Читать онлайн Попаданец со шпагой бесплатно

Вячеслав Коротин
Попаданец со шпагой

Арена. Кровь на клинке

– Дурак ты, Вадик. – Мой друг и «брат по оружию» Витька Маркович смотрел на меня как на дебила в третьем поколении. Ну, мог себе позволить – он в свое время угадал с профессией.

Да нет, я на свою не жалуюсь, я делаю то, что люблю и умею делать хорошо. И профессия у меня одна из самых нужных и важных по большому счету. Только государство считает несколько иначе.

– Это почему же?

Блин! Я ловлю себя на том, что заискивающе заглядываю ему в глаза. Но я ведь и не ждал положительного ответа, я просто хотел «поставить галочку» – вот и попросил.

Перед кем «отчет о галочках» предъявлять? Перед женой? Перед своей совестью?

– Вадь, поверь: дам я тебе эти деньги. Вот честное слово – дам. Сделают твоему Темке операцию. А дальше?

– Что «дальше»?

– Вот ни хрена ты дальше своего носа не видишь. Сделают ему операцию. Сделают хорошо. Он что, встал и пошел? Ты представляешь, во что тебе реабилитация обойдется? А у тебя квартира не в кредит ли куплена? А ты сколько, извини за совковский вопрос, получаешь? Ну ладно, я тебе на сына дам и своим внукам получить долг завещаю, но толку-то? А? У тебя-то внуков не будет. И не смотри на меня так. НЕ БУДЕТ!

Твой сын после самой удачной операции (которую я, конечно, оплачу – мы братья больше, чем по крови, и я тебе чуть ли не жизнью обязан) не проживет больше месяца. Так? Так, папаша?

Я сжался и почти физически чувствовал, как по башке бьют дубины Витькиных аргументов.

– Как будто у меня есть выбор! На органы продаться?

– Ты не психуй. Выбор всегда есть.

– Типа на органы?

– И снова дурак! Сейчас время такое, что можно нарубить бабла на самом неожиданном.

– Это на чем я могу «нарубить»? Взрывчатку производить? Наркотики? Ты об этом?

– Да пошел ты, ненормальный, со своими поползновениями! Вспомни, что ты умеешь делать хорошо, а?

– Ну, химия…

– Не придуривайся!

– Неужели кораблики мои любимые, но за это фиг с два где заплатят.

– Совсем сдурел? Какие кораблики? Ну ладно. Что ты умеешь лучше меня?

– Ты про женщин?

– Так! Пошел ты на хрен! Разбирайся сам со своими проблемами…

– Вить! Ну, извини! В самом деле, не врубаюсь, что я умею лучше тебя. Ну, фехтую лучше, но ведь ты не это…

– Это, черт побери! Именно это! Именно этим ты можешь заработать больше, чем весь твой педколлектив! За один бой больше, чем все они, вместе взятые, за месяц. А?

– Что-то я не пойму…

– Да тут и понимать нечего – гладиаторские бои, в натуре. Ставки – охереть не встать! Пару боев – и ты меня можешь деньгами одалживать.

– Слышь, ты че несешь? Это людей за деньги убивать?

– Да, солнышко! – Витька презрительно прищурился. – Да! Ты не в сказке живешь. И не в Союзе Социалистических Республик. Добро пожаловать в мир волчьих законов. Ты, так твою, хочешь сына спасти? Какого черта кочевряжишься? Химия твоя на хрен никому не упала! А вот на арене можешь порвать сейчас всех и сразу. За деньги, которых ты не видел всю свою жизнь. Ты же мастер! Кто сейчас против тебя может дернуться?

– Ты обалдел? Ну, я мастер. Но мастеров круче моего только в нашем городе трое. И сравнимых пятеро.

– Вот уж на их счет можешь не беспокоиться. С ними тебе встретиться не придется. На арене будет предостаточно влюбленных в японский стиль и «средневековцев».

– И откуда у тебя такая уверенность?

– А самому подумать? Ну кто из мастеров полезет жизнью рисковать? Ромка Заборовский? Владик Поликашин? Колька Дворко? Кто? Они ведь по жизни упакованы так, что ни тебе, ни мне не снилось. Кендоистов боишься?

– Да никого я не боюсь. И убивать тоже никого не хочу. Что, просто фехтовать нельзя?

– О чем разговор – можно. За бесплатно. То есть не совсем: нужно будет заплатить за аренду, аппараты… Твою мать! Ты в каком мире живешь? Ничего тебе тут бесплатно не дадут! Вообще ничего. В общем, так, Вадька, вот тебе чек на лечение Темки и вот номер телефона того места, где ты сможешь стать мужчиной, а не «тварью дрожащей». Я для тебя сделал что мог. Решай сам…

…Конечно, я позвонил. И не только позвонил, еще и поехал по предложенному адресу. Жене, естественно, ничего не сказал. С меня взяли расписку об отсутствии претензий в случае моей кончины. К чести организаторов, тут же перечислили неплохую сумму на счет моей жены. И проводили в оружейную. Выбор оружия был за мной.

Никогда не видел такого многообразия холодняка. Но необходимо было сделать правильный выбор. Я совершенно фиолетово относился к ударному оружию, с легким презрением прошел мимо восточного и остановился перед набором шпаг и сабель.

Конечно, шпага! Прямой клинок и приличных размеров гарда.

Будет поединок. А шпага именно оружие поединка. Это узкоспециализированное оружие – оружие для двоих. Для меня и для соперника.

Выбрав клинок, подходящий по весу и балансу, я прошел (вернее, меня провели) в коридор ожидания. Пришлось около сорока минут дожидаться своей очереди на бой. Наконец позвали.

Распорядитель выпихнул меня на арену, где уже гоголем расхаживал какой-то парень, совершенно российской внешности, но при этом интенсивно пытавшийся из себя корчить восточного воина.

По команде мы заняли исходные позиции. Прозвучал гонг.

Я не поверил своим глазам, когда соперник с воплем ринулся вперед и попытался своим клинком цапануть мои ноги. Я элементарно парировал это двумя шагами назад и тут же показал нахалу, что могу контратаковать. Тот ушел от демонстрации контратаки и вроде бы остепенился.

Но только «вроде бы» – непонятно над кем одержанные победы вдохновили его «самурайский» дух, и он опять перешел в атаку. Сталь катаны свистела в сантиметрах от моего туловища, и я понял, что долго играть дистанцией не получится – арена не бесконечная.

Мне надоело разыгрывать из себя Мать Терезу. В конце концов, парень знал, на что шел. И убил бы меня, не задумываясь.

Он вызывающе помахивал своей катаной и ждал моей атаки. Ага! Щазз! Вот все брошу и полезу напрямик! Прямо под твой удар. Но несколько показов, чтобы отыграть пространство, пришлось сделать. Соперник отступил, но было видно, что снова планирует атаковать.

Хотя терпеливый, сцуко! Сам не лезет.

А сымитируем-ка мы атаку… На… Наааа!

Парень отпрыгнул, и было видно, что он слегка озадачен. Успел, гаденыш, увидеть, как кончик моего клинка сплясал в нескольких сантиметрах от его глаз. Такое впечатляет. Наверное, занервничал, раз начал делать глупости: стал атаковать сам. Явно ему хотелось поскорее развязаться с нервным напряжением, которое я ему обеспечил. Катана дважды просвистела возле моего живота. Но вечно такое хамство продолжаться не могло. Я понял, что если не убью сам, то убьют меня. Мало того что умирать просто не хотелось, но быть убитым таким… мягко говоря, недалеким «фехтуном» было еще и унизительно.

В общем, проткнул ему горло на противоходе, даже не поцарапавшись.

Просто получилось в горло – специально не выцеливал. Могло быть и в глаз, и под ключицу… Так попало.

Трудно описать ощущения, когда твой клинок входит в живую плоть… Да лучше и не надо. И выражение лица, когда он еще только начал понимать, что сейчас умрет… И не только понимать. Видеть хлещущую из горла кровь и чувствовать, как из него уходит жизнь…

И я на это смотрел. А публика орала и аплодировала.

Я убил в первый раз, это было непросто, но в тот момент мне казалось, что если бы сейчас на арене появилась бы даже одна из женщин, восторженно ликовавших по поводу хлещущей из того кендоиста крови, то я запросто распорол бы ее шпагой со значительно меньшими угрызениями совести, чем испытывал сейчас. Суки! Ненавижу!

В общем, с арены я прямиком отправился в сортир. Сблевать не получилось, хотя ком в горле стоял и желудок неоднократно делал заявления о необходимости освободиться от содержимого. Наверное, с полчаса пришлось простоять в душе, чтобы смыть с себя запах горячей крови. Ее давно уже не было на мне, не было на самом деле и того запаха, но я продолжал упорно тереть себя мочалкой…

Был уверен, что больше никогда не ступлю на песок этой арены. Никакие силы не заставят меня снова убивать ради потехи толпы… Ошибался.

Во-первых, содержимое конверта, полученного за этот бой, равнялось моей годовой зарплате на две ставки. Единовременные стартовые «гробовые», которые получила моя жена, тоже были немалой суммой…

В общем, через неделю я снова позвонил и сказал, что согласен повторить… Можете считать меня мерзавцем и нелюдем, но сначала сами побывайте в моей шкуре. И получите такое предложение… Хотя вы правы. Дурак я и сволочь. И самооправдание по поводу того, что я выхожу на бой не с обычными людьми, а с тем, кто сам готов убивать за деньги, это достаточно наивная отмазка.

…Так я стал Шуриком. Распорядитель придумал мне такую кличку для арены. Не какой-нибудь там Терминатор или Черный Ворон, как было у большинства моих визави… Я выходил в очках. Единственный из всех. И имя трогательного и смешного героя Александра Демьяненко смотрелось на арене оригинально (и первое время провоцировало зрителей делать ставки против смешного очкарика).

Даже не интересовался, что это были за ставки (в смысле сколько было в деньгах), но вход на бои для зрителей стоил от тысячи долларов (моя квартира была взята в кредит за семь). Зрители были обязаны появляться только в масках, которые им выдавали… Да фиг его знает, где и в какой момент выдавали. И подозреваю, что среди этих самых зрителей было немало тех, кто, пуская слезу, вещает с экранов телевизора о справедливости и гуманизме.

Потом было еще четверо на протяжении месяца: сначала дуболом с кавалерийским палашом (пацанам нравятся большие штуковины), потом еще один «самурай» с катаной, парень с секирой и «казак» с шашкой. Вот последнего было жалко по-настоящему – он явно немало времени посвятил овладению этим красивым оружием… Театральному овладению. Клинок очень красиво выписывал восьмерки и круги передо мной, но… немного спокойствия и выдержки. Протыкается такой смерч на раз. Действительно не хотелось его убивать. Никак не хотелось. И парень-то совсем молодой. Пришлось напрячься и умудриться всадить ему шпагу в предплечье. Получилось очень удачно – между костями у самого локтя. Трудно представить его боль, но сознание он потерял. Тянул я бой долго и был уверен, что зрители позволят ему жить.

Черта с два! Не для того они отстегивали такие бабки, чтобы смотреть на легкие раны. «Убей! Убей!..» – неслось со всех сторон… Убил. Пока тот не пришел в себя. Ну и все. Хватит об этом.

Изначально боялся одной проблемы: как объяснить Ленке, откуда взялись и продолжают браться деньги? Но все разрулилось само собой: достаточно быстро удалось найти клинику в Германии, где обещали и сделать операцию, и провести реабилитацию. Поэтому она вместе с сыном уже месяц была там, и еще два месяца их возвращения можно было не ждать. Чек, выписанный Витькой, моя супруга видела сама, а истинной стоимости всего не знала. Поэтому я спокойно переводил деньги непосредственно в клинику и уже после второго боя выплатил все, что требовалось за полный курс.

…Нас выпускали к арене, когда заканчивался предыдущий бой, и я несколько раз мог видеть, как за ноги утаскивают проигравшего и как ликует и гордо расхаживает по утоптанному песку победитель.

И в последний раз я заметил, что победитель не особо горд… И он – со шпагой… Серега! Горский! Какого черта он тут делает? (Идиотский вопрос самому себе – а то я не видел, что он тут делает.) Он меня, естественно, не заметил, а вечером я позвонил старому другу и предложил встретиться за пивком.

Сергей не особенно изменился, только в его иссиня-черных когда-то волосах было огромное для тридцатилетнего мужчины количество седины. И в глазах этого, некогда веселого и искрометного парня явно просвечивали боль и тоска.

Пристроились в парке, в кафе под открытым небом – благо погода позволяла. Заказали пиво с сухариками. После банальных: «Как дела?» – «Нормально, а ты как?» – разговорились, повспоминали нашу спортивную молодость, обменялись несколькими анекдотами, но некоторая натянутость чувствовалась: я никак не мог начать разговор о том, о чем собирался, а Сергей не мог понять, чего это меня вдруг на общение потянуло – годами встречались только на могиле тренера.

– Слушай, Серега, – мне надоело выискивать повод перейти к основному вопросу, – ты давно на боях?

Собеседник удивленно вскинул на меня глаза и стал усиленно пытаться изображать на лице нечто, по его мнению, являющееся удивлением и возмущением.

– Брось! Я тебя там видел. И не думай, что собираюсь вести с тобой душеспасительные беседы – сам в крови по уши. Пять поединков. А у тебя?

Н-да. Оглоушил я его здорово. Пытаясь собраться с мыслями, Сергей с трудом выдавил из себя:

– Три. А ты как там? Ведь это что получается? Мы могли с тобой…

– В том-то и дело. Могли. И эти гниды не успокоились бы, пока один из нас не убил бы другого. И теперь нет никакой гарантии, что однажды так не произойдет. Как тебе перспективка? Ведь идея-то на поверхности: «Вон как эти шпажисты режут других. Не свести ли их друг с другом в каком-нибудь «праздничном поединке». Кого-нибудь еще из наших там видел?

– Никого.

– Ну, хоть это хорошо. А как тебя занесло туда?

– Как? – Горский пытливо посмотрел мне в глаза. – Наврать тебе про «двух тузов на мизере» или банальщины хватит?

– Оно тебе надо – звиздеть? Я же не следователь. Хочешь, могу и свою историю рассказать. И я не об этом. Понятно, что не от хорошей жизни… Ну, ведь не давал же ты объявления в газеты: «Готов биться насмерть за хорошее бабло…»

– Ах, ты об этом… Витька адресок подсказал.

– Маркович???!!! Он???

– Ну да. – Серегино лицо стало приобретать осмысленное выражение. – Так что, и тебя тоже он?

– Ну, скотина! Ну, тварь! Мало ему своего бизнеса, так он еще и на вербовке таких, как мы, идиотов подрабатывает!

– Почему подрабатывает? Насколько я знаю, это его второй бизнес и есть.

Ай да Витька! Ай да сукин сын! Ни черта себе он делишки крутит. «Брат по оружию», мать-перемать! Значит, мы для него «сырье». Дорогостоящее, правда. Не так уж и задешево он меня на арену заполучил. Но уж вряд ли сам в накладе остался. Хотя и рисковал…

– Серег, все-таки, если не секрет, а чего тебя поперло в эту авантюру? – Я не особо надеялся на искренний ответ, но Сергей после второй кружки был не особо закрыт для общения. Скорее наоборот – ему хотелось хоть кому-то выплеснуть свои эмоции.

– Ты помнишь, почему я ушел из фехтования? Пока учился в универе – занимался, учился в аспирантуре – занимался. Диссертация, блин! Ночевал в лаборатории. И ведь не зря все было – пусть не новый суперэффект, но ведь и не дерьмо в криостате. Шикарные результаты… Ага! Вот те нате – хрен в томате. Перестройка, мать ее! Все темы, не имеющие отношения к «процветанию народного хозяйства», задробили. А потом… Сам небось знаешь, что в нашем институте теперь торговый центр. И кому я нужен? Нет, существовал потихоньку. Благо семья отсутствует… А тебя-то как угораздило?

Рассказал я ему и свою историю. Помянули матом Витьку и разошлись.

Но я уже совершенно окончательно для себя решил, что на арену больше не выйду. Хватит! Дальше уж как-нибудь и на зарплату проживу. И вообще, пора расслабиться. Отдохнуть.

Картина Репина «Вынырнул!»

Перламутровое небо обещало отсутствие сюрпризов и нормальный клев. Приехал я на автобусе. Вот как-то с юности не задались отношения с автомобилями, и хоть права номинально у меня имелись, но машину я не чувствовал: или я в кого-то врежусь, или в меня. Ну его на фиг. Не за себя даже боялся, а за тех, кого везу. Поэтому изначально уступил в свое время руль жене. А сейчас хватило и автобуса для того, чтобы приехать на озеро, где еще пацаном отводил душу охотника за рыбой. Честно говоря, не за трофеями приехал – поесть ушицы из свежевыловленной рыбки да на костре приготовленной… А если повезет, то и вообще тройную уху забацать получится.

Дурдом, конечно, ехать за двести километров, чтобы ухи поесть. Да еще и без компании. Да еще и без… Неа! С ней, родимой. На рыбалку в одиночку, да еще и без водки – это особо извращенный вид мазохизма.

Вот уж чего я не боюсь, так это шлепать пешкодралом на почти любые расстояния. Особенно когда видишь цель – тот самый бережок того самого озера. Где шелестят камыши (или как там по науке называется этот тростник).

Та самая полянка. Та самая бухточка. Ностальгия по… (Да знаю я, что ностальгии по… не бывает. Что ностальгия – тоска по родине и ТОЛЬКО ПО РОДИНЕ.) Но как прикажете описать то, что нахлынуло и навалилось в данный момент? Чувство, накрывающее с головой, когда ступаешь на бережок, на который тебя, еще совсем мелкого пацана, приводил дед. Все-таки ностальгия. Ну не придумали до сих пор слова, более точно отражающего эти самые ощущения.

Несколько минут потребовалось, чтобы поставить палатку (хвала изобретателям этого полукилограммового чуда, на установку которого нужно именно столько времени).

Еще с четверть часа ушло на притаскивание дров к непременному костру. Ну и все. Теперь мой первый поплавок уже гордо реял над водной гладью. Недолго. Я еще даже наполовину не успел наладить тяжелую удочку, как он уверенно заскользил в сторону и первый окушок заплескался в моем садке.

И так далее. Уж чего-чего, а «сорной рыбки» в этих местах всегда хватало. Плотвичка, окуньки, ерши и подлещики так и лезли на крючок. Уха намечалась знатная. Забросил еще и пару донок: одну – на выползков, вторую – на живца. И сработали обе: сначала задергался кончик той, которая была с червем. Я уж думал, что пятикилограммовый лещ попался. А оказалось – угорь. В килограмм весом. Его я в садок не выпускал – известный номер, раздвинет рылом сетку, и поминай как звали. Специально кукан делать пришлось – жил дальше на веревочке.

А на живца клюнул судак. Хороший такой, полуторакилограммовый. Особой борьбы с рыбой не было – тупо выволок на берег катушкой. Даже обидно. Так ведь и не трофейные были экземпляры.

Темнело, и в котелке весело булькало мое варево. Уже отправилась в отстой всякая мелочь, отдав свои соки в бульон, уже становилась мягкой картошка, уже готовились к своему последнему плаванию кусочки угря и судака. Налита в котелок та рюмка водки, которой нужно оказать ухе уважение. (А что поделать – традиция.) Накрошены зелень и чеснок… Еще минуты… Готово!

Знаете ли вы, что такое настоящая уха? Если вы не ели ее на берегу из котелка, только что снятого с костра… Вы вообще не ели ухи. И я вас искренне жалею.

Ничего общего не имеет НАСТОЯЩАЯ УХА с тем рыбным супчиком, который готовится дома даже из свежевыловленной рыбы.

Да еще и под водочку… Сказка!

В общем, спать я пошел в самом что ни на есть благодушном настроении… И проснулся в таком же.

Теперь пора было вспомнить еще один, давно забытый навык. Но сначала – чаю.

…Вода нежно обняла входящего в нее меня. Поворот, нырок – и я заскользил по глади озера, вглядываясь в то, что творилось на дне. А ничего там не творилось: стайки плотвичек, щучка, гоняющая эту мелочь, не более. Да я здесь и не ожидал ничего серьезного. Серьезное – там. На границе травы и чистой воды, именно в таких местах стоят в засаде щуки и щурята, именно там роют рылом ил золотистые лини. Как раз они и есть самые обычные трофеи подводного охотника. Вот эти рыбки мне и были нужны. И я не ошибся в своих прогнозах: пара щук и три линя, общим весом под восемь килограммов, уже тянулись за мной на кукане. Хватит. Взял курс на свою бухточку и спиной вперед вышел на пляж.

Что-то здесь было не так. Не знаю, что, но явно ощущался какой-то дискомфорт. Снял ласты, сбросил на песок маску с трубкой, ну и кукан с рыбой соответственно… Неа, не проходит. Вот что-то не так, и хоть застрелись!

Вроде все как было. Палатка, кострище, удочки… Что не так? Вот мой комбез, рюкзак, расстеленный спальник, сигареты на нем, очки… Очки!

Я ведь вижу как в них! Даже лучше! Что за черт?

Елки-палки! Я же эту одинокую сосну на противоположном берегу и в очках с трудом различал. Ни фига себе – святая водица! Открыть, что ли, фирму «Возвращение близоруких в мир зрячих»? Не, бред какой-то. И главное, продолжало раздражать что-то еще. И совершенно непонятно что?

И вдруг стало ясно – язык. Да-да, мой собственный язык упорно сигнализировал, что во рту творится непорядок. Я только сейчас осознал, что все зубы, все тридцать два, находятся на месте. Все. Вместе с вырванными в разные годы. И пломб – ни одной.

Бред. Но факт. Или я сплю?

Грех жаловаться – мать-природа, заодно с моими родителями, в свое время постарались на мой счет: срубили топором, но то, что срублено, закрепили нехилыми гвоздями. Не помню, когда последний раз простужался всерьез.

Правда, по поводу внешности своей на первых порах отрочества комплексовал: большеносый, тонкогубый… А девочки-сверстницы предпочитали смазливых нежнолицых мальчиков.

Потом, правда, все устаканилось: уже в юности имел полный успех у противоположного пола, не понимая, что во мне находят девицы. Ну да, знаю, что высокие и длинноногие у них в цене. А без длинноногости в фехтовании я бы ничего и не поимел – совершенно не демократический в этом отношении спорт.

Кстати, и проблемы в связи со шпагой тоже появились – представьте: несколько часов в день в одной руке почти килограммовое оружие, а вторая типа отдыхает. Ну, и приобрел дельтовидную мышцу на правом плече такую, что мама не горюй, а на левом – обычная. Смотрелся на себя в зеркало и ужасался. Плечи просто от разных людей.

Помогло несчастье: сломал ногу и за полтора месяца на костылях выровнял плечи запросто.

С волосами тоже нормально – даже Ленка завидовала. Темные и густые до сих пор, а ведь сколько моих сверстников уже с залысинами и сединой…

Одна проблема всегда напрягала. В смысле две: зрение и зубы. Со вторым особенно после армии лихо пришлось – там ведь как было: только дернешься, когда врачиха в зуб буром залезет, – сразу мышьяк туда, а потом, не заделав канал, цементную пломбу сверху. Ну, а такая долго не держится – не серебряная амальгама, блин. В результате после дембеля за два года два зуба выдрали. А недавно и третий.

И вот мне вернули здоровье по полной. Дурдом какой-то.

Машинально ткнул себя в руку дымящейся сигаретой и зашипел от боли – не сплю. Да что же за черт? Неужто какая-то добрая душа прямо на заводе в водку ЛСД подсыпает?

Еще раз внимательно осмотрелся: та самая поляна, все как было. Противоположный берег… Мать-перемать – ЛЭП пропала! Там ведь шла высоковольтная линия. Нет!

Что за ахинея? Я рухнул… этой… словом, сел на песок и обхватил голову руками. То, что ворошилось сейчас в моей голове, назвать мыслями было нельзя – сплошная мешанина эмоций. Нет, все ерунда, даже ЛЭП, даже вернувшаяся зоркость, НО ЗУБЫ! Я, уже не доверяя своему языку, ощупал полость рта пальцами – на месте! Все! И тот клык справа наверху, который мне выдрали восемь лет назад. Ну что, быстро домой и к психиатру?

– Эй! Ты кто такой? – Звонкий девичий голос заставил вздрогнуть и оглянуться.

На краю поляны стояла девушка из «раньших времен». В темно-синем платье для верховой езды (я в костюмах того времени не разбираюсь, но в руках она держала стек), в шляпе того же цвета с белым плюмажем.

Кино, что ли, снимают?

Но в комплексе с предыдущими непонятками, вопреки всякой логике и здравому смыслу, в голове забрезжила мысль… Да нет! Не может такого быть! Ерунда какая-то!

– Ты что, немой? – Девушка явно не была испугана и держалась вполне уверенно. – Отвечай!

– Дддоббрый день! – сумел выдавить из себя я и только начал соображать, что стою перед незнакомкой в одних плавках. – Извините!

Сразу попасть ногами в штанины комбинезона не получилось. Девица с легким удивлением смотрела, как я напяливаю свой в зелено-коричневых разводах комбез, и нетерпеливо притоптывала ножкой.

А ведь хороша! Нет, по меркам конца двадцатого века, она никак не походила на модную топ-модель – не высокая, не длинноногая, но такая… ладная, что ли. Сколько раз убеждался, что женская красота бывает бесконечно многоликой. И совсем зря пытаются втиснуть ее в какой-то дурацкий стандарт. Ведь главное не то, чтобы… Да бес его знает, что главное. Главное, чтобы глаз радовался. И здесь с этим все было в порядке.

– Кто ты такой?

– Простите, сударыня, я не совсем понял вопрос. – Наконец-то я вжикнул молнией, застегнув костюм почти до горла. – Вас интересуют мои фамилия-имя-отчество, профессия или еще что-то?

Удивленный взгляд в ответ. Судя по тону, она несколько изменила свое мнение о том, как вести со мной беседу.

– Вы дворянин? Тогда что за странный наряд? И что вы делаете на чужой земле?

Вот екарный бабай! Во влип! Ну и как теперь выкручиваться? То, что придется подстраиваться под старину, очевидно. Не завраться бы…

– Вадим Федорович Демидов. – Личико барышни слегка скривилось от упоминания такой посконной фамилии. – Из Поляковых, если слышали о моей родне.

– О! Разумеется, – сразу просветлела моя собеседница. – А почему к нам не заехали сначала? Я вас за браконьера приняла. И наряд такой странный… И этот шатер…

Н-да. Выкручиваться теперь будет еще сложнее. Черт! Где же я? Вернее, когда? Да и где – тоже интересует. Мягко говоря.

– Понимаете… Простите, а как вас величать?

– Анастасия Сергеевна. Сокова.

– Так вот, Анастасия Сергеевна, я люблю удить рыбу. Понимаете, не ловить сетями, а именно удить. (Вроде бы этот глагол уже должен быть в ходу.) Мне неважна масса (блин! ну на фига такое умное слово) улова, я хочу именно перехитрить каждую отдельную рыбку и вытащить ее на берег. И съесть. Ну, это как своеобразная охота, которую я, кстати, не люблю.

– Какой вы странный… Не любите охоту?

– Не люблю. Может быть, я и действительно странный…

– Это мягко говоря, – улыбнулась Анастасия. – Но откуда у вас такой необычный наряд?

– Да понимаете, все ради того, чтобы…

– Настя! Ты где?! – на «сцене» появился еще один персонаж. Пацан, лет этак пятнадцати, заявился на берег, ведя в поводу двух лошадей. – Кто это?

– Демидов. Вадим Федорович. – Я сразу взял быка за рога, чтобы не повторять ту невнятку, которая происходила за несколько минут до этого. Хрен его знает, «в куда» и «в когда» меня занесло, но проблемы нужно решать по мере поступления.

Парень с удивлением разглядывал меня и мой прикид.

– Кто вы, сударь? – высокомерно выдавил он из себя.

– Я уже представился. Соблаговолите назвать и свое имя. – Я оборзел по полной, но твердо знал, что нельзя давать слабину в таких ситуациях.

– Соков. Алексей. А где ваша шпага?

Вот только этого гонористого мальчишки мне и не хватало!

– Алексей Сергеевич, вы, я смотрю, тоже без шпаги.

– Я на своей земле, моя шпага в нескольких верстах отсюда, и я всегда могу взять ее в руки, когда в этом возникнет необходимость. А вы, как я смотрю, путешествуете. Очень подозрительно это выглядит.

– Прекрасно понимаю ваши сомнения, но, увы, не могу дать каких-то внятных пояснений. Если сомневаетесь в моем умении действовать шпагой, то могу доказать, что вы ошибаетесь. Давайте возьмем вот эти удилища, и я довольно быстро докажу, что владеть оружием умею.

– Дуэлировать на палках? – Лицо молодого человека презрительно скривилось. – Еще чего не хватало! Такие забавы подходят только для холопов. И все же: вы вдали от своего дома, у вас нет шпаги, и вы требуете, чтобы к вам относились как к дворянину?

– Ничего я не требую: меня спросила Анастасия Сергеевна – я ответил. Верить мне вы не обязаны.

Тут в наш диалог вмешалась девушка. Вернее, превратила его в другой диалог. С братом. На, черт побери, французском. И стоял я дурак-дураком, слушая эти, несомненно, очень фонетически красивые переливы совершенно неизвестного мне языка. Когда же Анастасия, повернувшись ко мне, вероятно, предложила вступить в разговор, то осталось только развести руками.

– Прошу прощения, но по-французски я не говорю. Английский и испанский мне знакомы, а вот язык великого Вольтера совершенно чужд.

– Вы не говорите по-французски??? – округлились глаза у девушки.

– Увы. Не было случая в жизни с ним столкнуться. Может, если вы послушаете мою историю, станет яснее.

– Да, конечно, рассказывайте.

– Присаживайтесь… Ох, извините, некуда. Алексей Сергеевич, Анастасия Сергеевна, извините. Ни в коем случае я не собирался нарушать границы ваших владений. Можете меня выслушать, не перебивая?

Анастасия, с любопытством посмотрела на меня и кивнула, ее брат кивнул значительно менее дружелюбно.

Да гори оно все огнем! Кажется, я действительно попал. Словно в каком-нибудь фантастическом романе. Идиотизм, но с этим приходится считаться.

– Я никогда не был в России. Из Америки приехал, это в Новом Свете, штат Орегон, слыхали? Там переселенцев русских много, живем уже лет сто, по обычаю предков. И не только русские: поляки есть, испанцы, англичане и французы. Со всего мира люди, а еще, разумеется, негры и индейцы. Я решил на месте не сидеть, отправился путешествовать. Объехал полмира. Даже в Китае побывал. Кстати, большинство этих необычных предметов именно оттуда. Я понимаю, что поверить в подобное сложно, но это так. Анастасия Сергеевна, Алексей Сергеевич, ну посмотрите, из чего сделана моя палатка, моя одежда, моя удочка. Посмотрите на мое подводное снаряжение. Да-да, на эту стеклянную маску в резине, на резиновые ласты, на ружье для охоты за рыбой… Вы когда-нибудь видели что-либо подобное?

– Это ружье для охоты за рыбой? – Алексей удивленно ткнул пальцем в мой арбалет. – А зачем за ней охотиться?

– Давайте сейчас не будем об этом.

– Шелк вашего шатра действительно странный. А ваша одежда из того же?

Да черт с ним со всем! Какой сейчас год? Так. Врем дальше:

– Понимаете, со мной приключилась странная история: наверное, от зелья, которое в Китае мне дал местный знахарь. Я недавно тяжело заболел в дороге, и именно на такой случай и было предназначено то лекарство. Помогло, но я забыл все, что было с того момента и до вчерашнего дня. Как я добирался до России, совершенно вылетело из памяти. Я не представляю, где нахожусь и даже какой сейчас месяц.

– Июнь, – машинально ответил мне Алексей, но стал смотреть с еще большим подозрением.

Вот спасибо, много мне это дало – сам вижу, что лето. Год-то какой? Хоть десятилетие? Жаль, что он не в военной форме – хоть приблизительно можно было бы сориентироваться. Ну и что прикажете делать?

– А император все тот же? – закинул я удочку.

– Александр Павлович, а почему вы спрашиваете? Вы в каком году отправились в путешествие?

– Четыре года назад, – попытался выкрутиться я. Пока прошло. Но ясности не прибавилось. Надо срочно переключать внимание. – Но прошу осмотреть то, что я привез из чужих земель. Гарантирую, что многое из того, что у меня есть, вы раньше не видели. В Европе такого не найдете.

Молодые люди с готовностью откликнулись на предложение и с интересом стали разглядывать и ощупывать мое снаряжение. И если девушку в первую очередь интересовали изделия из ткани, да еще так ярко раскрашенные, то молодой человек инстинктивно потянулся к тому, что хоть каким-то боком относилось к оружию.

– А можно посмотреть, как действует ваш подводный самострел?

– Да, пожалуйста. – Я натянул резинки на стрелу ружья и выстрелил вдоль пляжа. На лице молодого Сокова явно читалось разочарование – гарпун пролетел несчастных пять метров.

– И это все? Так близко стреляет это ружье?

– Смею вас уверить, что под водой это расстояние вполне достаточное. Видите, сколько я набил рыбы за полчаса?

– Но сетями ловят значительно больше.

– Правильно. Но ведь вы отправляетесь на охоту тоже не оттого, что вам нечего есть? Вам интересно самому добыть зверя, так ведь?

– Ну, разумеется.

– И здесь то же самое. Мне интересно найти и подстрелить рыбу самостоятельно. Обхитрить и добыть ее в ее же родной стихии. То же относится к ужению. Понимаю, что вам непривычны такие интересы, но, смею вас уверить…

– Ой! Какая странная чаша, – Анастасия держала мой котелок для чая, – вроде бы металлическая, но такая легкая!

Оба-на! А вот и деньги в перспективе. Я только сейчас сообразил, что являюсь обладателем несметных богатств. В голове быстро защелкал калькулятор: два котелка, фляга, почти все подводное ружье, каркас рюкзака, ложка… Килограмма два-три алюминия. Еще минимум полвека он будет самым драгоценным металлом на планете. Да, но ведь сельскому кузнецу это не впаришь, даже не всякий ювелир поймет, какое сокровище я ему предложу…

– Это алюминий, Анастасия Сергеевна. Металл в Европе пока неизвестный, но китайцы как-то умудряются его получать, хотя и у них он стоит очень немало.

– Так вы богаты?

– Ну, как вам сказать. Наличных денег у меня нет, а то, что я имею, остатки былой роскоши. Все золото, которое у меня было с собой, я вложил в эти удивительные вещи. Надеялся, что на родине смогу их превратить в еще более значительное количество золота и серебра. Увы, то, что со мной произошло, серьезно спутало планы.

– И что вы планировали делать дальше? – вмешался в диалог Алексей.

– Честно говоря, еще не думал. Решил прийти в себя на этом гостеприимном берегу, а потом потихоньку двинуться по какой-нибудь дороге – куда-нибудь да приведет.

Девушка вопросительно посмотрела на брата. Тот нехотя кивнул и обратился ко мне:

– Вадим Федорович, имею честь предложить вам гостеприимство нашего дома. Наша усадьба в четырех верстах отсюда.

– С удовольствием воспользуюсь вашей любезностью. И постараюсь не остаться в долгу.

– Полноте. Батюшка будет рад побеседовать с человеком, столь много видевшим в мире. Обещайте нам только, что расскажете о своих путешествиях. – Глаза Насти лучились от предвкушения вечерних рассказов заморского гостя. Вот не было печали! Но приткнуться хоть куда-нибудь, чтобы собраться с мыслями, было необходимо. И желательно не в крестьянскую избу.

– Вы ездите верхом? – Алексей был уже в седле. – Сестра может прислать вам верховую лошадь.

Во влип! Ни разу в жизни не сидел в седле. Дворянин хренов.

– Увы, нет. Всю жизнь провел около моря, и палуба корабля для меня значительно более привычна, чем седло. Простите, но я уж лучше пешком. К тому же еще нужно собраться. – Я показал рукой на палатку, рюкзак и все мое прочее хозяйство.

У брата с сестрой медленно вытягивались лица, когда я за несколько минут превратил все, что они видели на полянке, в ничтожный объем, уместившийся в моем «Ермаке». Вскинув рюкзак на плечи, я вопросительно посмотрел на Соковых.

– Идите рядом с моим Пеплом, – предложил юноша, – а Настя поскачет в имение и предупредит о вас.

Ну и ладно. Не привыкать. Не такие куски пехом отмахивал.

Вот это занесло!

Уже растаял вдали цокот копыт каурого коня Анастасии, а я бодро вышагивал рядом с Пеплом и его наездником. Вроде было время собраться с мыслями.

То, что я «попал», как герои многих из читанных мной книг, было очевидно. Как мне устраиваться в этом мире? Я, конечно, крут по сравнению с местными, но в чем конкретно это может выразиться? Благо, что я не филолог и не экономист. И не программист. Химик, черт побери! Но что я сумею исходя из реалий данного времени? Лаборатории, даже школьной, у меня не имеется.

Ну ладно: что могу предложить этому миру как химик?

Всякая взрывчатка. Какая? Ну, тротил сбацаю. А детонатор? Гремучую ртуть, наверное, знают. А толуол добывают? Если да, то явно в лабораторных количествах. Мимо.

Азотка вроде бы должна быть. То есть нитровату я им обеспечу. А дальше? Бездымный порох – уже сильно следующая ступень. Смогу ли?

Вот чего смогу – так это двинуть науку. Но сначала нужно попасть в соответствующую команду. А я никто и звать меня никак.

Красители… Один только черный анилин может озолотить. Ну ладно, анилин добудем, а бихромат? Вот черт его знает, есть ли он в данной реальности. Сильно подозреваю, что пока нет. Еще пикринка… Но как тут с фенолом, неведомо. Пока пишем в отстой.

Спички. Мысль хорошая – закрепить. Бертолетку сделаем, серу и фосфор добудем. Пока – самое реальное.

Лекарства. Про антибиотики забудем, хотя хроматографию при первой же возможности ученым местным подсунем. Йод. Это запросто, если в нужном месте оказаться и показать, что и как. Спиртовая настойка календулы не хуже. Запоминаем.

Эфирный наркоз… Перспективно, но самому такое пробовать нельзя. Запросто пациент может не проснуться – убьют к чертовой бабушке. Только – идея… Керосиновая лампа! А вот это уже тема – здесь можно срубить миллионы. Но, опять же, сначала нужно «легализоваться», получить нефть, хоть какой-то термометр. Или пока скипидар сойдет? Сговориться с каким-нибудь кузнецом и с… часовщиком, что ли? Кто будет способен сделать устройство, позволяющее контролировать длину фитиля? А! Оружейник! Но я пока никто и звать меня никак. Блин! Как бы сбагрить мой алюминий сведущим людям?

Да хрен с ним, с алюминием, хоть что-то впарить папаше-Сокову при первой встрече, чтобы не сдал меня сразу в ведомство графа Аракчеева или Бенкендорфа. Вот в упор не помню, кто из них там главным был.

– Вадим Федорович! – Соков-младший явно заскучал в седле и решил скоротать путь-дорогу до родного имения беседой. – Скажите, а фехтовать вас тоже научили в Китае? Вы так уверенно предложили мне поединок на удочках, что, вероятно, считаете себя мастером искусства фехтования.

– Нет, ничего подобного, школа фехтования у меня исключительно европейская. А почему вы спросили?

– Ну, меня учит мэтр Жофре, мой гувернер. Лучший учитель Орлеана, как говорят.

– Знаете, Алексей Сергеевич, я не буду пока критиковать вашего учителя как фехтовальщика, но как педагог он, вероятно, не очень хорош: вы очертя голову чуть ли не бросаете вызов незнакомому мужчине. А если бы у меня была с собой шпага? А если я бретер? Убил бы вас на поединке, и все. Уверенность в себе – это хорошо, но излишняя самоуверенность может закончиться смертью. Для вас. Рекомендую вам на будущее быть посдержанней в подобных ситуациях.

Я даже боковым зрением заметил, что молодой дворянчик нахмурился и оскорбился за своего учителя.

– А вы согласны скрестить шпаги с моим учителем, когда мы приедем в усадьбу? Хотя, может, наши шпаги для вас и непривычны.

Вот мля! Меня когда-нибудь отпустит это долбаное фехтование? Ну не хочууу!

– Если позволит ваш благородный отец, я не побоюсь скрестить оружие ни с кем. Смею вас уверить, что если научился действовать шпагой, то совершенно неважно, что у тебя в руке. Главное, чтобы оно было достаточно длинным, но не слишком. Не кинжалом и не копьем.

– Неужели вы в Америке или Китае так научились?

– Я вам уже говорил: европейская школа. А в Америке – так там вообще фехтовать не умеют. У китайцев совершенно другое фехтование. Хуже нашего, поверьте. Ну, то есть не хуже. Оно другое. Оно для боя, а не для дуэли.

Незаметно и потихоньку мы оттопали три версты, и показалась усадьба.

Не Архангельское по виду. Но вполне… Выглядит неплохо, башенки, понимаешь… Судя по всему, на заднем плане парк рисуется. Ладно, будем глядеть, куда меня занесло.

Соков-старший встречал нас на входе в дом, перед лестницей крыльца. И нельзя было бы сказать, что его вид выражал счастье по поводу моего визита.

А старик был в порядке. Порода просто чувствовалась физически. К тому же засунутый в карман рукав сюртука заставлял понять, что перед тобой старый вояка. Суворовский офицер, вероятно. И белый крестик в петлице («Носить не снимая!») лишний раз иллюстрировал, что руку этот человек потерял наверняка в бою, а не на лесопилке по неосторожности.

– Здравствуйте. Соков Сергей Васильевич. Отставной, Белозерского мушкетерского полка подполковник. – Представление было официальным и ничего хорошего, судя по тону, не обещало.

– Демидов Вадим Федорович. Чинов Российской империи не имею. Родился и вырос в Америке.

– Да, дочь говорила о вашем приключении…

В этот момент из дверей выпорхнула Настя. Она уже успела переодеться в светлое и, наверное, была еще более хороша, чем в тот момент, когда я ее увидел впервые.

