скучища.

Она долго на меня смотрит, а затем внезапно бросается ко мне и обнимает с такой силой, что мне трудно дышать.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже люблю.

– Только не делай глупостей.

– Это ты мне? За кого ты меня принимаешь?

Она отстраняется и смотрит на меня:

– За свою маму.


Я провожаю Фло, машу вслед поезду, а затем сажусь в машину и направляюсь обратно в Чепел-Крофт. Я проезжаю через всю деревню и останавливаюсь у того же обветшалого викторианского дома, в котором побывала чуть больше двух недель назад. С тех пор столько всего произошло. И я много всего передумала.

Я подхожу к двери, но она отворяется прежде, чем я успеваю постучать.

– Преподобная Брукс.

– Аарон.

– Я вас ждал.

Он открывает дверь шире, и я вхожу.

– Как дела у вас и вашей дочери?

– Спасибо, лучше. Я до сих пор не поблагодарила вас за звонок в службу 999.

Когда Фло выскочила в ночь, ей удалось остановить машину. Это оказался Аарон. Как выяснилось, он проезжал мимо каждый вечер, проверяя, в порядке ли часовня. Странное, маниакальное поведение в этом случае оказалось поистине милостию Божией.

– Не стоит благодарности. А как вы чувствуете себя, преподобная? Наверное, непросто примирить вашу веру с тем, что вы совершили?

– Иногда выбирать не приходится, – сухо отвечаю я.

– Я молился за вас.

– Спасибо. – Я натянуто улыбаюсь. – А теперь, как я уже сказала по телефону, мне хотелось бы поговорить с вашим отцом.

– А я сказал вам – вы его видели. Он не может говорить.

– Но он может слушать.

Я умоляюще смотрю на него. Наконец он кивает.

– Пять минут.


Марш в сознании, но это ненадолго. Дыхание дается ему с трудом. Казенный запах стал еще сильнее. И появилось что-то еще. Это не очень заметно. Но любой, кто был рядом с больным человеком ближе к концу, узнает этот запах. Это запах смерти.

Я сажусь на стул рядом с кроватью и думаю о том, как бывают жестоки жизнь и болезнь. Стал бы хоть кто-то из нас бороться за жизнь, зная, что его ожидает вот это? Затем я напоминаю себе, что, по крайней мере, у Марша был выбор. По крайней мере, у него не отняли жизнь в самом ее начале.

– Здравствуйте, преподобный Марш.

Он смотрит на меня и моргает.

– Вы ведь меня помните?

Едва заметное движение головы. Кивок? Или непроизвольное сокращение мышц? Трудно сказать наверняка.

– Хорошо. Тогда я буду краткой. Мы обнаружили расположенный под часовней склеп. И тело Бенджамина Грейди.

Его дыхание на мгновение прерывается. Я наклоняюсь ближе.

– Я знаю, что вы причастны к тому, что оно там оказалось. Я думаю, вы сделали это, чтобы защитить себя и свою семью от скандала. Мне бы хотелось думать, что вы сделали это также для того, чтобы защитить кого-то еще. Совсем юную и испуганную девушку. Это так?

Еще одно движение головой.

– Но вот в чем дело. Мы оба знаем, что Грейди убили не в церкви. Его тело доставили туда из другого места. И я вспомнила, что сказала мне Джоан Хартман: вы не водите машину. Значит, в ту ночь вам кто-то помог.

Его глаза беспомощно смотрят на меня.

– Я практически уверена, что знаю, кто это был, поэтому просто назову вам имя, а вы дадите мне знать, права ли я. – Я улыбаюсь. – Пора исповедаться.

Глава 65

– Джек, как я рад тебя видеть. Бог мой, что тебе довелось пережить.

Я позволяю Раштону заключить меня в теплые, слегка влажные объятия.

Он выпускает меня и делает шаг назад.

– Должен признаться, я не ожидал, что после всего, что тут произошло, ты еще сюда вернешься.

– Я тоже. Но возникла необходимость кое с чем разобраться.

Мы входим в дом.

– Клара здесь? – спрашиваю я.

– Нет, она ушла. – Он закатывает глаза. – Бегать, ходить. Неудивительно, что она такая худая. Разумеется, я тоже делаю все, от себя зависящее, чтобы сохранять хорошую форму.

Он фыркает и хлопает себя по животу.

Я улыбаюсь, но мне грустно.

– Так чему я обязан таким удовольствием? – интересуется он.

– Я подумала, что, возможно, ты согласишься поговорить со мной о Бенджамине Грейди.

Он долго молчит, глядя на меня. Затем говорит:

– Сегодня чудесный день. Почему бы нам не пройти в сад?

Мы сидим за маленьким кованым столиком в тени плакучей ивы.

Вокруг нас – буйство красок полевых цветов. Между ними лениво жужжат пчелы. В листве деревьев щебечут птицы.

– Здесь очень красиво.

– Да, мы с Кларой здесь очень счастливы. Я всегда говорил, что соглашусь покинуть это место только в гробу, и то не факт. Мне всегда хотелось быть похороненным под этим деревом.

– Милое местечко.

– Да. – Он вздыхает. – Возможно, в этом моя слабость. Я слишком все это люблю. Свою жизнь, свою жену, свою работу. Моя удовлетворенность – это мой самый большой грех.

– Проклятие священника – потребность исповедоваться в грехах.

– А ведь мы даже не католики.

Еле заметная улыбка.

– Почему ты порекомендовал меня на вакансию священника в Чепел-Крофт? – спрашиваю я.

– Вообще-то, я этого не делал.

– Когда Флетчер покинул этот пост, ты назвал мое имя епископу Гордону.

– Меня попросила об этом Клара. Она прочитала о тебе в газете. По ее словам, как только она увидела твою фотографию, тут же поняла, что ты – тот человек, который нам нужен. Она была очень настойчива.

Я ощутила, как у меня в душе что-то улеглось. Последний недостающий кусочек пазла занял свое место.

– Ты знал, что Клара и Бенджамин Грейди были дружны, что они росли вместе?

– Да, знал. – Он смотрит на меня с горькой улыбкой. – И да, можешь не спрашивать, я всегда знал, что Клара была в него влюблена.

Я изумленно смотрю на него:

– Она тебе сказала?

– Ей незачем было это делать. Я видел это на ее лице всякий раз, когда упоминалось его имя. Не то чтобы это происходило слишком часто. Она хранит его фотографию. Прячет ее в книге. Я как-то случайно на нее наткнулся. Клара не знает.

– Ты не против?

– Первая любовь – это мощное чувство, особенно когда у нее не было шанса состариться, наскучить или разочаровать. Я обожаю Клару. Я знаю, что она не любит меня так же сильно, но она любит меня достаточно.

– И, несмотря на это, ты счастлив?

– Меня это устраивает. Тебе не кажется, что мало кто может рассчитывать на большее?