– Папа! Это Вадим Федорович!..

– Спасибо, я уже знаю. – Хозяин усадьбы неласково посмотрел на меня и продолжил: – Мы побеседуем в моем кабинете.

Понятно. Предстояла проверка на вшивость. Причем не с восторженными детишками, а с явно умным и дотошным человеком.

Зашли в дом, проследовали по нескольким коридорам, и подполковник распахнул передо мной дверь своего кабинета. Внутри было мрачновато, но достаточно роскошно. Когда я устроился в предложенном кресле, Соков попросил меня рассказать о своей одиссее. Не предложил даже чаю. Начало не обнадеживало.

Оставалось держаться прежней версии. Я рассказал об Орегоне, путешествии в Китай, своей амнезии. Чувствовалось, что верить мне он даже не пытается.

– Сергей Васильевич, я понимаю, что мой рассказ, мой облик вызывают у вас нешуточные подозрения. Я очень необычен для этих мест, и было бы глупо пытаться показаться обычным подданным империи. Я и не пытаюсь. Моя история, возможно, для вас выглядит насквозь лживой. И мне нечем доказать обратное. Я могу лишь убедить вас в том, что я не обычный бродяга – содержимое моего ранца в основном совершенно необычные для России и Европы предметы из, как правило, неизвестных здесь материалов. Заодно это может убедить вас, что я и не шпион. Согласитесь, глупо было бы экипировать так врага, выполняющего тайную миссию.

– Понимаете, Вадим Федорович, я нисколько не сомневаюсь, что вы можете продемонстрировать нам, российским провинциалам, вещи, которых мы в глаза не видели. Но облик ваш и ваше поведение весьма и весьма необычны. Нет, конечно, у меня и мыслей не было, что вы шпион, беглый или обычный бродяга…

– Беда, барин! – В кабинет вломилась какая-то тетка в крестьянской одежде. – Беда! Барышня наша…

Отставного подполковника просто подбросило в кресле.

– Что случилось, Алена?

– Ой, бедааа! Ой, горе-то какое! Барышня наша, Анастасия Сергеевнааа… – продолжала причитать баба.

– Запорю, тварь! – Лицо Сокова стало багроветь. – Что с барышней, дура?!

– К пруду она пошла, в парк. Цветок сорвать решила… А тут козюля ее ужалила прямо в ручку. Ой, горе какое!

В кресло старый вояка не рухнул, задумался не более чем на секунду.

– Доктора вызвали? Где барышня?

– Молодой господин сразу за доктором поскакал, а Анастасию Сергеевну в ее комнату повели.

Отец Насти рванулся к выходу…

– Сергей Васильевич, пока нет лекаря, разрешите предложить вам мои услуги?

Он недоуменно повернулся ко мне.

– Вы врач?

– Нет, но в Америке огромное количество змей, значительно более опасных, чем местные козюли. У меня есть некоторый опыт лечения именно змеиных укусов. Но, может быть, об этом потом? Время дорого.

Соков-старший колебался недолго. Пару секунд он испытывающе смотрел на меня, после чего кивнул и приглашающе махнул рукой к выходу.

Перед тем как выйти, я залез в карман рюкзака и прихватил с собой мою походную аптечку. Ничего особенного там, конечно, не было, но пригодятся и йод, и кое-какие таблетки, и бинт с перекисью.

За пару минут, пока мы шли до комнаты Анастасии, я собрался с мыслями и планами лечения. Ну, подумаешь, козюля, она же гадюка обыкновенная. Взрослые люди от ее укуса не умирают. Да, больно, зачастую мучительно, но если соблюдать элементарную гигиену, то через неделю-другую укушенный забудет об укусе. Если, конечно, эта гадина зубом в вену не угодила… Но маловероятно.

В общем, необходимо избежать заражения, а дальше организм сам справится с ядом. Вероятно, именно из-за результатов лечения пещерными методами, когда горе-лекари загоняли в могилу своих пациентов, здесь так и переполошились.

Девушка уже лежала в своей кровати и стонала. Больно, понимаю. Я присел рядом.

Рука здорово покраснела и заметно опухла. Две точки на месте укуса недвусмысленно показывали, что цапнула Настю именно гадюка, а не какой-нибудь испуганный ужик.

– Сергей Васильевич, распорядитесь, пожалуйста: мне нужна рюмка, свеча, бритва и много чистой воды. Желательно кипяченой, но не горячей.

Пока доставили перечисленное, я дал выпить пострадавшей пару таблеток (анальгин и супрастин) и обработал йодом место укуса. Перед операцией я повернулся к взволнованному отцу:

– Может быть, вам лучше выйти? Я вынужден сделать небольшой разрез Анастасии Сергеевне, ей будет немного больно, кровь опять же… Вы сумеете сдержать эмоции и не мешать мне работать?

Соков молча кивнул.

– Ну что же, – я повернулся к своей пациентке, – Анастасия Сергеевна, вы все слышали. Сможете немного потерпеть?

– Да, конечно.

– Еще будет довольно много крови – нужно, чтобы как можно больше яда вытекло вместе с ней из организма. Лучше вам на это не смотреть.

В ответ на мои слова она, не говоря больше ни слова, закрыла глаза, и лицо ее напряглось…

Когда бритва чиркнула по коже, Настя лишь немного ойкнула и скривилась от боли. Я быстро приложил перевернутую, предварительно подержанную над пламенем свечи рюмку к месту разреза (да скорее царапины – резать глубоко имеет смысл только при укусе какой-нибудь серьезной змеи, а они в России не водятся), и эта импровизированная банка помогла поскорее отсасывать отравленную кровь из ранки. Конечно, значительная часть яда уже разнеслась по организму, но наибольшая его концентрация пока здесь. Повторив операцию еще раз, я решил, что достаточно. Обработал разрез перекисью и туго забинтовал девушке руку.

– Все. Теперь нужно просто ждать. Организм должен справиться сам. Максимальный покой и как можно больше пить. Только не вино или квас – чай или что-то в этом роде. Теплый или холодный. Есть можно все, но понемногу и часто. Исключая сильно зажаренное, острое и копченое. Желательна малопрожаренная говяжья печенка. Для восстановления кровопотери.

Бледный хозяин поместья кивал, как заведенный, в ответ на каждое мое слово.

– Вадим Федорович, если вы спасете мою дочь… – Губы его дрожали.

– Да полноте, Сергей Васильевич, можете быть спокойны. Думаю, что уже через пару дней Анастасия Сергеевна будет гулять. Я, если позволите, буду наблюдать за ее состоянием несколько дней, а потом, почти уверен, здоровье вашей дочери восстановится полностью.

– Да, пожалуйста. Я уже доверился вам, так что делайте все, что сочтете необходимым. Просите все, что может понадобиться для лечения…

На все про все ушло около получаса, и с минуты на минуту можно было ожидать прибытия местного доктора. Бес его знает, что он из себя представляет и не полезет ли в амбицию со своими методами лечения. Я могу оказаться в неприятной ситуации, а хозяин перед непростой дилеммой: кому из нас верить. Как ни крути, я здесь никто…

Однако мои опасения были напрасны, прибывший с Алексеем доктор, Бородин Филипп Степанович, оказался вполне адекватным пожилым мужчиной и не стал разыгрывать обиду из-за того, что Соковы приняли предложенную мною помощь, а не предпочли дожидаться дипломированного специалиста. Но мне он устроил дотошный допрос, что и как я делал, осмотрел Настю и остался вполне удовлетворен и ее состоянием, и моими действиями. Насчет таблеток и остального пришлось опять заливать про Америку, что там это давно и успешно используют, а что из себя представляют йод, перекись и таблетки, я понятия не имею, да и не обязан этого знать.

Но дядька он тем не менее был приятный в общении. И я получил большое удовольствие от беседы. Он крайне заинтересовался моими «заграничными снадобьями» и вытряс из меня обещание пренепременно приехать к нему в гости побеседовать и познакомить с новшествами американской фармации. Задержаться на обед доктор отказался категорически, сославшись на необходимость посетить нескольких пациентов.

Он уехал, а я тоже не преминул посетить свою пациентку.

В комнате Анастасии находилась горничная, читавшая барышне какую-то лабуду на французском. Да… С этим у меня будут проблемы. Ни в зуб ногой… Английский – запросто, немного могу по-испански, а вот с языком, завоевавшим русское дворянство, у меня полный швах. Не более чем «шерше ля фам» или «а ля гер ком а ля гер». Досадно. Только Америкой и отмазываться…

– Как себя чувствуете, Анастасия Сергеевна?

– Спасибо, немного лучше, – слабо улыбнулась девушка, – Наташа, пересядь в угол.

Ну, естественно: одному мне находиться с девицей в комнате не положено, поэтому горничная осталась с нами.

Наташа встала, поклонилась и пошла в указанное место. Походка ее была… Трудно найти подходящий эпитет. Неуклюжей, что ли. Ну, то есть совершенно неженственной – избаловал меня двадцатый век грацией женщин, ходящих на каблуках.

Я присел на освобожденное Наташей место и потрогал лоб Насти. Жарок присутствовал. Но несильный. Все нормально – организм борется. Опухоль и краснота не продвинулись вверх по руке – уже хорошо. Пульс, конечно, учащенный…

Упс! (На несколько миллисекунд мысли опять рванулись в сторону: мой «Ориент», в случае чего, тоже роскошный подарок или товар.) Ну ладно, об этом потом.

Глядя на лицо барышни, я вдруг подумал: какой разной может быть женская красота. И ведь она совершенно не укладывается в рамки хоть какого-нибудь стандарта. Даже наоборот: стандартные красавицы моего времени, топ-модели всякие, вряд ли способны пробудить что-то в душе нормального мужчины.

Вот и сейчас я видел перед собой довольно скуластое лицо со значительным носиком, глаза как глаза, ресницы не то чтобы очень длинные, брови густые и достаточно широкие, губы узкие… ну, в общем, по описанию – чуть ли не Квазимодо рисуется… А ведь глаз не оторвать… Смотрел бы и смотрел…

Вот Ленка моя совсем другая, курносая… Мммать! ЛЕНКА!! АРТЕМ!!!

Я ведь во всей этой круговерти совершенно забыл о своих! Что с ними? Как там они теперь без меня?! Мысли завертелись в совершенно безумном хороводе…

– Вадим Федорович, – прервала мою зарождающуюся шизу Настя, – а я не умру?

Вот не было печали! Неужели истеричка? Хотя в такой ситуации, возможно, и некоторые большие и сильные мужчины завибрировали бы. Причем мужчины даже с большей вероятностью. Стоит зачастую простудиться посильнее обычного насморка и покашлять, уже всерьез думаешь, что не менее чем пневмония. И далее по списку… Не одного такого встречал… Да и сам, честно говоря, такой.

– Можете быть совершенно спокойны, Анастасия Сергеевна, такая мелкая змейка очень редко может убить взрослого человека, а если способна, то это происходит очень быстро. Вы выздоровеете. Очень скоро. Но нужно потерпеть. И пейте побольше. Обязательно. И не беспокойтесь: это в Америке змеиный укус почти приговор, а в России всего лишь неприятность.

– А что, в Америке змеи опасней? Расскажите о них, пожалуйста.

– Вам это в самом деле интересно?

– Конечно. Мне вообще интересно все новое, а уж теперь про змей из других земель интересно вдвойне. Рассказывайте!

– Да где же это видано! – раздался у меня за спиной голос Наташи, о присутствии которой я, честно говоря, уже и забыл. – Барышне благовоспитанной о заморских ползучих гадах слушать!

– Еще одно слово – и пойдешь вон, – не меняя тона отреагировала Настя.

Видимо, прислуга здесь была вышколена – мама не горюй! Наташа моментально заткнулась, но я просто физически ощущал спиной ее, мягко говоря, осуждающий взгляд.

– В Америке змей значительно больше и сами они… крупнее. Как правило. Лично я встречал несколько раз гадин толщиной с вашу руку и длиной с мой рост. Представьте себе: какой величины голова у такой твари, какой длины зубы и насколько больше яда она впрыскивает при укусе по сравнению с местной гадюкой. Козюлей то есть. Вот укус таких, безусловно, смертелен. Я не слышал ни об одном случае, чтобы человек выжил после укуса крупной гремучки.

– Крупной… кого?

– Этих змей в Америке называют гремучими. Дело в том, что на конце хвоста у них костяная трещотка, которой они трясут, когда чувствуют опасность. Они всегда предупреждают о том, что находятся рядом. Поэтому и укусы их редки, несмотря на то что гадин этих достаточно много. Змея кусает человека, только защищаясь. Или когда человек, не заметив ее, вдруг оказался слишком близко и она не успела предупредить о своем присутствии. Нет в змеях злобности, которую им приписывают. Они никогда не нападают первыми.

– Но на меня же напала.

– На самом деле она этого не хотела. Вы просто не заметили ее. Змея наверняка предупреждала вас шипением, просто тихо – змейка-то маленькая. Вы и не услышали.

– Пожалуй, вы правы, – наморщила лобик Анастасия. – А еще какие змеи есть в Америке?

– Из опасных – еще аспиды.

– Это который Клеопатру укусил?

– Не совсем. Ее, если проанализировать описание, укусила египетская кобра, которую называют еще «настоящий аспид». В Америке другие. Очень ярко раскрашены в красный, желтый и черный цвета. Размером с нашу козюлю, но яд у них очень сильный. Правда, чтобы такая змея укусила, нужно самому схватить ее рукой. Но тогда последствия будут очень тяжелыми. Так ведь опять же: она своей окраской предупреждает: «Не тронь меня!»

– Вас послушать – все змеи предупреждают о том же самом, – улыбнулась девушка.

– Конечно. Понимаете: мы им не нужны, им нас не съесть. Не трогай змею, и она тебя не тронет. Хотя, к сожалению, бывают досадные случайности. Как та, что произошла сегодня с вами. В Китае, например, я встречался еще с одной тварью – коброй. Она тоже предупреждает о своем присутствии: поднимает верхнюю часть тела кверху и раздувает шею. Очень впечатляющее зрелище. Десять раз подумаешь, прежде чем приближаться.

Я вдруг обратил внимание, что личико моей собеседницы несколько напряжено… Вот идиот! Сам ведь рекомендовал: как можно больше пить. Но признак хороший. Если я не ошибся в своих причинно-следственных выкладках, то все будет хорошо. Пора откланиваться.

– С вашего разрешения, Анастасия Сергеевна, я вынужден вас покинуть. Состояние ваше опасений не вызывает, а у меня еще разговор с вашим отцом не закончен, было бы невежливо заставлять его ждать больше, чем того требует необходимость.

– Конечно. Ступайте, – на лице девушки читалось явное облегчение от удачного выхода из… деликатной ситуации.

Обживаюсь

Буквально через десять шагов от комнаты Анастасии меня перехватил молодой Соков. Не один. Рядом с ним находился еще и темноволосый мужчина лет тридцати пяти. Хотя черт его знает, как возраст в те времена сказывался на внешности. В общем, по нашим меркам выглядел он на середину четвертого десятка. И по каким-то неуловимым признакам было ясно, что это не русский. Почти наверняка тот самый мэтр Жофре, о котором упоминал Алексей. Так оно и оказалось.

– Вадим Федорович, разрешите вас познакомить с моим учителем. – Голос юноши выдавал некоторое волнение. – Господин Жофре говорит по-английски.

Это другое дело, на языке Шекспира я «шпрехал» вполне свободно. Мы раскланялись (пожали друг другу руки?), и француз вежливо, но не очень приветливо начал:

– Месье Демидов, Алекс сказал, что вы невысокого мнения о моих педагогических способностях в качестве учителя фехтования.

– Боюсь, что произошло досадное недоразумение. Я не мог такого сказать, поскольку даже не видел вашего воспитанника в деле. Было сделано замечание по поводу необдуманно резкого его поведения при встрече с незнакомым мужчиной. Алексей дал повод к поединку, и, окажись на моем месте не очень порядочный, но достаточно искушенный в обращении со шпагой человек, это могло бы кончиться весьма печально для вашего воспитанника. И от таких поступков, по моему мнению, вы должны были удержать юношу заранее.

– Что? – Воспитатель повернулся к Настиному брату, и опять зажурчала французская речь.

Было видно, как краска заливает лицо Алексея. А учитель явно высказывал ему весьма неприятные вещи.

– Прошу прощения, месье, вы правы, – слегка смущенно возвратился к общению со мной француз. – Я, конечно, не мог предвидеть сложившейся ситуации и не инструктировал Алекса конкретно, но он сам мог бы понять, что не с его мастерством искать ссоры с…

– Первым встречным? – улыбнулся я, заметив смущение собеседника. – Все правильно, я и был именно первым встречным.

– А вы в самом деле владеете шпагой? – поспешил сменить скользкую тему мэтр Жофре.

– Смею надеяться, что недурно.

– В таком случае не откажете в учебном поединке с моим воспитанником? Ведь когда есть новый соперник, это всегда полезно. Вы меня понимаете?

– Несомненно. Но, с вашего позволения, не сегодня. Мне нужно следить за состоянием Анастасии Сергеевны. Да и не устроился я еще здесь.

– На этот счет не беспокойтесь, Вадим Федорович, – вступил в разговор Алексей. – Отец уже распорядился насчет комнаты для вас. Разрешите вас проводить?

Комнатку мне отвели вполне приличную, а на пороге уже ожидали два человека. Как выяснилось, портной и сапожник. Да уж, широко живет господин отставной подполковник – все необходимое у него есть, и рядом. Распростившись на время с юношей, я отдал свое тело на изучение и измерение. Чего терпеть не могу. В смысле пассивной роли. Поход в парикмахерскую для меня всегда был пыткой: сидишь чурка-чуркой, а с тобой в это время чего-то вытворяют. Но пришлось потерпеть. Так же, как в парикмахерской. Одежду обещали через два дня, обувь – через три. Пока пришлось сменить комбез на джинсы и майку. Благо, что на майке никаких «Дольче и Габбано» или «Рибок» не отметилось. Или как на моей любимой: «Мы пели так, что вытрезвитель плакал». Нейтрально все вполне, и за майку можно не беспокоиться. Ну и в кроссовках пока. Хорошо, что внимания на них еще не обратили. Ради приличия пришлось накинуть и джинсовку, хотя было и жарковато для такого обмундирования.

Честно говоря, уже серьезно хотелось чего-нибудь пожевать. С утра только чаем «позавтракал». Но хозяева не особенно спешили пригласить поесть хотя бы с прислугой. Впрочем, вряд ли они до такого опустятся… Но я был уже согласен разделить трапезу с кем угодно, лишь бы она была. Не звали. Решили небось дать время на обустройство и не беспокоить лишний раз.

Пришлось пока, завалившись в кресло, осматривать свою келью: комнатка невелика, но вполне себе роскошная. От кровати я слегка ошизел: с пологом от летающих насекомых (ночью я оценил полезность этого, как мне казалось, дамского излишества).

Стол, полукресло почти как в фильме «Двенадцать стульев», разве что не в цветочек, а в полоску, такой же окраски занавески и обивка стен. Совершенно обалденный паркет, по-моему, чуть ли не вишня. В покинутом мною мире только совершенно зажравшиеся набобы могут позволить себе такую роскошь. Окно выходит в сад, прямо в цветник.

В дверь постучали, и в ответ на мое приглашение войти на пороге появился рыжий мужик лет сорока (опять же я сужу с колокольни жителя конца двадцатого века).

– Здравия желаю, господин. Так что его высокоблагородие велели, чтобы я у вас в услужении был.

Надо сказать, что возмущения в душе у меня не возникло: ни ездить верхом на своем слуге, ни пороть его я не собирался, а вот знающий местность проводник был бы мне очень полезен.

– Звать-то ва… тебя как? (даже своих восьмиклашек всегда называл на «вы», а тут взрослый незнакомый мужчина).

– Тихоном кличут.

– А в каком году родился?

– От Рождества Христова, в тысяча семьсот семьдесят пятом.

– То есть тебе лет сорок уже? – закинул я удочку.

– Тридцать пять через месяц будет.

Уфф! Ну наконец-то! Значит, на дворе лето тысяча восемьсот десятого года.

– Скажи, Тихон, а обед скоро будет?

– Так к вечеру, как обычно, – удивленно посмотрел на меня мужик.

Н-да, особой сообразительностью здешняя прислуга не отличается: откуда мне знать, как тут обычно. Хотя, может, я и поторопился с выводами:

– Так вы поснедать желаете? – сообразил мой новоиспеченный ангел-хранитель. – Это я мигом!

Казалось, что он даже рад получить какое-то распоряжение. Шустро развернувшись, Тихон исчез за дверью.

Ждать его пришлось недолго, и минут через десять слуга уже пристраивал поднос с едой на моем столике.

Да, неплохо: дымилась кружка с бульоном, рядом на тарелке горкой были сложены ломти лососины, кусочки маринованного угря, очищенные раковые шейки, хлеб, соленья и даже розетка с черной икрой. Ну и графинчик граммов на двести. Расстарался мой опекун на славу.

– Чего-нить еще изволите? – спросил явно не желающий уходить Тихон, прикипев глазами к чему-то на столе, старательно шевеля губами в окладистой бороде.

– Ты, Тихон, если спросить хочешь, спрашивай сразу, не верти.

– Ох, книжка-то у вас странная. Про охоту, видать. А кто енто – пи-ра-ни-я?

– Так ты читать умеешь?

– Дык, обучены барином, дабы порученья евойные выполнять. Не шибко, конечно… – Мужик смущенно развел руками.

– Так. С этим потом. А пока будь добр, дай поесть спокойно. И… Спасибо тебе за хлопоты.

– Дык… Всегда пожалуйста, господин Демидов. – Тихон, поклонившись, исчез за дверью.

Вот ексель-моксель! Надо же таким идиотом быть: пока ждал обеда, стал выкладывать из рюкзака то, что может понадобиться в ближайшее время, и чисто машинально выложил на стол книжку Бушкова, прихваченную с собой в дорогу. Не дай бог ее увидел бы кто-то из хозяев усадьбы.

Ну да ладно. Пронесло на этот раз. Пора заняться плотскими утехами. В хорошем смысле. Сейчас я буду ЖРАААТЬ!

Да, такого я себе давно не позволял: чуть ли не трясущимися руками густо намазал икрой кус хлеба и набулькал из графина граммов пятьдесят… Положил на поднос бутерброд и поставил рюмку. Сначала поесть надо. Нечего. Веду себя как настоящий алкаш.

С огромным удовольствием, отпив из кружки с бульоном (явно варят тройную уху, и мне достался бульон первого проявления), жидковат, конечно, куснул хлеба с семгой – замечательно. Просто замычал от удовольствия. Мы, наверное, уже почти забыли вкус настоящего хлеба, да и вообще настоящей, с душой приготовленной пищи. Эх! А ведь сегодня, как я понял, постный день. Всю жизнь бы так постничал.

Вот теперь, прожевав и запив бульоном, потянулся за рюмочкой…

Ну, в общем, я еще сибаритствовал минут двадцать. На подносе остались только металл, стекло и фарфор. Все, что имело органическое происхождение, переселилось в мой организм, к вящему удовольствию последнего.

Пора бы и прогуляться.

Тихон дисциплинированно ждал меня за дверью. На мою просьбу провести экскурсию по усадьбе и ее окрестностям откликнулся с готовностью, но без особого подобострастия. Нормально, в общем, отреагировал. Но как следует осмотреться мне на этот раз не удалось: заглянув в комнату Анастасии, чтобы проверить ее состояние, я убедился, что девушка спит под неустанным надзором Наташи. Однако когда мы вышли во двор, то практически сразу встретились с Алексеем и мэтром Жофре, который давал урок своему воспитаннику.

Костюмы и маски у них были верх примитива по сравнению с тем, что использовалось в мое время. Но чего уж тут ожидать…

Меня, естественно, тут же «сцапали за хобот» и попросили продемонстрировать свое искусство фехтования. Отступать было несолидно, хотя и скакать со шпагой по небольшой поляне после обеда не сильно хотелось. Ну да ладно, не отвертишься уже.

Слуги немедленно принесли еще один костюм, а вот маску мне пришлось принять от француза. Понятное дело, штука явно дорогая, держать больше двух в одной усадьбе – роскошь.

Встали с Алексеем в позицию, и прозвучало знакомое «алле!» (начинайте!).

Парень явно горячий – попер вперед сразу, собираясь показать своему учителю, что без труда разделается с выскочкой в лице меня. Пришлось сначала отступить, слегка огрызаясь короткими имитациями контратак, благо мои кроссовки были серьезным плюсом по сравнению с его туфлями. Присмотрелся. Класс невысокий, на уровне нашего второго разряда, можно было «растерзать» мальчишку сразу, но не стоило унижать ни его самого, ни его учителя.

Наверное, самое тяжелое для спортсмена-фехтовальщика – «отдать бой». Несколько раз были ситуации, когда следовало проиграть товарищу по команде, чтобы в следующую ступень соревнований прошли мы оба, а не только я. Не получалось. Совершенно искренне хотелось пропустить укол, но рефлексы, помимо сознания, заставляли взять защиту и дать ответ. Даже сообразить ничего не успевалось.

Так и теперь. Единственное, что я мог сделать – не ходить в атаки сам, только брать защиты или ставить оппозиции. Переводы Соков-младший делал примитивные и не больше одного за атаку. Было видно, что все его движения в каждом данном эпизоде запрограммированы заранее и перестроиться по ходу парень не успевал. В общем, я успел уколоть его раз десять в грудь и бессчетное количество раз обработать вооруженную руку противника. Наконец прозвучало «Стоп!» от месье Жофре.

Сняли маски и пожали друг другу руки. Было видно невооруженным взглядом, что Алексей расстроен не на шутку. Но нашел в себе силы улыбнуться мне в момент рукопожатия.

А вот его учитель был даже доволен, как мне показалось.

– Безмерно благодарен вам, месье Демидов. Фехтуете вы как минимум неплохо, и Алексу очень полезно будет поработать с вами еще несколько раз. И мне было весьма невредно посмотреть на его бой со стороны. Теперь я знаю, над чем нужно с ним потрудиться в ближайшее время. А не согласитесь ли теперь скрестить шпаги со мной?

– Почту за честь, но прошу дать мне несколько минут отдыха.

– О! Несомненно. И не несколько минут, а столько, сколько вам понадобится, – поклонился француз. – Жду, когда вы будете готовы.

Пот уже высох, но пить хотелось неимоверно. Предупреждая мою просьбу, из дома уже спешила какая-то местная девица с кувшином и кружкой.

Елки-палки, в советское время продавался очень вкусный бочковый квас, секрет изготовления которого был, кажется, безвозвратно утерян вместе с кончиной Советского Союза – даже в ресторанах конца девяностых подавалось лишь слабое подобие того, что можно было выпить за три копейки через каждые, наверное, пятьсот метров прогулки по любому городу СССР.

Но та амброзия, которая заструилась по моему пищеводу из деревянной кружки, поданной мне служанкой, по вкусу била наотмашь все встречавшиеся в моей жизни безалкогольные напитки. Это был какой-то фейерверк вкуса и свежести. Причем вкус был совершенно не нежный – ядреный вовсю! Но как это было приятно!

Пяти минут мне хватило, и мы с французом стали смотреть друг на друга сквозь сетку маски.

Это был, конечно, не Алеша: двигался он пободрей, хотя мне в движении уступал однозначно. Я не торопился. Месье явно был мастером. Сразу стало очевидно, что «рукой» месье Жофре владеет виртуозно. Соваться в атаку, не «провалив» противника, было бы для меня смерти подобно. Но в игре на дистанции я однозначно превосходил своего визави. Надо еще и на нервах его сделать.

Я просто физически ощущал недоумение француза, когда его имитации атак и прочие провокации элементарно парировались парой быстрых шагов в стойке. Я даже не касался клинка противника своим. Ну, почти. Наглеть не позволял.

Постепенно освоился и понял, в чем слабые места учителя Алексея. И ничего удивительного тут нет: пусть он выдающийся мастер своего времени, но фехтование с этой хронологической точки развивалось еще почти два века.

Нет, все было не зря: пока я изгалялся в переплясах с Жофре, в голове молнией пронеслись воспоминания и о первых тренировках, и о моем становлении как мастера (извините за нескромность).

В фехтование мои ровесники шли стаями. Но ненадолго. Никто не давал оружие в руки, пока претендент не научится передвигаться в стойке. А это ой как непросто! Ходить «раскорякой» вперед-назад учились неделями. Мало кто выдерживал месяц – ну совершенно неинтересно. Зато те, кто оставался и, наконец, надевал маску, перчатки, брал в руки оружие, уже умели в позе «раком» летать по дорожке со скоростью среднего бегуна-стайера. И это в состоянии взведенной пружины, готовой взорваться выпадом в любой момент. Все оставшееся обучение как раз и состояло в том, чтобы этот момент поймать.

Утрирую, конечно, но, в принципе, где-то так.

Соперник стал терять терпение и с хорошей, правда, подготовкой сделал глубокий выпад. Впервые глубокий. Я просто ушел. В принципе, он совершенно конкретно ловился в простую четвертую защиту, но пока можно было и потерпеть.

Кстати, терпение в шпаге тоже одно из главных условий. Поэтому и кажутся такими нудными и неинтересными спортивные поединки неискушенному зрителю. Но я опять отвлекся.

Ну и хватит уже. Я сымитировал провал в атаке, а француз купился. Контратаковал, правда, мгновенно, но тут же попал в «круг шесть» и рипост. Короче, получил.

Снова встали в позицию и продолжили. Нервы у мужика явно сдали. Я его задергал и, поймав момент, вышел во флешь. Если вовремя – то флешь-атака просто неотразима. Еще плюс один укол в мою пользу.

А потом он меня обыграл. Ай, как красиво обыграл! Расслабляться было нельзя. И нельзя было отдавать клинок в контакт надолго. Как он его захватил и завертел! В общем, получил я в плечо совершенно конкретно.

Пот уже заливал глаза, и я, вместо того чтобы снова встать в стойку, сдернул маску с лица.

– Прошу прощения, наверное, мне не стоило фехтовать сразу после еды, – произнес я, пожимая руку Жофре.

– Совершенно излишне извиняться, вы ведь до этого провели бой и с Алексом, – на лице француза были и доброжелательность, и уважение, но мне показалось, что присутствует еще и некоторое недовольство. – Стойка у вас несколько странная, напоминает итальянскую, но все-таки не она. Кто вас обучал?

– Один испанец с прииска. В поселке было несколько мальчишек, и он за небольшую плату от наших родителей учил меня и других благородному искусству фехтования.

– А как его звали?

– Диего. Фамилией не интересовались.

– Странно. Я думал, что знаю всех европейских мастеров… Эта ваша атака броском… Я ее знаю, но ведь это огромный риск, так почти никогда не поступают. Знаете, я боюсь, что она произвела впечатление на Алекса. Я, конечно, обращу на это его внимание, но попрошу вас как-то поддержать меня. Ни в коем случае он не должен пытаться ее воспроизвести, если вдруг придется когда-то всерьез обнажить шпагу.

– Можете быть совершенно спокойны. Я полностью разделяю ваше мнение в этом вопросе. Конечно, я постараюсь найти слова, которые должны его убедить.

Но напрягаться не пришлось. Первых же слов учителя оказалось достаточно для парня, и он пообещал не пытаться применять флешь-атаку и обучаться ей, пока месье Жофре не сочтет его достаточно подготовленным.

С французом договорились встретиться и пообщаться на следующий день, после чего я вместе с Тихоном продолжил прогулку-экскурсию.

Парк был разбит в английском стиле: подобие дикого леса с тропинками, выложенными, как ни странно, именно желтым кирпичом. Я даже усмехнулся про себя, вспомнив одну из любимейших книг своего детства.

По дорожке, идущей между кустов и лип, встретилась вполне симпатичная беседка, увитая плющом, и пара деревянных статуй, имитирующих людей, причем оба раза они появлялись внезапно, когда вдруг резко обрывалась череда кустов и кустиков. При встрече с первым «незнакомцем» я даже вздрогнул от неожиданности. Раньше читал о таких милых шутках, но столкнулся с подобным впервые.

А вот и пресловутый пруд, возле которого, как я понимаю, Настю и цапнула та гадюка. Примерно в шесть соток, с очень живописными берегами. Водную растительность на пруду и вокруг него явно посадили искусственно, но смотрелось все очень натурально и красиво.

Даже скамейка имелась. Правда, под ней стоило бы все засыпать песочком, а не как сейчас – травка. Причем давно не кошенная. Вспоминая историю с Настей, как-то жутковато было сесть, опустив ноги в эту растительность. И хотя та самая гадина, которая непонятно что пришла искать на берегу пруда и которой здесь присутствовать не следовало по всем статьям, заползшая к этому берегу вопреки всему, уже точно мне не грозила, но некий дискомфорт присутствовал.

Достал сигарету и закурил. Только потом до меня дошло, что на глазах Тихона этого делать не стоило. Но мужик определенно был вышколен конкретно: никаких вопросов. Даже «Разрешите обратиться!» не звучало. Следовал за мной тенью и говорил, только когда спрашивал я.

Кстати, с сигаретами рисовалась полная труба. Ну, четыре пачки у меня в рюкзаке имеются, но если «попадание» всерьез и надолго, то либо курить бросать (давно собирался), либо привыкать к трубке. Но как говорила небезызвестная Скарлетт: «Я подумаю об этом завтра…»

А сейчас приходилось беспокоиться о том, во что я влип. Влип по полной. Очень хочется думать, что вот-вот – и проснусь… Наверняка зря. В этом мире я всерьез и надолго, если не навсегда. Надо устраиваться с максимальным комфортом. В своей стране. И надо как-то легализоваться, стать не последним среди неравных, а кем-то значимым. Но до этого еще ой как далеко. Черт! Чем бы поразить местных «аборигенов» сразу и навсегда? И ведь без особого повода меня не допустят не только до императора, но даже и до местного губернатора. Это мне еще дико повезло с тем, что Настю гадюка цапнула: даст бог, пройдет все благополучно, и в этой усадьбе я смогу чувствовать себя более-менее уверенно, но даже тут быть откровенным альфонсом не стоит.

А ведь через пару лет в Россию припрется французский «гений» переделывать нашу страну под свою демократию. Вот этому выскочке по зубам надавать надо конкретно. Причем здесь и сразу, чтобы не было этого дурацкого похода в Европу и его жутких последствий на полвека.

А что могу сделать я? Ни батальоном командовать, ни эскадроном. Корабли – в отстой. Кстати, и там я сейчас ноль без палочки. Ни пулемета, ни автомата сделать не в состоянии. Ну не мое это.

Только взрывчатка. Нитроглицерин при наличии физических возможностей сбодяжить смогу. Динамит на его основе тоже. Взрыватели – справлюсь. Но ведь все самому придется. О промышленных масштабах можно забыть: грамотных рабочих и инженеров-химиков пока в природе существует несколько особей. И все заняты.

– Ой, барин! – неожиданно прозвучал голос моего «денщика». – Зовут!

Я обернулся: метрах в двухстах действительно семафорила руками фигура какого-то парня из дворни, и мы вместе с Тихоном поспешили к дому.

То, что мне пришлось наблюдать во дворе, не радовало категорически: здесь стояла телега с гнедой кобылой, вокруг толпился народ вместе с хозяином, а когда я подошел поближе, то на этой самой телеге увидел тело молодого мужчины с раскроенной головой. В черном костюме-тройке. При галстуке…

Деревенский детектив

Если опустить весь мат, который заметался в моей голове, то основная часть мыслей складывалась следующим образом: «Откуда же ты нарисовался, красивый такой, на мою голову?»

Мужик был явно моим современником. Ну, в смысле из конца двадцатого века. И появился тут, хоть и в виде «мертвого трупа». Небось ведь живым сюда попал. (Я пока еще не был в состоянии воспринимать причитания возницы.)

Ведь два (или полтора) таких явления в один день для хозяина усадьбы определенный перебор. А отмазываться предстоит мне. И это было очевидно: глаза всех присутствующих уперлись в мою личность, и я на собственной шкуре стал ощущать, как загорались триеры (или как их там) штурмующих Сиракузы римлян.

Так ведь еще и полиция какая-нибудь разбираться с трупом наверняка припрется. А тут я. Вот, блин, не было печали!

Постепенно мой мозг стал воспринимать окружающий мир, а не только заниматься внутренним самокопанием: «Ваше высокоблагородие! Барин! Да вы же меня знаете! Разве же я бы когда посмел?! Лежал у дороги, ну не бросать же зверям на прокорм!» Голос хозяина телеги выдавал самый откровенный страх.

Ну да, по тем временам кто нашел, на того и первые подозрения. С шерлоками холмсами еще плоховато. Возьмут этого крестьянина местные пинкертоны за шкирку так, что любо-дорого… Или на кого-нибудь пришлого свалят. А тут вон он я во всей красе.

– Вот, даже деньги какие-то рядом на дороге лежали. И кругляшки. – Возница протягивал Сокову-старшему пачку до боли знакомых американских рублей, а также, судя по виду, горсть фишек из казино. – Ни копья я себе не взял, барин! Не выдай!

– Вадим Федорович, вы ничего не можете сказать по этому поводу? – уперся в меня мрачным взглядом хозяин усадьбы.

– Думаю, что могу. Но только не здесь. Если позволите, то я хотел бы поговорить с вами наедине, Сергей Васильевич.

Помещик испытующе посмотрел на меня и молча кивнул.

Ну, в общем, пора «колоться», Штирлиц доморощенный. Не могу я больше. Бояться каждого взгляда, каждого слова, каждого жеста… Запутаюсь не сегодня, так завтра. И уже не отмажусь. В общем, придется в омут с головой. Ну а вдруг поверит… А так – гроб мне с музыкой и однозначный трындец.

И как-то сразу стало легко. Принял решение и сбросил с плеч груз, давивший на них уже целый день: «Да гори оно все огнем! Хватит!»

Сам на себя удивлялся: совершенно покойно шел в кабинет подполковника и не терзался вопросом, поверят ли мне.

– Что вы хотели мне сказать, Вадим Федорович? Вам знаком этот человек?

– Совершенно незнаком. Честное слово. Мне знакома его одежда. И я, кажется, догадываюсь, откуда он взялся на вашей земле.

Моя уверенность в себе вдруг лавинообразно стала сходить на нет. Одно дело – думать, что можешь все высказать и дальше пусть решает судьба, и совсем другое – подыскивать слова под взглядом этого славного старикана, к которому я уже испытывал искреннюю симпатию.

– Я вас слушаю, – терпеливо смотрел на меня Соков.

– Извините, Сергей Васильевич, я сказал вам не всю правду при знакомстве. Даже совсем не правду. Ибо правда настолько невероятна, что я и сам до сих пор не могу в нее поверить. А уж вы бы приняли меня за сумасшедшего наверняка. И это еще в лучшем случае.

– Так вы солгали мне? – Лицо бывшего офицера стало совершенно каменным.

– Подождите! – Почва уходила из-под ног и нужно было рубить с плеча. – Постарайтесь поверить, постарайтесь меня услышать. Я действительно не тот, за кого себя выдаю, но очень вас прошу не выспрашивать о моем прошлом. Очень вам обязан за гостеприимство, но готов в любой момент покинуть ваш дом, ибо мое присутствие может навлечь опасность на вашу семью.

– Будьте добры пояснить свои слова, Вадим Федорович… Или это не настоящее ваше имя?..

– Настоящее. Я вас очень прошу не перебивать меня, Сергей Васильевич, – мне и так очень трудно собраться с мыслями, чтобы рассказать вам всю правду…

– Трудно сказать правду? – снова прервал меня подполковник. – И совершенно напрасно пытаетесь меня испугать какой-то информацией. Я, знаете ли, и под пушечную картечь идти не боялся.

Вот ведь зануда! Он мне даст высказаться, наконец?

– Еще раз прошу меня не перебивать, Сергей Васильевич…

– Хорошо. Слушаю, – опять перебил меня помещик.

– Понимаете… Молодость, глупость… Я в свое время вступил в некое общество…

– Масоны?

Да етит твою налево! Может он просто слушать? Обязательно свою образованность показывать?

– Нет. Масоны просто дети по сравнению с «ЭТИМ», – ЭТИМ было выделено интонацией так, что и ребенок бы понял, что ЭТО – НЕЧТО.

– Все-таки тайное общество? Политическое?

…Нет, блин, общество по защите морских свинок от гребнистых крокодилов!..

– Это слабо сказано. Оно практически управляет миром. Вступить в него… Впрочем, в него есть возможность исключительно вступить – получить предложение может только очень неординарная, прошу прощения за нескромность, личность. Отказаться – умереть. Вот так.

– Управляет миром, говорите?..

– Именно. Можете мне не верить, но это факт. Ни Сент-Джемский кабинет, ни Версаль, ни Вена, ни Петербург не влияют на мировую политику столь серьезно, как Совет Девяти, – вспомнил я роман Головачева и втиснул в свою трескучую фразу. Не, все-таки школа учит импровизировать почище любой театральной сцены…

А ведь вроде верит мне старый вояка… Точно верит! Даже перебивать перестал. Продолжаем врать:

– Еще в юности я увлекся химией. Оказалось – не зря: открыл новый элемент и вообще серьезно разобрался в первопричинах превращений веществ…

– Вы открыли новый элемент? – вновь перебил меня подполковник.

– Да. Практически уверен в этом. Но сделать заявку на него не успел. Пришли представители этого самого общества. Вернее, пришел… И предложил вступить в его ряды. Прошу меня понять и вспомнить свою молодость – я согласился: таинственность, причастность к власти над миром…

– В молодости я был сержантом Белозерского мушкетерского полка, – отрезал мой гостеприимный хозяин.

Вот зараза – так и цепляется к словам.

– Наверное, я менее благороден, чем вы, – мое честолюбие это зацепило. К сожалению. Я согласился. И я стал достаточно быстро продвигаться по иерархической лестнице данной организации. А когда забрался достаточно высоко, узнал такое, что просто не мог реагировать на это спокойно…

– Что именно?

– Сергей Васильевич, я не знаю, стоит ли вам об этом говорить – это тайна, за знание которой могут уничтожить не только вас и меня – всю округу…

Немедленно вспомнился анекдот:

«– Плачу миллион долларов за клиента. Адрес: улица Стаханова, дом восемь, квартира…

– За такие деньги не нужен номер квартиры – достаточно номера дома…»

Наверное, на основе подсознательного знания именно этой шутки я и попытался создать у хозяина поместья впечатление о всемогуществе этого тайного общества.

– Еще раз повторяю: меня трудно испугать. Говорите!

– Хорошо. Так вот: организация эта вненациональна, ее членам надлежит забыть, что у них есть родина, и действовать только на благо Ордена. У меня не получилось. Когда узнал о планах руководства, вспомнил, что я русский.

– А что за планы?

– Если вкратце: их не устраивает растущее могущество Российской империи, и планируется вычеркнуть нашу страну из европейской политики, загнать в допетровское состояние. Понимаете?

Подполковник был, мягко говоря, ошарашен. Выглядел он огретым пыльным мешком из-за угла. С одной стороны, в его взгляде читалось недоверие, с другой – желание понять, что же все-таки творится в его усадьбе. Кто я такой и какую мистификацию задумал? Я бы на его месте тоже впал в ступор. Даже в своем времени, даже зная о наличии всевозможных спецслужб…

– И какова во всем этом была ваша роль? – наконец вопросил Соков.

– Я, как говорил уже, химик.

– А! Ямчужных дел мастер?

– Ну почему сразу о порохе? – улыбнулся я. – Селитру сделать, конечно, смогу – было бы из чего, смогу сделать и значительно более мощную, чем порох, взрывчатку, но химия может дать людям не только это: лекарства, краски, да мало ли что еще…

В общем, я узнал, что приблизительно через два года будет война. С Францией. Практически со всей Европой. Только англичане, датчане и шведы не придут на нашу с вами землю с оружием в руках.

И результаты, в том числе и моих исследований, планируется использовать именно в военных целях. Против России.

Отказаться я не мог, покинуть ряды Ордена можно только в гробу. Наверное, мой случай – единственное исключение: бросил все свое имущество и исчез. Прошу разрешения не выкладывать сейчас все подробности, но если вкратце: чтобы как следует запутать следы, мне в образе бродяги пришлось объехать полмира…

– Запутать, говорите? – подозрительно прищурился подполковник. – А тот человек?

– Я его не знаю. Просто одежда на нем знакомая.

– Весьма странная одежда, надо сказать…

– Для этих мест – несомненно, а в Америке – самое обычное дело.

– И как в нашей округе могло появиться это самое «обычное для Америки дело»?

– Совершенно искренне вас заверяю: не знаю. Но это точно не тайный агент Ордена. Не такие там дураки, чтобы надевать костюмы, не соответствующие времени и месту. Откуда здесь взялся этот человек и с какой целью появился в этих местах, для меня такая же загадка, как для вас.

– Пожалуй… – Соков на мгновенье задумался. – Пожалуй, я могу вам поверить, Вадим Федорович. Но что вы собираетесь делать дальше?

– Могу только сказать о своих планах в стратегическом направлении: поставить на службу России свои знания. Как это сделать практически, пока не представляю. Я на данный момент никто. Бродяга. Как сделать так, чтобы меня услышали и дали возможность проявить себя власти империи, не знаю. Не смею рассчитывать на вашу поддержку…

– Напрасно, – огорошил меня хозяин усадьбы. – Ничего обещать не могу, я должен крепко подумать… В общем, поговорим завтра. Доброй ночи!

– Доброй ночи! Только, Сергей Васильевич, не смею ставить вам условия, но очень хотел бы попросить держать наш разговор и сведения, которые я вам сообщил…

– Совершенно излишняя просьба. Я, во-первых, не сумасшедший, чтобы делиться таким с кем бы то ни было – меня упрячут в бедлам вместе с вами, – мой собеседник даже улыбнулся, – во-вторых, вы спасли мою дочь, а я умею быть благодарным.

– Да не спас я Анастасию Сергеевну. Не могла она умереть от укуса гадюки. Я просто постарался уменьшить возможные проблемы от этого укуса и ускорить выздоровление. Кстати, если вы позволите, я все-таки навещу ее перед сном.

– Разумеется. И… Ступайте!

Ну вот. Вроде все не так плохо. Может, действительно поверит?

Я заглянул к Насте, дал на ночь еще одну таблетку обезболивающего, прихваченного из рюкзака. Пощупал лоб пациентки – жарок присутствовал, но вполне терпимый. Жаль, что нет у меня с собой снотворного – никогда не было актуальным. Ну да ладно. Пожелал девушке спокойной ночи и, провожаемый неодобрительным взглядом сиделки, отбыл в свою комнатенку. Нужно было о многом подумать.

…Не спалось. Да кто бы удивлялся. В такой ситуации у кого угодно крыша поедет: за один день столько событий… Пятерым на всю жизнь хватит, если экстримом особо не увлекаться. Мысли хороводили в голове, как сумасшедшие, и все на разные темы. Нужно было собраться и отсечь не самое актуальное на данный момент. Как ни дико это прозвучит, но в первую очередь я стал гнать от себя воспоминания о своих жене и сыне. Хоть не было и нет на Земле никого дороже и роднее, но… А может, утром я проснусь уже дома? Или хотя бы в своем времени? Прочь! Когда это произойдет, тогда и радоваться буду.

Предположим все-таки, что попал я крепко и застрял надолго… Необходима хоть какая-нибудь легализация. Даже если Соков мне поверил или поверит, это будет нелегко. Хотя кто его знает. Не помню я в упор «местные» порядки и законы. К тому же этот труп… Каким лешим сюда занесло моего современника, да еще и угораздило получить чем-то по башке? Пожалуй, с этого завтра и следует начать. Хоть какая-то ясность может нарисоваться…

Сам не заметил, как провалился в сон.

Снилась разная хрень, но совершенно «невспоминабельная», я вообще крайне редко могу вспомнить свой сон даже непосредственно после пробуждения, но он должен хотя бы иметь сюжет. А тут помню только то, что была некая фантасмагория, и не более.

…Как же здесь орут петухи! Причем каждый на свой лад. Внутренне матерясь, я потихоньку просыпался и подсознательно переводил гребненосные трели на русский язык. Я совершенно явственно стал узнавать, когда голосит один, а когда другой. Их было трое в пределах досягаемости звука. И один орал: «Я вас не зна-юууу!» Другой: «На-та-шаааа!» Третий: «Идите вы все наа фиг!» Ну, в общем, у меня перевелось именно так.

Наскоро умывшись и позавтракав чаем с пирожками, я попросил очередного встреченного мной «мундироносного» слугу передать Сергею Васильевичу, что хочу с ним поговорить. Ну и получил сразу: «Барин отдыхают, не велели беспокоить».

Погулял у крыльца, жутко хотелось курить, и, чтобы не засветиться, пришлось для этого сбегать в свою комнату. Разгуливать с сигаретой перед дворней совершенно ненужный риск. Очередной раз попытался прорепетировать начало разговора. Про себя, естественно. Подполковник так и не появлялся.

Хотя… Я ведь могу скоротать время в приятной компании…

Температура у Насти с утра была уже практически нормальной, опухоль на руке уменьшилась, и все шло к тому, что молодой и здоровый организм достаточно быстро справится с недугом.

– Ну что же, Анастасия Сергеевна, если так пойдет и дальше, то завтра я разрешу вам гулять.

– Правда? – Глаза девушки буквально зажглись радостью. – А сегодня нельзя?

Нет, меня подчас просто умиляет человеческая психология – стоит только пообещать что-то хорошее, как сразу просят поскорее и побольше.

– Нет! – категорически отрезал я (на самом деле вполне можно было бы гулять и сегодня, хоть сразу после завтрака, но следовало выдержать солидность ситуации).

– Как жаль! А ведь я себя уже вполне хорошо чувствую.

– Вот давайте и закрепим это состояние. Анастасия Сергеевна, или я вас лечу и вы меня слушаетесь, или я не отвечаю за последствия. Именно так я и скажу вашему отцу. Как вы думаете, что он решит?

Настя сразу поняла последствия и больше занудничать не стала. Я поспешил откланяться, пообещав, что сегодня еще зайду. Прямо в коридоре встретил Сокова-старшего и тут же поспешил взять быка за рога:

– Доброе утро, Сергей Васильевич.

– Доброе. – Подполковник был довольно приветлив, что вселяло оптимизм. – Вадим Федорович, я обдумал наш разговор, и у меня появились некоторые вопросы к вам.

– Обязательно отвечу на все, но давайте пока попробуем разобраться с одной проблемой, которая, думаю, вас тоже серьезно волнует.

– Вы о чем? – Брови Сокова надменно вскинулись.

– Сергей Васильевич, позвольте мне, во-первых, осмотреть тело доставленного вчера человека, а во-вторых, осмотреть место, где его нашли.

– Я, конечно, могу вам это обеспечить, но с какой целью? – Мой собеседник опять стал смотреть чуть подозрительно.

– Да чтобы попытаться хоть немного понять (в этом месте очень рвался с языка матерный артикль, эмоциональность которого была бы понятней и убедительней многих слов, но приходилось обходиться цензурным языком), откуда он здесь взялся.

– Он в подвале. Тихон вам покажет. Но только сегодня уже похороны. Отец Паисий приедет часа через два.

– Похороны? На кладбище?

– А что вы думали? У него на шее остался крестик. Серебряный, судя по всему. Не посмели его разбойники снять. Неужели мы похороним христианина на пустыре?

– Нет, конечно, но так вот быстро… Не дожидаясь расследования?

– Лето на дворе, Вадим Федорович. Не следует покойников долго держать. Сегодня же и похороним.

– Ну, хоть содержимое карманов я могу посмотреть? Это может быть важно.

– Несомненно. Тихон вам все покажет.

– Благодарю. Я могу идти к телу? – мне показалось, что подполковник держится со мной уж слишком официально, хотя я, конечно, мог и ошибаться.

Соков молча кивнул, и я отправился искать своего слугу. Нашелся Тихон, естественно, на кухне, где уминал кашу, параллельно пытаясь заигрывать с кухаркой Татьяной. Кстати, весьма аппетитная особа, хоть и слегка полновата, но это уж работа такая.

Услышав о моем желании, Тихон, даже не доев свою гречку, немедленно вскочил и проводил меня в подвал, к телу. Канделябр со свечами, который мужик прихватил с собой, буквально должен был, по его мнению, символизировать важность и значимость моей персоны: свечей на семь, не меньше.

Просто удивительно, как мертвые люди разительно непохожи на себя живых: расслабившиеся мышцы лица позволяют коже сползти и совершенно обтянуть собой кости черепа. Так что я даже не мог судить, видел ли я когда-нибудь этого человека или нет.

Ну, так: кожа на пальцах вполне нормальная, значит, кольца или перстня с него не сдирали, а вот часиков никаких нет. Ой, не верю я, что мужик в таком прикиде какой-нибудь «Ролекс» или «Сейко» на руке не таскал!

Ага! И восходящее солнышко на тыльной стороне ладони. Причем совсем не с японского флага. Из «этих», значит…

Рана… Тут классика – тупым предметом (но в данном случае не головой), может быть что угодно: обух топора, дубина, кистень, лом… Да мало ли?!. Крови вытекло предостаточно – весь верх пиджака пропитан.

– Тихон! Пойдем покажешь, что у человека в карманах было.

– Да не извольте беспокоиться, ваше благородие, все как ни есть собрали. Пойдемте за мной!

Да уж! Мало тебя, парень, муштровали! Тихон повернулся ко мне спиной и стал подниматься по лестнице, совершенно искренне считая, что если света достаточно ему, то и мне хватит. А между тем из-за его широкой спины пробивалось только ничтожное подобие освещения. Но, хоть и на пределе, мне его хватило, чтобы выбраться из подвала непокалеченным.

Содержимое карманов «пациента» было ожидаемым: ключи от машины с мерседесовским брелоком, ключи, вероятно, от квартиры и бумажка с номером телефона и пометкой «Павел». Явно мужик из сравнимого с моим времени.

– Часов на нем не было? На руке? – на всякий случай спросил я своего слугу, хотя заранее знал ответ.

– Ни в коем разе, Вадим Федорович, все, что при нем было, здеся!

– Ладно, я хочу осмотреть место, где нашли труп. Если можно, то в присутствии того мужика, который нашел.

– Отчего же не можно – с нашим удовольствием. Миха пока на усадьбе, в сарае прохлаждается.

– Не понял. Что значит прохлаждается? Где?

– Ну, в сарае, стало быть, заперт, ждет, когда полиция из Пскова приедет.

Ой-еооо! Вот только полиции мне и не хватало! Ну, Сергей Васильевич! Ну, спасибо! Теперь точно нужно этих убивцев найти поскорее, иначе мне полный «алескапут»!

– Тогда давай его скорее сюда, и поехали!

– Сей момент, барин! – Тихона тут же сдуло с места, а через минут десять передо мной уже тормознула коляска с парой гнедых (или рыжих) коней. Тихон сидел на козлах, а рядом с ним скрючился совершенно ничтожный мужичонка, тот, что еще вчера мне казался вполне достойным русским крестьянином.

Я запрыгнул в экипаж, и нас затрясло по проселочной дороге. Мимо пронеслось поле, въехали в лес. Летние запахи русского леса! (Да и необязательно русского – леса средней полосы.) Черт! Голову, конечно, не кружат, как написала бы какая-нибудь барышня… Но впечатляют! И где там запах хвои, где черники, где липы, не поймешь. Но его, этот запах, просто можно нарезать ломтями, заворачивать в пленку и продавать за сумасшедшие деньги. Купят! Особенно зимой. Особенно если удастся законсервировать и этот сладкий, изнуряющий зной…

– Приехали, барин! Здесь! – Мужичок дергал Тихона за рукав и заискивающе смотрел на меня. – Здесь он лежал! Вот перед этим ясенем, в канаве.

Я уже почти наверняка был уверен в том, что увижу. Так и оказалось: примятая трава в том, что канавой являлось чисто номинально – дождей давно не было. И лишь слабые мазки крови на травинках. Это притом, что зему от души приголубили по черепу. И рядом тоже никаких следов крови. То есть уконтрапупили моего менее везучего товарища по несчастью явно не здесь.

– Тихон! Михаил! А есть здесь где-нибудь поблизости на дороге корчма какая или двор постоялый?

– Как не быть, – отозвался мой Планше, – в трех верстах трактир Кузьмы Полынцева. Кормят там так себе, но водка отменная. И квасок хорош.

– Вот туда и отправимся.

И снова нас затрясло и завихляло по российской проезжей дороге. Нет, ну ведь надо же так умудряться пути прокладывать? Такое впечатление, что просто сначала звериную тропу ногами растоптали, а потом уже и копытами с колесами разъездили. Три версты – путь недалекий, и вскоре показалась поляна с вполне справным двухэтажным домишкой. Как я правильно понял, это и был искомый трактир.

Внутри он выглядел почти так же, как подобные заведения того времени в фильмах. То есть ничего особенного и неожиданного. Хозяин, бодрый мужичонка лет пятидесяти, услужливо подскочил к тем, кого считал новыми потенциальными клиентами, но, посмотрев на меня, слегка напрягся.

– Здорово, Федотыч! – не очень-то весело поприветствовал его наш возница. – Тут тебя…

– Ну-ка, цыц! – прошипел я осмелевшему мужику. Тот послушно заткнулся.

Черт! По всем статьям сейчас явно требовалось чего-нибудь заказать. Хоть квасу, что ли. Но у меня ни копейки с собой не было (да и не только с собой).

– Скажите, Кузьма Федотович, а не заходил ли к вам вчера мужчина в необычной одежде? – Я приготовился отследить тень замешательства на лице своего собеседника, но это было совершенно излишне: актер он был совершенно никакой. Глазки забегали, лицо стало багроветь с пугающей скоростью. Я уже начал опасаться, что хозяина тут же разобьет удар…

– Да кто вас тут разберет, кто обычный, а кто нет! Ты пить-есть чего-нибудь будешь? Только деньги сначала покажи! А то много вас тут таких шляется!

Да уж! Стругацкие – молодцы: этот самый типаж про дикаря, наглеющего от вежливого обращения с ним, они вывели очень грамотно. Придется ставить на место понятными наглецу методами… Не пришлось…

Хрясь! – И обнаглевший хозяин трактира закувыркался между столами. Тихон озабоченно потирал кулак. Потом размеренно сгреб наглеца за загривок, приподнял и прогудел тому в лицо:

– Чтобы держал себя с его благородием вежливо и отвечал на все вопросы, понял? Вадим Федорович гость нашего барина. – Мой слуга еще раз встряхнул сомлевшего трактирщика за холку и бросил размякшее тело мне в ноги.

Посетители постоялого двора, трое то ли крестьян, то ли ямщиков, даже не соизволили хоть как-то отреагировать на происходящее: они ели что-то из своих мисок и попивали из мелких чашечек. Явно не чай. Но времена не те – водитель транспортного средства вполне может себе позволить. Никто его в трубочку дыхнуть не попросит.

– Повторяю вопрос: вчера к тебе в трактир заходил необычно одетый мужчина? – Кабатчик явно пытался остаться в бессознательном состоянии дольше, чем требовала ситуация. – Или ты расскажешь всю правду мне, или будешь общаться с полицией. Что предпочитаешь? Ведь ты уже, считай, убийца и грабитель в глазах закона. Разбойник. Ну!

– Барин! Не погуби! Все как перед Истинным расскажу! – Трактирщик аж захлебываться стал от эмоций. – Пришел вчера. Костюм черный, не нашенский, никогда такого не видел. Да и сам нерусский – немец натурально…

– Это ты с чего взял?

– Да говорил он как-то… По-русски, но чисто немец.

– С акцентом, что ли?

– Это тебе виднее, ваше благородие, а вот нерусский и все тут!

– Ладно, дальше что было?

– Да попросил он виску какую-то и ругаться стал, что нет. А где я ему эту виску возьму? Водочка у меня высший класс, не побрезгуйте – попробуйте! Наливочки… Какая виска? И деньги он мне сунул фальшивые! Не просто фальшивые, совершенно глупые бумажки нерусские. А потом драться полез! Невиноватые мы!

– Не голоси, рассказывай. – Визгливые нотки в голосе этого Полынцева начали уже конкретно доставать.

– Так я и говорю: мне в брюхо заехал, Семену руку сломал, Никитке фингал на скулу засадил… Ну и приголубил его Никита кочергой…

А ведь, похоже, не врет: земляк-то мой, вероятно, крутой перец, находился в обалдевшем и раздраженном от непоняток состоянии, ну и пошел с ходу строить быдло периферийное. Вот будет смеху, если он вместе со своим «мерсом» сюда попал… Хотя вряд ли, тогда бы, наверное, на нем и заявился.

– Ну и дальше что?

– А что? Не дожидаться же посетителей! Погрузили потихоньку на телегу тело и отвезли от кабака подальше. Барин! Не было умысла убивать его! Зачем это мне? Ну, не рассчитал мой слуга в сердцах силушку…

– Ладно, угомонись. Где бумажник его?

– Какой? Не было никакого бумажника. – А вот сейчас явно врет. Ключи от машины в кармане были, а права «пациент» типа дома забыл? Ага! Вот прямо сейчас все брошу и начну верить!

– Кожаный бумажник. С документами. И не пытайся врать, что в глаза его не видел. Ну?

– Ах, это! – Глазенки трактирщика опять воровато забегали. – Я же и не знал, что это бумажником называется. Сейчас принесу!

– Тихон тебя проводит.

– Да как угодно, как угодно…

Через минуту передо мной лежал черный кожаный лопатник. Ну да. На месте и доллары, и рубли. Права на имя Игоря Кривко, выданы в девяносто четвертом, значит, попал он не позже чем из две тысячи четвертого. Но на самом деле почти наверняка одновременно со мной. Кредитка «Виза» – точно крутой. Несколько визиток юристов, врача-офтальмолога и психолога. Кредитка на автозаправку. Все. Итак, картинка ясная, можно отправляться обратно.

– Бумажник я забираю. Ну и счастливо оставаться!

– А как же я? Мы? Что с нами будет? – Полынцев заглядывал в глаза с просто обожанием верной собаки.

– Господин Соков решит… Ах, елки! Чуть не забыл!

– Какие елки, ваше благородие?

– Часы сюда! Быстро! – Глазенки трактирщика тускнели, извините за каламбур, просто на глазах.

– Часы? – попытался валять дурочку Кузьма.

– С левой руки. И не вздумай врать, что их не было!

– Не врать Вадиму Федоровичу! – громогласно подключился к диалогу Тихон.

– Ах, это часы были… – залебезил кабатчик. – Сей момент!

«Сейко» появились из кармана Полынцева почти мгновенно. Хорошие часики, пригодятся. Я ни разу не чувствовал себя мародером – невыносимо взрослому мужчине чувствовать, что у тебя нет ни копейки. Нужна позарез хоть какая-нибудь местная валюта. Ведь не флягу же алюминиевую загонять аборигенам. Мало кто поймет ее ценность. А деньги нужны. Хоть просто для устранения комплекса пустого кармана.

– Ладно, живи пока и жди решения господина подполковника на твой счет. Пойдем, Тихон.

Тот в легком обалдении проследовал со мной до порога молча, но, как только мы ступили на двор, тут же запричитал:

– Ваше благородие, Вадим Федорович, неужели мы этих душегубов на свободе оставим? Прикажите только, я их мигом повяжу в лучшем виде.

– А есть у тебя на это право? А у меня? Мы кто, полиция? Нет уж, пусть решает твой хозяин.

– Так ведь сбегут же ж!

– Никуда они не денутся. Хозяйство свое корчмарь не бросит. Будет ждать как миленький. И слуг никуда не отпустит, иначе самому отвечать за все придется.

– Ой, и мудрите вы, барин… – пробормотал мой «ангел-хранитель», но возражать больше не стал.

Возница с робкой надеждой посмотрел на меня, когда мы приблизились к повозке.

– Успокойся, Михаил, сознались они, – успокоил я мужика, – их рук дело, не виноват ты. Давай поворачивай к усадьбе.

Надо было видеть, как расползлось в улыбке лицо бывшего подозреваемого. Казалось, он сейчас проглотит свои уши.

– Ай, спасибо, барин! Век буду за тебя бога молить!

– Ладно уж, поехали!

Было заметно, что Тихона просто распирало от возмущения, но голос без разрешения он подать не посмел. Хотелось есть, хотелось пить и хотелось курить. Но последнее я себе позволить не мог со своими американскими сигаретами – зачем лишние разговоры, а все остальное ожидало в усадьбе. Оставалось только думать. О будущем думать.

Если попал я накрепко, то самым актуальным вопросом была грядущая война. И очень не хотелось, чтобы она была такой же кровавой, как в моей реальности. Во всяком случае, для России. Что я могу для этого сделать? Кое-что могу, но для этого в первую очередь нужна, как говорил незабвенный Остап Ибрагимович: «Легальность, легальность и еще раз легальность!» А где и как мне ее добыть? Не имею ни малейшего понятия. Пока только Соков-старший может мне в этом помочь.

Кстати, и то «кое-что», чем я могу помочь нашим в войне, ничего не решит. Динамит поможет уничтожить сотню-другую французов, йод – спасти несколько сотен моих соотечественников, так ведь это такая капля в море… Тем более что еще нужно суметь эту каплю в море капнуть…


Потихоньку дотащились до усадьбы. Подполковник не то чтобы встречал меня у ворот, но прохаживался по двору, явно ожидая известий. Видно было, что слегка нервничал.

– Ну что, выяснили что-нибудь?

– Выяснил, Сергей Васильевич. Убили этого человека в трактире, верстах в пятнадцати отсюда.

– Это у Кузьмы, что ли? А кто?

– Да он со слугами и убил. Потом отвезли подальше и в канаву сбросили. Не виноват ваш Михась, правду говорил.

– Да что же вы этих воров не связали и сюда не привезли? – Удивление Сокова граничило с возмущением.

– А у меня есть на это право – арестовывать? Я докладываю о результатах расследования вам – вам и решать, что делать дальше. Но не соблаговолите ли выслушать меня, прежде чем принять решение?

– Слушаю, – хмуро буркнул мой собеседник.

– Так вот: убийство, конечно, тяжкий грех. Но я приблизительно представил, что за человек был покойный. И то, что рассказал мне хозяин кабака Кузьма, почти наверняка правда. Этот человек пришел в трактир, чувствуя себя хозяином, и стал там распоряжаться. Грубо, смею вас уверить. Его, конечно, не поняли. Он стал избивать хозяина трактира и его челядь. Ну и получил кочергой по голове. За дело получил. Если бы не это, то он сам мог бы там убить или искалечить несколько человек.

– Ну, вы уж скажете! – Лицо подполковника выражало явное недоверие.

– Поверьте, это так. Я имел возможность узнать людей подобного сорта. Они ни в грош не ценят ни чужое мнение, ни чужую жизнь. И не испытывают никаких угрызений совести, эту жизнь отнимая. Таких немного, но они есть, поверьте. И этот был как раз из таких. Только осмотрев содержимое его карманов, я уже подумал о чем-то подобном. Не спрашивайте почему – это очень долго объяснять, но рассказ Кузьмы только подтвердил мои подозрения.

– Вы говорите какие-то странные вещи. В это трудно поверить и еще труднее понять.

– Прошу вас: пока не пытайтесь понять, попробуйте просто поверить. Хотя… Решать, конечно, вам. Наказать трактирщика и его слуг, несомненно, нужно, чтобы неповадно было. Но отправлять на каторгу людей, защищавших свою жизнь и здоровье от обнаглевшего и самоуверенного хама, право, не стоит. Может, обязать их сделать крупное пожертвование на местный храм?

– Возможно, вы и правы. – Сергей Васильевич засомневался. – С час назад этого человека похоронили. А если обязать их… Хотя нет! Если правда то, что вы рассказываете, то пусть лучше действительно на храм. И… Пятьдесят розог, что ли, убийце впороть?

– Ну, можно и так. – Про снятые с трупа часы я пока упоминать не стал, а то старый вояка опять психовать начнет и забудет про свой временный гуманизм.

– Пойдемте обедать, Вадим Федорович, – неожиданно поменял тему помещик, – а то все скоро остынет. Очень вовремя вы вернулись.

– С огромным удовольствием, – улыбнулся я в ответ, – давно уже в животе бурчит. А после, если вы не возражаете, я загляну к вашей дочери. Думаю, что сегодня она уже сможет вставать.

– Вы серьезно? Не рано? – на лице отца Анастасии читалось беспокойство.

– Если рано, то не разрешу – всего и делов. Но думаю, что молодой и здоровый организм успешно справляется с ядом.

Обед был простой, вкусный и сытный. Я чувствовал себя автомобилем, под завязку заправленным горючим: энергия распирала изнутри, и хотелось что-нибудь делать.

Анастасия чувствовала себя вполне прилично, и я, как и обещал, разрешил ей не только вставать, но и гулять на свежем воздухе. Под присмотром, естественно.

Потом поговорил еще раз с подполковником и попросил разрешения съездить назавтра к местному доктору, который мне был остро необходим для легализации и прорыва в хоть какие-нибудь верхи, чтобы я сумел приобрести пусть пока минимальные, но возможности влиять на события. А еще…

– Сергей Васильевич, вы, надеюсь, понимаете мое положение, я – никто. Вы, несомненно, можете отказать в моей просьбе… – Я замялся. – Я смогу спасти тысячи, если не десятки тысяч жизней русских солдат и офицеров в грядущей войне, но я не могу действовать как просто частное лицо без роду и племени. Если вы сочтете возможным как-то помочь мне обрести какие-то документы… Я, честно говоря, не совсем представляю, как это делается… Вы сможете мне помочь?

– То есть я должен солгать? – пытливо посмотрел на меня Соков. – Лжесвидетельствовать?

– Я не знаю, как это назвать, Сергей Васильевич. Вы, разумеется, не обязаны для меня ничего делать. Решать вам. Мне оставить вас одного, чтобы вы подумали?

– Подождите. Можете конкретно объяснить, какую пользу вы принесете русской армии в войне?

– Только очень приблизительно. Я могу сделать взрывчатое вещество значительно мощнее пороха. С его помощью можно изготовить такие фугасы, которые при своевременном подрыве будут уничтожать вражеских солдат десятками. Я могу сделать некоторые лекарства, вернее, не сделать, а организовать их изготовление, благодаря которым огромное количество раненых достаточно быстро вернется в строй, а не умрет от антонова огня. Могу и еще кое-что, но мне нужно будет спокойно подумать и быть уверенным, что все, что я вспомню и придумаю, не пропадет всуе. А того, что я уже сказал, недостаточно?

– Пожалуй, достаточно. А можете мне хоть как-то объяснить то, что вы обещаете? Я понимаю, что с высоты вашего образования…

– Оставьте! Ни с какой не с высоты. Вы умный человек, а я знаю больше только потому, что учился именно тому, чему учился. Если вы мне поверите, то все прекрасно поймете. Вот смотрите: вы немало воевали, и наверняка многие ваши солдаты умирали от незначительных ранений, так?

– Конечно. Очень обидно и жалко их было, но что поделаешь…

– Вы знаете о существовании микроорганизмов?

– Простите? Вы о чем?

– Достаточно давно был изобретен прибор – микроскоп. И с его помощью удалось рассмотреть, что существуют мельчайшие живые существа. Может быть, вы об этом слышали или читали?

– Нет, знаете ли. Не интересовался.

– Тогда вам придется мне поверить: антонов огонь, нагноения и многое тому подобное вызывают мельчайшие «животные», которые попадают в рану. Их невозможно увидеть глазом, они настолько же меньше комара, насколько комар меньше лошади. Но они есть. И именно они зачастую убивают раненого солдата. Достаточно же обработать рану раствором определенного вещества, и все они погибнут, не попадут в организм и не убьют раненого. Я понятно объясняю?

– Понятно. А вы знаете именно такие вещества?

– Знаю. Некоторые из них можно получить даже из цветов, растущих на вашей клумбе. А одно, самое эффективное – из золы морских водорослей. К тому же если это сделать поскорее, то новое простое вещество откроет русский химик, а не какой-нибудь там француз или англичанин.

– Аргумент, – усмехнулся помещик, – чтобы российская наука утерла нос Европе… Ну и солдат, умиравших в горячке, я помню. Вы обещаете, что такого не будет?

– Я обещаю, что сделаю все для того, чтобы такого не было. Но для этого меня должны услышать. И для этого я должен быть не просто бродягой. Решать вам, Сергей Васильевич.

– А вы еще сомневаетесь в моем решении? Ладно уж, съездим в Псков, к предводителю дворянства, засвидетельствую ваше происхождение. Выправим бумаги необходимые. Мое слово в губернии кое-что значит.

– Премного благодарен. Я прекрасно понимаю, что означает для вас этот шаг, но обещаю, что вы не пожалеете. Так я могу завтра съездить к доктору?

– Разумеется. Предупредите Тихона – он вам все организует.

…Этот день выпил меня до дна. Пришлось отказаться сопровождать Настю в ее первой прогулке, которую я ей разрешил. Хоть и самому чертовски хотелось побыть в обществе этой очаровательной девушки, но пришлось бы разговаривать, а на это я уже был категорически неспособен. Месье Жофре, которому вздумалось пообщаться со мной на предмет фехтования, очень хотелось послать сразу и далеко. Но, вежливо сославшись на неважное самочувствие, я все-таки добрался до своей комнаты. Мгновенно нарисовавшегося Тихона я отправил за коньяком и, получив заказанное, со смаком расправившись с двумястами граммами, завалился дрыхнуть, несмотря на то что солнце еще не зашло.

Из детектива в триллер

А вот визит к доктору пришлось отложить…

– Ваше благородие, Вадим Федорович! – вырвал меня с утра Тихон из объятий Морфея. – Беда-то какая!

– Что случилось? – пришлось сесть на кровати и протереть глаза. – Чего орешь, будто оглашенный?

– Трактир Полынцева спалили!

– Спалили? Именно спалили? Не просто пожар? – Я потихоньку возвращался в реальный мир.

– Как есть сожгли. И не спасся никто, – рассказывал, делая круглые глаза, мой слуга, – пять покойников на пепелище нашли – не могло так днем получиться…

Да уж, мне и самому в подобные совпадения не очень верилось: только мы с неопознанным трупом разобрались, как его убийцам «красного петуха» пускают. Да еще и с жертвами. Просто вендетта какая-то…

– Господин подполковник знает?

– Вестимо знает – ему первому доложили.

Так… Значит, предстоит мне еще один неприятный разговор.

– Где сейчас барин?

– У ворот был…

Вот ведь ексель-моксель! Ну что за невезуха – ведь еле-еле от предыдущего трупешника отбоярился! Подполковник меня теперь точно местным ментам сдаст, чтобы головной боли не было. Нет, надо самому на амбразуру кидаться, с разбегу…

Наскоро одевшись, не позавтракав, побежал к Сокову.

– Я уже все знаю, Сергей Васильевич! – поспешил выпалить я, подходя к хозяину усадьбы.

– Доброе утро! – холодно поприветствовал меня помещик.

– Доброе утро, прошу простить мою невежливость. И понять, что это вызвано вестью о происшествии…

– А почему эта весть вас так взволновала? – Мой собеседник оставался совершенно спокойным.

– Ну как же! Ведь совсем недавно… Вы же сами знаете о том, что произошло в трактире. – Я чувствовал, что выгляжу все более и более глупо. И ненатурально. Переигрываю. Нужно успокоиться.

– Сергей Васильевич, в ваших местах часто находят непонятные трупы и горят трактиры? – попытался я перейти в наступление. – И чтобы одно за другим…

– Нечасто, – оборвал меня подполковник, – а путешественники из Америки, да еще члены тайных обществ при этом, появляются еще реже…

Ведь срезал! Умный мужик, как ни крути, да еще и быстро соображающий.

То есть мне теперь с нуля нужно строить правдоподобную версию. А я быстро соображать не умею. То есть умею, конечно, мгновенно реагировать на ситуацию, иначе не добился бы ничего на фехтовальной дорожке и не выжил бы на арене, но по срочному сочинять сюжеты… Нет, в буриме никогда не играл и не собираюсь. Зараза! Но выкарабкиваться надо.

– Разумеется, я не считаю всю эту цепочку событий случайными совпадениями. Я из Америки, и тот покойник был одет по-американски. Причем так одеваются только для торжественных мероприятий. Его убили в трактире, а трактир сгорел вместе с его убийцами.

Спросите, как я могу все это объяснить? Пока никак не могу – нет информации. Но меня здорово беспокоит сложившаяся ситуация. Как и вас, наверное. Поэтому и хочу предложить свои услуги в ее расследовании.

– У вас есть навыки расследования преступлений? – удивленно приподнял брови Соков.

– Нет. Но, смею надеяться, умею разбираться в причинно-следственных связях. Прошу вас, Сергей Васильевич, помочь мне выяснить истину в сложившейся ситуации.

– Может, все-таки поделитесь своими мыслями по этому поводу?

– Извольте: тот, кого нашли мертвым, был здесь не один. Возможно и вполне вероятно, что вместе с каким-то достаточно близким человеком. Другом или братом. А может, даже и с женой. Это, скорее всего, месть.

– Вы хотите сказать, что поджог устроила женщина?

– Вполне это допускаю. Но выдвигать конкретные предположения еще очень рано. Нужна информация. Вы позволите мне заняться ее сбором?

– Будет достаточно, если я только позволю? – Подполковник позволил себе обозначить подобие улыбки.

– Нет, разумеется. Мне понадобится и ваше содействие.

– В чем оно должно выражаться?

– Прошу вас выделить мне в помощь человека, хорошо знающего местные леса…

– Почему именно леса?

– Ну не в деревне же обитает тот, кого мы ищем. Не попросился же он на постой к кому-то из ваших крестьян.

– Логично, но ведь лесов у нас в округе… Вам их за всю жизнь не прочесать, Вадим Федорович.

– И не собираюсь. Зачем все леса? Только те места, где есть пресная вода поблизости. Я не прав?

На самом деле все было еще проще: ключи от «мерса» в кармане моего одновременника подсказывали, что прибыл он сюда на машине. Почти наверняка на «уик-энд», как и я. Может, на рыбалку, может, на шашлыки, но остановился возле какого-нибудь водоема, это к гадалке не ходи. Причем, с высокой степенью вероятности, там должна быть некая «купалка», то есть место, где можно не только мяско на углях поджарить, но и вспотевшее тело в прохладной влаге побаловать…

Блин! Так ведь они, вероятно, и не вдвоем приперлись: либо с парой девок, либо с приличной компашкой мужиков (романтическое уединение двух гомосеков я отмел сразу, вспомнив наколку на ладони трупа – не вяжется такое с сидевшим).

Итак, варианты.

Первый. Мужчина с женщиной. Женская месть за своего любимого… Маловероятно, но имеет право быть версией.

Второй. Два мужика. Зону топтали, вероятно, оба. Приехали оттянуться с девками.

Вполне себе вероятный вариант. Но для меня совершенно кошмарный – еще и с этими жрицами любви разбираться…

Третий. Мужская тусовка. Скорее всего, вчетвером-впятером…

Еще хуже – наверняка братки или урки. Нет, я ничего не имею против тех, кто сумел устроиться в жизни. Тот же Витька (чтоб ему икалось до самой астмы) был нормальным человеком: умным, оборотистым… Я ему в свое время если и завидовал, то по-белому…

Молодец, мол, мне так не суметь… До самой арены… Хотя он ведь меня и тут выручил. Не фиг на других свое поганство списывать. Сам согласился убивать за деньги…

В общем, проехали.

И снова в тему: самый поганый вариант – «пацанье» гуляло. И в этом случае трындец тебе, Вадим Федорович. Если обнаружишь их место дислокации. Порежут тебя там на ломти, и в землю закопают, и надпись «написают».

А оружия у тебя с собой – ножик рыбацкий и гарпун от подводного ружья.

Даже если совсем врубить идиота и расхаживать по местным лесам с тем самым подводным ружьем наперевес, не поможет…

– Рациональное зерно в ваших мыслях есть, – прервал мое внутримозговое словоблудие Сергей Васильевич. – Какой помощи вы ждете от меня, кроме того, что я вызову лесника вам в пособление?

– Хотелось бы иметь при себе кое-какое оружие…

– Пистолеты или ружье?

– Лучше шпагу или саблю…

– Так шпагу или саблю?

– Шпагу.

– Странный выбор. – Подполковник посмотрел на меня с удивлением и некоторой толикой уважения. – Передам оружие Тихону. А пока, позвольте пригласить вас на завтрак.

Оставалось только поклониться и проследовать за хозяином здешних мест.

Завтрак не лез в глотку категорически. Чуть ли не давился кашей, чтоб ее… Я и так с утра не особо до еды охоч – максимум яичницу могу употребить, а так вполне бутерброда с чаем достаточно. А сегодня мысли ни в коей мере пищеварению вообще и питанию в частности не способствовали.

Сыщик я, конечно, тот еще… Особенно в незнакомой сельской местности. Даже если мне в помощь отрядят местного лесничего, то этот пасторальный персонаж вряд ли будет серьезным помощником при встрече с братками – он не волкодав, как, впрочем, и я.

Даже общество очаровательной Анастасии за столом совершенно не улучшало моего настроения. Благо, что девушка не стала приставать ко мне с разговорами. И Алексей воздержался.

За что им обоим мое большое человеческое спасибо…

…Тихон молча выложил передо мной шпагу и пару пистолетов. Вот на хрена, спрашивается, мне сейчас кремневые пулялки, коими пользоваться не умею совершенно?

– Зарядил?

– Так точно, ваше благородие, только пороху на полку насыпать, и палите в свое удовольствие.

Вот паразит! Типа я сильно знаю, где эта самая «полка»… Хотя разберусь, наверное: явно где-то под ударным механизмом. Ну, то есть в районе кремневого замка.

– Ладно, иди. Сообщи, когда лесничий придет.

– Не извольте беспокоиться, барин. Как только прибудет, сообщу незамедлительно.

Слуга испарился, и появилась возможность спокойно обдумать сложившуюся ситуацию.

Вряд ли место стоянки визитеров из моего настоящего находится на берегу реки: там бы их давно засекли и растрезвонили об этом на всю округу. Почти наверняка лесное озеро. Именно в этом направлении и нужно озадачить аборигена здешних мест. Причем озеро максимально скрытое. Но не очень при этом отдаленное, раз уж фигурант поперся вискаря для опохмела искать и на трактир Полынцева вышел. Явно где-то неподалеку…

…Ворон здешний никак не вписывался в образ, который я себе нарисовал. Абсолютно не старик с бородой до колен, в невыразимом балдахоне светло-серого цвета… Совершенно напротив – мужчина моих лет, в синем полукафтане, чернявый и с ружьем, а не с луком, как я опять же ожидал. Зовут Петром, все нормально, и с таким вполне можно нормально взаимодействовать…

Соков отрядил в наше распоряжение свою коляску, и мы тронулись в направлении сгоревшего двора Полынцева.

Я немедленно стал выяснять обстановку у местного старожила:

– Озера с красивыми берегами в окрестностях сгоревшего трактира имеются?

– Так и не одно, – с удивлением посмотрел на меня лесничий, – почитай с пяток рядышком с пожарищем найти можно. А вам какое угодно?

Вот ядрен-макарон! Мне еще и выбирать?

– Самое ближайшее для начала. Но чтобы там можно было…

Блин! Как ему объяснить про место для пикника? Выезжают у них на подобные мероприятия?.. Ох, етиолапоть! Во кретин! Сыщик гребаный… Место для пикника он ищет! Это первый фигурант, значит, поехал на природе оттянуться… Костер развести, пивасика бухнуть, шашлычки пожарить, в палатке с девочками поваляться… В костюме-то! Самый тот наряд для мероприятия… А с утра поперся вискаря для опохмела раздобыть… Ну и чмо ты, Вадим Федорович, развел тебя трактирщик, как ребенка. Да и сам хорош, уму непостижимо, как я про костюм не вспомнил, когда с умным видом подполковнику про район поисков излагал. Да и версия с местью уже по швам потрескивать начала…

– Так что можно-то, барин? – прервал мое самобичевание лесник.

– Погоди. Помолчи пока. Мне подумать надо. Не на озеро пойдем.

– Эй, – крикнул я вознице, оставив без внимания вопрос Петра, – давай к сожженному трактиру!

– Как скажете, ваше благородие, – отозвался тот с козел.

Поехали…

Итак, черновая версия: ехала наша парочка явно из цивильного места в цивильное место. Каким образом они там «провалились» в девятнадцатый век, пока не важно. Увидели трактир, подумали, что заведение стилизировано под старину, и, вероятно, решили то ли передохнуть, то ли переночевать. То, что трактирщик плел про утренний визит, стоит приблизительно полкопейки. Значит, более чем вероятно, что и на постоялый двор закатили прямо на машине, не подозревая о наличии того западла, что с ними приключилось.

Далее: что там произошло в трактире, совершенно непонятно. Теперь уже абсолютно не верилось в рассказ Полынцева про оборзевшего уголовника. Это в прошлый раз на меня наколка впечатление произвела, я и повелся, как последний лошара… Хотя, может, частично это и было правдой – теперь судить сложно.

Второго, вероятно, повязали, но потом он каким-то образом вырвался и устроил местным козью морду…

Что характерно: машина вполне могла находиться где-то поблизости, даже когда мы наносили визит и я «колол» хозяина постоялого двора.

В общем, пока информации недостаточно, сначала нужно прибыть на место…

…Вот это действительно называется «сгореть дотла», только остатки печи возвышались над поверхностью земли, да практически вровень с ней лежал слой пепла вперемешку с каким-то негорючим мусором. То же можно сказать и обо всех хозяйственных постройках вокруг. Да и неудивительно: если загорелся деревянный дом и пожар не задавили на ранней стадии, ничего не останется. И не погасить уже – просто не подойти с ведром ближе, чем на пятнадцать-тридцать метров. Такая стена жара стоит, что никакой волей не протолкнуть организм сквозь нее.

Вся растительность, включая траву, в радиусе метров пятидесяти уже неживая. И искать какие-то следы во дворе, прилегающем к бывшему трактиру, бесполезно. Единственное, что очевидно – машины во время огненного буйства поблизости не находилось. Уж от нее хоть какой-нибудь остов да сохранился бы.

Побродив для очистки совести по тому, что ранее являлось приютом для путников и ничего не найдя, вышел на проезжую дорогу. Нужно осмотреть хотя бы ее…

– Петр! Пойди сюда! – позвал я лесника.

– Слушаю, ваше благородие, – достаточно лениво и в то же время бодро отозвался, приблизившись, местный лесовик.

– Поищи-ка на дороге необычные следы.

– Это какие? – удивленно вылупился на меня мужик.

Вот елки! Как ему след от протектора нарисовать?

– Да любые, каких ранее никогда не видел. Не человечьи, не звериные… Как бы от колес, но с особым рисунком.

– С каким?

– Ну не знаю я пока! – Зла на этого зануду не хватает. – Любой непривычный след увидишь – зови. Договорились?

– Как скажете, барин…

Разошлись мы с ним в разные стороны от ворот, и побрел я по проезжей дороге, внимательно вглядываясь в поверхность планеты. Да уж! Это вам не следы «КамАЗа» по сырой глине выискивать – тракт был утрамбован очень даже плотненько.

Ну а вдруг? Ведь местами следы копыт на дороге читались…

«Поздравляю тебя, Шарик, ты балбес!..» – в очередной раз высказал я комплимент своему интеллекту, попытавшись даже внутреннему голосу придать интонацию на все времена любимого кота Матроскина.

Ведь ключи от машины в кармане убитого были! Как второй машину завел?

Нет, я, конечно, слышал о том, что можно что-то там раскурочить и, замкнув провода накоротко, обеспечить зажигание. Или они оба были такими близкими братанами, что сделали дубликат ключей… Или приехали на машине одного, а у второго просто ключики от своей в кармане были…

Ой, белыми нитками шито!.. Непонятка на непонятке…

Да и не могли местные не заметить шныряющую туда-сюда «колесницу». И при этом не заполнить всю округу рассказами о столь невероятном происшествии.

Ох, хреновый из меня Пуаро, да и Мегрэ неважнецкий!

Занимаясь самобичеванием, я тем не менее продолжал машинально осматривать дорогу. И не зря – вот он, след покрышек автомобиля. Не очень хорошо различим, но не спутаешь с какими-нибудь другими отпечатками на тракте. Точно – оно!

Только вот направления движения все равно не определить – сюда ехали или отсюда…

Свистнул Петру, и тот немедленно поспешил ко мне.

– Вот такие следы видел?

– Извиняйте, ваше благородие, – озадаченно посмотрел на отпечатки лесник. – Ни сейчас, ни когда раньше. Чудные-то какие!

– Вот теперь знаешь, что искать. Иди и внимательно осмотри дорогу со своей стороны.

– А и смотреть нечего. Не было там такого – уж я бы не пропустил.

Оставалось только поверить наметанному глазу лесника. Да и с логикой это вязалось: чем гнать в неизвестность, наш подопечный почти наверняка захотел вернуться туда, откуда выехал: вдруг повезет и выбросит обратно в свое время…

Но «пациент» вряд ли дурак и всерьез на такое рассчитывать не будет – наверняка свернет где-нибудь поскорее и затихарится.

А если нет, проблемы обеспечены как мне, так и всей России: ладно, если он на своей «дьявольской колеснице» несколько крестьян в ступор уронит. А если какой-никакой полк на марше встретит? Даже напрягать фантазию не хочется на предмет возможного развития событий…

К тому же, как там у него с горючкой, тоже непонятно. Остается надеяться, что свернул с тракта при первой возможности.

– Значит, так, Петр, следуем по дороге в этом направлении и осматриваем любой съезд с нее. Ищем на примыкающих дорожках подобные следы. Понял меня?

– А чего ж не понять – дело нехитрое. Поехали, что ли?

Ну и поехали.

– Когда будет ближайший поворот? – обратился я к леснику.

– Я, простите великодушно, больше по лесу, – замялся местный следопыт, – но вроде версты через полторы будет хутор Еремея, так что туда дорожка наверняка имеется.

– Вот ее и осмотрим в первую очередь. Те следы, что видел, на ней разглядишь?

– Об этом можете не сомневаться, ваше благородие – как есть увижу.

Ну и ладненько, будем надеяться, что наш «подследственный» не сквозанул по дороге в неопределенные дали, а решил где-нибудь пристроиться на первое время.

Следы на съезде с тракта обнаружились. То есть не стал испытывать судьбу мой одновременец и решил то ли отсидеться на хуторе, то ли переждать на нем «катаклизм», а может, еще что-нибудь взбрело в его буйную голову… Будем разбираться.

Коляску оставили у дороги и отправились с Петром по направлению места проживания хуторян.

Дом был виден еще с дороги, до него идти метров триста – триста пятьдесят. Недолго. Но и нас в случае чего разглядеть нетрудно – наверняка уже ждут. Ждут и судорожно прокачивают ситуацию (я не о хозяине, разумеется, а о моем современнике).

– Семья у этого Еремея есть?

– А то как же – супруга и две дочери.

Это хреново. Если хуторянин приезжего сразу не оглоушил, то запросто могут начаться игры в заложников со всем отсюда вытекающим.

Судя по всему, к этому и идет – нам навстречу вышел мужик, совершенно сбледнувший с лица. С виду мужик и мужик себе: коренастый, бородатый, лет сорока-пятидесяти.

– Здоровы будьте, барин, – поклонился мне хозяин дома, – с чем пожаловали?

– Семья твоя где?

Не, ни фига он не актер – физиономию так и перекорежило от страха.

– В город уехали, к бабке. Захворали доченьки…

– Хватит врать! – совсем по-барски оборвал я неуклюжую попытку вранья. – Он один?

– Кто один, ваше благородие? – На лице мужика нарисовалось совершенно черт знает что: смесь попытки продолжать свою бездарную игру с совершенно животным ужасом.

– Тот, кто пришел в твой дом и держит в страхе твою семью. И тебя тоже. Лучше говори, я все равно узнаю, что здесь происходит. Ну?

– Не погуби, барин! – на глазах у пожилого мужчины показались слезы, а лицо сморщилось просто до состояния высушенной груши. – Порешит ведь и жену, и дочек…

– Не беспокойся, можешь даже в сторону не отходить – я отсюда с ним поговорю, только не мешай и расскажи, как он к вам заявился. На колеснице невиданной?

– Какой такой колеснице? – слегка прибалдел абориген. – Ворвался грязный и злой. Стал шпагой размахивать… А что за колесница?

– Не твоего ума дело, – не без труда для себя отшил я неудобный вопрос, совершенно, как мне казалось, по-барски.

Далее последовал вполне предсказуемый и ожидаемый рассказ о том, как варнак, угрожая шпагой, загнал всех жителей хутора в избу. Потом отправил в подпол и чем занимался все это время, Еремею неведомо: его только что выпустили, чтобы незваных гостей спровадить…

– Женщины все еще в подвале сидят?

– Точно так. Злодей грозился их сжечь, если я вас от двора отвернуть не смогу… Делать-то что, барин?

– Тебе – ничего. Мне не мешать. И будут твои бабы живы-здоровы. Понял?

– Да куда уж понятнее. Только вот все-таки сомнительно мне…

– А ну, заткнись! – прервал я блеянье хуторянина. Мне и без его дудения в уши проблем хватает…

В общем, как ни думай, а необходимо начинать диалог с «террористом».

– Эй, киднеппер хренов, отзовись! Поговорить надо.

Ответа не было секунд двадцать. Переваривал, паразит, неожиданную вводную с «киднеппером».

Но решил проблему остроумно:

– Это кто там гавкает?

Правильное решение. Внесем ясность:

– С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жеглов… Продолжать или все понял?

Пауза.

– Ты в самом деле мент, что ли? – донеслось наконец из избы.

– Нет. Нет здесь ментов. Выходи давай, поговорим спокойно, обсудим ситуацию. Только женщин там не трогай, ладно?

– А гарантии какие? – донеслось из дома.

– А какие, к едреням, гарантии? Ты в самом деле думаешь, что я тут суд вершить имею право? Но то, что я здесь твой единственный шанс – это точно. Выходи, надоело орать уже.

Пауза. Понятное дело – подумать надо о возможных моих подлянках и обезопаситься по максимуму. Можно понять – больно уж негостеприимно встретил человека девятнадцатый век…

– Через десять минут выйду, – донеслось наконец из дома. – Только без фокусов там – хуже будет.

– Жду! И еще раз: постарайся поверить, что зла я тебе не желаю. Может, отпустишь женщин?

– Хренушки! Они моя единственная страховка.

Во дурак! Совершенно не въезжает, в каком времени находится. Представители властей положили бы на жизни крестьянок с прибором… Террорист, блин, недоделанный…

Местные следили за нашим диалогом в состоянии полной прострации. С полуобморочным Еремеем все понятно, но даже лесник слегка ошалел, слушая обороты конца двадцатого века во времени нынешнем.

– Эй, вы! – обратился я к мужикам. – Когда он выйдет, отойдите от нас подальше, не мешайте разговаривать.

Петр молча кивнул, а земледелец не преминул снова начать причитания…

– Успокойся! Сделаю все, чтобы твоих баб выручить и дом сохранить…

Тут как раз скрипнула дверь, и выглянул мой потенциальный собеседник.

– Отойти всем к забору!

Мы послушно отступили. Парень опасливо вытек из-за створки и, на пару секунд повернувшись к нам спиной, что-то поколдовал, закрывая вход в избу. Повернулся.

Высокий, ладный, ловкий. Длинные светлые волосы собраны в хвостик. Серые, в разводах грязи брюки, черные туфли, белая когда-то рубашка. То есть прикид приблизительно тот же, что и у получившего кочергой по голове в трактире.

Шпагу, пока возился с дверью, держал под мышкой, но теперь, приближаясь к нам, перехватил в правую руку.

– Ну, ты, что ли, поговорить хотел?

– Я. Отойдем?

– Давай, – указал мой современник шпагой на угол сарая…

Оба-на! А ведь оружие держит умело! Как шпагу, а не как дубину. Случайный человек так ни в жизнь не сумеет. Клинок был продолжением его руки и составлял единое целое со всем телом. Мне, увидевшему только одно движение вооруженной руки, это было сразу понятно.

А учитывая процент фехтовальщиков среди населения России конца двадцатого века (ноль целых хрен десятых), это уже наводило на определенные мысли по избирательности переноса: в моем времени держать шпагу в руке умеет, хорошо, если один человек из десяти тысяч, а тут встретились двое, и оба умеют… Хронодесант фехтунов какой-то.

К сожалению, уже не осмотреть указательные пальцы покойника – весьма характерная мозолька должна иметься…

– Ты пистолетики-то из-за пояса вытяни и брось куда-нибудь – не нервируй меня, – начал парень слегка подрагивающим, но уверенным голосом.

– Да запросто. – Я вытащил оба пистоля и бросил их на землю.

– И шпажку тоже.

– Перебьешься.

– Все равно ведь тебе она не поможет…

– Вот и ладушки. Не поможет, так и не волнуйся. Давай по делу уже. Из какого года сюда приземлился?

– Девяносто шестой. А ты?

– Аналогично. Слушай, нервно как-то. Что ты там с бабами в избе удумал? Давай без этих дурацких игр в заложников, а? Я подожду, а ты сходи разминируй свою затею, ладно?

– Ну да, а ты мне потом в спину шмальнешь…

– Ну, ты вообще дурак? Какой мне смысл тебя грохать? Сам не понял, что нам друг друга держаться надо? И я тебе, кстати, нужен больше, чем ты мне.

– Вот именно. Я тебе, судя по тому, как ты упакован, вообще не нужен – ты и без меня неплохо устроился.

На самом деле он прав. Его появление здесь для меня та еще головная боль. Надо ведь придумать, как его перед подполковником отмазать… Но ничего, напрягусь. Только бы этот псих дров не наломал… То есть, конечно, не псих он, но наверняка в совершенно невротическом состоянии на данный момент находится. И не первый денек.

– Хорошо. Но я могу быть уверен, что твоя «бомба» в доме контролируема? Что не полыхнет-долбанет раньше времени?

По выражению лица оппонента понял, что особой уверенности в надежности своей конструкции тот не имеет. Надо дожимать:

– Не мог ты что-то надежное за десять минут сварганить. Душевно тебя прошу: не губи женщин по глупости и неаккуратности. Нельзя «на коленке» надежную мину сбацать.

– На эту тему базара нет. Что ты можешь мне предложить?

– Пока ничего конкретного. И мне особенно плохо думается, когда я знаю, что три бабы могут вот-вот взлететь на воздух. Давай все-таки разрядим обстановку.

– Облезешь. Имеем то, что имеем. Твои предложения?

– Ладно. Никаких предложений пока нет. Говорю тебе об этом честно – может, оценишь. Но обещаю что-нибудь придумать, чтобы перевести тебя из состояния затравленного зверя в какое-то более комфортное. Для начала: как ты здесь оказался? Меня Вадим, кстати, зовут.

– Андрей. Не знаю как. Ехали с Игорехой в Псков. Ночью. Пора заправляться было, но ни одной колонки по пути… Под утро добрались до этого гадючника, решили хоть пожрать да отоспаться, и нате вам: ему кочергой по кумполу, а меня кулаком в ухо и в подвал… Сссуки!

– А с чего бы так негостеприимно?

– У них спроси.

– У них, пожалуй, спросишь после твоего файер-шоу…

– Ну и отлезь с этим. – Парень явно нервничал сверх меры. Нет, я тоже был весь на «ускоренных нейронах», но упоминание о придорожном трактире моего собеседника однозначно заводило. – Ты сам-то как здесь очутился? Устроился, как я погляжу, неплохо.

– Во время рыбалки попал. С ночевкой которая. А устроился… Повезло, наверное. Принял меня один здешний помещик. Навешал ему лапши про путешествие из Америки. Вы вот тут некстати объявились… Но я тебе помогу. Не знаю еще как – над этим надо подумать спокойно, в отсутствие заминированных женщин. Убери свои сюрпризы в избе, ладно?

– Ладно. Куда машину-то дел?

Ухтыепсть! Мозги ничего сообразить не успели. Сработали исключительно рефлексы: глаза увидели – ноги прыгнули. Организм в доли секунды перенес своего обалдевшего хозяина на полметра назад и взметнувшийся клинок не разрубил мое горло.

– Совсем офонарел, придурок?!! – успел рявкнуть я, выхватывая свою шпагу и сбрасывая перевязь с ножнами. – Ты чего укурился? Брось клинок!

– Да прям! – хищно осклабился мой визави. – Брошу и руки подыму. И ты меня сдашь в местную кутузку. Или у тебя другие варианты имеются?

Кончик его клинка нацелился мне в корпус, грамотно нацелился – точно умеет оружием владеть. И стойка неплохая… Почему я его не узнаю? Всех приличных фехтовальщиков России и даже стран, бывших когда-то в составе СССР, знаю в лицо – этого же не встречал ни разу. Точно.

Эть! Прямой выпад, рассчитанный на лоха. Я даже «четверку» брать не стал, просто шагнул назад. И тут же с батманом по его клинку обозначил атаку. Обозначил. Но он понял. Понял и убрался с опасной дистанции очень шустро. Что-то умеет все-таки, паразит. Почему я его не знаю?

– Угомонись, а? – очень не хотелось его ранить или тем более убить. – Уже понял, наверное, что меня просто так не взять. Втыкай шпагу в землю, и поговорим спокойно.

– Хрен тебе по всей морде, – спокойно и зло ответил Андрей или как его там на самом деле. – Сам знаешь, что никакая ты мне здесь не «крыша». А вот «тачка» тебе очень пригодится. Не пальцем деланный, понимаю.

Кончик его клинка продолжал смотреть мне в грудь – расслабляться нельзя.

– Дурак ты. Твой автомобиль здесь совершенно не в кассу. В ближайшем болоте утопить, чтобы не мешал устроиться в этом мире. А я тебе ничего не обещаю – почти такой же «никто», как ты, – батман-выпад-ушел. – Постараюсь помочь. В это веришь?

– А мне по барабану твои обещания…

Ух ты! Чуть не словил в атаке! Но остановился вовремя, хотя при желании я бы его уделал в этом фрагменте запросто.

– Ты где фехтовать-то научился?

– А ты где?

– Да вроде мастер спорта. Может, все-таки шпагу в землю? Все понял? Тебе не светит, Андрюха. Раз пять тебя уже проткнуть мог. Сдавайся, сдаться мне – не стыдно. И поговорим нормально…

Флешь… Или атака броском. Мой любимый прием в боях. Но эту неотразимую атаку нужно уметь подготовить… Этот не умел. Попал, естественно, в защиту. Отвечать на убой я пока не стал, просто пропустил его себе за спину и развернулся.

– Все понял?

– А чего тут понимать? Я вас таких на арене не одного уложил. Имел я в виду ваши понты. И ты без пяти минут труп.

Оба-на!.. Он тоже с арены?

Но сейчас не до этого.

– Не стреляааать! – заорал я Петру, поднявшему ружье, когда мой партнер по спаррингу оказался развернут к нему спиной

– Не доводи до греха, а? Не хочу я тебя резать. – Это я уже к своему супротивнику. – Ты где шпагу в руках держать научился, кстати? Я ведь всех серьезных фехтовальщиков знаю, а тебя – нет.

– Актер я, – выцедил сквозь зубы мой соперник, – нас этому учили. Напрасно считаешь, что несерьезно учили.

Это он зря. Сценическое фехтование, конечно, отстой полный, но только по сравнению с настоящим спортивным. И то от вида оружия зависит – какого-нибудь саблиста этот бывший актер, может быть, и сделал бы… Спасибо за информацию, но убить я его и так мог уже раз несколько… Не хочу, блин!

– Успокойся, а? – Я в очередной раз показал клинком на землю. – Нет у тебя шансов против меня.

Зря я клинок с линии угрозы отвел – немедленно воспользовался, паразит. Тут же атаковать рванул. Да еще и с ожиданием возврата моей шпаги в боевую позицию: попытался слить атаку с ударом по предсказуемой траектории движения моего клинка… Фигушки! Пальчиками, конечно переводы таким оружием делать затруднительно, но кистью – вполне себе. Я сблизился, убрав оружие из-под контакта, и мы оказались чуть ли не лицом к лицу. Для острия оружия противника мое тело было уже недосягаемо, поскольку этому сценическому фехтовальщику требовалось не менее секунды, наверное, чтобы снова попытаться угрожать моему организму…

Ннна! Чисто в мушкетерско-киношном стиле врезал я гардой по физиономии соперника. Будь тот в маске, мне бы, наверное, рефлексы не позволили такое хамство в отношении противника, а так – ничего, получилось. И, надо сказать, весьма смачно получилось, его ведь несло мне навстречу со всей возможной скоростью выпада, да и я себя не сдерживал. Не сломал ли челюсть дураку упертому?

Бывший актер и нынешний террорист на ногах устоял. Отскочил, выплюнул кровь (а может, и пару зубов – я не разглядывал), несколько секунд приходил в себя, а потом снова стал в стойку. Разойтись миром явно не получится. Да и мне уже расхотелось.

Он мне кто, в конце концов? Одновременник, не более. Причем из тех, к кому спиной поворачиваться нельзя – немедленно какую-нибудь заточку всадит. Оно мне надо? К тому же его еще необходимо было бы перед подполковником отмазывать, легенду какую-то придумывать. И заради чего? Да пошел он!

Причем запросто способен мне в пузо железо организовать – и второразрядник случайно вполне может зацепить мастера сдуру. И будет отнюдь не легче от того, что я его тоже уделал… Все! Работаем аккуратно и на убой.

Как-то в армии, не помню, по какому поводу, мой комвзвода (бывший боксер) рассказывал: в боксе, проигрывающий по очкам зачастую делает ставку на нокаут (а что ему остается?). И это обычно очень хорошо заметно противнику, если тот имеет кое-какой опыт боев. Обычно номер не проходит, но последний шанс – он и есть последний шанс…

Мой явно стал готовить атаку «ва-банк». Разговоры прекратили оба, чувствуя приближение кульминации боя.

Что я ему сделал? Чем мешаю?

Да просто своим присутствием, наверное. Вряд ли этот несчастный ощущает во мне конкурента, но уж если я его нашел в такой ситуации… Неа, не отмазать этого парня. Светит ему однозначная каторга на весьма немалый срок. Соображает он, кстати, получше благодушного меня…

Пошел актер в атаку. Уже совершенно по-глупому пытаясь сбить ударами мой клинок с линии, упирающейся в его грудь.

Пара шагов назад, чтобы провалить соперника, перехват в «круг-шесть»… Вот и все: если взята защита, то рефлексы требуют дать ответ в приблизившееся туловище противника. Что и было сделано: мой клинок заскользил по его, гарда неумолимо отклоняла угрожавшую мне сталь, и шпага, врученная подполковником, неотвратимо пробила грудь бывшего актера, бывшего бойца арены и нынешнего террориста…

На его лице, умирающем лице, читались исключительно ненависть и что-то очень похожее на непреодолимое желание уволочь меня вместе с собой в края счастливой охоты.

Оттолкнул соперника невооруженной рукой, контролируя тем не менее ситуацию – вполне может на последних вздохах полоснуть сталью по столь родному мне организму. На фиг, на фиг…

Стоял и смотрел, как в этом чужом времени умирает человек из времени моего… Откуда у него такая неприязнь и неверие? Не верь. Не бойся. Не проси? Человек человеку волк? Не верится. Актер все-таки. Интеллигент, хоть и бывший. Чего вдруг в бутылку полез на свою голову?

А я тоже хорош: только-только закончил убивать в своем мире, но визит в новый опять-таки начал с убийства. Что за карма такая?

От самокопания меня отвлек топот лаптей хозяина хутора…

– Не смей трогать дверь, дурак! – только и успел я крикнуть.

Внял. Тормознул. Но не въехал:

– Как же так, барин? Ведь там бабоньки мои…

– Вот и не дергайся, пока я не разрешу, если хочешь их живыми увидеть. В подполе они, говоришь?

– Истинно так.

– Чем крышка прижата?

– Так не ведаю. Столом, наверное.

– Понятно. Постой тут, пока я не позову.


Угу. Что-то вроде этого я и ожидал: закрытой дверью защемлен кончик веревки. Причем синтетической, значит, кое-что у него с собой имелось. Машина, вероятно, где-то недалеко. Странно, что хуторянин о ней ничего не сказал.

Так, что за адскую машину пациент успел сварганить из подручных материалов? Вряд ли граната: раз у него пистолета не было, то странно ожидать наличие более серьезного снаряжения… Скорее всего, канистра с бензином… Ставится в наклон, удерживается натянутой, переброшенной через что-нибудь веревкой, ну и свечка зажженная неподалеку. Попытался представить процедуру установки – стремно. Но больше никаких вариантов не придумывалось.

– Эй! – крикнул я хозяину дома. – Загляни в окно, что видишь?

– Так не видно ничего, – донеслось в ответ через минуту.

– Вырежи пузырь.

– А без этого никак?

Во куркуль! У него там жена с двумя пацанками, а он копейки считает!

Окошко маленькое, не пролезть, но разглядеть внутреннюю обстановку вполне себе можно.

Глаза потихоньку привыкли к полумраку помещения. Небогато живут хуторяне: стол, действительно стоящий ножкой на люке, пара лавок, печка, кровать… Ничего криминального и угрожающего дому неприятностями не видать. Может, в сенях? Но там окна нет. Ладно.

– Гвоздь и молоток имеются?

– Найдутся, – ошалело посмотрел на меня абориген, – а зачем?

– Тащи давай! – не стал я заниматься разъяснениями.

Аккуратненько приколотив кончик веревки к косяку, отогнал хозяина и Петра на относительно безопасное расстояние. Ну что же: если покойник меня перехитрил – конец местным бабам, а может, и мне заодно…

Толкнул дверь. Открылась. И ничего.

То есть ничего и быть не могло – просто кусок веревки, защемленный дверью. Блефовал наш подопечный.

А ведь с меня столько потов сошло… Ну, зараза!

На всякий случай осторожно прошел в дом, внимательно осмотрел стол, опирающийся на крышку люка в подвал – вроде ничего подозрительного.

– Эй, внизу! – Это я уже открыл выход из подпола. – Сами выйти сможете?

В ответ – испуганное шушуканье. Да ну его к бесу – я им психолог-реабилитатор, что ли?

Позвал Еремея – пусть сам со своими бабами разбирается – и снова вышел во двор.

Теперь машина – геморрой на мою голову. Куда парень эту жестянку заховал, и что мне с ней делать? И чего эта груда штампованного железа в трактире не сгорела? Насколько меньше проблем было бы!..

Из избы вывалило слегка ошалевшее, но вроде счастливое семейство. Ниче так жена у Еремея – не в моем, правда, вкусе – крупновата, но вполне себе интересная женщина для своих лет. А девки мелкие совсем, я, честно говоря, ожидал на выданье, судя по возрасту самого хозяина, ан нет – лет восемь-двенадцать…

Крестьянин, а за ним и все семейство бухнулись передо мной на колени и стали с причитаниями биться головами о планету. Среди всего этого вяканья и бормотания можно было разобрать только общий смысл: «Спасибо, барин! Век за тебя молиться будем!..»

Короче:

– Еремей! Встань и подойди!

– Слушаю, ваше благородие! – немедленно нарисовался, как лист перед травой, мужик. Невооруженным глазом было заметно, что самое заветное его желание – спровадить нас поскорее со двора. Хренушки!

– Покойника мы заберем…

– Покорно благодарим!..

– Не перебивай. Где его повозка? – Подзащитный, кажется, собрался включить дурочку: и глаза округлил, и на роже попытался «Я жду трамвая» изобразить… – Только не врать! Где?

– Так вы, барин, про колесницу его бесовскую? – запричитал землепашец. – Так как перед Истинным – не ведаю. Приехал, да, на телеге без лошадей – черная вся… А дальше мы все в подполе сидели, только вас встретить меня покойник, – мужик перекрестился, – и выпустил.

Понятненько. Натуральненько. Не врет, вероятно. Вряд ли этот террорист далеко автомобиль отогнал. Где-то рядом, наверное, заныкал. Сарай? Хлев? Сеновал? Или вообще куда-то в поле или лес?

Скорее третье – сеновал: строение обширное и по сезону должно быть практически пустым.

– Пошли, посмотрим, – махнул я рукой мужику. Тот послушно засеменил рядом.

Ну да, как говорил дедушка Оккам: не множьте число сущностей сверх необходимости.

«Опель Аскона» стоял именно за дверями сеновала – самый удобный «гараж» во дворе Еремея…

Ну, вот и ты… Моя головная боль с момента, как понял о твоем существовании здесь… Лучше бы еще пара урок. Куда же тебя девать, создание германских автомобилестроителей?

Лениво открыл дверь, пошарил в бардачке – только солнечные очки. На фиг они мне? В багажнике, естественно, запаска и домкрат. Хорошая штука, конечно, но как я ее в усадьбу к Сокову привезу?

Самая полезная здесь вещь – аптечка. Она точно пригодится. Огнетушителя нет – вот раздолбаи!

Хреново, в общем.

– Что делать дальше собираешься? – обратился я к подошедшему хозяину хутора.

– Мы люди маленькие, – втянул голову в плечи мужик, – что скажут…

– А я тебе и сейчас скажу: приедет куча чиновников и устроят расследование на твоем хуторе. И не на день приедут – недели две у тебя тут проведут…

– Избавь, Господи! – испуганно закрестился Еремей.

– Не надейся. И тебе всю ораву поить-кормить придется. Еще и поп местный на твой двор может не совсем благостно посмотреть…

Кажется, проняло. Прикинул землепашец ближайшие перспективы. Невеселые, надо сказать…

– Что же делать, барин?! – казалось, что из глаз мужика, слезы брызнут, будто у клоуна в цирке.

– Ладно. Я про эту колесницу никому рассказывать не стану…

– Век Бога за тебя молить буду, ваше благородие! – снова бухнулся на колени хуторянин.

– Да подожди ты! Но ты ее закопаешь. Лучше прямо здесь, не вывозя из-под крыши, понял?

– А можно ее все-таки со двора увезти? – не хочет дьявольскую штуковину рядом держать. Уже хорошо.

– Можно. Но только так, чтобы никто не видел, а то тебе же хуже будет. И не вздумай хоть какую-нибудь мелочь себе в хозяйство прикарманить, понял?

– Боже упаси! – испуганно заморгал крестьянин. – Чтоб у меня руки отсохли!

– Смотри! Сам себя ведь обманешь, если что. Ладно, нам пора. Заеду как-нибудь проверить…

Ну что же, остается надеяться, что не соврал пейзанин, побоится шкурничать. Конечно, мне мысли об этом «опельке» долго еще жизнь отравлять будут, но не палить же, в самом деле, хутор ради конспирации…

В усадьбу вернулись еще засветло. Подполковник выслушал мой рассказ о событиях достаточно благожелательно, неприятных вопросов не задавал, и вроде можно было вздохнуть с облегчением.

Добрый доктор Айболит

Доктор Бородкин был у себя дома и приветливо встретил званого гостя, то есть меня. И немедленно, по русской традиции, попытался накормить. Еле удалось убедить славного и гостеприимного хозяина дома, что я только что после завтрака и есть совершенно неспособен. Чтобы не обидеть Филиппа Степановича, пришлось пообещать разделить с ним полуденную трапезу, а пока удовлетворить его провинциальное любопытство за бокалом белого сухого вина (ох и сопьюсь я в этом времени).

Доктор до удивления был похож на своего коллегу из «Формулы любви», мастерски сыгранного Леонидом Броневым. Я про внешность, конечно. Никаких хохмочек в стиле того деревенского врача из знаменитой комедии мой новый знакомый не отпускал. Но внешне был похож очень: невысокий, коренастый, лысоватый, ну чисто «папаша Мюллер», как ассоциировался Броневой у большинства людей моего поколения.

Потягивая вино, я на протяжении часа впаривал этому добрейшему человеку всякую ерундовину о своей «жизни в Америке». Рассказывал в первую очередь, естественно, про тамошних змей, про травы и деревья, про образ жизни колонистов. Вроде бы нигде не прокололся. Ну и закинул удочку: рассказал, что с детства занимался в аптеке нашего поселка химией. Клюнул сразу! Мой гостеприимный хозяин просто расцвел на глазах:

– Вадим Федорович! А не желаете осмотреть мою лабораторию?

– С огромным удовольствием! – изобразил я удивленное восхищение. – А у вас и лаборатория имеется?

– Разумеется, разумеется, – засуетился доктор, – мне ведь самому и аптекарем быть приходится в этой глуши. Да и скука зачастую такая, что, только естествознанием занимаясь, себя от полного отупения спасти можно. Прошу, прошу…

А я зря беспокоился. «Стекло» в лаборатории сельского доктора-аптекаря было вполне на уровне. Очень даже неплохая посуда. В общем, одна проблема отпала: я до этого жутко беспокоился на предмет глиняных горшков, в которых придется проводить эксперименты и подыскивать пропорции для своих ништяков.

– Да у вас просто шикарная лаборатория, Филипп Степанович! – Я щедро сыпал комплиментами. – Никакого сравнения с той, в которой я работал в Орегоне. Какая аппаратура! Какая посуда! Примите мое восхищение! Только настоящий ученый мог такое организовать!

Славный доктор просто растворился в потоке лести, который я на него обрушил.

– Да полноте, Вадим Федорович, простая деревенская лаборатория.

– Ну да! Простая! Я себе представляю, в какую сумму вам все это обошлось!

– Так не все сразу куплено. Годами, понемножку. – Щеки доктора слегка заалели, но было видно, что мое восхищение доставило ему несомненное удовольствие.

Я продолжил осмотр экспозиции: микроскоп имеется, и это радует, печь – тоже здорово, реактивов на полках немерено, но на этикетках латынь – формулы еще не скоро придумают, хотя вроде бы Дальтон уже к этому времени свои кружочки предлагал использовать. Ладно, разберемся.

– Филипп Степанович, – перешел я потихоньку к главному, – не хотите полюбопытствовать на металл, который я вывез из Китая? Уверен, что вы такого не видели.

– С удовольствием! – у моего собеседника заискрились глаза.

Я вытащил из кармана прихваченную с собой алюминиевую ложку и протянул Бородкину. Тот, конечно, не преминул взять и внимательно рассмотреть предмет.

– Действительно, удивительный металл: не серебро, не олово – слишком легкий.

– Самый легкий из встречавшихся мне. И очень мягкий, почти как свинец. Можете, кстати, попробовать согнуть ложку. Смелее.

Алюминий, разумеется, легко поддался даже небольшому усилию рук доктора, а я, развивая успех от демонстрации, продолжил:

– Но самое удивительное: я обнаружил, что этот металл растворяется не только в кислотах, но и в щелочах. Причем весьма активно. У вас, вероятно, имеется щелочь? Убедитесь.

Не выпуская ложки из рук, Филипп Степанович проворно подошел к полке, набулькал раствора в стакан и, опустив в него ложку, жадно смотрел на результаты. Все произошло, как и ожидалось: сначала на поверхности металла появились редкие пузырьки, потом их тонкие струйки стали весело подниматься к поверхности раствора, а через минуту в стакане уже бурлило.

Пожалуй, хватит уже… Он мне так всю ложку ухайдакает. Хотя понять его можно: решил, хитрец, побольше нового металла растворить, чтобы потом его соединения исследовать. Понимает, что раствор я с собой не заберу.

– Филипп Степанович, я вам собираюсь кусочек этой ложки оставить, если вам интересно. У меня еще немало данного металла. Хотите?

Если бы я подарил доктору золотой слиток размером с кулак, вряд ли он пришел бы в больший восторг.

– Вадим Федорович! Вы не шутите? Вы в самом деле согласны оставить мне для исследований кусочек ложки?

– Можете не сомневаться.

– Буду перед вами в неоплатном долгу. Просите что угодно – все, что в моих силах, к вашим услугам.

Вот опять появилась возможность разжиться деньгами, и опять воспользоваться ею никак нельзя. Подарок должен быть подарком. Даже если за него заплачена самая ничтожная сумма, он таковым быть перестает. Увы. Психология-с.

– Да оставьте. Ничего вы мне не должны. Вот только…

– Да? – Доктор слегка напрягся.

– Как вы считаете, стоит показать его кому-то из ученых-химиков? У вас есть такая возможность?

– Несомненно, стоит, даже обязательно. А в Пскове у меня есть хороший знакомый, доктор Клаус. Через него можно смело отправить образец в Академию наук.

– Было бы здорово! И еще… Хотелось бы посоветоваться с образованным человеком.

– Почту за честь оказаться вам полезным, если, конечно, смогу помочь.

– Понимаете, мы жили на побережье, леса было немного, и поташ для варки мыла и разных других целей получали из золы морских водорослей – этого добра на берегу хватало. Однажды я помогал хозяину лаборатории и случайно пролил серную кислоту на золу – от нее тут же поднялся легкий дымок фиолетового цвета.

– Очень любопытно, – заинтересовался доктор, – и что дальше?

– Потом я уже специально провел этот эксперимент, собрал и сконденсировал тот дым – получил почти черные кристаллы. Исследовал их исходя из своих возможностей… Знаете, по-моему, это неизвестное ранее простое вещество. Я, конечно, могу ошибаться – возможности лаборатории были весьма ограничены, но вдруг?

– Ого! Новое простое вещество? Ну, это вряд ли. Хотя было бы любопытно его изучить в любом случае. Может быть, у вас есть образец?

– К сожалению, нет. Я ведь что хочу вам предложить: не могли бы вы каким-то образом заказать высушенные водоросли с берегов океана или Черного моря?

– А почему именно оттуда? С Балтийского моря будет быстрее и дешевле, а уж из рек-озер – вообще быстро и бесплатно.

– На Балтике почти пресная вода, а уж в реках-озерах – сами понимаете. Попробовать, конечно, можно, но я думаю, что для ожидаемого результата нужны водоросли из по-настоящему соленых водоемов. Хотя могу и ошибаться.

– Вряд ли. Думаю, что вы правы: чем больше солей в воде, тем больше вероятность того, что в ней содержится искомое вещество. Не оказалось бы, что оно содержится только в океане близ американских берегов…

«Не окажется, не беспокойся», – подумал я и решил, что пора уже выбросить на стол главный козырь, основную «замануху» для доктора.

– Филипп Степанович, позвольте поделиться с вами еще кое-какими сомнениями. Я вас не утомил?

– О чем вы говорите, Вадим Федорович! Я давно не получал такого удовольствия от общения. Уверен, что раз уж вы решили заговорить со мной на какую-то тему, то она заслуживает самого серьезного внимания.

– Вы мне льстите, – пококетничал я, – но, пользуясь вашей любезностью, расскажу об одном случае со мной и о мыслях, которые у меня возникли по этому поводу.

– Я весь внимание!

– Однажды, еще в Орегоне, я пошел на охоту (вот блин, – чисто «Тот самый Мюнхаузен» получается). Дичи не было, но я наткнулся на полуразложившийся труп койота – так в Америке называются животные, похожие на шакалов. Было скучно, и у меня вдруг возникла некая ассоциация.

– Любопытно. Какая может быть ассоциация при виде разлагающейся плоти?

– Та, что эту мертвую плоть медленно ест и переваривает некий невидимка. Вы меня понимаете?

– Честно говоря, не успеваю.

– Ну, если абстрагироваться от трупа шакала или еще кого-либо: гниющий кусок мяса со временем все больше напоминает и по виду, и по запаху продукт пищеварения. Разве не так?

– Пожалуй, вы правы. Никогда не задумывался над этим. И что? Кто же этот таинственный невидимка? Я так понимаю: раз уж вы начали этот разговор, то у вас имеется своя версия. Верно?

– Имеется. Хоть она может показаться безумной… Я смотрю, что у вас в лаборатории находится микроскоп. Явно не для красоты и антуража. Вы, несомненно, наблюдали в него бацилл. Так ведь?

– Разумеется. Наблюдал, и не раз.

– А вот подумайте – может быть, они и есть тот самый невидимый пожиратель мертвой плоти, а? – Я решил не давать доктору времени прийти в себя и продолжал обрушивать на него лавину своих гипотез: – Я понимаю, что почти наверняка ошибаюсь – слишком дико выглядит мысль, но ведь можно продумать серию экспериментов и проверить ее. А вдруг я прав?

– Тогда это произведет фурор в научных кругах. Странно, что до сих пор эта мысль не пришла в голову никому из ученых мужей. Я, во всяком случае, ничего подобного в журналах не встречал.

– Научная ценность – это, конечно, здорово, но знаете, Филипп Степанович, в путешествиях много свободного времени, и я думал о практическом применении этой идеи, если вдруг случится так, что я окажусь прав в своих безумных мыслях…

– Попробую догадаться, что вы имеете в виду… Если вы правы, то можно будет сделать так, чтобы продукты не портились.

– И это тоже. Но мне, ко всему вдобавок, вспомнился человек, умиравший в нашем поселке от антонова огня. Понимаете меня? Его нога, часть живого организма, разлагалась точно так же, как разлагался бы кусок мяса на солнце. Почти с теми же видом и запахом. И у меня возникла совсем уж безумная идея: а если антонов огонь, воспаление и заражение ран вызывают все те же бациллы? Понимаете? Представляете, что значило бы для медицины такое открытие?

– Ох, молодой человек, вы и размахнулись! Очень, очень смелая гипотеза. Почти наверняка ошибаетесь.

– Пусть так! А если нет?

– Тогда это будет просто переворот в медицине и естествознании вообще. А ведь проверить-то несложно. Обязательно займусь на досуге в ближайшие дни.

«Ой, лукавите, батенька! – хмыкнул я про себя. – Ишь как глаза разгорелись! Не в ближайшие дни займешься, а сразу же после моего ухода».

В общем, зерно упало на благодатную почву, пора откланиваться.

– Ну что же, Филипп Степанович, мне пора. Надеюсь, не будете возражать, если я навещу вас еще раз через несколько дней?

– Ну что вы! С нетерпением буду ждать вашего визита. Давайте сразу условимся о времени, чтобы я наверняка был у себя. Если, конечно, какой-нибудь больной не отвлечет.

Мы договорились на послезавтра – доктор хотел встретиться поскорее. А сейчас, естественно, не стал меня удерживать, и, как только его дом скрылся из вида, я был готов спорить на что угодно с кем угодно, что местный эскулап уже колдует на заданную тему в своей лаборатории.

Разговор с покойником

Первым, кого я встретил, приехав в усадьбу, был юный Алексей Сергеевич. Такое впечатление, что он специально дожидался моего возвращения, ибо после взаимных приветствий сразу, по-юношески неуклюже стал подводить меня к разговору о подводном плавании. Чувствовалось, что мои рассказы о приключениях в царстве Нептуна его здорово зацепили.

Я пообещал парню, что расскажу чуть позже подробнее, а сейчас, мол, у меня есть некоторые дела, но тут Соков-младший меня здорово оглоушил:

– Вадим Федорович, осмелюсь вас попросить… Не могли бы вы и меня научить охотиться на рыб?

Вот те нате! Этого мне еще не хватало! Других проблем у меня мало, чтобы еще этого подводного спецназовца готовить.

– Понимаете, Алексей Сергеевич, для вашего обучения необходим второй комплект снаряжения. Где его можно здесь достать, я не представляю.

– Ну, хотя бы просто плавать в вашей маске, чтобы можно было увидеть подводный мир самому… – Молодой дворянчик вперил в меня умоляющий взгляд.

Не умею отказывать жестко и конкретно. Всю жизнь из-за этого проблемы. Все обидеть боюсь. Ну да черт с ним!

– Хорошо. Но только там, где неглубоко, и только в том случае, если это позволит ваш отец.

– Я ваш должник, уважаемый Вадим Федорович! – Лицо парня просто засветилось счастьем, и он бросился разыскивать своего родителя.

Ну, согласие от папаши Алексей почти наверняка получит. Мне-то что с ним теперь делать? Дайвер хренов! В озеро его точно пока пускать нельзя. Начнем с речки – благо здешняя Лжа и неглубока, и неширока. Я сам почти каждое утро в ней купался – приятное место. Но все равно предварительно разведать, что там и к чему, стоит. Вроде сетей не ставят в районе «купалки», а это самая главная опасность. Глубины там вполне приемлемые, судя по тростнику и кувшинкам, посмотреть парню будет на что, но сначала самому нужно окунуться. Если наследник утонет – полный мне трындец нарисуется: вроде утопленников даже на освященной земле не хоронят в эти времена. Ой-еоо! Вот не было печали! Ну да ладно, справлюсь, пока рядом.

На самом деле зря психую, меня ведь и самого в свое время никто не учил. Приехал в Севастополь к тете, отвели меня на пляж, нацепил десятилетний пацан маску-ласты и поплыл по Черному морю… И заболел с тех пор глубиной. И не жалел об этом ни разу…

Кстати, а не сходить ли прямо сейчас? Жутко хочется окунуться после дороги. «Побаниться» за четыре дня еще ни разу не предложили. А ведь хочется… Фиг с ним – пока будем купаться во Лжи. Очень знаково получается…

Благо до речки было метров двести – двести пятьдесят. Что вполне разумно: кто же будет ставить свой дом далеко от проточной пресной воды, если есть возможность строиться рядом с нею.

Прихватив из усадьбы все необходимое, я сквозанул к реке, стараясь не привлекать внимания посторонних. Ага! Щаззз!

Вся свободная от работ дворня, углядев, что чудо-юдо-рыба-я с какими-то непонятными штуковинами направляется к реке, тут же увязалась следом. Кому-то за водой сходить приспичило, кто-то простирнуть решил, а некоторые вдруг как бы невзначай в определенную сторону поспешили, чтобы именно там на природу полюбоваться. Ох и распустил свою прислугу Сергей Васильевич!

Стоило бы мне слегка рыкнуть на любопытных – их бы смыло с горизонта в один момент. Наверняка. Но как-то не хотелось демонстрировать барские замашки. Ну и пес с ними, пусть смотрят.

К речке имелся весьма удобный подход: метров двадцать берега были чистым песчаным пляжиком, по обе стороны от него – сплошные заросли ольхи и ивы. Ну и, естественно, поблизости от песочка уже собралось человек пятнадцать, в основном бабы и дети. Мужики в это время еще на работах.

Едва я начал разоблачаться до плавок, по толпе прошелестел недоумевающий шепоток, а уж когда пришлось напялить «лягушачьи лапы» да «стеклянное рыло», то многие из местных теток часто-часто закрестились и, взяв кто за руки, кто на руки детей, поспешили удалиться подальше от этого богопротивного зрелища. Но не все. Некоторые, наиболее психически устойчивые все-таки решили досмотреть «спектаклю» до конца.

То, что я входил в воду спиной вперед, тоже явно не прибавило мне популярности среди наблюдавших. Ага! Попробовали бы сами в ластах войти в реку или еще какой водоем так, как привыкли передвигаться. Но не вдудишь же это в уши каждому! Ай, ладно.

«И сия пучина поглотила меня в один момент…»

Ружье в таких случаях беру с собой всегда: разведка разведкой, но как наткнешься при этом на какой-нибудь трофейный экземпляр типа пятикилограммовой щуки или линя, карпа, судака… Локти ведь себе потом искусаешь. И ведь стоят они в подобных случаях – чисто издеваются. Вот просто бери и убивай, а нечем… Это как на рыбалке – подцепить трехкилограммовую рыбину, а подсачка-то и нет… А ведь собирался просто мелочи на уху надергать…

Словом, ружье я беру с собой всегда.

Не та, конечно, речка, чтобы бить здесь крупную рыбу. Но красиво – водичка весьма прозрачная для пресного водоема, а посмотреть есть на что: травка очень даже мило на дне растет, камыши и стебли кувшинок стоят микроколоннами, небольшие щучки в этом частоколе прячутся, мелочь рыбья шныряет. Ого! А вот это мой клиент: здоровенный голавль караулил добычу, встав против течения за нехилой каменюкой, обросшей водорослями. Вот уж нежданная встреча – в такой речушке и такая рыбина!

Я подошел с хвоста и всадил гарпун прямо под голову этой серебристой торпеде. Легкое трепыхание – и все. Видно, попал удачно. Можно заканчивать рекогносцировку: есть что показать Алексею, не сильно рискуя его жизнью – я в случае чего по такой глубине и пешком до него дойду и за шкирку выволоку. Пора на сушу.

Я резко вынырнул под самым берегом. Народу, по сравнению с моментом моего погружения, опять прибавилось, но столь эффектное и неожиданное появление меня из пучины впечатление произвело – шарахнулись. Ну и будем иметь все и всех в виду. Как в Древнем Риме, где господа, если верить литературе, вполне спокойно совокуплялись в присутствии рабов.

Просто не обращать внимания, а то комплексы «рожденного в СССР» замучают. (А ведь как хочется рыкнуть! Все-таки очень сильны в любом хомосапиенсе альфа-лидерские инстинкты…)

– Дядя! Отдай нам рыбку! – подскочил ко мне пяти-семилетний пацан, когда я снял маску и ласты.

– Сенька! – заорала тут же баба неопределенного возраста на мальчишку. – А ну отойди от барина! Ой, простите, заради бога, моего несмышленыша, ваше благородие! – Это она уже ко мне обращалась.

– Успокойся, прощать его не за что. – Я поторопился привести мамашу в адекватное состояние, а то она действительно здорово испугалась по поводу фамильярности, которую позволил себе ее сын. – Действительно, возьмите рыбу и накормите сегодня детей.

– Храни вас Господь, барин. – Женщина не стала кочевряжиться и привычно взяла протянутого ей голавля под жабры. – Спасибо вам!

Подцепив за руку своего пацана, она очень оперативно припустила в сторону своего дома. Неужели решила, что я могу передумать и отобрать рыбу обратно?

А парень у нее славный. Чумазый, конечно, но шустрый. Как мой Темка… Елки! Ведь совсем забыл о своих. У меня же ТАМ жена и сын!

– Жив твой сын. И уже здоров. Проживет долго, – услышал я из-за спины.

Меня подбросило и развернуло на сто восемьдесят за треть секунды. Находившихся только что рядом крестьян словно слизнуло – ни души, один кряжистый и седой как лунь старик стоял передо мною.

Я очень медленно и тяжело приходил в адекватное состояние. Хотелось зажмуриться, помотать головой и, открыв глаза, снова увидеть перед собой тех самых пейзан, которых еще минуту назад видеть категорически не было никакого желания.

– Успокойся, – спокойным и ровным голосом продолжал дед, – я не причиню тебе зла. Если не хочешь со мной разговаривать – просто повернись и уходи.

– Откуда ты знаешь?! – Естественно, отпускать старика без вдумчивого разговора я не собирался.

– Объяснять не буду – все равно не поймешь. Просто поверь – с сыном твоим все в порядке, но ты его больше никогда не увидишь. Ты навсегда теперь ЗДЕСЬ. А ну стоп! Не балуй!

Да и не собирался я на старика физически воздействовать – не так воспитан. Хотя, честно говоря, первым порывом было действительно броситься вперед, схватить за грудки и вытрясти всю правду. Так это рефлекторно, что ли…

– Дед, ты кто?

– Пасечник я, Силантием кличут. Ты только это узнать хотел? – хитро прищурился мой нежданный собеседник.

– Нет, конечно. Что ты обо мне знаешь? Откуда знаешь?

– Многое мне ведомо, и про тебя тоже. Мне тебя спрашивать не о чем, но, если хочешь, спроси меня: что смогу – отвечу, а уж если тебе чего понять не дано – не обессудь. Еще раз повторю самое для тебя важное: твой сын жив, здоров и счастлив. Но ты его больше никогда не увидишь, потому что в свой мир никогда не вернешься.

– Подожди, как это счастлив? Без отца?

Нет, не верить этому Силантию не было никакого повода, но представить себе Темку счастливым, несмотря на известие о моем исчезновении… Меня что, Ленка в космонавты определила? Или в полярники? Шиза какая-то!

– С отцом, – с легкой грустью в голосе вернул меня на грешную землю старик, – ты остался в своем мире и продолжаешь там жить. Тебя теперь двое. И вы, разумеется, никогда не встретитесь. Поэтому прими то, что ты здесь навсегда.

Н-да… Психика у меня, конечно, крепкая, но так получить сковородкой по чайнику… А ведь главное то, что я прекрасно понимал: пасечник этот вещает мне чистую правду. Чтобы переварить подобную информацию, нужен не один час. Да еще желательно с графинчиком всеобщей утешительницы.

Мамочка дорогая! Да откуда же ты, гад, на мою голову свалился? Я же ведь уже почти принял судьбу. Так нет – нужно было припереться этому пенсионеру с пасеки и, как поет наш всенародно любимый Добрынин, «насыпать соль на раны». А точнее, эти раны расковырять.

– Больно, понимаю, – опять подал голос Силантий. – Так спрашивать чего будешь?

– Буду! Каким образом и почему я здесь оказался?

– Не ты так решил и не я. Решил тот, кто обладает на это властью.

В ответ на такой ответ (извините за тавтологию) рисовался текст, в котором цензурными были только местоимения, приставки и суффиксы. Если кратко и цензурно: «Я тебя о чем, сволочь, спросил? Ты же мне, старый хрен, обещал четко ответить! Что за пургу ты погнал?»

Никогда я не был особенно религиозным. Конечно, в мозгу постоянно присутствовал некий дискомфорт. Типа умру, и все… Стертые файлы… Пропадет мой богатый духовный мир, мои мысли, мое «я»… Страшно!

Очень хотелось поверить. Поверить в Вечность. Но не получалось. Попытки почитать и перечитать Библию приводили только к еще большему отторжению. Как я завидовал тем, кто смог просто поверить. А вот вдолбленная в мой мозг логика, помимо моих желаний и даже вопреки им, вставала каменным бастионом на пути к ВЕРЕ. И сейчас я взбесился в очередной раз:

– Так это ваш «добрый боженька» мне очередное испытание послал? Чтобы проверить мою веру? Так нет ее, веры этой! Особенно теперь…

– Немедленно замолчи! – Я не слышал голос Шаляпина, но если он обладал тем, нет – «полутем», что выдал дед, перекрывая мои причитания, то певец был поистине велик! Голос накрыл меня со всех сторон и вообще отовсюду. Стало даже чуть страшновато. – Подробности узнаешь позже. Не от меня. Спрашивай! Или я ухожу.

– Постой! – в голове роилась уйма вопросов. Для того чтобы выбрать главные, требовалось сосредоточиться в спокойной обстановке. Пришлось выстрелить первым, что пришел на ум:

– Сколько нас «попало»? Я видел двух человек из своего времени, наверное, есть еще?

– Семеро. Из них живы пятеро. Один умом подвинулся – в бедламе сидит. Один в остроге и пусть там остается – самое ему место. Так что еще трое вас осталось. Свидитесь. Когда? Все в руках божьих.

Хотя и те двое могут объявиться…

– А что меня ждет в этом мире?

– В самом деле хочешь услышать ответ? В самом деле хочешь знать свое будущее? Подумай! Ведь даже врагу своему злейшему такого знания не пожелаешь. Хочешь знать, что будешь счастлив с самой замечательной женщиной? Хочешь знать, сколько у вас будет детей? А сколько их умрет в младенчестве, знать хочешь? И какие именно? Хочешь знать, когда умрешь, и считать дни до этой даты? Пусть и очень нескоро, но ты будешь точно знать когда. Хочешь?

Меня передернуло. Вот уж действительно самое страшное проклятье – знать свое будущее. Знать свое завтра – полезно. Знать еще и о своем послезавтра – совсем здорово, но не далее. Иначе и жить незачем.

Так о чем же спросить? Парадоксальная ситуевина: очень хотелось задать вопросы, но категорически не хотелось услышать ответы на них.

Силантий молчал и с легкой хитринкой в глазах поглядывал на меня. Черт! Ведь потом сто раз себя прокляну и назову остолопом за то, что не догадался спросить о…

– Ну что, сам все понял? Не надо тебе ничего знать. Поступай так, как подскажут тебе сердце и разум. В ВЕРЕ ты, я смотрю, слаб, но и не мучайся с этим. Не нужен тебе сейчас Бог, а настанет время – сам к нему придешь. А пока… Многим, чтобы жить по совести, достаточно только совести, а многим недостаточно даже Бога. Не нужен тебе присмотр, живи как живешь, делай что задумал. Бог в тебе, но не жди от него подсказки, решай все сам, в случае чего только себя и вини. Вот и все, пожалуй.

– А можно я к тебе позже на пасеку зайду? Ну, если…

– Нельзя, – оборвал меня старик. – Не увидимся с тобой больше. Ступай.

Я, словно зомби, развернулся и зашагал к усадьбе. В голове была совершеннейшая каша. Елки-моталки! Вот идиот! Мог ведь хотя бы спросить, кто «попал» вместе со мной!

– Придет время – узнаешь! – донесся до меня голос старика. – Прощай!

Путь был, как выше упоминалось, недалек, и я даже не успел хоть сколько-нибудь осмыслить последние события, а во дворе от любых мыслей меня немедленно отвлекла Настя, вышедшая прогуляться:

– Вадим Федорович! Не составите компанию на прогулке?

– С удовольствием, – очнулся я, – только позвольте занести вещи в свою комнату.

Девушка благосклонно кивнула.

Бросив все свое подводное хозяйство возле кровати, я через несколько минут уже мерно вышагивал по дорожке с Анастасией.

– Как рука? Не беспокоит уже? – «Вот дурак! Не мог тему для общения поинтересней придумать».

– Благодарю, все в порядке. Спасибо! Если бы не вы…

– Все равно обошлось бы. Я просто помог вашему организму побыстрее справиться с недугом. Скажите… Анастасия Сергеевна, а вы знаете здешнего пасечника Силантия?

– Деда Силантия? Конечно. То есть знала – он ведь уже лет пять как помер.

Ну, разумеется. Меня почему-то совсем не ошарашило известие о том, что минут двадцать назад я разговаривал с покойником. Как там говорила кэрролловская Алиса: «Все чудесатее и чудесатее…» Но уже потихоньку начинаю привыкать.

– А почему вы о нем спросили? – с легкой тревогой посмотрела на меня девушка.

«Потому что идиот, – мысленно ответил я, – вот чего, спрашивается, узнать хотел от помещичьей дочки про крестьянина-пасечника? Хотя… Такой колоритный дедок наверняка был каким-нибудь местным знахарем и личностью в округе известной. Но, пять лет назад умерев, он меня, конечно, здорово подставил…»

– Вы с ним встретились? Разговаривали? – продолжала доставать меня своими вопросами Настя.

– Как я мог встретиться и разговаривать с давно умершим, Анастасия Сергеевна, сами подумайте? – попытался включить «дурочку» я.

– Вы не первый – его за эти пять лет многие встречали. Ну, не то чтобы многие, но о нескольких случаях я слышала. Так вы его видели?

– Нуу… Я действительно видел старика, который говорил странные вещи и назвался тем самым Силантием. Наверное, самозванец. Только зачем ему это?

– Думаю, что вы, во-первых, ошибаетесь – скорее всего, это был на самом деле дед Силантий, а во-вторых, вы сейчас неискренни. Уверена, что сами знаете о том, что разговаривали именно с ним. Ведь так?

– Пожалуй, вы правы, просто не хотелось выглядеть смешным и нелепым. Вы совершенно огорошили меня известием о смерти старика…

– Напрасно беспокоились, он и при жизни был… Как бы это сказать… Необычным человеком. Местным знахарем. И добрым. Особенно к детям. Мы с Алешкой часто к Силантию на пасеку бегали. Всегда угощал медом в сотах и истории разные рассказывал, то добрые сказки, то что-нибудь жутковатое про русалок или лешего. Зачастую специально к нему приходили «побояться». – Настя мечтательно улыбнулась, и мне в очередной раз стало ясно, что подростки везде и всегда одинаковы, и мы, балдевшие по вечерам и ночам в пионерлагерях от наивных «страшилок», и самая продвинутая аристократия прошлых веков. А у них это еще и до зрелого возраста продолжаться могло. Достаточно вспомнить развлечения мадам де Монтеспан…

Хотя… Чем у нас-то лучше? Сатанисты и в моем времени цветут и пахнут. Да и чем те гады, которые приходили смотреть на наши гладиаторские бои, лучше сатанистов? А ведь были еще и особо изощренные мрази, за большие деньги покупавшие возможность пытать и убивать собственноручно каких-нибудь бомжей или, если позволяли финансовые возможности, похищенных по заказу женщин… И трудно понять, кто из них вызывал большую ненависть – те, кто заказывал себе такое развлечение, или те, кто его обеспечивал… Опять бешено захотелось дотянуться хотя бы голыми руками до Витькиного горла…

– Вадим Федорович, что с вами? – чуть испуганно спросила Анастасия. – У вас лицо стало таким злым… Мне даже немного страшно.

– Прошу прощения, некстати вспомнил один случай.

– Ваше благородие! Вадим Федорович! – к нам поспешал мой «нянь» Тихон.

– Ну вот, Анастасия Сергеевна, – с чувством некоторого облегчения обратился я к своей собеседнице, – судя по всему, наша совместная прогулка завершается. Я снова где-то потребовался.

– Ваше благородие, извиняйте, конечно, но барин вас срочно к себе просют! – Тихон запыхался, но изъяснялся вполне внятно. – Прямо сейчас просили быть.

Мне ничего не оставалось, как только вежливо откланяться. Настя отпустила меня благосклонным кивком изящной головки, и мы вместе с моим телохранителем бодро затопали к усадьбе.

– Что же вы, Вадим Федорович, один на речку пошли, – мрачно забубнил Тихон, – а вдруг бы что…

– Друг любезный, – оборвал я его словесные поползновения, – я в одиночку ходил неделями по таким горам и лесам, что тебе и не снились, так что дорогу в четверть версты могу пройти и без провожатых. Не надо постоянно следовать за мной тенью. Ты понял?

Наверное, я был слегка резковат, но думаю, что кого угодно заставит взбеситься в большей или меньшей степени такая опека. Тихон вжал голову в плечи, но все-таки бубнил нечто вроде: «Господин полковник велели… Чтобы волос не упал… Я же со всем старанием…»

«Рождение» нового Ихтиандра

Подполковник был одет по-походному. Ну, в смысле по-дорожному. Явно куда-то собирался, что тут же и подтвердил своими словами:

– Я в Псков, Вадим Федорович. По вашему делу.

– А не поздно? Вечереет уже.

– Ночи сейчас светлые, да и луна полная. А трястись в коляске часами средь бела дня я не люблю – скукотища жуткая, а так проснусь – и уже на месте. Но позвал я вас по другому поводу. Алексей просил меня позволить заняться плаваньем под водой под вашим руководством. Мне это не очень нравится. Нет, я не собираюсь растить сына, как цветок в оранжерее, он мужчина и не должен избегать опасностей. Но я категорически не хочу, чтобы единственный продолжатель рода Соковых утонул в глупой погоне за каким-нибудь карасем, каковых без особых проблем доставляют сети рыбаков. Вы можете гарантировать, что это будет безопасно?

– Сергей Васильевич, что-либо гарантировать может только Всевышний. Но вы ведь отпускаете сына просто купаться в реке?

– Это другое дело…

– Смею вас уверить, что плаванье в моем снаряжении значительно безопаснее обычного купания. Если Алексей будет меня слушаться, а я в этом почти уверен, то ему ничего не грозит. Зато он сможет открыть для себя новый, чудесный и удивительный мир. Поверьте – тот, кто хоть однажды глянул на подводных обитателей в их естественной среде, никогда об этом не пожалеет.

– Вот это меня тоже беспокоит. Баловство ведь это. Несерьезно.

Я бы, конечно, мог врубить ему навстречу про «серьезность» псовой охоты и охоты вообще, но оно мне надо? Соков человек своего века. Вроде бы у сэра Артура Конан Дойля было: «Не отнимайте у тигрицы тигренка, а у женщины ее заблуждения». Пусть подполковник и совсем не женщина, но суть этого высказывания относится к нему вполне. Да и не только к нему. Ко мне ведь при определенных обстоятельствах ее тоже привязать можно…

– Решать вам, Сергей Васильевич, – не стал я переть на рожон. – Я вполне могу уделить вашему сыну час-другой в день. Он этого хочет, но против вашей воли, разумеется, не пойду.

– Ладно. Пусть попробует, – без особого оптимизма в голосе промолвил хозяин усадьбы. – Вадим Федорович, мне предстоит… Я хочу быть уверен, что моя ложь будет ненапрасной. Не обижайтесь, но… Черт! Я солдат и всяких политесов не знаю: вы даете слово дворянина принести пользу России?

– Я обещаю сделать для этого все, что смогу. И сделать все, чтобы вы никогда не пожалели о своем решении.

– Хорошо. В мое отсутствие по всем вопросам к управляющему. Степан. Вы его знаете. В общем, пожелайте мне хорошей дороги и до свидания.

– От всей души желаю. Всего доброго, счастливого пути и скорого возвращения! – Я действительно желал того, что сказал старику. И не только потому, что от его поездки зависело напрямую мое будущее здесь. Он действительно был очень славный и НАСТОЯЩИЙ. Мужчина с большой буквы. И как здорово, что в этом мире моя судьба зависела именно от такого человека.

Попался бы мне какой-нибудь троекуров, и пришлось бы присоединиться к обществу сгинувших, попавших в бедлам или в тюрягу местную. Скорее всего, первое. Беречь мне надо подполковника своего.

– Разбойников по дороге не опасаетесь, Сергей Васильевич?

– Совершенно, – суворовский офицер был невозмутим, – у меня с собой два пистолета, шпагой я владеть не разучился, со мной будут Егорка и кучер. Стрелять оба умеют, а уж как Егорка может саблей пластать… Я видел, что вы со шпагой мастерски управляетесь, но против этого лихого казака вам не выстоять.

– Ой ли, господин подполковник. – Я попытался свести диалог в шутливую плоскость. – Вернетесь – выставляйте своего телохранителя на поединок.

– А что, попробуем.

Нет! Все-таки классный мужик. Я бы с таким в разведку пошел. Пусть даже у него и одна рука.

Провожали до кареты хозяина усадьбы почти все из «приближенных». То есть пришли, помахали платочками вослед и разошлись по своим делам. Даже с дочкой и сыном Васильич простился весьма скупо. Про остальных и говорить нечего.

– В баньку не желаете, ваше благородие? – пробасил мне в ухо неизменный Тихон.

Твою налево! Желаю! И давно.

– А что, уже можно? Прямо сейчас?

– Милости просим! – улыбнулся мужик. – Только сегодня растоплена.

Ну да. Попасть бы Тихону в наш конец двадцатого века, да в нужное место… В общем, в Сандунах или где еще такого «парщика» оторвали бы с руками. И обслуживал бы он через месяц-другой после своего появления только олигархов, а может быть, стал личным банщиком президента… Это было что-то!

В первом подходе он даже не коснулся меня вениками, только гнал ими пар. Но уже и этого мне хватило выше крыши. Так ведь не отпустил же, гад! Потом пошла такая веникотерапия, что я был уверен – мой истязатель не менее чем выпускник «Высшей школы палачей» при Тайной канцелярии…

Но потом, после всех его пыток, я просто воспарил. Я был каким-то неземным существом, просто не чувствовал тверди под ногами, не шел, а плыл…

Чисто физически ощущалось, как по лицу блуждает счастливая улыбка идиота. Но ничего поделать с собой я не мог – это была какая-то квинтэссенция физиологического счастья, нирвана, рай или еще даже не знаю что. Единственные действия, на которые было способно мое тело, – это периодически подносить ко рту кружку с превосходным квасом.

Когда Тихон пригласил меня еще раз посетить «пыточную», я даже не ужаснулся, а только устало помотал головой, подарив моему мучителю и благодетелю очередную глупую улыбку. Его возмущенное бормотание о том, что «это ж совсем не то получается…», шелестело мимо моих ушей, совершенно не касаясь серого вещества, заключенного в черепной коробке. После того как мужик понял, что достучаться до моих расслабленных извилин не удается, и оставил меня в покое, я наслаждался расслабленным состоянием еще минут двадцать. Потом энергия на удивление быстро и легко разлилась по телу, так что вышел из баньки уже вполне свежим и бодрым. Нет, бежать какой-нибудь кросс или даже фехтовать совершенно не хотелось, но перемещаться в пространстве можно было вполне свободно. Напрягаться не хотелось категорически, но при необходимости – вполне…

Потом был очередной сеанс релаксации с парой бокалов портвейна в своей комнатке, а с утра вместе с молодым Соковым мы отправились на речку. С нами увязались месье Жофре и Тихон. Первый, судя по всему, уже начал слегка ревновать: Алексей смотрел на меня с таким, мягко говоря, пиететом, что понять французского коллегу было весьма несложно. Честно говоря, это щенячье обожание со стороны Сокова-младшего меня тоже преизрядно напрягало. Но не осаживать же парня, ведь совершенно искренне и по-доброму он ко мне относился. Юности свойственен максимализм… Пусть уж все идет как идет.

Тихона тоже, вне всяких сомнений, снедало любопытство, и в благодарность за вчерашнее послебанное блаженство я позволил своему Планше сопровождать нас на первый сеанс обучения подводному плаванию.

Не буду приводить все инструкции, которые я давал Алексею перед первым погружением, но, в общем, парень пошел рассекать просторы Лжи (вот ведь название у речки!) совершенно спокойно. И выволакивать сына моего хозяина из воды мне пришлось чуть ли не силком. Глаза, которые я увидел, когда пацан снял маску, можно было смело назвать квадратными. Не в геометрическом смысле, естественно. Что, в общем-то, и ожидалось – увидеть подводный мир впервые – это, я вам доложу, впечатленьице.

Ружье в первый раз я юноше не дал – пусть для начала спокойно наблюдать поучится. Во второй заход Алексей пошел уже с ружьем, но без гарпуна, чтобы опять же спокойно научился чувствовать дистанцию, на которую сможет подойти к рыбе.

Француз наблюдал за плаваньем парня достаточно спокойно и всем своим видом показывал пренебрежительное отношение к подобной плебейской забаве. Пару раз пытался со мной заговорить, но беседы получились не слишком содержательными, поскольку мне постоянно приходилось следить за своим подопечным. Хотя опасности практически никакой не было, некоторое волнение все-таки присутствовало.

Однако пора было заканчивать – переохладится парень и сам этого не заметит. Несмотря на робкие протесты Алексея, я заставил его выбраться из воды, пообещав завтра дать с собой уже заряженное ружье. Только этим и убедил. Кстати, вовремя – зубы у него на берегу стали отстукивать ту еще чечетку. Не хватало летом простуду подхватить.

День прошел как-то пусто и скучно. Наверное, из-за пустоты внутренней: я был напряжен в ожидании результатов миссии Сергея Васильевича и ни о чем ином нормально думать не мог. И ничего не хотелось. Было скучно, но при этом раздражало и чье угодно общество, даже от прогулки с Анастасией отказался, сославшись на недомогание. Идиотское состояние, хоть спивайся. Но уж фигушки, не дождетесь! Ладно, сегодня еще похандрю, но назавтра я себе день распланировал напряженный. Ибо нечего…

На следующее утро отправились на реку уже вдвоем с Алексеем, и он с первого же захода загарпунил-таки щучку весом около килограмма. Ну, все – пропал парень! Надо было видеть его восторг! Даже просьб о продолжении охоты не последовало: Лешку распирало желание поскорее похвастаться своим трофеем хотя бы перед сестрой и наверняка оттащить рыбу на кухню, чтобы ее приготовили сегодня к обеду. Добытчик, ексель-моксель!

Однако все эти желания были настолько человеческими и понятными, настолько нормально-мальчишескими, что я горячо подыграл юношескому восторгу.

На обратном пути обсудили возможность изготовления аналогов моего снаряжения в местных условиях – ничего нереального. Качество будет, конечно, не то, но кожевник вполне сможет изготовить подобие ластов, с маской хуже, но тоже решаемо. Трубка вообще не проблема. Правда, ружье… Ну, пара запасных резинок у меня имеется, но вот все остальное… Ладно, не горит.

Едва мы зашли на территорию усадьбы, Соков-младший тут же оставил меня и побежал к Насте. А я, переодевшись, попросил Тихона обеспечить лошадей и коляску для визита к Бородкину, узнать, как там взошел «посев научный для жатвы народной»…

«Прогрессор» в действии

Счастливая физиономия доктора говорила вполне однозначно, что все не зря: он за эти пару дней получил именно те результаты, которые мне и требовались. Что же, поизображаем из себя клоуна – поудивляемся и повосхищаемся.

– Безмерно рад вас видеть, уважаемый Вадим Федорович! – тепло поприветствовал меня Бородкин. – Как добрались?

– Здравствуйте, Филипп Степанович! Благодарю, вполне неплохо. Дороги для России здесь очень приличные. (Черт бы побрал этот обмен любезностями – типа он не видит, что я добрался нормально.) Как ваши дела?

– Замечательно, превосходно! Вы бы знали, с каким нетерпением я ждал нашей встречи! Впрочем, лучше пройдемте в лабораторию.

В лаборатории ощутимо пованивало тухлым мясом, и этот запах не могли заглушить даже реактивы. Понятно – вероятно, оба дня без перерыва сельский исследователь провел в этом помещении.

– Вадим Федорович, – начал торжественно вещать доктор, – вы оказались совершенно правы! Ваша гипотеза блестяще подтвердилась!

«Да шо ви говорите! – подумалось мне почему-то с псевдоодесским акцентом. – А то я не знал!» Но вслух, разумеется, пришлось изобразить восторг и удивление:

– Неужели?! Все подтвердилось? Не томите, Филипп Степанович, рассказывайте!

– Еще позавчера, сразу после вашего отъезда, я отрезал пару кусочков мяса, сделал смывы с них и посмотрел на полученное в микроскоп – бациллы там были. Немного, но были. Потом я положил оба образца в колбы, закрыл пробками, чтобы туда не лезли насекомые, и выставил на солнце. Через четыре часа сделал смыв с одного из кусков и снова исследовал – бацилл стало больше. А мясо начало существенно пахнуть. Еле дождался вечера и исследовал второй, уже совершенно протухший кусок – бациллы просто кишели! Представляете?

– Да уж! Трудно представить более убедительный эксперимент. Значит, я все-таки был прав.

– Несомненно! Ведь это еще не все! – Доктор просто захлебывался от нетерпения и желания поскорее поделиться со мной своим триумфом. – Я взял образец с воспаленной раны одного моего пациента, так действительно, там было почти столько же этих бацилл, как в тухлом мясе, понимаете? Теперь можно совершенно смело утверждать, что именно они вызывают нагноение и воспаление ран.

– Искренне поздравляю вас! – Я затряс руку Бородкина, и он не смог сдержать довольной улыбки.

– Ну что вы! Идея-то была ваша. Я, когда буду писать статью об этом, несомненно, укажу на то, что мы сделали это открытие вместе. И еще… У меня появились некоторые мысли по этому поводу.

– Поделитесь ими, надеюсь?

– О чем речь, коллега! (Ого – уже коллега!) Я обнаружил, что на нашей коже тоже обитают эти микроскопические существа, но, вероятно, именно кожа не дает им возможности разрушать организм, а вот если она повреждена, тогда они нападают и начинают действительно «пожирать» нас и размножаться.

«Нет, какой славный дядька! Какой молодец! Умеет ведь думать!» – Я мысленно аплодировал сельскому врачу. Конечно, для меня совершенно не представляло бы труда тут же уесть ликующего Айболита парочкой убойных вопросиков, но оно мне надо? Правильно ведь мыслит. В нужном направлении. Надо поддержать: – Если стала ясна причина, то можно подумать и о методах лечения, верно?

– Конечно! И основной принцип, я думаю, убить бацилл, но при этом не навредить пациенту, правильно?

– Да, Филипп Степанович, я ведь после нашего с вами разговора тоже думал над этой проблемой. Надеюсь, вы поймете вполне естественное человеческое желание помечтать на тему «А если я все-таки прав?»

– Еще бы!

– Так вот, я пришел к точно такому же, как вы, вопросу: «Как погубить бацилл, не навредив человеку. Что убивает все живое? Огонь, правильно?»

Лицо собеседника мгновенно сообщило мне о его сомнениях в моей психической нормальности.

– Естественно, я не предлагаю жечь огнем ваших пациентов. Но ведь о прижигании ран раскаленным железом вам, конечно, известно.

– Конечно. – Доктор все еще не мог понять, к чему я веду.

– А мне теперь ясно почему. Смотрите: вы же сами сказали, что на коже у нас есть бациллы. И на свежем мясе они тоже есть. То, что мясо жареное или копченое хранится дольше сырого, вы тоже, разумеется, знаете. О причине теперь догадаетесь?

– Подождите… Вы хотите сказать, что при жарке умирают те бациллы, которые там были, и пока заведутся и размножатся новые…

– Браво! Вы очень сообразительный человек! – Лицо доктора слегка порозовело от похвалы. – Именно это я и имел в виду. И еще: ведь копченое мясо хранится дольше жареного, так ведь?

– Дольше, несомненно. А к чему вы это? Я не успеваю за вашими мыслями.

– Это просто потому, что я думал заранее, предположив результаты ваших экспериментов. Смотрите: копченое хранится дольше жареного, не значит ли это, что при копчении мясо покрывается и пропитывается веществом, угнетающим бацилл?

– Вполне логично. Надо проверить.

– Значит, есть вещества, которые убивают эти зловредные существа, но не вредны человеку. Правильно? Ведь мы же едим копченое и не болеем от этого.

– Вы предлагаете коптить раны? – скептически прищурился доктор.

– Да ни в коем случае. Ни коптить, ни солить. Я предлагаю искать вещества, которые были бы безопасны для нас, но убивали бы бацилл. Кстати, высокие температуры – это уже решение кое-каких проблем. В перспективе, конечно.

– Вы о чем?

– Ой, простите, скачу с темы на тему. Вы же сами в первую очередь вспомнили о сохранности продуктов. Понимаете, возможно, если «сварить» их в герметически закрытой посуде, то они смогут храниться чуть ли не вечно, правильно? Если продукты пожирают бациллы и всех их убить, не пустить новых, то ведь не будет и гниения. Правильно я рассуждаю?

– Ничего себе! – Слегка обалдевший доктор даже забыл про медицину. – Вроде бы придраться не к чему – все логично. Но нужны будут эксперименты, чтобы убедиться в вашей правоте.

– Эксперименты-то ведь нехитрые, правда, для сколь-нибудь серьезных выводов потребуется время. Но если все получится, то ведь какие возможности открываются, а?

– Совершенно небывалые, согласен. – Доктор был слегка ошарашен, и я его даже слегка жалел: шутка ли, столько информации и пищи для размышлений, может и крыша поехать у человека с недостаточно стойкой психикой. Пожалуй, пора заканчивать грузить идеями добрейшего Филиппа Степановича. Пока… В следующий раз перейду к спирту как дезинфекции, а там глядишь – и сырье для получения йода подоспеет. И тут вдруг Бородкин усадил меня крепко. А вот нечего было считать себя самым умным и образованным. Держал, оказывается, сельский лекарь руку на пульсе современной ему науки. Он вдруг слегка задумался и выдал:

– Хотя знаете, Вадим Федорович, мы с вами тут, пожалуй, первооткрывателями не будем: несколько лет назад я читал об одном французском гастрономе, который наладил у себя выпуск продуктов, не портящихся неделями, а то и месяцами. И там вроде тоже все дело было в том, чтобы кипятить их в закрытой посуде.

«Вот ведь зараза! Обошел меня с такой идеей местный». – Это я ругнулся про себя. Но виду не показал и продолжил наш такой перспективный диалог: – Но ведь тот француз зафиксировал только факт. И сумел его использовать. Мы же, как я очень надеюсь, нашли причину и сумеем это обосновать экспериментально. Разве не так?

– О! Несомненно, это будет яркое слово в науке. Практически уверен в успехе, и у меня уже начерно сложился план цикла весьма несложных и убедительных экспериментов.

А вот в этом я не сомневался. Это зулусом нужно быть, чтобы при такой гипотезе не придумать и не осуществить совершенно убойный набор опытов, неопровержимо доказывающих микробиологическую природу гниения и разложения продуктов. Извини, старик Пастер! (Хотя какой ты старик, если еще не родился.) Но твою идею я уже спер и использовал. Так надо. И ты не последний в списке тех, кого я внаглую интеллектуально обворую. Таблицы Менделеева теперь тоже не предвидится. Вернее, она просто будет уже не Менделеева. Только дайте до официальной науки дорваться и имя себе сбацать. Ох уж я и развернусь!..

«А ну ша, придурок! – цыкнул я на себя. – Сначала с французами разобраться надо, а потом уже высокую науку двигать».

Еще с часик поковырялись над микроскопом, разработали план проведения экспериментов по стерилизации продуктов, и я поторопился отбыть в усадьбу к Соковым, сославшись на срочные дела.

От науки к пасторали

Дорога не радовала особо красивыми пейзажами, к тому же ехал я по ней уже далеко не в первый раз, поэтому под мерное покачивание коляски снова непреднамеренно пришлось погрузиться в «воспоминания о будущем». Мысли приходили достаточно безрадостные.

Науку-то российскую мы с доктором двинем, здесь нужно будет очень постараться, чтобы запороть идеи, которые родились. Но что, кроме прорыва в полевой хирургии, я могу сделать в грядущей войне? Даже динамита в сколько-нибудь серьезных количествах изготовить вряд ли получится – негде и, главное, некому этим заниматься. Некому! Не крестьяне же метлой в бочке будут «хлор пикринить» и «зоман заринить». Попытался представить хотя бы простенькое сернокислое и азотнокислое производство – сифонит изо всех щелей, будут дохнуть работнички пачками, а там и до бунта меньше шага… И стану я для народа воплощением Антихриста.

И что в результате? Сделаю взрывчатки на несколько фугасов. Это серьезно скажется на течении войны? Ой, вряд ли! Даже если их перед флешами Багратиона на Бородинском поле установить. Даже если напалмом приправить. Черт! Ну почти ничего я один не могу! А ведь надо – не лежать же, как Емеля на печи, и надеяться на волшебницу щуку. В очередной раз накатило нечто вроде отчаяния от своей беспомощности: и знаю не так много, как раньше казалось, а уж руками умею и того меньше. А то, что знаю и умею, в имеющихся условиях осуществить, как правило, нереально – нет такого уровня промышленности и тем более образования… А ну стоп! Назад!! Емеля!!! Емеля, разъезжающий на печи! Ну конечно, все про пушки, ружья и мины думаю, о том, как побольше вражеских солдат истребить. А о своих позаботиться? Ездящая печка! Полевая кухня! Вот уж телегу с железной печью местная промышленность точно потянет. Полевые кузни в то время точно были – вспомнился набор открыток, выпущенный к стосемидесятипятилетию Бородинской битвы, четыре комплекта, как сейчас помню: «Пехота», «Кавалерия», «Иррегулярные» и «Снаряжение». Так в последнем врезалась в память картинка с полевой кузницей на колесах. Деталей в упор не помню, помню только, что на колесах и зеленая. Но была. Значит, и кухню сделать можно. Наверняка можно. И без всяких огня, дыма и блеска стали, без технологий двадцатого века можно подарить русской армии такооой козырь! Сытый солдат – сильный солдат. И солдат, ценящий заботу о себе.

Таак! Крутим тему дальше: благодаря нашим с доктором изысканиям можно будет попробовать подвести научную базу под санитарию и гигиену: не пить сырую воду, мыть овощи и фрукты, мыть руки перед едой, черт побери! Должно быть воспринято, ведь даже тогда генерал Неверовский, помнится, специальный приказ издал о том, чтобы после «фруктажа» солдаты воду не пили. Значит, забота по данному поводу была, понимания не было. Вряд ли генералы мои предложения в штыки воспримут. А небоевые потери в той войне серьезно превышали потери кровавые. И если удастся их уменьшить хотя бы на десять процентов, то это уже тысячи штыков и сабель… ТЫСЯЧИ!

Только как мне эти идеи донести до имеющих власть? И Барклай, и даже Аракчеев о солдатах заботились. Правильно поданную информацию они и воспримут правильно, и в жизнь воплотить постараются, надо только до них мои «изобретения» донести. И не через посредников. Нужно как-то самому добраться до тех заоблачных вершин, над которыми они парят. Хоть на полчасика разговора…

Вот за этими мыслями потихоньку и доехал до усадьбы. В общем, нужно с Василичем поговорить на тему полевой кухни. Пехотный офицер, прошагавший сотни верст вместе со своими солдатами, не может не оценить такой подарок для армии.

Никто не встречал. Ну и хорошо. Поспели аккурат к ужину или, как тут у них называется, к обеду. Есть в доме доктора после возни в пропахшей тухлятиной лаборатории совершенно не хотелось, а вот после часа пути по свежему воздуху организм не преминул напомнить о необходимости своего питания.

Супчик подавали достаточно жиденький, а вот второе блюдо было выше всяких похвал: запеченный говяжий филей просто таял во рту. Не скажу, что восхитился работой местного повара – такое мясо испортить… Нужно очень постараться…

Десерт я поел из вежливости и по минимуму. Вообще не люблю сладкое. В любом виде, кроме фруктов. Кофе выпил с удовольствием, но оно было подпорчено беседой с месье Жофре, который дал понять Алексею, что хочет пообщаться со мной тет-а-тет.

Честно говоря, этот его закидон меня несколько напряг. А не оборзел ли ты на фиг, дружок французский? Ты тут не хозяин и даже не гость, ты наемный работник. И вряд ли дворянин в своей распрекрасной Франции. Какого… Ну, в общем, не фиг пальцы веером распускать в доме, который тебя, чмо заграничное, кормит…

Однако Соков-младший без всяких обид поклонился и оставил нас вдвоем. Все-таки с большим пиететом относится парень к своему наставнику. Ну и ладно, не мое, в конце концов, дело.

– Месье Демидов, – начал француз, – не сочтите меня излишне любопытным, но если это не секрет: с какой целью вы так часто посещаете местного доктора?

На языке так и вертелась классическая фраза кота Матроскина: «А вы почему, собственно, интересуетесь? Вы случаем не из милиции будете?» Но ответил я, естественно, по-другому:

– Да никаких секретов, просто оказалось, что у нас с господином Бородкиным есть общие интересы в области научных исследований. У него имеется весьма приличная лаборатория, а у меня за время моих странствий появились кое-какие идеи, которые хотелось бы проверить. А вы что подумали?

– О боже! – Француз не стал отвечать на мой вопрос. – Вы в самом деле считаете, что можно сделать научное открытие в сельской любительской лаборатории? В России?

На лице моего собеседника совершенно явно нарисовалось что-то типа презрительного удивления.

Ах ты, лягушатник хренов! Просвещенный, блин, европеец! Россия тебе только как кормушка нужна. Овца, которую можно стричь и при этом презирать. Меня даже скрючило от злости, но виду постарался не подать.

– Ну, отчего же, сейчас и в любительской лаборатории можно сделать открытие. И примеров тому предостаточно. Шееле был аптекарем и тем не менее очень многое смог сделать для науки. А у Филиппа Степановича оборудование весьма неплохое. Вполне достаточное для наших с ним исследований. И уже есть обнадеживающие результаты. Так что зря иронизируете, месье Жофре, очень вероятно, что открытие мирового уровня произойдет именно в русской сельской лаборатории. – Я был хладнокровно зол и весел. Если, конечно, можно представить такое состояние души. Но именно оно у меня и присутствовало.

– Я бы, конечно, был очень рад в этом случае, – француз совершенно не пытался скрыть неискренность своих слов, – но позволю себе усомниться в благополучных результатах ваших экспериментов. Я не знаю, чем вы занялись, но неужели думаете, что ваши идеи, если они представляют по-настоящему научный интерес, уже не разрабатываются европейскими учеными? Честное слово, вы меня несколько удивили своей самонадеянностью.

– Самонадеянностью в чем? – внаглую попер я на рожон. – Вы считаете, что русские вообще неспособны делать научные открытия? Или я вас неправильно понял? Вы считаете русских недостаточно развитыми для этого?

– Боже упаси! – Жофре понял, что я начинаю беситься. Правильно понял: уже действительно был готов вцепиться ему зубами в глотку. – Я просто имел в виду, что в России не сложилось с развитием науки и образованием вообще. Понимаю, что вы русский и переживаете за свою страну, но вы ведь способны быть объективным? Способны?

– Что вы имеете в виду?

– Да просто назовите мне великого русского ученого, который сделал бы что-нибудь серьезное в развитии мировой науки.

– Ломоносов. – Но я уже заранее знал, что оппонент вякнет в ответ.

– Простите? А кто это? – Удивление француза было совершенно искренним.

– Это ученый-универсал. Он изучал все, от химии и до правил русского стихосложения. В истории науки нет равного Ломоносову. Но вы, конечно, в это не поверите. Как не поверите и в то, что этот самый россиянин задолго до вашего соотечественника Лавуазье открыл и доказал главный закон химических превращений.

– Не смею сомневаться в искренности ваших слов, – Жофре выглядел слегка озадаченным, – но, согласитесь, тогда бы весь научный мир, и не только научный, знал имя столь великого человека. Однако я никогда о вашем Ломоносове не слышал, а про Лавуазье знают практически все образованные люди.

– К сожалению, вы правы. Вероятно, все как раз из-за того, что научный мир Европы просто никогда всерьез не смотрел в сторону России, не интересовался тем, что здесь происходит. Но русские помнят и чтят память своего великого соотечественника. Если не верите мне – спросите господина Сокова, когда он вернется.

– У меня нет оснований не верить вам. – Мой оппонент был несколько смущен. – Просто в голове не укладывается…

А вот это другое дело. Кажется, ты все-таки не природная сволочь, а просто живешь во власти своих стереотипов. Тогда ладно. Это лечится.

Отходчив русский человек. Еще полминуты назад я бы с чистой совестью порвал этого напыщенного и высокомерного французишку в лоскуты, а вот поди ж ты! И ведь он еще даже не извинился по поводу своих поползновений в сторону моей Родины и соотечественников. Да и вряд ли извинится. И ладно, не будем лезть в бутылку.

– Месье, сколько лет вы живете в России?

– Четвертый год. А почему вы спрашиваете?

– Три с лишним года вы прожили здесь, неужели не успели разглядеть, что русские совсем не такие дикари, как думают о них в Европе? Знаете… Если у вас есть желание поговорить на эту тему… Не попросить ли нам бутылочку хереса? Вот за бокалом вина и попробуем найти общий язык. Что скажете?

– О! С удовольствием побеседую с вами, но, извините, не сейчас, не сегодня. – Наставник Алексея поспешил вспомнить о своих обязанностях. – Через двадцать минут у меня занятия с Алексом.

– Фехтовать сразу после обеда?

– Нет-нет, не фехтовать. Французская литература. Так что вынужден отказаться от вашего любезного предложения с надеждой на продолжение нашей беседы в будущем.

Ну и фиг с тобой на самом деле. Не больно-то и хотелось. Но в обозримом будущем воспитнуть тебя все-таки придется. Я тебя, гаденыш, еще научу новую Родину любить.

– Что же, не смею задерживать, – любезно улыбнулся я. – Все прекрасно понимаю. Обязанности прежде всего.

Мы раскланялись и простились.

А идея с хересом или чем-то наподобие мне понравилась. Не собирался ведь. Но вот на самом деле захотелось. Чудесный теплый вечер, тишина, бокал вина, сигарета и удобное кресло на террасе…

– Тихон! – Мой денщик никогда не отходил далеко, и настоящий момент не являлся исключением – не прошло и десяти секунд, как мужик с поклоном интересовался, чего мне угодно.

Да понятно чего. И через четверть часа я уже сибаритствовал, потягивая великолепный портвейн и выдыхая сигаретный дым. И тишинааа! И «мертвые с косами» отсутствуют.

Нужно бы прорепетировать разговор с подполковником, но совершенно нет настроения напрягать извилины. Хотелось просто раствориться в этом чудесном вечере и получать удовольствие. Имею я право на часик релаксации, в конце концов!

Но тишина была нарушена. Не сказать, что в худшую сторону: из окна полилась незнакомая мелодия, весьма неплохо исполняемая на фортепиано.

Ну, конечно, это Настя музицирует. А ведь неплохо. Никогда не был поклонником инструментальной музыки, но в данный конкретный момент – весьма кстати.

Упс! Настя? Нет, опухоль-то уже практически спала, но ведь не до такой же степени, чтобы пальцами по клавишам порхать. Ерунда какая-то!

Не очень-то хотелось подниматься с кресла, но просто посиживать и оставаться в сомнениях я не мог. Бокал пришлось оставить – не заявляться же в комнату к девушке с алкоголем в руках.

Я понимаю, что о своем визите лучше предварительно доложить, но, думаю, данная ситуация давала мне право просто постучать в дверь. Анастасия Сергеевна все ж таки моя пациентка. Хоть и пока.

Легкая смесь облегчения и обалдения от увиденного в комнате, после того как меня пригласили внутрь. Слава богу! Ни я не рехнулся, ни помещичья дочка феноменом не является: за роялем находилась Наташа. Анастасия Сергеевна сидела в кресле и только слушала.

Вот сейчас бы сюда нашего французского друга. Пусть бы полюбовался и послушал, как псковская крестьянка по клавишам наяривает. Неужели он раньше этого не видел и не слышал? Или просто задуматься не хотел?

– Прошу прощения за поздний визит, Анастасия Сергеевна. Просто, услышав звуки музыки, я забеспокоился: вам еще рано играть на фортепиано.

– Благодарю за столь трогательную заботу, но, как видите, причин для беспокойства у вас нет, Вадим Федорович.

Мне показалось или Настя действительно была рада моему появлению? Даже думать боюсь. Но какое приветливое у нее лицо…

– Если вас не раздражает Наташино исполнение, то приглашаю вас присоединиться.

– Да Господь с вами! Я был уверен, что это играете вы. Потому и обеспокоился – вам еще не стоит напрягать руку. А тут… Мое восхищение Наталье!

Легкий румянец, улыбка и благодарный взгляд Настиной горничной засвидетельствовали, что у меня появился еще один союзник в этом доме.

– А вы сами не музицируете, Вадим Федорович?

– Увы. Только пою. Под гитару.

– В самом деле? – Глаза у девушки разгорались, прошу прощения за каламбур, прямо на глазах. – Не исполните что-нибудь? Я вас очень прошу!

– Ну, разве можно отказать такой очаровательной девушке, – не стал ломаться я. – А гитара найдется?

Вот что-что, а охмурять женщин стихами и романсами я всегда умел. Дан мне от Бога и природы очень неплохой баритон. Ну и медведь, пытаясь наступить мне на ухо, промахнулся. Вот так все и получилось.

С гитарой, правда, сложнее – только самый примитив, ну, или чуть выше. Но смогу. Даже на местной, незнакомой.

Слегка потрынькал струнами, настраивая принесенный инструмент, и начал свою коронку:

Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые…
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица давно позабытые.

Ох, простите, Иван Сергеевич. Упер я ваш текст внаглую. Но вы не первый в этом веке из мной ограбленных…

Вспомнишь родные, нежные речи,
Взгляды, так жадно, так часто ловимые…
Первые встречи, последние встречи,
Милого голоса звуки любимые…

Обычно, когда пою, уподобляюсь токующему глухарю, слышу только себя и ни на что вокруг не обращаю внимания. Ну, почти ни на что, конечно, посмотреть на реакцию слушающих хочется. Вот и сейчас мельком взглянул на Настю и в очередной раз поразился: как хороша!

И в очередной раз возникло недоумение, почему эта девушка обладает такой… Да нет, не красотой. Я уже говорил, что ничего особенного в ее лице не было. Не дурнушка, но отнюдь и не красавица. И тем не менее… Какая-то непонятная притягательность…

И тут, кажется, понял: ее лицо очень красиво живет. Именно ЖИВЕТ. Когда она говорит, смеется, улыбается. Даже сейчас ее лицо практически неподвижно, все во внимании к моим руладам, только веки и ресницы подрагивают… Но что-то неуловимое показывает эмоции, которые бурлят в этой очаровательной головке.

Все-таки, хоть ты тресни, женскую красоту и очарование не определяет только анатомия. Уж я-то в школе насмотрелся на девиц девяносто-шестьдесят-девяносто, которые категорически не умели владеть своим телом, столь щедро выделенным им матушкой-природой: идет такая вся из себя модель, но мужской глаз совершенно не цепляет.

И наоборот – вроде совершенно ничего особенного, но двигается с такой потрясающей грацией и женственностью, что голова против воли разворачивается вслед, как зеркало радиолокатора.

И с лицом то же. Зачастую и личико милое, и глаза антилопьи (в хорошем смысле), но столько в этих глазах пустоты…

И наоборот – ну вообще никакая девчонка, а вот что-то есть в этих неярких глазах, обрамленных недлинными ресницами, такое, что зачастую сожалел: «Где мои семнадцать лет…»

Вспомнишь разлуку с улыбкою странною,
Многое вспомнишь, родное, далекое.
Слушая говор колес непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое…

Медленно замолкала последняя тронутая струна. В молчании. Только когда утих последний звук, выщипанный мною из инструмента, Анастасия легким восхищением (как мне очень хотелось считать) произнесла:

– Чудесно! Никогда раньше не слышала. Очень непривычно и очень красиво.

– Не заставляйте меня краснеть, Анастасия Сергеевна, – начал я показательно скромничать. – Красивый романс, но ведь не мой же…

– А чей? Кто автор?

– Нууу! Откуда же я знаю? Услышал в дороге, понравилось, запомнил. Моей заслуги никакой.

– Что вы! Вы же так замечательно спели!

– Песню не делает ее исполнитель. Он лишь инструмент в руках ее автора. Вы не согласны?

– Пожалуй, да. Но ведь и инструменты бывают разные… А у вас еще есть такие необычные песни?

– Надо вспомнить. Но, с вашего позволения, не сегодня. Я ведь вообще заглянул сюда, беспокоясь за вашу руку. Уж никак не собирался давать концерт. Прошу простить за вторжение.

– Вадим Федорович, вы же сами понимаете, что ваши извинения излишни. Огромное вам спасибо за романс, за ваш визит. И… Спокойной ночи.

Я, понятное дело, откланялся и вернулся к своему бокалу портвейна на террасе.

Нет! Все же какая замечательная девушка! Елки-палки, ведь влюблюсь!

«А ну усохни, донжуан псковский! – цыкнул на меня мой… не понял, из-за какого плеча, то ли хранитель, то ли искуситель. – Знай свое место и не раскатывай губенки. Ишь размечтался!»

То есть взяли меня в оборот до самого отхода в царство Морфея: полное смятение в мыслях, мечты, мечты, мечты и соответственно дерганье за крыло назад на грешную землю. В приземленную донельзя реальность. С тем и заснул.

Создание первого «чуда»

А с утра было событие. Для данной местности, как я понимаю, очень даже значительное.

Да можно и без «я понимаю»: весь народ, стоящий на ногах, высыпал к дороге. По ней шел драгунский полк. Не знаю, куда и откуда, но проходил мимо.

Наскоро проглотив завтрак, я присоединился к толпе зевак. Посмотреть было на что. Все-таки самая красивая и элегантная военная форма носилась в русской армии именно во времена Александра Благословенного.

И пусть именно у драгун она была наименее броской, но все-таки впечатление производила. Да и не только обмундирование – стройные и подтянутые усачи на элегантных (а по мне – так других и не бывает) лошадях… Это было что-то! Зрелище!

Каски, зеленые приталенные мундиры, воротники огневого цвета – красота!

Кавалеристы, проезжая мимо толпы, в основном состоящей из детей и женщин, приветливо улыбались в усы и помахивали руками в перчатках – для них, по всей вероятности, проезд мимо населенного пункта тоже был событием, слегка развлекавшим в длинном и вряд ли веселом пути.

Интересно: станут ли теперь, в свете появления меня, эти усачи кирасирами? Как стали в реальной истории. Ведь именно псковским драгунам были отданы белые трофейные кирасы, снятые с мертвых и пленных французских кирасир, переколотых и плененных партизанами Давыдова и Сеславина. Ну, или я слегка ошибаюсь… Но в реале именно этому полку достались те самые кирасы белого металла, и воротники из огневых сделались малиновыми.

Зацепился за память этот факт, так же как приборный цвет полка. И не только этого – те самые наборы открыток я пересматривал и перечитывал десятки раз. Помню не все, но многое: типа приборный цвет Иркутского драгунского – белый, кирасирского Военного Ордена – черный, у гусар так вообще помню все цвета доломанов и ментиков, приборный цвет и приборный металл.

Красивая была, черт побери, форма. Все само запоминалось, без всякого напряжения.

Вот с пехотой у меня похуже – гвардию от остальных отличу, ну, или гренадера от обычного пехотинца, а вот с простыми пехотными или егерями – фигушки. Не помню, хоть убей.

Кстати, пора бы мне научиться верхом передвигаться, раз уж я так накрепко попал в это время. Наверное, не слишком сложная наука. За неделю можно будет наловчиться в седло запрыгивать и с него при спокойном шаге или мерной рыси не падать. Вроде бы и не дурак я, и спортсмен какой-никакой – должно получиться. А то в дальнейшем местные совершенно не поймут-с… Если кроме незнания французского еще и от лошадей шарахаться буду, то меня точно нынешнее дворянство не примет, да еще и жандармерия, если она уже имеется, на карандаш возьмет…

Мимо проплывала та самая походная кузница. Двухколесная и в основном состоящая из здоровенных мехов. Зеленая, разумеется.

Понятно, что штука в походе нужная: лошади-подковы-кузня. Но мой рояль в кустах в виде полевой кухни покруче будет. А уж раз кузнечные мехи на колеса поставили, то и печку с котлом как-нибудь пристроим.

В общем, на ближайшее время две основные задачи: научиться передвигаться верхом и убедить Сергея Васильевича на предмет полевых кухонь. Первая, мне кажется, будет наиболее сложной.

Ого! Легок на помине!

Сначала, обогнав колонну драгун, во двор влетел Егорка на своем вороном жеребце, а через несколько минут показалась и коляска моего гостеприимного хозяина.

Благо, что для встречи Сергея Васильевича народу хватало: сначала на шее у отца повисла Настя, потом подполковника поприветствовал сын… В общем, дошла очередь и до меня.

Соков пожал мне руку и пригласил к себе минут через десять.

То есть разговор со мной был приоритетом даже после столь долгой и вряд ли веселой дороги.

– Ну что же, Вадим Федорович, вот ваши бумаги, – мой хозяин протянул конверт, – надеюсь, что все было не зря. Здесь свидетельство о вашем происхождении и дарственная на Тихона.

Оба-на! Становлюсь крепостником! Этого мне еще не хватало!

– Сергей Васильевич! Не знаю даже, как вас благодарить…

– Не надо благодарить словами. Слово вы уже дали. Просто сдержите его.

– Но как вам удалось… Ведь я же представляю… Вернее, даже и не представляю…

– Вот и не надо. Не пытайтесь представить. – Соков совершенно неожиданно мне улыбнулся. – У меня тоже свои маленькие секреты.

– Ну а у меня от вас секретов нет. Почти уверен, что оцените мое предложение, как можно улучшить быт русского солдата.

– Любопытно.

– Вы ведь наверняка отшагали в переходах со своим полком не одну сотню верст, так ведь?

– Я бы сказал – не одну тысячу. Батюшка Александр Васильевич своим войскам засиживаться не давал.

– Ну и чем занимались ваши мушкетеры по завершении дневного перехода?

– Да понятно чем – лагерь разбивали да кашу варили.

– А теперь представьте, что эту самую кашу варить не надо – она уже готовая и горячая, только миски подставляй. Что скажете?

– Ничего не скажу. Вас послушаю. Раз вы говорите о таком чуде, значит, имеете на это основания. Итак?

– Да никакого чуда, просто варится каша на переходе. Вот представьте: железная печка с котлом, запасом дров и на колесах. Тянет все это одна лошадь. Я тут приблизительный чертежик набросал.

Подполковник, живо сообразивший, о чем речь, жадно выхватил из моей руки протянутую бумажку и впился в нее глазами.

– Господи! Как просто-то! Как же до этого раньше не додумались?

– И, по-моему, вполне реально, исходя из имеющихся возможностей. Другое дело, что такая кухня потребуется на каждую роту, а если учесть, сколько в русской армии рот… Промышленность-то, наверное, справится, но ведь тогда придется не делать что-то другое.

– Это неважно! Если оснастить таким всю армию… – Глаза у Сокова горели, словно у подростка, впервые увидевшего купающуюся нагишом девицу. – Ради такого многим можно пожертвовать. Ведь только дневной переход пехоты можно будет на десяток верст увеличить!

Это он загнул, конечно, но отдыхать пехотинцы точно станут больше.

– Да и заводы подключать необязательно – в полках, как только узнают, могут своими силами изготовить. Кстати, и проверим сейчас. Пойдемте к кузнецу!

– Но вы же еще даже не позавтракали с дороги.

– Успеется! Идемте.

Нисколько не сомневаясь, что я последую за ним, Сергей Васильевич поспешил к выходу. Пришлось присоединиться. Причем я еле поспевал за своим спутником. Ничего себе «старик»! Хотя какой он старик, на самом-то деле? Вполне бодрый и энергичный мужчина. Ну да, лет на двадцать меня постарше, и что? Мне уже не пятнадцать лет, чтобы всех, кому больше тридцати, дряхлыми стариками считать. А в нынешнем времени пятидесятилетние вовсю к девушкам сватаются. И явно не только для того, чтобы рядом красивая кукла была.

– Нет, Вадим Федорович, – прервал мои мысли на ходу подполковник, – я вижу, что все сделанное мною для вас не зря. Вы уже оплатили мою услугу сторицей.

И мудрый же человек мой гостеприимный хозяин! Ведь сумел должно оценить предложенное. Молодец! Все бы тут такими были.

– Идея, она, конечно, важна, Сергей Васильевич, но надо ее еще воплотить в жизнь и железо, да и не в одном экземпляре. И даже не в десяти.

– Сделаем один – будут и сотни, и тысячи. Уж я об этом позабочусь!

Надо же! Идет весьма быстро, и никакой одышки, даже голос ровный, как будто сидя в кресле разговаривает. А я: «старик».

Кстати, да, если наш первый экземпляр зафурычит, то главными будут связи и влияние их высокоблагородий, вернее высокопревосходительств. Пробить такой проект, имея влияние, несложно. Но ведь Соков только подполковник, да еще отставной…

Эх! Въехать бы на этой кухне к самому графу Аракчееву! Да предложить кашки отведать. Личность он, конечно, неоднозначная и одиозная, но о русском солдате заботу имел. Хотя на уроках истории мазался исключительно черной краской. Мало ли таких – оболганных и замазанных грязью исторических персонажей.

Да ладно Аракчеев. Пока на эту тему мечтать нечего. И по поводу встречи с цесаревичем или Барклаем – тоже. Хоть какого-нибудь генерала заинтересовать бы. Будем надеяться, что по соседству с Соковыми кто-то подобный имеется…

Кузнец Федор полностью соответствовал ожидаемому облику: здоровенный мужик лет сорока, нос картошкой и заляпанное сажей лицо. В волосах – ни сединочки (или это опять же от копоти?).

Приближающегося барина заметил его помощник, молодой парень, в облике которого уже явно наблюдалась причастность к кузнечному ремеслу, этакий юный Шварценеггер.

Оба прекратили звенеть молотками и встретили барина глубоким поклоном.

– Здравствуй, Федор, здравствуй, Иван, – торопливо поприветствовал Сергей Васильевич работников.

– Здравия желаем вашему высокоблагородию! – стройно прогудели в ответ своими басами кузнецы.

Не тратя время на какие-либо вступления и посторонние разговоры, подполковник сразу стал вводить мужиков в суть своего заказа. И, судя по всему, эта самая суть была ими схвачена.

– Ну что, сделаете?

– Дык чего же не сделать, ваше высокоблагородие, – Федор, казалось бы, даже удивился вопросу, – если все материалы будут – за неделю управимся.

– Все будет. Если чего нужно, скажи управляющему – доставит. Я предупрежу. А прямо сейчас что-то начать делать уже можете?

– Да, вестимо, можем. Кой-какое железо имеется. Но еще потребуется…

– Все! С этим к Степану. Если за две недели управитесь – награжу по-царски.

– Премного благодарны! Думаю, и раньше сделаем, если котел и колеса дней через пять будут.

Подполковник со сдержанной гордостью посмотрел на меня, и мы, не перемолвившись ни словом, направились обратно к усадьбе.

– Вот удивительное дело, – завел по дороге разговор Соков, – ведь Александр Васильевич на переходах, чтобы увеличить скорость маршей, отсылал кашеваров на лошадях вперед… С той же самой целью… А до такой простой вещи, как кухня на колесах, не додумался.

Да уж. Батюшка Александр Васильевич был велик! Обо всем думал и заботился. Таких генералов в России было… ну, приблизительно один экземпляр, если не считать погибшего молодым Вейсмана. Даже турки уважали Топал-пашу… А вот поляки – не очень. Мягко говоря…

Поляки… Я ведь мальчишкой хотел быть именно поляком – очарование Янека и Гуслика из «Четырех танкистов и собаки»… Да еще и капитан Клосс… А пан Володыевский…

А песня из «Ярославны – королевы Франции»:

Гордые флаги плещутся на ветру,
Вольная Висла шлет свой привет Днепру,
Чашу подымем, выпьем ее до дна!
Братья славяне, все мы – семья одна!

А вот нифигашеньки! Любовь, как выяснилось, совершенно невзаимная. Не любят поляки русских. Люто не любят.

Я раньше думал, что все это на уровне правительств – неа! Учился у меня один такой, Мариуш, сын кого-то из польского консульства. Прекрасный парень: умный, добросовестный, интеллигентный.

Зашла как-то речь… Я, как дурак, вещаю:

– Это ведь правительства могут враждовать, не может один народ не любить или презирать другой. Ведь русских в Польше, например, врагами не считали. Правда, Мариуш?

– Нет, – отвечает мне парень, – не любят в Польше русских. И никогда не любили.

Честно, блин! И правда. Как выяснилось.

Хотя пока на этот счет думать рано – есть дела поактуальнее. Я еще здесь никто и звать меня никак, чтобы о геополитике беспокоиться.

– Сергей Васильевич!

– Да-да?

– Я хотел бы научиться хоть в какой-то степени передвигаться верхом. Это возможно?

– А вы что, не умеете? – на лице моего хозяина отразилась смесь недоумения и легкого презрения.

– Увы, там, где я родился и жил, лошади практически не используются. Только запряженными в повозки.

– Господи! Вы продолжаете меня удивлять.

– Чем удивлять?

– В Америке нет кавалерии?

– В Америке пока вообще нет войн. Разве что отбитие набегов индейцев на наши поселения. Что происходит крайне редко. Мне за два с лишним десятка лет жизни там об этом приходилось только слышать.

– Так что, в Америке вообще нет армии? – Глаза Сокова были готовы вылезти из орбит.

– Армия, конечно, есть, но она воюет с англичанами на восточном побережье континента, а у нас, на западном, она просто не нужна. С кем ей воевать?

А то, что творилось на востоке, меня никогда особо не волновало. Я не ощущал себя американцем. Мои родители с младых ногтей внушали, что я русский. За что им особое спасибо.

– То, что вы русский, я уже давно почувствовал. – Подполковник смотрел на меня благожелательно. – Наверное, поэтому и поверил вам. А что, пехотинцев у вас там тоже нет?

Вот же вцепился, старый вояка! Придется слегка ему подыграть…

– Разумеется, есть! – поспешил я утвердить Сокова в его надеждах. – Все другие войска во всех войнах нужны только для обеспечения действия именно пехоты! Разве что флот нужен для охраны торговли своего государства. Но и он в основном необходим для того, чтобы обеспечить свой или не допустить вражеский десанты или то же самое по отношению к их снабжению. Артиллерия расчищает путь своим пехотинцам и уничтожает вражеских. Кавалерия ведет разведку для своей инфантерии, прикрывает ее, преследует и добивает врага, который опять же в основном пехотинец. А для кого пионеры наводят переправы и строят укрепления?

Все рода войск существуют для пехоты. Именно она берет города. И на это не способен никто, кроме нее.

Уверен: последний солдат последней армии мира будет именно пехотинцем. Воины в будущем могут даже летать на воздушных кораблях, плавать под водой, перемещаться между планетами… Не знаю, чего еще более фантастического придумать… Но уверен: последнюю вражескую столицу возьмет обычный мушкетер.

Не важно, как он будет называться, не важно, что за ружье будет в его руках, но знаю точно: он будет из тех, кто просто идет по земле, а не скачет на лошади, летит на боевой птице или плывет на самом что ни на есть совершенном корабле.

И хочется верить, что звать его будут Иван. Или Петр. В общем, это будет русский солдат. Вы согласны с этим?

– Совершенно. А насчет вашей просьбы по поводу верховой езды не вижу препятствий. Егорка – отменный берейтор, обучит достаточно быстро. Кстати, как насчет вашего поединка? Не передумали?

– Ни в коем случае. Сойтись с достойным противником всегда интересно. А учебная сабля для него имеется?

– Найдется. А если боевая? – лукаво прищурился подполковник.

– Все равно попробовал бы. Хотя, по-моему, глупо рисковать жизнью ради забавы.

– Согласен. И никогда бы такого не допустил. Прошедший через смерть умеет ценить жизнь. А я на своем веку смертей насмотрелся…

…Егорке было лет сорок, но это был ловкий и подтянутый казак с практически юношеской фигурой. Уральский казак, которого мой гостеприимный хозяин привез в имение после окончания службы. Каким образом они познакомились и что до такой степени связывало этих двух вояк, я не знал, но чувствовалось, что Егор Пантелеевич испытывает к подполковнику поистине собачью преданность. Исключительно в хорошем смысле: не рабская покорность – это для казаков совершенно противоестественно, а именно преданность, опека, что ли…

Егоркой, кстати, его звали только двое мужчин Соковых, Настя – исключительно Егорушкой, а все прочие, вплоть до управляющего имением – Егор Пантелеевич.

Услышав от хозяина о показательном поединке, казак, естественно, возражать не стал, но недовольно буркнуть типа «Баловство все это…» не преминул.

И маску его надеть уговорили насилу. Явно считал, что я его не зацеплю. Напрасно. Мы встали на исходную и по отмашке подполковника начали.

Ну да. Впечатляет «веер», который он тут же поставил между нами своей саблей. На противника со слабыми нервами, может, и подействовал бы. Как ферзевый гамбит на начинающего шахматиста – несколько пешек пожертвовать, зато фигуры развить. Но при спокойной и аккуратной защите – верный проигрыш атакующего.

Так и здесь: спокойно держать дистанцию и ждать – протыкается этот «веер» на раз. Если поймать момент, конечно. Терпим, ждем…

Егорку поначалу очень манило мое выставленное правое колено, казалось, наверное, что из той позы «раскоряки», в которой я двигался, увести его из-под удара не успею. Многим так кажется, из тех, кто на дорожке не стоял…

На этом я его и поймал в первый раз: колено, разумеется, убрал и ткнул навстречу куда поближе. Ну а поближе как раз маска и оказалась. Зрители слегка загудели, а Настя даже зааплодировала. Рановато, елки-палки, не разозлился бы мой будущий наставник по верховой езде.

После того как я показал, что его «зеркало» пробивается шпагой, Егорка действовал поаккуратней и выпендриваться на публику перестал. Но клинок в руке уральского казака продолжал порхать, выписывая восьмерки. Вот под это колющим я лезть не рискнул. А ведь шпага и рубить может.

Показательный в выпаде по голове – естественная защита-пять – перенос, и рублю его правый бок, тут же сам на автомате ставлю пятую, чувствую клинком прилетевший в голову ответ и мгновенно отвечаю сам. Есть!

Пусть бок в реальной ситуации я бы ему только поцарапал, но второй ответ в голову был действительно травмирующим – даже если не убил бы, то ошарашил точно.

Ой, наживу я врага, где не надо! Пропустить, что ли, укол-удар какой-нибудь? Неа, не умею – будь что будет.

Но беспокоился я напрасно: в следующем эпизоде я обвел саблю противника и вдогонку за уходящим клинком потянулся своей шпагой к груди соперника. Ну не просто потянулся, само собой в выпаде.

Бздыньш! Его я не достал, а по башке получил. В общем, если бы все опять-таки было реально, то половина от моего штатного количества ушей валялась бы под ногами. Поймал меня Егорка. Красиво поймал. Мысленно аплодирую.

И теперь уже, слегка разозленный, я уделал соперника флешью вразрез. А ты думал! Но атаковали мы оба, и все чуть не закончилось плачевно: мой клинок, уперевшись в грудь Егорки, не выдержал скорости нашего сближения и сломался. Я еле успел отвести его от маски противника…

Сломанный клинок – страшное оружие. Он нисколько не менее опасен, чем заточенный кинжал – проткнет и простеганную защитную куртку, и маску из обычной проволоки. Запросто проткнет. Даже большинство масок конца двадцатого века, кроме элитных и очень дорогих, тех, которые олимпийцы используют, ну или другие бойцы международного уровня. Так у них и воротники кевларовые – ножом не пробить.

А обычная среднестатистическая проницаема для обломка шпаги или рапиры запросто. Сам видел, как на соревнованиях пробили и обломок кожу на лбу парню распорол. Хорошо хоть не в глаз…

В общем, обошлось. Поединок наш прекратили, а Егорка, пожимая мне руку, улыбался и выглядел вполне довольным. Хотя… Кто его знает, что творилось в душе побежденного. Он-то ведь не спортсмен, проигрывать может и не уметь.

Оказалось – умел. Очень доброжелательно и тактично помогал мне в освоении верховой езды. И кобылку мне для обучения подобрал спокойную – красавица просто. Гнедая. Афина.

Я бы на ее месте при моих первых же попытках взгромоздиться сверху взбрыкнул однозначно. А она стояла смирнехонько.

Нет, засунуть ногу в стремя и вспрыгнуть в седло не проблема, но, например, как эти местные умудряются тут же ногой во второе стремя попасть? Оно же, гадина, болтается! Непостижимо, но факт – попадают. Сразу. В отличие от меня, придурка. И это еще Егорка лошадь под уздцы при этом держит и как-то ее уговаривает, чтобы меня сразу с седла не сбрасывала.

И пошли мои первые круги вокруг берейтора. Сначала на ремне Афина была, потом я уже сам управлял, не на привязи.

Через неделю обучения мог спокойной рысью передвигаться верхом. Но недалеко. Но уже мог позволить себе поездки без сопровождающего. За все время Афина не сбросила меня со своей спины ни разу.

Шикарная животина! Умная, спокойная… А какая красавица! Какие глаза! Черная грива и стройные ноги… Только на ноги женщин можно смотреть с большим удовольствием. А сколько грации в каждом движении! Меня изначально подмывало притащить именно ей какое-нибудь лакомство с барского стола, однако Егорка это мгновенно усек и категорически запретил. Только изредка кусок хлеба или яблоко. Причем обязательно спелое.

В общем, я уже стал потихоньку разъезжать по окрестностям в одиночку. Мой учитель был вполне доволен и такое позволял.

Параллельно мы с Сергеем Васильевичем регулярно заходили на кузню, но в последний раз нам было предельно вежливо предложено не путаться под ногами. То есть слова прозвучали, конечно, другие, однако смысл в них был самый тот. Причем кузнец умудрился довести до своего барина этот смысл так изысканно, что Сергей Васильевич даже не подумал гневаться или обижаться.

Но дело шло. На наших глазах вырастала та самая «Емелина печка» – кухня на колесах.

И во время одной из моих самостоятельных прогулок, когда на дороге были только мы с Афиной, а вокруг лишь изнуряющая летняя природа русской средней полосы, вдали заклубилась пыль – явно кто-то поспешал по той самой русской дороге, у которой семь загибов на версту.

При ближайшем рассмотрении этим Шумахером здешних мест оказался мой старый знакомый – доктор Бородкин.

– Вадим Федорович! Какое счастье, что я вас встретил! Бросайте все – немедленно ко мне в лабораторию! – Местный эскулап просто задыхался от избытка чувств.

Ну да. Прямо сейчас все брошу и поскачу за десять верст. А потом обратно. У меня, знаете ли, задница не казенная. И профессиональных мозолей на ней пока нет.

– Увы! Прошу простить, но сначала я должен вернуться в усадьбу Сергея Васильевича. Там сильно обеспокоятся, если меня долго не будет. А что случилось, уважаемый Филипп Степанович? Вы так возбуждены.

– Не без причины. Почти наверняка вы правы. Позавчера мне доставили водоросли. Я не удержался и повторил описанный вами эксперимент – смотрите! – Доктор протянул мне пузырек, содержимое которого было весьма предсказуемо.

Черные кристаллы с признаками металлического блеска. Немного, разумеется. Я открыл сосуд и понюхал. Ну, естественно. Он самый. Йод.

– Да. Точно такие же кристаллы я получил в свое время. Вы уже исследовали его? Хоть немного?

Вообще-то вопрос излишний: руки, в которые я вернул вещество, были в бурых пятнах – явно деревенский исследователь успел повозиться с невиданным минералом.

– Я, разумеется, не удержался. И по всем признакам это действительно неизвестное ранее простое вещество. И открыто оно в России! Представляете, что это значит? Нам нужно немедленно написать протокол исследования и отправить его вместе с образцом в Петербург.

– Почему «нам»? Исследовали вы, значит, и приоритет ваш, – до меня только теперь дошло, что писать-то по-русски я не умею. В смысле грамотно. «Еры» расставить еще смогу, а вот на всяких «ятьах-ижицах» попалюсь на раз.

– Вадим Федорович! – на лице Бородкина нарисовалась обида. – И вы могли подумать, что я посмею присвоить это открытие? Неприятно слышать.

– Ради бога, не обижайтесь, – поспешил успокоить я доктора, – ни в малейшей степени не хотел вас обидеть. Можете упомянуть мое участие в открытии, но, честно говоря, просто не владею необходимым для отчета стилем и не знаю правил, по которым он составляется. Я вас очень прошу: составьте протокол сами. Если сочтете необходимым упомянуть и мое участие – никаких возражений.

Щепетильный Филипп Степанович подуспокоился и кивнул.

А мы тем временем добрались до усадьбы, где я торопливо передал Афину подбежавшему конюху и, не переодевшись, пристроился в коляску к доктору. Хозяину попросил передать, что вынужден отъехать по неотложному делу. Надеюсь, поймет.

Ну а как же без масонов?

Весь обратный путь доктор разливался по поводу своей работы с йодом, а мне удавалось вставлять только редкие реплики.

– Судя по вашему описанию, вещество напоминает хлор. Вы уже думали о том, как его назвать, если наша гипотеза подтвердится?

– Честно говоря, не думал об этом. А у вас есть предложения?

– Есть. Предлагаю по аналогии с хлором дать ему название по его цвету: «хлорос» – «зеленый», а пары этого элемента фиолетовые, не так ли?

– Именно. Фиолетовый по-гречески – «иодос». Значит, «иод»?

– Мне показалось, что это будет логично. У вас нет возражений?

– Нет. Вполне разумно. Но не будем пока делить шкуру неубитого медведя. Я обнаружил еще одно любопытное свойство. В свете последней темы исследований, которой мы занимались. – Доктор выжидательно и слегка лукаво посмотрел на меня.

Ого! Неужели сам додумался? Ну, если так! Ну, Айболит! Настоящий ученый. Ну-ка, ну-ка…

– Вещество очень плохо, но растворяется в воде, и даже если этот слабенький раствор добавить в воду с бациллами, то они гибнут. Все! До единой! Представляете?

– Вот это да! – Я постарался изобразить восторг от столь «неожиданного» события. – Погодите… А вы не пробовали исследовать на предмет бацилл смывы с этих бурых пятен на ваших руках?

– Как-то не додумался… А ведь вы, черт побери, правы! Это первое, что мы сделаем, приехав ко мне. И я почти уверен в результате.

Я-то был уверен не «почти». Что и конкретно подтвердилось в лаборатории – в смывах не было ни одного микроба. Бородкин ликовал.

– Вы представляете, какой это будет шаг в военно-полевой хирургии! Да и просто в лечении ран, даже бытовых. У меня за все эти годы умерло от относительно небольших порезов несколько пациентов, а сколько таких случаев по всей России! А ведь всего-то обработать рану этим веществом…

– Это совсем не «всего-то», – поспешил я опустить на грешную землю размечтавшегося доктора. – Для начала представьте, сколько йода понадобится на всю страну. К тому же как его использовать в кристаллическом виде? Нужен раствор. А в воде, как вы сами заметили, вещество растворяется очень плохо. Нужно поискать другой растворитель.

– Разумеется. Я все это прекрасно понимаю. Но если мы сможем заинтересовать людей, стоящих достаточно высоко, то все проблемы решатся. Требуется время и связи. Но главное – начать процесс, и тогда, может, через пять лет, может, и больше… Но мы ведь уже начнем спасать какие-то жизни, только ради этого стоит постараться. Как вы считаете?

– Несомненно. Работать надо и искать надо. Кстати, любезный Филипп Степанович, вы, помнится, собирались заняться исследованиями, касающимися сохранения продуктов. Есть какие-нибудь результаты?

– Ну конечно! Как я мог забыть! Смотрите! – Величественным жестом доктор указал на две колбы, как я понял, с бульонами. – Одна стоит десять дней, другая – шесть. Ни малейших признаков гниения. Давайте посмотрим, что в первой?

Ну, разумеется. Микроорганизмы имелись в следовых количествах. И те наверняка попали в бульон, когда мы открыли крышку. Ну что же. Еще один шаг вперед. Разовьем идею:

– Знаете, Филипп Степанович, я тут подумал и о других болезнях. Ведь они могут тоже проистекать от бацилл. Если еда или питье не очень чистые или не очень свежие, то эти микроскопические животные могут попадать в наш организм без всякой раны. Разве не так? И вызывать болезни. Как вы считаете, стоит над этим подумать?

Вот тут доктор посмотрел на меня как-то странно.

– Вадим Федорович, я в последнее время стал чувствовать себя несколько… Неуютно, что ли…

– Нездоровится? – Но попытка спрыгнуть с темы, которой я боялся, была слишком наивна.

– Да нет, со здоровьем все в порядке. Но я ощущаю себя доктором Фаустом.

– Намекаете, что я Мефистофель?

Но я уже совершенно конкретно почувствовал, что отшутиться не удастся.

– Вы не тот, за кого себя выдаете. Ведь так? – Доктор смотрел на меня в упор, и было крайне тяжело вынести этот давящий взгляд, не отводя глаз.

– Разве то, что мы с вами сделали, может нанести кому-нибудь вред? – перешел я в наступление. – Разве вы сами не поняли, что если донести все это до людей, то не умрут и не заболеют десятки, а может, и сотни тысяч? И это только в ближайшие годы. А потом наука, сделавшая мощный бросок вперед, подарит человечеству новые лекарства и спасет еще миллионы. Вспомните, что сделала Екатерина Великая для популяризации вариоляций. Сколько людей не умерло от оспы в результате?

– Вы не тот, за кого себя выдаете, – задумчиво повторил Бородкин. – Вы все знали заранее. Я был марионеткой в ваших руках…

– Да, черт побери! – Я не хотел понимать обиды славного доктора. – Я все знал и знаю многое еще. Но все открытия вы сделали сами. Я показывал лишь направление, в котором искать. И вы действовали как настоящий ученый, каковым и являетесь.

– Зачем вам все это надо? – Взгляд сельского эскулапа был растерянный и обиженный, словно у ребенка, которому подсунули пустую бумажку вместо конфетки.

– Филипп Степанович! Дорогой! Ну, неужели вы уже записали меня в служители зла и удивляетесь тому, что я пытаюсь творить добро? Ведь вы сами не понимаете, зачем Мефистофелю делать то, что я сделал. К огромному сожалению, я лишен возможности рассказать вам всю правду. Она невероятна, но когда-нибудь вы ее узнаете. Обещаю. Я очень прошу поверить мне и продолжать ваши исследования.

– Я так не могу, – голос доктора был тих, но непреклонен, – я не могу заниматься чем-то, постоянно думая о том, что мной манипулируют и направляют мои мысли. Это унизительно.

– Хорошо, я буду сообщать открыто факты, которые знаю, а вы – проводить исследования, которые могут это подтвердить и являться убедительными для современной науки. Такое положение вас устроит? Подумайте, ведь это, повторяю, спасет тысячи и тысячи жизней.

– Я должен понимать, от кого принимаю помощь.

– Да разве? Если вы увидите с моста тонущего ребенка, то вы бросите ему веревку или будете раздумывать, кто и зачем здесь эту веревку подложил рядом? А?

Бородкин задумался…

– Понимаю вашу аналогию. Но откуда вы все-таки обо всем упомянутом знали? Вы оказались правы во всем. Это невероятно, но это факт. Необъяснимый. Ведь можно уже даже не проводить исследования по передаче болезней через пищу вместе с бациллами. Верно?

– Верно. Через пищу и воду люди заражаются, например, холерой и дизентерией, бацилл тифа переносят в основном вши. Даже через воздух передаются возбудители некоторых болезней. Но исследования продолжать необходимо – словам никто не поверит, нужны эксперименты.

– Вы, может быть, и лекарства от всех этих хворей сделать способны?

Так. Уже хорошо – разговор переходит в конструктивное русло.

– Увы. Я мог бы изготовить несколько лекарств, если бы имел необходимые вещества. Я знаю формулы некоторых лекарств, но не знаю, как их получить, знаю, что от некоторых болезней лекарства есть, но понятия не имею не только о том, как их изготовить, но и об их составе.

– Простите, вы произнесли слово «формулы» применительно к веществам. Что это значит?

Ну вот. Очередное палево. Не успел Дальтон донести свои идеи до российской глубинки… А он вообще-то успел свою атомистику сформулировать? То, что Михайло Васильевич это давно сделал, я помнил. Но не прижилось ведь. Вся слава англичанину досталась… Хотя и во многом по делу. Все-таки до формул мой великий соотечественник не додумался.

– Формула вещества – это запись, отражающая состав и строение его корпускулы. Понимаете?

– Понимаю… И выходит, вы знаете, как устроены корпускулы различных веществ?

– Для многих – знаю.

– Как я понимаю, спрашивать «откуда?» – бесполезно?

– Именно так. И прошу на меня не обижаться.

Даже представить страшно, как клокочет сейчас содержимое черепной коробки местного эскулапа. Весьма, кстати, нетривиальное содержимое. Настоящая ЛИЧНОСТЬ.

Что он мне немедленно и доказал:

– Когда я был еще мальчишкой, Россию посещал граф Калиостро… Шарлатан, конечно. Фокусник. А вы не шарлатан. Это уж точно. Вы ученый. Во всяком случае, с точки зрения СОВРЕМЕННОЙ, – доктор акцентировал это слово, – науки.

– Что вы имеете в виду?

– А то, что «путешественник из Америки» оставил далеко за флагом лучшие умы НАШЕГО ВРЕМЕНИ, – снова акцентировано. – Просто «размышляя по дороге» и проводя нехитрые эксперименты в пробирной палатке… Вы из тайного общества, Вадим Федорович? Масон?

Блямш! Получил по башке, уежик? Ну все, скоро каждая крестьянка начнет пальцем тыкать: «Ой, бабы! Глядите! Этот, как его… масон который, идет!»

– Филипп Степанович, а вам самому не кажется такая идея абсолютно безумной?

Цепкий взгляд доктора не отрывался от моего лица.

– Кажется. И даже является безумной, только я почему-то вижу, как напряглось ваше лицо, вместо того чтобы выразить изумление по поводу моей фантастической версии. Так что, мне кажется, я недалек от истины.

Н-да. Штирлиц из меня никудышный. Я уже говорил, что Бородкин напоминал сельского доктора из «Формулы любви», а теперь на меня смотрел другой герой Леонида Броневого – обаятельный папаша Мюллер.

Но уж лучше признаться в таком, чем в том, что есть на самом деле – у доброго Айболита вообще крышу снесет. Наверное, придется разыграть ту же версию, что и с Соковым. С вариациями, конечно…

– Вадим Федорович, я терпеть не могу непонятностей. Поэтому или вы мне дадите объяснения, или я буду вынужден сообщить о вас в полицию. Я вам симпатизирую, но, несмотря на это и на безмерное уважение к Сергею Васильевичу, мне придется так поступить.

– И что вы им скажете? Ну да ладно… Вы недалеки от истины. Я не масон, но действительно был членом некоего общества… Неважно какого. В основном там ученые. Но знания, которые добыты на протяжении трех веков, запрещено выносить за пределы этого самого общества. Категорически. Под страхом смерти. И смерти членов семьи. Вы думаете, почему свалилась в корзину с опилками голова Лавуазье? Только потому, что он был сборщиком налогов? В обществе невероятно разветвленная цепь взаимной слежки и влияния на власть имущих – в той же Франции они мгновенно сумели переключиться с аристократической власти на народную. И очень эффективно.

А я не могу пассивно наблюдать, когда умирают люди, которые могли бы жить. И семьи у меня нет. У меня есть только моя жизнь, которой я согласен рискнуть, чтобы спасти тысячи.

Ну что? Вы рады, что вытащили из меня эту информацию? Теперь, возможно, и вы окажетесь под ударом.

– Семьи нет и у меня, – грустно улыбнулся доктор.

– У меня теперь тоже только моя жизнь. И мне нечего бояться. Я давно понял, что все эти ложи и секты, кланы и касты созданы только для того, чтобы затащить «под свою сень» гордецов, думающих: «Я не такой, как все! Меня не ценят!» И использовать их. Ну и романтика тайны играет свою роль… Принадлежность к обществу, которое выше всех остальных. И значит, принадлежа к нему, ты тоже возвышаешься над толпой… Глупость и ложь! Ложь самому себе. Вся эта принадлежность к ТАЙНЕ – кусок сала в мышеловке. И все завязано на самом страшном из семи смертных грехов – на Гордыне.

Я из-за этого потерял самых близких людей. Жену и сына. (Я почти не врал.)

И тогда я понял, что все личные амбиции – прах. Вечны лишь два понятия для мужчины: СЕМЬЯ и РОДИНА. РОДИНА и СЕМЬЯ. И только! Все остальное вторично.

Я потерял свою семью и теперь хочу принести максимальную пользу своей Родине – России.

– А в чем моя роль? – Бородкин оставался настороженным. – Зачем я вам? Я ведь просто сельский доктор, мое имя ничего вам не даст. Вам нужна была моя лаборатория?

– Если честно: изначально – да. Но вы действительно показали себя настоящим ученым-исследователем. Таких единицы на всю империю, поверьте.

– Поверить сложно.

Почему-то вспомнилась фраза Шарапова из теперь уже бессмертного фильма: «Ну что же мне теперь, самому, что ли, зарезаться, папаша, или справку от ментов принести, что я у них не служу?»

– Филипп Степанович, давайте спокойно: все, что я вам рассказал, все, что вы узнали благодаря моим подсказкам, может принести вред России?

– Вряд ли. – Решительность доктора подрастеряла свой напор.

– А пользу? Мне надо вам доказывать, что потери армии из-за болезней зачастую превышают ее потери в боях?

– Пожалуй, тоже не стоит.

– Так какого же рожна, – вспылил я, – вы выискиваете какие-то гнусности в моих целях? Сберечь тысячи штыков от болезней на переходах, тысячи раненых спасти от смерти, а если вообще отстраниться от войны – десятки тысяч не умерших по-глупому крестьян и горожан…

Вас личные амбиции заели? Понимаю. Да, я вас обманул… сначала. Но вы же умный человек и давно должны понять, зачем я это сделал.

Ну что? Будем лелеять свою обиду или вместе о грядущей войне подумаем?

– Да какая там обида. Я просто непонятного не люблю. Остро не люблю. И ненавижу чувствовать себя марионеткой в чужих руках. – Доктор действительно не выглядел рассерженным. – Ваша история вполне правдоподобна, и факты говорят в вашу пользу. Я согласен помогать, только что от меня требуется?

– Думаю, что сначала нужно донести результаты наших исследований до научного мира России, но постараться сделать это максимально секретно. То есть открытие йода, разумеется, – с большой помпой, а вот область его применения – как раз наоборот. С этим для начала к председателю медицинской коллегии (или как там она называется) военного министерства.

– Вы собираетесь спасать только избранных? – насторожился Бородкин.

– Филипп Степанович, дорогой, да поймите же, – я судорожно старался подобрать нужные слова, – я хочу спасти всех, кого можно, но в первую очередь думаю о России. Ведь посмотрите – все последние годы страна воюет. То с Францией, то со Швецией, а сейчас с Турцией и Персией…

Без торговли с Англией, на отказе от которой категорически настоял Бонапарт, Россия долго не протянет. А значит, считать Францию долговременным союзником нельзя – она как раз наоборот – потенциальный враг.

Поэтому забочусь в первую очередь о русских солдатах, об их жизнях. На данный момент не стоит пытаться облагодетельствовать все человечество. Вы согласны?

– На все у вас есть ответ, Вадим Федорович. И очень убедительный, – доктор был не то чтобы задумчивым, но явно усиленно анализировал мои слова, – а ваши имя-отчество настоящие?

– А давайте не будем, Филипп Степанович, – я уже начал слегка злиться, – я вам мало рассказал?

Удовлетворю ваше любопытство в последний раз: конечно, не настоящие. Нужно быть последним идиотом, чтобы, уйдя оттуда, откуда ушел я, снова появиться со своими фамилией-именем-отчеством. Надеюсь, вы не будете у меня выпытывать настоящие?

Мой напор произвел впечатление на Бородкина.

– Ради бога, извините, я, действительно, слегка увлекся…

– Ну и оставим это, – смягчился я. – Вы мне поможете?

– Все-таки да, – доктор практически не раздумывал, – что от меня требуется?

– Да пока просто составить отчет о наших открытиях и направить его куда следует.

– Так следует – в Академию наук, – слегка оробел Филипп Степанович.

– И что? Значит, туда. Только на конверте напишите: «Открытие нового простого вещества» – или что-то подобное, чтобы под сукно не сунули.

– Как раз в таком случае могут и сунуть, – хмуро бросил доктор, – или того хуже – присвоить открытие. Лучше я через Клауса перешлю. Ему я доверяю как себе, а имя в научных кругах у него есть. Не посмеют пакостить или игнорировать.

– Как знаете. Кстати, вы этому самому Клаусу образец металла отправили?

– Сразу же. Сейчас покажу его письмо. – Бородкин в течение минуты нашел среди вороха бумаг искомое и протянул мне листок, исчерканный невоспринимаемым текстом.

Немецкий. Причем старый немецкий. Они тут надо мной все издеваются, что ли?

– Филипп Степанович, извините, но не владею ни немецким, ни французским. Только английский и испанский. Не знаю я немецкого. Что в письме?

– Профессор Клаус подтверждает, что данный металл неизвестен современной науке, и отправил образец вместе с описанием свойств в Академию наук. Вкратце – все.

– Тогда достаточно. Я принимаю ваш план действий. В какие сроки можно ожидать результатов?

– По йоду? Думаю, что на протяжении месяца. По бациллам – я еще не закончил отчет, а значит, месяца два. Вас устроит?

– Вполне. Я вас умоляю, Филипп Степанович: посвятите все свое свободное время этому отчету. Чем скорее вы его закончите и отправите, тем больше жизней спасете.

– Да понимаю. Постараюсь, можете не сомневаться.

– Вот и ладненько. Темнеет, мне уже пора. Так что откланиваюсь.

– Не смею задерживать.

Мы с доктором пожали друг другу руки и простились.

Чертовски хотелось спать, но нужно было дотерпеть до усадьбы. Не получилось.

Тихон так ласково управлял лошадьми, что меня сморило буквально через полверсты от докторского дома.

Разбудил мой слуга уже во дворе усадьбы. Достаточно слабо соображая спросонья, я дотопал до своей комнатенки, разделся и приготовился опять раствориться в царстве Морфея…

Щазз! Сна не было ни в одном глазу. Обычные выверты «Закона пакостности Природы», яти его! Ведь спать пора, и выспаться я не мог. А уж морально выжат за сегодня… И тем не менее, хоть вся усадьба уже отошла ко сну, заняться решительно нечем, заставить себя уснуть никак не получалось. Хоть тресни. Вертелся с боку на бок и никак не мог устроиться удобно, хотя до этого запросто уснул в коляске в сидячем положении. Подушка постоянно грелась от моего лица и чуть ли не жгла щеку. Все! Не спать мне в ближайшее время. И нечего себя насиловать. Подумаем о чем-нибудь полезном.

С дезинфекцией и санитарией дело должно двинуться. Об этом думать не хотелось. Про полевые кухни тоже. Надо бы как-то и о боевых новшествах помечтать. Или хоть о партизанских.

Бездымный порох я забацать сумею. Но опять же только в экспериментальных количествах и только в виде суррогата. Но можно. То есть некоторое количество снайперов-невидимок из очень ограниченного количества егерей организовать можно. Десятка два, не больше. С целью выбивать генералов (если повезет) и офицеров противника на марше.

Мелко, конечно, при масштабах ожидающейся войны, но ничего, как говорится: «Курочка по зернышку клюет».

Далее: пара снайперов осуществляет огневой налет на французскую колонну… (А вот тут даже пусть будет ствол с черным порохом, чтобы именно себя обнаружить.) Какой-нибудь взвод бросается разбираться с нахалами, а в траве, столь любезно подсказанная все тем же Бушковым идея, заточенные ветки деревьев остриями навстречу наступающим. Площадями. А наступают бегом. И с разгона на острый рожончик ногой… И полетел вперед всем телом на остальные заточенные прутья…

Бррр! Противно! Но может быть эффективно. Тут все в наших генералов упрется – могут и запретить такое варварство.

Ладно, отложим в запасник. Что еще может предложить Родине господин химик конца двадцатого века?

И вспомнилась одна из серий про «Королевского стрелка Шарпа» (или как там его?). Очень даже грамотно его люди по распоряжению этого стрелка обдали штурмующих какую-то крепостишку французов пылью негашеной извести.

По-любому должно быть очень эффективно – закрепить!

Теперь еще один вид «бесчеловечного» оружия (можно подумать, существует оружие «человечное») – огнеметы. Честно говоря, имея кое-какие возможности, сбодяжить несколько штук не проблема. А на поле сражения произвело бы неизгладимое впечатление: струи огня проходятся по наступающим колоннам…

Н-да. Картинка рисуется жутковатая: мечущиеся и орущие люди, объятые пламенем, те, которых не зацепило, глядя на это, уже ни за какие коврижки не пойдут в подобный ад. Очень эффективно, но даже самому неприятно, мягко говоря. Вряд ли такое пропустит на вооружение генералитет. И, вероятно, это правильно. Не те еще времена.

Ладно, проехали. Что у нас там еще имеется? Связь. Очень немаловажная штука в бою. Полевой телеграф вполне мне по силам и возможностям: гальванические батареи сделать можно, собрать простейшую схему – хватит моих школьных знаний по физике. Навскидку ничего особенного не требуется, все необходимые материалы в данном времени имеются. Изолированный провод, правда, в копеечку влетит, но на такое империя может позволить себе разориться. Сетью телеграфных станций, правда, Россию покрыть не удастся, но несколько полевых телеграфных парков вполне по силам.

Азбуки Морзе я практически не помню – ничего, свою сочиню.

Так, еще сигнализация ракетами. Краткий «пиротехнический разговорник» на военную тему составить можно. Какие цвета сигнальных огней я могу сделать? Желтый – запросто, синий – тоже, красный и зеленый – проблема: стронций и барий, насколько я помню, еще не открыты. Можно ли стронций заменить кальцием? Надо пробовать, хотя вряд ли… Белый огонь… Зараза!

Размечтался, понимаешь! А магний или алюминий где взять? Привык, что достаточно шкаф открыть или в магазин хозтоваров за краской-серебрянкой сходить. В общем, про сигнальные многоцветные огни можно забыть. Только дымы ракет. И только черный и белый – составы для этих я сочиню. То есть можно будет передавать сигналы лишь из трех-четырехбуквенных «слов» двухбуквенного «алфавита». Ну, тоже кое-что. Пару десятков стандартных команд отдавать можно. Не так уж и мало…

Дальше не помню. Уснул все-таки.

Телега-самобранка

Утром, после завтрака, Алексей заявился ко мне хвастаться:

– Вадим Федорович, я сшил ласты!

«Хорошо, что не склеил», – внутренне хихикнул я, но вежливо попросил полюбопытствовать по поводу изделия шорника, или как там назывались эти седельных дел мастера.

Грубоватая, конечно, работа, но вполне приемлемо: несколько слоев кожи, прошито качественно, крепление на пятке ременное, вроде должно функционировать. С маской посложнее будет.

Нет, черт побери, сколько все-таки проблем в обществе, где нет резины и пластмасс!

Каучук здесь в зачаточных количествах имеется, резину я из него опять же, наверное, сделаю, но, как ее формовать, ума не приложу…

А через час еще один мастер предоставил на суд заказчика свою работу: кузнец прибыл с нашей полевой кухней.

Симпатичное изделие получилось, приятно посмотреть. Но для меня всегда главным являлась функциональность предметов, а не их внешний вид.

Соков-старший, судя по всему, имел такое же отношение к вещам. С азартом ребенка, получившего новую игрушку, он захотел немедленно провести «полевые испытания».

Пока разводили огонь в печке, приволокли половину свиного окорока и мешок крупы. В общем, дело пошло.

– Сергей Васильевич, – подошел я к подполковнику, когда в котле уже забулькало, – дворни у вас человек двадцать. Не съесть им весь котел каши.

– Черт! В самом деле. А назавтра в медном котле оставлять… Ну что поделаешь – найдем куда пристроить. Или у вас есть какие-то предложения?

– Есть здесь деревенька верстах в пяти? Можно было бы туда нашу кухню отвезти и угостить крестьян. Уж те небось не откажутся от дармовой каши. Да и вас лишний раз добром помянут. Заодно проверим, как работает наше творение на ходу.

– А ведь верно! Едемте в Выгузовку! Там дворов тридцать как раз будет.

– Только, если разрешите, еще совет: не стоит варить в большом котле без присмотра и перемешивания крутую кашу – пригореть может. Наверное, стоит готовить по дороге кашу-размазню или густой суп. Не так ли?

– Пожалуй, вы правы, Вадим Федорович. И с тем и с другим. Сейчас я распоряжусь. Вы, я надеюсь, тоже поедете?

– О чем речь! Конечно. Думаете, мне неинтересно посмотреть, что вышло из нашей задумки?

– Вот и замечательно. Простите, я на пару минут.

Соков отошел к Егорке и дал тому какие-то указания, после чего казак, козырнув, отбежал к своему жеребцу, и только его и видели.

Понятно – помчался в деревню предупреждать, чтобы обед сегодня не готовили – будет халява.

В котел влили еще одно ведро воды и через полчасика тронулись «творить благотворительность».

Я испросил позволения отправиться в данный вояж на Афине, чтобы попрактиковаться лишний раз, поэтому ехал, не особо отвлекаемый разговорами.

Честно говоря, возможность «пригара» каши очень напрягала. Даже в конце двадцатого века, несмотря на все кулинарные навороты, банальное перемешивание каши или чего-то подобного ни одна машина нормально выполнить не может. Нужен человек, который ЧУВСТВУЕТ. Когда мешануть, а когда не торопиться…

Все-таки кулинария – это искусство. Не меньшее, чем музыка или живопись.

Пусть сколько угодно снобы от «возвышенного» говорят, что «это совершенно другое», но, как ни крути, кулинар играет на минимум трех наших чувствах из пяти. Какое еще искусство может претендовать на подобное?

Но я ушел в сторону. Проблема крутой каши оставалась. Да и хрен с ней, в конце концов: солдат в конце перехода и жиденькой похлебает, лишь бы сразу.

Вспомнился эпизод из «Они сражались за Родину»: герой Шукшина (Лопахин вроде) материт кашевара по поводу того, что тот себе окопчик роет, вместо того, чтобы кашу варить. Оказывается, что на обед будет БОРЩ. Далее по тексту выясняется, что «борщ» – это сваренный на роту барашек с капустой. Ну, может, кашевар еще и крупы добавил.

Так Шукшин (Лопахин) чуть ли не рыдает от счастья.

Вряд ли армия Александра Благословенного была более балованной. Сметут горячий густой суп со свистом и наслаждением. И будут радоваться, что на переходе настоящий обед получили.

…Все население деревни, кроме находившихся на полях, уже ждало нашего прибытия. Егорка оперативно оповестил все дома, и крестьяне, прихватившие с собой миски и ложки, с удивлением разглядывали дымящее «чудо-юдо» на колесах.

Тихон, бывший за извозчика нашей полевой кухни, деловито спрыгнул с козел, откинул крышку котла, заглянул в него, понюхал варево и удовлетворенно кивнул:

– Можно снимать пробу, ваше высокоблагородие.

Соков степенно подошел, принял ложку, зачерпнул каши из поднесенной миски, прожевал и улыбнулся. После чего кивком пригласил меня присоединиться.

А ведь неплохо! Жидкая гречневая каша, сваренная практически на мясном бульоне, да с кусочками мелко порезанной свинины, была вполне хороша. Ничуть не хуже, чем мы варили в походах на костре. Хоть там и тушенкой приправляли. А если учесть, что это был «первый блин», так вообще роскошно.

Тихон понял, что пища одобрена к раздаче, и накрыл улицу своим басом:

– Подходи по очереди! Не толпись! Всем хватит!

Селяне дисциплинированно протягивали свои миски и, получив полновесную порцию, спешили отойти, чтобы в более спокойной обстановке слопать подполковничий подарок.

В общем, «презентация» удалась.

Соков пригласил меня вернуться в имение вместе с ним, в коляске. Надо сказать, что согласился я с радостью, так как… в общем, не привыкла еще моя нижняя половина тела к длительным верховым прогулкам. Понятно, что адаптируюсь, это как с велосипедом по весне: нужна неделька, чтобы не испытывать дискомфорт после поездок. С лошадью, да с нуля, вероятно, требуется срок побольше.

В общем, Афину я поручил Егорке и пристроился в коляске подполковника.

Деревенские провожали Сокова поклонами и благословениями. Если бы здесь в ближайшее время проходили «выборы помещика», то электорат Выгузовки был бы за Сергея Васильевича стопроцентно.

– Ну что же, Вадим Федорович, – начал мой спутник, – спасибо вам от меня и от всей русской армии. От русского солдата в первую очередь. Большое дело мы с вами сделали.

– Боюсь, что благодарность несколько преждевременная. Нужно ведь еще донести идею до руководства армией. Вы уверены, что нас с вами выслушают в самых верхах?

– Не нас. Например, неподалеку проживает генерал-лейтенант Бороздин. Мы с Михаилом Михайловичем в приятельских отношениях. Нанесем-ка мы ему на днях визит. Вместе с нашей кухней. Уж он-то ее оценит, смею вас уверить.

Знакомство с генералом

Действительно, через пару дней мы отправились с визитом к генералу.

Изначально возникла некоторая проблема: не тащиться же нам со скоростью той самой полевой кухни. Она, конечно, побыстроходнее, чем пехота на марше, но с экипажем Сокова в этом плане ни в какое сравнение не идет. С другой стороны, отправить ее раньше с сырым мясом, крупой и котлом, наполненным водой, – тоже ерунда получается. И мясо подпортиться в августовскую жару может, и варить кашу часов семь-восемь пути тоже глупо. А ведь именно у нее, полевой кухни, должен был состояться «бенефис». Каша из походного котла на колесах была обязана произвести впечатление на генерала. Иначе и огород городить незачем.

Я предложил отправить наше детище вперед уже в рабочем состоянии: пусть мясо разварится до состояния тушенки. Часа через два после нее мы тронемся следом, через три нагоним – это будет сигналом разбавить варево водой и засыпать крупу. Еще с часик поварится, а за оставшееся время при такой массе остыть не успеет.

Так и поступили. Правда, еще до нашей кухни к Бороздиным ускакал Егорка с предупреждением о нашем визите.

Потом возникла проблема вторая: с нами увязался Алексей. Он так пренастырно приставал к отцу по поводу желания увидеть генерала, что никакого благовидного повода отказать у Сокова не нашлось.

То есть эти пять-шесть часов пути нам с Сергеем Васильевичем напрямую не пообщаться. Хотя… При кучере ведь тоже особо не позволишь себе разговаривать на строго конфиденциальные темы – не в карете, чай, едем, в открытой коляске.

…Тихон, ставший шеф-поваром нашего «ресторана на колесах», отправился часов в восемь. У нас хватило времени позавтракать, собраться, погулять-поскучать в ожидании отъезда. Не зря говорят: «Хуже нет – ждать и догонять». А сегодня у нас этого добра по полной программе. И выехать раньше времени смысла нет, и заняться всерьез ничем нельзя. В общем, изнывали мы по этому поводу все трое. Только Алешке повезло: француз позвал на занятия, и хоть часок он провел осмысленно.

Наконец прошло два с половиной часа, и Соков, тоже не выдержав этакого взвешенного состояния, предложил трогаться в дорогу. Разумно. Ну, повезет нас кучер чуть помедленней, ну, догоним мы Тихона чуть пораньше…

Основной проблемы это все равно не решит: пять-шесть часов нудного пути нам обеспечены в любом случае.

Причем по делу нам с Соковым-старшим не пообщаться. Придется в пути либо трындеть ни о чем, либо любоваться на достаточно однообразные и унылые пейзажи.

Поехали, в общем. Нет, елки-палки, ведь в мое время за пять часов можно до Туниса долететь, а тут чуть больше полусотни верст… Но не я выбирал время – время выбрало меня.

Ну и потащились мимо поля, луга и леса.

Конец августа. Что это такое, знают все жители средней полосы России и соответствующих по географической широте государств: пока еще все зелено, но березы начинают давать первые желтые пряди, да и зелень уже не та – запылились бывшие весной и в июне ярко-зелеными листочки. Нет больше этого «праздника жизни». Деревья загодя готовятся к временной смерти. И к посеву новой жизни…

Одни раньше, другие позже, но они бросят свои семена ветру. И самые удачливые из этих семян тоже станут деревьями.

В общем, так и ехали, глазея на окружающую натуру, мой глаз цепляли только водоемы, где хотелось бы попробовать закинуть удочку. А так – нудно.

Нашу кухню мы нагнали часа через три и, естественно, сделали остановку. Я предложил попробовать в качестве ленча хаш, который сварился за это время.

Очень даже ничего получилось! Мясо-вода-соль, да два-три часа на огне – супер! Кстати, как средство «после вчерашнего» – лучше нет. Бывал как-то в Грузии, так после бурного вечерне-ночного застолья повезли друзья именно в хашную – никакой рассол в плане лечения организма с этим «недоделанным холодцом» не сравнится.

– Вадим Федорович, не желаете ли вина? – приглашал, разумеется, подполковник, а бутылку уже откупоривал Тихон.

– Не откажусь, Сергей Васильевич.

– Я предпочитаю всем винам венгерские, держу их для особенных случаев, но сегодня не выдержал и взял с собой в дорогу. Думаю, что вы оцените.

– Токайское?

– Как раз нет. Из Эгера. «Бычья кровь».

В бокалы полилось темно-красное, почти черное вино.

Великолепно. Я в винах не особо разбираюсь, тонких оттенков букета не различаю, но было очень вкусно. Великолепное вино: и горчинка, и кислинка, и терпкость… В общем, надо самому попробовать – вкус, к сожалению, не передать словами.

Тихон с кухней уже поехал дальше, а мы с Соковым «высмаковали» всю бутылку до дна.

Алексею отец налил полбокала, и не более.

И потряслись мы по русской дороге, той самой, у которой «семь загибов на версту», дальше.

Через час обогнали Тихона, а еще через два остановились перед усадьбой Бороздина.

Хозяин, предупрежденный Егоркой, лично встречал нас у ворот.

Генерал-лейтенант в отставке Бороздин действительно был «генералом от природы»: монументальная личность – высок, атлетичен, с благородной сединой и выдающимся носом. Именно «выдающимся». Не просто крупным, а… Это что-то… Что, кстати, совершенно не портило его внешность. Очень эффектный мужчина. Такие женщинам нравятся. Особенно если одеты соответствующе. А голубая венгерка с золотыми бранденбурами сидела на генерале как перчатка на руке.

Женщин нам вообще не понять никогда: они явно с другой планеты. Как можно считать красивым нечто «груборубленое» – мужчину? А ведь считают.

Нет, конечно, некоторым нравятся слащаво-прилизаные «ди каприо», но это, как правило, либо девчонки-малолетки, либо пенсионерки. Впрочем, хватит об этом.

Хозяин очень тепло поприветствовал Сокова, старые вояки обнялись секунд на десять, потом внимание было оказано Алексею, ну и, наконец, Сергей Васильевич представил меня:

– Мой гость, Демидов Вадим Федорович, рекомендую.

– Рад знакомству, – раскланялся со мной генерал, но в его взгляде мелькнула некоторая настороженность. Вероятно, решил, что мы приехали какую-нибудь протекцию для меня просить. Хотя кто знает, что у него в голове сложилось на мой счет. Но напряженность на лице появилась заметная.

– Мы ведь не просто в гости, Михаил Михайлович. Приехали продемонстрировать изобретение господина Демидова. Смею уверить, что оно простое, но принесет огромную пользу армии. Говорю это как старый вояка-пехотинец.

– А что за изобретение? – Генерал как бы получил подтверждение на предмет своих опасений по поводу «протекции», но не верить подполковнику тоже не мог.

– Прибудет через час-полтора, – улыбнулся Соков, – позвольте вас слегка поинтриговать…

– Сергей Васильевич! Здравствуйте! Несказанно рада вас видеть! – по лестнице парадного подъезда стремительно спускалась чуть полноватая, но очень красивая женщина.

– Мое почтение и восхищение вашей красотой, Екатерина Александровна, – склонился в приветствии Соков.

А Бороздина была действительно очень хороша. Легкая полнота ничуть не портила ее. Описать женщину, чтобы читающий представил себе, как выглядит она на самом деле, по-моему, невозможно – как ни старайся, получится этакий фоторобот, не передающий жизни, поэтому и пытаться не буду, просто повторю: очень хороша. И значительно моложе своего мужа. Лет этак на пятнадцать-двадцать. Но все равно смотрелись они рядом весьма гармонично. К тому же в эти времена такая разница в возрасте считается вполне нормальной и естественной.

Генеральша ласково чмокнула в лоб Алексея, после чего ей представили и меня.

– Где служите, Вадим Федорович? – не преминул поинтересоваться Бороздин.

– В настоящий момент на государственной службе не состою – недавно вернулся в Россию из Америки, где и вырос, но по профессии я химик, так что надеюсь принести России пользу на научном поприще.

– Значит, вы хотите продемонстрировать нам какую-то чудо-пушку?

– Нет, ваше превосходительство, мое изобретение, воплощенное в металл с помощью уважаемого Сергея Васильевича, гораздо более банально, но от этого не становится менее полезным для русской армии. Надеюсь, что очень скоро вы его оцените.

– А пока попрошу в сад, где уже накрыт стол, – вмешалась Екатерина Александровна, – мне не терпится услышать об Америке. Прошу прощения, Вадим Федорович, но в нашей сельской провинции так редко появляются новые люди и жизнь достаточно однообразна. Надеюсь, вы не откажетесь рассказать нам о далекой стране за океаном?

– Будем вам очень благодарны, – согласился с женой генерал.

– Но с одним условием, – вмешался, улыбаясь, Соков, – только легкие закуски, а то я знаю ваш хлебосольный дом. Очень вас прошу: пока без горячего. Это помешает эффекту от нашего сюрприза.

– Да что же это за изобретение для армии, – недоуменно поднял брови Бороздин, – перед осмотром которого даже перекусить как следует нельзя?

– Потерпите немного, Михаил Михайлович. Все поймете.

В общем, последующие минут сорок я усердно развешивал лапшу на органы слуха гостеприимных хозяев, разливаясь соловьем по поводу страны, в которой никогда не был.

Фантазия уже стала иссякать, когда подошел наконец Егорка и доложил о прибытии Тихона с нашим чудом-юдом.

Генерал с супругой отчаянным усилием воли заставили себя не броситься вприпрыжку посмотреть наконец-то на предмет, которым их так долго интриговал подполковник, а отправились к дороге солидно и степенно.

Вид печки на колесах здорово ошеломил генеральскую чету.

– Сергей Васильевич, Вадим Федорович, что это?

– Приглашаю вас подойти поближе и отведать горячей каши, приготовленной в дороге, – сделал приглашающий жест рукой Соков.

Все-таки генералами к сорока годам становятся личности незаурядные: Бороздин сразу понял суть нашей кухни на колесах. Он застыл на несколько секунд, потом повернулся ко мне и протянул руку.

– Я не знаю, что за каша у вас получилась, Вадим Федорович, но идея великолепна. Примите мои поздравления и благодарность. От всей армии России.

– Ну, в армии этого пока нет. – Я никак не ожидал такой быстрой и адекватной реакции.

– Будет, черт побери! Все силы приложу. Хоть дураков у нас в министерстве и достаточно, но даже они оценят… Господи! Как просто-то! Когда это видишь – сплошное недоумение: почему до этого не додумались раньше? Впрочем, пойдемте, попробуем кашу.

Тихон уже щедро раскладывал угощение по мискам, и, судя по его довольной физиономии, варево удалось. Наверняка попробовал сам, подъезжая к генеральской усадьбе.

– Прекрасно! – высказался Бороздин, проглотив первую ложку каши. – Солдатам, разумеется, столько мяса не положат, но все равно здорово!

Я уже наворачивал так, что только за ушами трещало. Действительно, очень вкусно. Пусть можно вычесть от этого несколько килограммов мяса, но приправьте такой обед маршем в несколько десятков верст – шикарно.

Даже юной супруге генерала понравилось. В общем, все вычистили миски до дна.

Позже вернулись к столу и все-таки отдали должное запеченным кабаньим окорокам под красное вино. Бороздин не мог прийти в себя от восторга и продолжал засыпать меня комплиментами. Он явно всерьез решил пробить идею полевых кухонь в ближайшее время.

– Сколько преимуществ сразу дает войскам это нехитрое изобретение: можно будет либо увеличить длину маршей, либо дать солдатам больше времени для отдыха…

– А малое количество костров в темное время легко может сбить с толку разведку противника, – вставил Соков.

– Можно будет делать прямо на марше короткие остановки на обед, – добавил я.

– Правильно! – подхватил генерал. – И солдаты реже болеть будут.

– И заботу государя о них лишний раз почувствуют. – Это уже Екатерина Александровна поддержала.

В общем, еще достаточно долго разговор вертелся вокруг нашей печки на колесах. Договорились, что Бороздин заедет за мной через неделю, и мы вместе отправимся в Петербург.

Заночевали мы, разумеется, у Бороздиных – совершенно не улыбалось отправляться в такой длинный путь на ночь глядя.

Тихон с кухней двинулся домой еще с рассветом. Вчера он, по совету Сергея Васильевича и с разрешения генерала, облагодетельствовал ужином ближайшую деревеньку аналогично нашему мероприятию в Выгузовке. Столько благословений, как мой слуга рассказал позже, он не получал за всю предыдущую жизнь.

Мы отправились часиков в десять, и снова я клял вовсю неторопливую поступь девятнадцатого века. Это же с ума сдуреть можно – шестьдесят километров за шесть часов! И ни видика тебе с фильмами, ни музыки. Даже почитать толком нельзя – трясет. Только разговор ни о чем со спутниками.

Хотя… Призадумавшись, понял, что слегка оборзел. Вспомнил, как в конце того самого двадцатого века, во время срочной (служил я в ПВО), сидел под землей и тупо писал в тетрадь всю ту цифирь, что считывал оператор со своего экрана для планшетистов. Два раза по шесть часов в сутки. Неделями без перерыва в таком режиме. Это называлось «объективный контроль». Чтобы, если какой-то самолет грохнется или пересечет границу страны не по делу или еще какой-то форс-мажор, мы цель выдавали – «все ходы записаны».

На командном пункте был и магнитофон, который вполне мог заменить солдата в наушниках, но ведь в случае чего это приспособление стрелочником не выставишь – разберись потом, после ЧП, с чего это техника вдруг перестала работать в самый нужный момент. А у техники такая тенденция всегда имелась.

Вот и сидели мы в наушниках по двенадцать часов в сутки. А «все небо в самолетах». А уж летом, когда учения за учениями, – просто кошмар. Эти летуны сами ночью покоя не знали и нам не давали.

Но один случай запомнился. Какой-то литовский крестьянин заехал после работы прямо к себе во двор на сенокосилке и «скосил» ножки своей маленькой дочери… Напрочь.

Шли учения по всему Прибалтийскому округу. В течение нескольких минут посадили на землю все, что летает. Рябившие засветками экраны почернели почти мгновенно: это из Риги подняли военный борт (девочку к тому времени уже доставили вертолетом в Вильнюс), и Рига – Вильнюс – Москва. Где грузинский хирург «приделал» ей обе ножки обратно.

И ведь качественно приделал. Где-то через год, в редчайшем увольнении в город, в кинотеатре, когда перед фильмом показывали киножурнал, увидел на экране эту самую девчонку. Приплясывающую.

И наших после этого еще во всей Прибалтике оккупантами считают. Или считали? Или будут считать? Ммать!

Но это я очередной раз отвлекся на эмоции.

Я к чему вообще: действительно оборзел ты, Вадим Демидов, – сидел себе в наушниках по двенадцать часов в сутки на одном месте и слушал не музыку, а бессмысленную цифирь. Теперь же тебя, блин, пейзажи раздражают. Аж целых пять часов. Да еще в компании не самых неинтересных в общении людей. Да уж. К хорошему быстро привыкаешь.

А ведь сунуть тебя опять в те же условия… Дать понять, что ты ДОЛЖЕН это сделать, – и не пискнешь по поводу дискомфорта даже сам себе. Ибо знаешь, что это важно. Важно и нужно. И не тебе рассуждать насколько – просто выполняй приказ.

Самокопанием я занимался в длительных паузах между пустой болтовней, но в конце концов приехали.

Кроме дворни нас встретила, естественно, и Анастасия, которая, пользуясь правом единственной и любимой дочери (а Сергей Васильевич действительно относился к ней с некоторым придыханием), чуть ли не немедленно заявила права на мое внимание:

– Вадим Федорович, вы когда-нибудь можете уделить частичку своего времени и мне? – Девушка капризно надула губки. – Право, обидно: вы либо с Алексеем в речке плещетесь, либо с батюшкой беседуете, а то и вообще с кузнецом…

– Анастасия Сергеевна, – оторопел я, – позвольте только умыться с дороги – и я полностью в вашем распоряжении. Если, конечно, Сергей Васильевич позволит.

– На этот счет не беспокойтесь, – улыбнулась девушка. – В таком случае после ужина. Я ведь понимаю, что вам надо отдохнуть и привести себя в порядок. Дорога была дальней и наверняка утомительной. И пока подумайте, что интересного вы можете рассказать провинциальной девушке во время прогулки.

Вот же язва! Напрягла по полной в самый последний момент. Чувствуют красивые женщины, что они могут управлять мужчинами так, как им заблагорассудится. А если они при этом еще и умные, то и умеют это делать. Мне оставалось лишь почтительно поклониться.

Но несколько часов до ужина провел все-таки с пользой: приведя себя в порядок, отправил Тихона к подполковнику испросить для меня аудиенцию. Право на это мне было сразу предоставлено. Соков принял меня в своем кабинете, и я незамедлительно начал делиться с ним мыслями, которые, кроме всего прочего, посетили меня по пути от Бороздиных. То есть мысли-то были давно, но то, как их можно донести, оформилось только сегодня.

– Сергей Васильевич, – начал я, усаживаясь в кресло, в направлении которого сделал мне приглашающий жест хозяин усадьбы, – позвольте поделиться дорожными мыслями?

– Я нисколько не сомневался, что они у вас будут. И наверняка на пользу России. Был бы очень удивлен, если бы вы не поспешили поделиться после столь долгой и скучной дороги. Наверняка ведь о чем-то думали, а направление ваших мыслей угадать нетрудно. Что я только приветствую. Итак?

– Скажите, а у вас в усадьбе есть оружие с нарезами?

– Конечно, есть, и не один ствол, а почему вы об этом спрашиваете?

– Хотелось бы к визиту генерала удивить его еще одним сюрпризом. На этот раз боевым.

– Слушаю вас. – Подполковник уже перестал удивляться моим изобретениям.

– Все очень просто и дешево. Позвольте листок бумаги? Спасибо, смотрите – я стал набрасывать нехитрый рисунок, – вот канал ствола, вот порох, вот пуля. Лежит она на нарезах штуцера неплотно, а если более-менее плотно, то загонять ее в ствол штуцера тяжело и долго. Не так ли?

– Правильно, а что вы хотите предложить?

– Все просто, как блин: в донышке пули делается небольшое углубление, туда же устанавливается стальной усеченный конус, и в момент выстрела пороховые газы давят на него, он раздвигает стенки этого углубления, края пули плотно ложатся в нарезы, и вся мощь расширяющегося газа идет на разгон пули в стволе, не прорываясь между ней и стенками. То есть и заряжать штуцер будет быстрее, и выстрел получим более далекий и более мощный. Что скажете?

– Звучит убедительно, выглядит тоже, – сразу согласился подполковник. – Впрочем, я уже привык вам доверять и в результатах не сомневаюсь. Давайте попробуем.

– Если позволите – завтра, – слегка замялся я.

– А что так? – лукаво улыбнулся Соков.

Черт! Ведь не мальчишка я уже, чего краснею, как молокосос перед первым своим свиданием с одноклассницей?

– Понимаете… Ваша дочь… Анастасия Сергеевна попросила меня составить ей компанию на прогулке. После ужина… – слышал свой жалкий мямлящий голос, презирал себя за это, но ничего поделать не мог и продолжал чуть ли не заикаясь: – Если вы не будете возражать, конечно.

– С чего бы это я стал возражать? – Настин отец смотрел на меня весело и приветливо. – Моя дочь – девушка взрослая, вы – умный и приятный в общении человек. Почему бы вам с нею не погулять и не побеседовать?

– Нуу… Я не очень хорошо знаком с правилами приличия в таких вопросах. Возможно, не совсем удобно, чтобы девушка гуляла вдвоем с мужчиной.

– Вадим Федорович, давайте будем откровенны. Я успел узнать вас как человека порядочного и умного, надеюсь, вы тоже поняли, что я не глуп и не напыщенный сноб. И Настя девушка разумная. Конечно, некоторые условности имеются, но не в данном случае и не в этом доме.

– Простите, я просто не хотел…

– Понимаю. И благодарен вам за тактичность. Но дочка на самом деле скучает в нашей глуши, и если провидению было угодно предоставить моей семье ваше общество, то почему бы этим не воспользоваться? Вон и Алеша в вас души не чает, почему бы и Насте внимание не уделить?

– Спасибо вам за благожелательное ко мне отношение. – Я действительно был очень благодарен этому «екатерининскому орлу» за все: за то, как он меня принял, а потом и понял, за помощь, за радушие… Сколько раз я уже благодарил судьбу, что занесла она меня именно к нему, а не к какому-нибудь Троекурову, которых в России наверняка хватало.

…Ужин я как-то пропустил мимо вкусовых сосочков на языке. Задним умом понимал, что все поглощаемое очень вкусно, но удовольствия не получал. Все мысли были о предстоящем свидании. Свидании с девушкой, которая мне действительно нравилась.

Ну да. Пусть это и не свидание даже, а просто совместная прогулка… Все равно. Робел как никогда.

Казалось бы, ну что за мандраж? Сколько у меня было женщин в прошлой жизни? Да до черта! Вот честное слово – умел им нравиться. А тут просто клин какой-то. Трепещу, как пацаненок.

И при этом… Настя – просто разрыв мозга. Совершенно немодельная, по меркам двадцатого века. И все равно: она даже стоит с такой умопомрачительной грацией, что просто искры сыпятся. Во всяком случае, от меня.

Девушка мне понравилась с первой встречи, но здравый смысл, помимо моей воли, сразу благоразумно поставил некую блокировку: «И не думай даже!» Действительно, было бы верхом самонадеянности предполагать, что помещичья дочь может всерьез обратить на какого-то сомнительного проходимца внимание как на мужчину, а уж рассчитывать при этом на благосклонное отношение ее отца вообще сумасшествие натуральное. Но сегодня…

Мне недвусмысленно дали понять, что ни сама Настя, ни подполковник не возражают против нашего (более близкого, что ли?) общения. И маленькая искорка надежды снесла всю блокировку к чертям собачьим. Хоть мне было просто предложено вместе погулять и просто получено на это разрешение. Никаких авансов, ни намека на что-то большее. И тем не менее…

С удивлением обнаружил, что приплыл. Влюбился по уши. А зря. Теперь буду почти наверняка выглядеть идиотом и совершать одну глупость за другой. Общеизвестный факт, что влюбленные глупеют прямо на глазах. На себе уже испытал, когда Ленку в первый раз встретил. Хотя до этого был тем еще ловеласом…


– Папа, этим вечером я лишаю вас общества Вадима Федоровича, – обратилась к отцу Анастасия, промокнув губки салфеткой. – Он обещал сегодня составить мне компанию на прогулке.

Лихо! Этак запросто родителю, да еще родителю «тех времен», да при всех… Но, видимо, знала, что делала: Соков только усмехнулся и никаких признаков неудовольствия столь вопиющим «нарушением субординации» не выказал.

– Раз обещал, то не могу же я его ставить в неловкое положение. Гуляйте.

– Я с вами, можно? – Алексей с надеждой посмотрел на меня.

Вот тебя-то нам, конечно, остро недоставало! Не, ну надо же быть таким ребенком! В пятнадцать-то лет.

– Нет уж, Лешенька, – пришла мне на помощь девушка, – вы с отцом и так постоянно с нашим гостем общаетесь. Дайте наконец и мне спокойно и не на бегу побеседовать с господином Демидовым о том, что интересно мне.

Я, честно говоря, испугался: не хватало еще стать яблоком раздора в этой семье. Но Соков-старший быстро пришел на выручку:

– Сегодня, Алексей, у меня с тобой будет серьезный разговор. О твоем будущем. Так что сразу после ужина прошу ко мне в кабинет.

– Да, отец, – как-то сразу сник Настин братец.

Интересно, в самом деле разговор серьезный или Сергей Васильевич просто нас от назойливого присутствия парня избавляет?

– Ну, мы пойдем? – Анастасия встала из-за стола.

Я поднялся следом.

– Только не увлекайтесь, – напутствовал нас хозяин усадьбы, – скоро уже темнеть начнет.

Стрела Купидона и пуля Минье

Хоть и лето, но все-таки уже на излете: до заката оставалось где-то полчаса. Солнце начало багроветь и вскоре собиралось коснуться своим краем дальнего леса.

Вечерок был вполне себе приятный, все располагало к разговору, но начать его никак не получалось. Вот совершенно не шло в голову ни одной темы, с которой можно было бы завязать общение.

А Настя тоже молчала. Мы мерно вышагивали по дорожке, и я материл себя последними словами за тупость, но все равно никаких идей и тем в череп не заявилось.

– Так и будем молчать? – слегка разочарованно повернулась ко мне девушка.

– Анастасия Сергеевна, простите великодушно, но я в самом деле не могу найти тему для разговора, который был бы вам интересен. Боюсь показаться скучным, но уже сам понимаю, что именно таким и кажусь. Помогите мне, пожалуйста, спросите о чем-нибудь.

– Откуда же я знаю, о чем вас спрашивать, – засмеялась Настя. – Я тоже боюсь показаться провинциальной дурочкой и, задав вопрос, выглядеть глупо.

– Понимаете, я ведь не совсем знаком с современными российскими условностями. Могу сказать что-нибудь такое, что может быть воспринято с обидой. Там, откуда я приехал, нравы совсем простые, там нет сословного деления, нет какого-то этикета. Люди общаются непринужденно и свободно. Конечно же, имеются определенные рамки приличий, но они диктуются… Даже не знаю, как это сформулировать… Христовыми заповедями, что ли. А вы аристократка. И я не знаю досконально правил хорошего тона, принятых в вашей среде.

– Но вы ведь нормально разговариваете и с отцом, и с Алешей, и даже с месье Жофре. С мужиками опять же.

– Это другое дело. Понимаете, мужчинам между собой значительно легче разговаривать… Нет-нет! Мне очень приятно общение с вами, не подумайте чего обидного, но…

– Да перестаньте извиняться, Вадим Федорович, я все поняла. Но постарайтесь понять и меня: я дочь офицера. Старшая дочь. Вы уже могли заметить, что мой отец не сноб и не ханжа. И меня он воспитал так же. Держитесь со мной спокойно и естественно. Как с мужчиной.

– Простите, Анастасия Сергеевна, но это у меня вряд ли получится. Вы не мужчина, а очаровательная девушка. И мои глаза никогда не позволят об этом забыть своему хозяину. Увы.

– Ого! Так вы и комплименты говорить мастер. – Мне показалось, или в ее голосе действительно чувствовалось некое удовольствие? – Только давайте не будем обсуждать мою внешность, ладно?

Получил, придурок? Во-во: доставай «губозакатыватель» и возвращайся в реальный мир.

– Ой, смотрите: первая звезда! – Настя, как ребенок, радующийся новой игрушке, с детским восторгом вытянула руку к зажигающемуся на востоке небесному фонарю.

– Это не звезда, Анастасия Сергеевна, это планета. Звезды так ярко не светят. Ну, а поскольку зажглась она на востоке, то не может быть Венерой. Это Юпитер. Только эти два светила могут гореть на небосводе так ярко. Ну и Марс еще, однако он светит красным светом, а здесь белый. Юпитер, точно.

– А вы и в небесных светилах разбираетесь? – Спускающаяся темнота не позволяла мне разглядеть лицо моей собеседницы, но даже голос выдавал настроение, и можно было представить его в этот момент, совершенно не напрягаясь.

– Всегда любил смотреть на звездное небо. Самое чарующее зрелище, какое может представиться человеческому взору, – и выдал классическое высказывание, если не ошибаюсь, дедушки Исаака (Азимова): – «Думаю, что если бы только из одного места нашей планеты можно было бы увидеть звездное небо, то туда стояла бы нескончаемая очередь из желающих полюбоваться таким зрелищем». Вы не согласны?

– Не задумывалась над этим. Ведь небо и звезды даны нам Создателем. Даны просто так. Хотя вы, возможно, и правы: зрелище действительно величественное и таинственное. Жаль, что сегодня мы не сможем им полюбоваться – отец вскоре ожидает нашего возвращения, не будем его сердить. Но вы мне как-нибудь обязательно расскажете о звездах, ладно?

– Обещаю. Правда, познания мои не так велики…

– Позволю себе в данном случае вам не поверить. У меня складывается впечатление, что вы знаете все и обо всем.

– Увы, но мне придется вас разочаровать. Кое-что я действительно знаю, но уж никак не все. Кстати, чем больше узнаешь, тем большее становится непонятным. Как ни странно, но каждый найденный ответ рождает несколько новых вопросов.

– Как-то вы мудрено говорите… Ну ладно, оставим это. Вы недавно исполнили чудесный романс, которого я никогда не слышала. Может, вы знаете какие-нибудь стихи? Вечер такой чудесный – очень бы хотелось закончить нашу прогулку на лирической ноте. Сможете оказать девушке такую любезность?

– Вероятно да, Анастасия Сергеевна. – Извилины натужно заскрипели, выбирая из глубин памяти стихотворение, подходящее к данному случаю.

Пушкина я запретил себе сразу же: нечего обворовывать гения – нынешнего современника. А вот из «бывших» современников… Пожалуй, подойдет Андрей Белянин. – Ну вот, извольте:

Войди в рассвет, пока роса легка,
Пока вокруг всего и понемногу.
Дежурный ангел сдвинет облака
И выправит бумаги на дорогу.
Короткий путь из небыли в сюжет,
Короткий вздох о прошлом безразличье.
Любимых глаз неотвратимый свет
И запах трав, и этот щебет птичий.
Все как всегда: банально и смешно:
Рассказано, отыграно, пропето.
И повторяться было бы грешно,
Но так удобно, как иным поэтам.
Дай мне слова – я их сложу в строку.
Хотя бы звук – он зазвучит иначе.
И музыка, что вечна на слуху,
Не повторится в песне или плаче.
Она сгорит, как нотная тетрадь,
В огне каминном, пламенно и нежно.
Я все прощу, я все смогу понять.
Безропотно, безмолвно, безнадежно…

Настя молчала.

– Вам не понравилось, Анастасия Сергеевна?

– Очень понравилось. Необычно, непонятно, но… Как бы это выразить: создает настроение, что ли. Большое спасибо. Спасибо за стихи. И за весь вечер тоже.

Мы уже стояли у входа в дом – как-то незаметно пришагали сюда под мое самозабвенное токованье. Я почтительно приложился к протянутой ручке, и Настя упорхнула к себе.

Прямо не знаю: надо ли идти к Сокову докладывать, что дочь его доставлена в целости и сохранности?

Мои сомнения развеяло появление самого хозяина усадьбы:

– Все в порядке, Вадим Федорович?

– Да, благодарю вас, Сергей Васильевич. Мне было очень приятно провести это время с Анастасией Сергеевной. – Как-то вдруг я понял, что больше не смущаюсь.

– Вот и прекрасно. О чем беседовали?

– О разном. Немного о звездах, немного о поэзии…

– Хорошо. Но я к вам по другому поводу, – Соков протянул мне раскрытую ладонь, – вы это имели в виду?

На ладони лежали четыре свинцовые пули.

– Разрешите? – Я взял одну из них и рассмотрел поближе.

Оно самое: пуля с углублением, в которое уже вставили подходящий кусочек железа. Его сечение, разумеется, рассмотреть не представлялось возможным, но я был уверен, что все сделано как надо.

– Очень похоже. Когда же ваши левши это сделать успели.

– Кто, простите?

Н-да. Очередное палево.

– Прошу прощения, Сергей Васильевич – сорвалось с языка. Просто читал как-то книгу про уникального мастера. Его звали Левша. Действительно удивили: так быстро и так точно изготовить по наброску на бумаге…

– Ну, это дело нехитрое. Думаю, завтра с утра и проверим, насколько полезно ваше предложение. Спокойной ночи!

– Благодарю вас. Желаю того же.

Спокойной мою ночь назвать было бы никак нельзя. Не из-за пуль, конечно. Из-за мыслей о Насте. Как я их от себя ни гнал, как старательно ни обещал себе разобраться с этим попозже – фигушки. Ворочался полночи, как та самая Маша из мультика: «Кровать у меня неудобная, подушка душная, одеяло кусачее…»

А подушка действительно грелась постоянно и обжигала уши – только успевай переворачивать.

И чертовски хотелось курить. Вроде бы уже думал, что спрыгнул. Сигареты кончились с месяц назад, раз уж такая оказия, то решил бросить – не привыкать же к трубке. И главное, получилось на удивление легко. Помучился пару дней, а потом отпустило.

Так нет же – опять захотелось. По-сумасшедшему. Вот хоть спитой чайной заварки.

Еще до кучи эта парочка, с левого и с правого плеча, устроила разборки в моем черепе. То есть, конечно, не буквально ангел-хранитель и бес-искуситель – чувства против здравого смысла:

– То, что влюбился он, и девчонка явно тоже, невооруженным глазом видно.

– Ничего не видно. Это только твои домыслы. Два хороших человека неплохо относятся друг к другу. Чего же ты сразу со своими гнусностями?

– Какие гнусности? Да перекрестись лишний раз! Я же про любовь!

– Знаю я твои приемчики: «Про любовь!» Здешний хозяин нашего хозяина в болоте утопит. В ближайшем. Наш здесь пока никто. Не отдаст подполковник дочку за непонятно кого. Так что заткнись и терпи.

– Уже давно не за «непонятно кого». За вполне состоявшегося мужчину. Дворянина. В чем проблемы?

– Как раз папаша-то прекрасно знает, что дворянин этот дутый. А дочку свою обожает. И никогда ее таким сомнительным альянсом не подставит.

– Это все теоретизирование. А есть реальность. Влюбились они. Оба. И ничего ты с этим не сделаешь.

– Сделаю! Не позволю! Во всяком случае, пока. Изыди!

– Ну и ладно. Счастливо оставаться, чистоплюй!

В общем, где-то так. Уснул в полных непонятках, а наутро имелись и другие проблемы.

…Сразу после завтрака проходили испытания «моего» изобретения: договорились, что Егорка и Тихон (а он еще, оказывается, и стрелять умеет) будут на протяжении трех минут палить из штуцеров по двум половинкам здоровенной колоды. Егорка стрелял обычными пулями, а Тихон «моими».

Было видно, что подполковник здорово волнуется, причем я догадывался, что нервничал он по двум взаимоисключающим причинам: ему хотелось и чтобы его верный нукер победил, и чтобы я оказался прав.

«Дрова» были установлены шагах в тридцати от линии стрельбы.

– Не бойсь, ваше благородие, – прогудел своим сочным басом Тихон, отправляясь на исходную, – я барину на охоте всегда ружья заряжал, а уж по такой здоровятине не промахнусь.

– Удачи тебе, – напутствовал я своего ангела-хранителя.

Стрелки стали возле натянутой веревки, еще раз проверили оружие и как по команде дружно повернулись к подполковнику.

– Товьсь! Пали! – зычно проорал Соков.

Да уж! Как пела Алла Борисовна: «Настоящий полковник». Натуральный командирский РЫК.

Шарахнули два выстрела, и стрелки, не сильно интересуясь, как там они попали, стали сноровисто перезаряжать свои ружья. Наверное, излишне говорить, что Тихон успел значительно раньше, мало того, он дал третий выстрел практически одновременно со вторым своего визави. Ну, а четвертую пулю выпустил, когда не прошло еще и двух минут. Больше зарядов не было. Скорострельность оружия с новой пулей уже несомненна. Оставалось проверить поражающее действие.

Колоды принесли и замерили щупом глубину, на которую ушли пули. Понятно, что в случае с новыми боеприпасами результаты были лучше. На четверть.

– Да, Вадим Федорович, – задумчиво протянул Соков, – знатный подарок для армии.

– Надеюсь, вы понимаете, что и дальнобойность такого оружия будет выше. Представьте реакцию противника, когда его атакующие колонны с запредельной дистанции частым огнем обработают наши егеря. А уж потом он получит плотный залп линейной пехоты в упор.

И все это с ничтожными по сравнению с конечным результатом затратами от казны.

– Право, я еще не в состоянии до конца осмыслить то, что видел, и то, что вы сказали… Но впечатляет!

– Это еще не все, Сергей Васильевич. Я почти наверняка успею изготовить некоторое количество пороха, который не дает дыма при выстреле. Немного. Но если взять несколько лучших в армии стрелков, дать им такое оружие с бездымным порохом и научить стрелять из засады.

Представьте: вражеская колонна на марше, а тут из леска в двухстах шагах несколько выстрелов. Причем по офицерам. И дым не выдает стрелка. А?

– С двухсот шагов… – с сомнением покачал головой старый вояка.

– Ну, хорошо, пусть не с двухсот, пусть со ста. Но ведь с такой дистанции наши лучшие егеря будут бить наверняка. Не так ли? И тут же отходить. Не увлекаясь. Например, четыре выстрела из четырех штуцеров – минимум три вражеских офицера уже выведены из строя. Мало?

– Но ведь этих стрелков еще научить нужно будет. Представляете, сколько это выстрелов, сколько изношенных ружей только на их подготовку? И вообще, на подготовку егерей стрелять на большие дистанции… Ведь не привыкли. Это же какие расходы для казны… Я, честно говоря, увлекся вашей идеей и впечатлен ее результатами, но в масштабе государства это все-таки будет стоить огромных дополнительных денег.

То есть такую пулю, конечно, внедрить могут, но стрелять в подобную даль учить не будут. Хоть в скорострельности выиграем, и то ладно.

– Дорого, говорите? – Я не злился, неумение подполковника видеть дальше собственного носа в таких вопросах было характерно практически для всех военных того времени. – Сергей Васильевич, а вы никогда не пытались прикинуть, во что обходится казне каждый убитый или раненый вражеский солдат?

– То есть? Я что-то не совсем вас понимаю. – Соков смотрел на меня с недоумением.

– Да все очень просто. Прикиньте, во сколько обходится империи один обученный солдат-пехотинец: его, вчерашнего пахаря-крестьянина, нужно обучить ходить строем, выполнять команды, стрелять, колоть штыком и многому другому. Сколько на это уходит времени? А все это время его нужно кормить и поить, предоставлять койку, одеяло с подушкой, палатку в походах… Платить офицерам и унтерам, которые его обучают. Так?

– Ну, а как же без этого?

– Никак. Без этого не обойтись. Но вот теперь представьте, сколько по сравнению с этим стоит его ружье и заряды к нему. И то, что один убитый вражеский солдат – это один неубитый наш.

Стоит раскошелиться государству на пару фунтов пороха, фунт свинца и лишний штуцер, чтобы лишний раз русский боец убил врага и сам остался жив?

– Вы, конечно, как всегда, убедительны, – Сергей Васильевич засомневался, – но все-таки мне кажется, что эти убийства из-за угла не очень благородно… Не знаю, как сказать…

– Да и не надо, я вас понял.

Вот, блин, эпоха чистоплюйская!

– Скажите, а когда десять солдат нападают на одного, если уж так получилось, это благородно? Или они не атакуют заведомо более слабого противника из рыцарских побуждений?

– Атакуют, разумеется, но ведь это будет лицом к лицу…

– И что? Убитому от этого легче? Разве погиб он по-честному? Что унизительного в том, чтобы застрелить из укрытия врага, который пришел с оружием на твою землю? Чем это в принципе отличается от атаки из засады?

– Ну, не знаю… Вы, пожалуй, можете убедить меня, но генералитет наверняка воспримет эту идею в штыки.

– Главное – сделать эти самые ружья и научить людей, а там уже…

– Ого! А у нас гости! – перебил меня подполковник.

Я обернулся и увидел подкативший к воротам экипаж доктора Бородкина.

Последние дни в усадьбе

– Вадим Федорович! – Лицо выскочившего из коляски эскулапа просто сияло. – Вадим Федорович, прекрасные новости! Ой, прошу прощения, Сергей Васильевич, – эмоции. Здравствуйте, господа!

– Что случилось, Филипп Степанович! На вас лица нет.

– Ой, сейчас, дайте отдышаться… Поздравьте нас с Вадимом Федоровичем, господин подполковник: пришло письмо из Академии наук. Признано открытие нами нового элемента. Нас приглашают в Петербург для доклада. Каково?

Хозяин усадьбы понимающе посмотрел на меня и слегка улыбнулся. Однако очень тепло поздравил счастливого доктора.

– Так что, Сергей Васильевич, – продолжал заливаться счастливый Бородкин, – я скоро похищу вашего гостя, не обессудьте. Нас ждут в столице.

– Разве бы я посмел препятствовать! Разумеется, поезжайте. Причем у вас будет попутчик.

– То есть?

– А мы тут тоже времени зря не теряли…

Далее последовал рассказ о нашей полевой кухне и ее демонстрация. Впечатление произвело, а реакция была уже привычной.

– Господи! Как просто-то!

– Так что компанию вам составит генерал Бороздин, который поклялся приложить все силы для быстрейшего начала использования данного изобретения в армии.

– Я, к сожалению, с Михаилом Михайловичем знаком очень поверхностно, но буду рад его обществу.

– А как ваши работы по бациллам, Филипп Степанович? – встрял в разговор я. – Вы отсылали результаты в Петербург?

– Разумеется. Но ответа пока нет. Надеюсь, что получим его сразу на месте.

– Я тоже так думаю. Так что будьте готовы – мы с генералом за вами через несколько дней заедем. А чтобы не застать врасплох, заранее пошлем к вам моего Тихона вместе с кухней. Приютите его на ночь?

– О чем речь! Это будет наиболее удобно для всех нас.

– А пока прошу перекусить, – радушно пригласил Соков. – И по бокалу вина. За столом и договорим.

Разговор о нашем предстоящем путешествии действительно продолжился за «перекусом» – непонятно, как назвать данное застолье, ленчем, что ли…

Не знаю, как мне было реагировать. Настя явно огорчилась, узнав о нашей поездке в столицу. Виду старалась не показывать, но было заметно.

Непонятно: расстроиться тоже, глядя на ее погрустневшее личико, или радоваться, что мои надежды небеспочвенны?

В общем, я тоже разволновался и в значительной степени пропускал разговор мимо ушей.

Даже когда девушка нас покинула, мысли о ней продолжали пульсировать в моей голове.

Черт! Надоело! Объясниться, что ли, в конце концов? Ну, приложат меня «фейсом об тейбл», так хоть успокоюсь наконец. А поездка довыветрит эту дурь из черепа. Решено! Сегодня же… Нет, пожалуй, сегодня не стоит. Послезавтра, например. Поближе к отъезду.

Но, как говорится, Бог располагает. И не надо смешить его своими планами.

Я оставил мужчин общаться между собой и хотел пройти в дом, заняться расчетами по поводу еще одной идеи, но по дороге случайно (а может, и нет) встретил Анастасию. Ну не обходить же ее и не проходить мимо молча…

– Вы чем-то расстроены, Анастасия Сергеевна?

– Так заметно? – не стала жеманничать она. – А что, вас это удивляет?

Простенький вопрос. И снова я дурак-дураком. И что, отвечать: «Нет, не удивляет, я прекрасно вижу, что вы ко мне испытываете симпатию и опечалены предстоящей разлукой». Или лучше прикинуться дауном: «Конечно, удивляет, а у вас что-то случилось?» Тьфу! Но девушка сама помогла мне выйти из дурацкой ситуации:

– Разумеется, немножко грустно, что вы уезжаете. Сами же могли заметить, как мне приятно ваше общество, я уже привыкла, что можно поговорить с умным и интересным человеком. Пусть и не в любой момент, когда захочется, но все-таки…

– Если честно, то мне тоже будет недоставать общения с вами…

В общем, разговор завязался, и мне пришлось изменить свои планы по поводу расчетов. Пошли по тропинке в английский парк, беседуя… Да не беседуя – просто занимаясь болтовней.

Но чувствовалось, что оба напряжены и оба чего-то ждем…

Да гори оно все синим пламенем!

– Анастасия Сергеевна, а у вас есть жених?

– Нет. Это удивительно? – Лицо ее слегка порозовело, но она остановилась и смело посмотрела мне в глаза.

– Если честно, то очень. Вы чрезвычайно красивая девушка, умная и, как я понимаю, не бесприданница. (Идиот!) По моему скромному разумению, к вам должна стоять очередь из женихов со всей Псковской губернии.

– Да была у меня за последний год парочка кавалеров, – Настя посмотрела в мою сторону чуть лукаво, – но не очень бы хотелось с ними связывать свою жизнь: один старик сорокапятилетний, другой хоть и вам ровесник, но уж больно… Ну не знаю даже, как сказать. Хлыщ. А теперь… Наверное, у меня вообще женихов не будет…

Ну и все. Или ты вообще баран, господин Демидов, или…

– Анастасия Сергеевна, Настя, а если я попрошу вашей руки у Сергея Васильевича? Вы будете возражать?

– Вы очень интересно построили сей вопрос, Вадим Федорович. – Потенциальная невеста, казалось, была не совсем довольна моими словами. – Вы именно это хотели спросить у меня?

Твою мать! Ну ведь точно: дебил-дебилом, ведь надо же было именно так сформулировать текст фактического предложения руки и сердца! Лох натуральный.

– Нет, – собрался я с духом, мысленно сделал глубокий выдох, как перед принятием сотки спирта, и продолжил: – Я в первую очередь хотел сказать, что люблю вас, что вы самая замечательная, самая красивая и умная девушка из всех, кого я встречал в своей жизни. Прошу понять и простить меня: я не знаю досконально всех условностей поведения в кругу российской аристократии.

– А быть просто человеком вы можете?

– Очень бы хотелось. Но постарайтесь представить мое положение: я практически никто, можно сказать, проходимец. Ни кола, ни двора, ни копейки за душой. Как я могу спокойно и уверенно делать предложение девушке, которую полюбил, если она знатна и богата. Но и молчать перед длительной разлукой тоже не могу – я ведь тогда потом всю жизнь себе не прощу, что струсил и не сказал те, самые важные слова. Вот поэтому и волнуюсь, и, вероятно, выгляжу достаточно глупо.

– Вообще-то есть немного, – засмеялась девушка. – Только это вы зря. В нашей семье достаточно простые нравы. Алеша еще, правда, иногда свой гонор показать хочет, но он еще мальчик. А вы просто попали в неприятную ситуацию. Но ведь мы успели вас узнать за это время. И отец уважает, и брата очаровали – никогда не видела, чтобы он относился к кому-то с таким пиететом. О своем отношении я уже сказала. Так что стесняться вам нечего. К тому же вы спасли меня…

– Умоляю: остановитесь! Анастасия Сергеевна, очень вас прошу не вспоминать этот случай! Ведь я буду думать, что вы всего лишь чувствуете себя мне обязанной. – В зеркало я посмотреть не мог, но просто кожей ощущал, что лицо мое не просто покраснело, а побагровело. – Я ведь помог бы тогда любому человеку, попавшему в беду, прошу вас меня понять…

– Понимаю. Извините. Наверное, вам действительно неприятно было это слышать именно в такой ситуации. Знаете, я вижу, как вам тяжело дается этот разговор, так давайте его закончим. Я не говорю вам «да», но и не отказываю. Мне нужно подумать. Проводите меня в дом.

Возвращались молча. В голове была сплошная чехарда, мысли категорически отказывались собираться в связные предложения. Ничего нет хуже непоняток. Но все-таки на душе полегчало. Я сказал то, что хотел. Дальше от меня ничего не зависит.

– Спасибо вам за прогулку и беседу, Вадим Федорович, – произнесла девушка у дверей, – поверьте, мне было очень лестно услышать ваше предложение.

Я приложился к протянутой ручке, и Настя стала подниматься по лестнице. Потом вдруг остановилась, обернулась и весело посмотрела на меня.

– А знаете, пожалуй, все-таки «да»! – засмеялась и упорхнула, оставив вашего покорного слугу в совершенно обалдевшем состоянии.

Все же первым делом надо выпить, или я вообще сдурею от такой карусели событий.

Но планам моим осуществиться не пришлось – из-за угла дома вынесло оживленно беседующих подполковника и доктора.

– А! Вадим Федорович! Очень кстати, – пожалуй, с вином они слегка переусердствовали, не то чтобы слишком, но легкое подшофе имелось, – вы где пропали?

– Немного погулял с Анастасией Сергеевной.

– И правильно, – приветливо заулыбался Бородкин. – Молодо-зелено, погулять велено. Не с нами же, старыми грибами, разговоры разговаривать, когда такая девушка скучает.

Да, пожалуй, это не «легкое подшофе», когда успели-то?

Что характерно, Соков тоже улыбнулся, и на лице его никакого неудовольствия не отразилось. Да и выглядел он потрезвее эскулапа. Но тому простительно на радостях слегка поднабраться.

– Счастливой дороги, Филипп Степанович, – стал прощаться хозяин усадьбы, – через несколько дней ждите попутчиков.

– С нетерпением, Сергей Васильевич. Вадим Федорович! – протянул мне руку доктор. – Жду!

Не без труда погрузившись в экипаж, гость отбыл.

– Сергей Васильевич, – осмелел я, когда коляска доктора скрылась за пригорком, – очень прошу вас уделить мне часть вашего времени для важной беседы.

– Слушаю вас. – Нет, этот-то совершенно адекватен, вполне можно рискнуть.

– Мне очень трудно начать подобный разговор, вы столько для меня сделали… Очень бы не хотелось, чтобы это выглядело как то, что я злоупотребил вашим гостеприимством. Но сказать я должен…

– Ну, говорите, говорите.

Я поднял глаза на собеседника и с удивлением обнаружил, что тот смотрит понимающе и ободряюще, что ли…

– Сергей Васильевич, я осмелился полюбить вашу дочь. Я понимаю, что это выглядит дерзко и, может быть, неблагодарно с моей стороны, но это случилось. Я испытываю к вам огромное уважение и благодарность, поэтому не смею скрывать от вас мои чувства по отношению к Анастасии Сергеевне. – Я замялся…

– Уважаемый Вадим Федорович, я ценю вашу откровенность, – совсем уже весело заговорил подполковник, – но, по-моему, о вашей взаимной с Настей симпатии во всей усадьбе не догадывались до сих пор только двое: вы и она. Все эти ваши с ней взгляды и румянец на щеках при каждой встрече… В общем, я, как отец, понял все давно. Сначала это меня порядком встревожило. Нет-нет, вы во всех отношениях очень достойный человек… Но вот ваша дворянская грамота…

– Я понимаю… – казалось бы, физически ощущалось, как мое сердце ухнуло если не в пятку, то уж в низ живота точно.

– Ни черта вы не понимаете, – в голосе Сокова почувствовалось легкое раздражение, – я люблю свою дочь, а она любит вас, и, как я понял, взаимно. Вы хоть объяснились с Анастасией?

– Да, только что. – Я не знал, куда прятать глаза от стыда. – Анастасия Сергеевна не ответила утвердительно, но… Обнадежила, что ли…

– Понятно. – Старый вояка с некоторым одобрением отнесся к услышанному. – Вадим, согласись, что в данный момент о свадьбе думать нечего…

Оба-на! Сразу и на «ты», и просто по имени. Я, что ли, в сказку попал?

– Наталья! – Загрохотал по коридорам голос ХОЗЯИНА. – Предупреди барышню, что я к ней сейчас зайду.

Пробегавшая мимо Наташа быстро пискнула что-то вроде: «Не извольте беспокоиться» – и по-быстрому сквозанула к Настиной комнате.

– Пойдем, – приобнял подполковник мое плечо практически по-родственному, – сейчас все поставим на свои места.

Настя, предупрежденная служанкой, приняла нас с относительно спокойным выражением лица, но некоторое волнение все-таки чувствовалось.

– Значит, так, стрекоза, – совершенно в неромантическом ключе начал разговор Сергей Васильевич, – Вадим Федорович только что просил твоей руки. Что скажешь?

– Ты же знаешь мой ответ, отец. Дело за тобой. – Настя была смелее меня, но, черт побери, она не находилась в такой дурацкой ситуации. Хотя это оправдание слабое. Недостойное мужчины.

– Да, конечно, знаю, но хотел бы услышать твой ответ.

– Согласна я. А ты сомневался?

Чертовски хотелось вмешаться, но я в очередной раз находился в ситуации, когда мое мнение не сильно на нее влияло. Согласитесь: не одергивать же мне потенциального тестя, когда речь идет о том, что по большому счету зависит от его решения.

Не урезонивать же мне Настю, чтобы она была повежливее с отцом…

Я уже конкретно съезжал с катушек и, к удивлению своему, очень хотел вызвать кого-нибудь на дуэль. Ну, хоть кого-нибудь. Чтобы сбросить адреналин, что ли…

Вот долбаная эпоха – проникся-таки. Мммать! Точно, дурдом по мне плачет. Горючими слезами.

Сами представьте: оказаться между человеком, которому обязан практически всем, и его дочерью, в которую влюблен по уши. Да еще в момент, когда они «выясняют отношения». И эти отношения касаются меня… Блин!

– В общем, так, – пошел ставить гранитные точки над всевозможными буквами подполковник: – Сейчас о свадьбе думать нечего. Пусть пройдет какое-то время. Но в принципе у меня возражений нет. Если Вадим Федорович после визита в Петербург не передумает и ты тоже, то мое родительское благословение вам обеспечено. Такое решение вас обоих устроит?

Я молча поклонился. Настя повисла на шее у отца.

– Но сейчас, Вадим, я попросил бы тебя оставить нас с дочерью наедине. Других ведь вопросов нет?

– Есть, но они подождут до завтра. Честь имею!

…Следующим утром мы встретились с подполковником как ни в чем не бывало. То есть я-то, конечно, до жути хотел узнать, о чем он там разговаривал с Настей, но, раз уж меня не считают необходимым ставить в известность, переживем. Начинать общение с выспрашивания по этому поводу – себя не уважать. Захочет – сам скажет.

– Сергей Васильевич, – начал я разговор при нашей встрече, – а ваши умельцы смогут изготовить еще пару таких пуль за пару часов?

– Еще бы. – Соков посмотрел на меня с удивлением, он явно ждал другого вопроса. – А зачем это вам?

– Да возникла у меня мысль провести эксперимент, который покажет разницу в дальнобойности между новыми пулями и старыми.

– Через час все будет готово, можете не беспокоиться, я только отдам распоряжения.

– Подождите, еще нужно будет…

А ведь точно – через час все мои пожелания были выполнены: и «лафет» для ружья приготовлен, и мишень. И пули сделаны.

Всего лишь два выстрела…

Я измерил высоту попаданий в мишень и пошел считать.

Мать-перемать! Тяжело жить без калькулятора. Все бы ничего, но квадратные корни брать…

Благо, что из двух: «Я Таня, я дура, но я вот нашла корень из двух». То есть один, четыре, один… А большей точности мне и не требовалось (количество букв в данном предложении про Таню соответствует цифре, если кто не понял).

В общем, получилось, что «моя» пуля бьет почти вдвое дальше.

Когда я познакомил Сокова с результатами своих расчетов, тот, конечно, обрадовался, но особого удивления не высказал: привык старик к тому, что все идеи, исходящие от меня, должны являться успешными.

Если бы я предложил план, как сляпать «на коленке» самолет, то подполковник, разумеется, обрадовался бы, но на его удивление рассчитывать не приходилось.

Договорились изготовить еще несколько пуль для демонстрации генералу и отправки в Петербург, чтобы там не заморачиваться такими мелочами.

Последующие несколько дней я общался в основном с Настей, и понятно, о чем мы разговаривали. Подробностей приводить не буду, ибо это касается только нас двоих.

Удивил подполковник. Такого я даже от него не ожидал.

За день до приезда Бороздина Соков пригласил меня к себе в кабинет:

– Вадим Федорович, вы едете в столицу, жизнь там стоит денег. И немалых. Плюс дорожные расходы. У вас, насколько я понимаю, нет вообще ни копейки…

Это он верно подметил: уже третий месяц я проживал в усадьбе, как в отеле «ол ин клюзив». Деньги мне вообще-то были не нужны, но их отсутствие здорово напрягало: пусть они и без надобности, но, когда имеются, чувствуешь себя спокойней.

– Поэтому прошу вас принять от меня это, – продолжил мой гостеприимный хозяин, протягивая… Вот как описать? Не лопатник – больше, не портфель – меньше. Что-то вроде кожаной папки размером с общую тетрадь. Но толще. – Здесь двести рублей. Немного, но на первое время хватит. Считайте это дружеским беспроцентным займом. Отдадите, когда сможете.

Ну да. Корова в те времена стоила рублей пять-десять, не помню точно. Так что две сотни – сумма немалая. Хотя, с другой стороны, столица есть столица, да и в дороге подрастратиться придется…

– Еще два костюма Тихон уже отнес в вашу комнату, – продолжал подполковник. – Ну и наконец…

Соков взял со стола шпагу, которую я заметил сразу, едва вошел, и слегка недоумевал, что она делает в столь неподходящем месте.

– Владейте! – Старый солдат протянул мне оружие. – Не подобает вам прибыть в Петербург без нее. Надеюсь, что использовать по прямому назначению не придется. Клинок добрый, поверьте.

Я с благодарностью принял оружие, и было чрезвычайно приятно ощутить его тяжесть. До жути захотелось тут же вытащить сталь из ножен и проверить балансировку, подвигаться… Но это было бы несолидно.

Горячо поблагодарил Сергея Васильевича за царский подарок, но тот только махнул рукой:

– И я лично, и Россия вообще уже очень обязаны вам, Вадим Федорович, за то, что вы сделали. Не сомневаюсь, что принесете еще немало пользы и стране, и нашей семье. К тому же принято, чтобы при помолвке отец невесты делал подарок жениху, так что все по традиции. – Подполковник доброжелательно улыбался. – Я вижу, что вам не терпится спокойно рассмотреть и опробовать эту шпагу – ступайте, не стесняйтесь.

Я поклонился и вышел. Паркет коридора просто жег мне пятки: так хотелось поскорее почувствовать оружие.

Кстати, паркетом здесь были застланы все полы. Во всяком случае, там, где мне пришлось ходить. Понятно, что ламинат, линолеум или банальная крашеная ДВП в это время по стоимости оставили бы далеко за флагом самый что ни на есть роскошный паркет, но было очень непривычно. Первое время я прикидывал, сколько стоит покрыть натуральным деревом такую площадь в конце двадцатого века – волосы дыбом вставали.

Ленка в свое время настояла, чтобы у нас в свежекупленной квартире был именно натуральный паркет. Хотя люди значительно более крутые в финансовом плане, чем наша семья, вполне обходились хорошим ламинатом. У меня просто сердце кровью обливалось, когда мы вбухивали в эти деревяшки чуть не половину наших отпускных, а потом пару месяцев на завтрак, обед и ужин в основном было: «Овсянка, сэр!» Ну да ладно. Проехали.

У себя в комнате, разумеется, сразу вытащил шпагу из ножен. Клинок был прост, без всяких украшений. Ни резьбы, ни тем более эмали. Присутствовало клеймо в виде буквы «Р». Это мне ни о чем не говорило, кроме того, что он все-таки изготовлен ФИРМОЙ, а не сельским кузнецом.

Гарда – простая чашка без наворотов, ручка тоже обычная. То есть боевое оружие, а не парадно-выходной атрибут.

Естественно, тут же проверил, как лежит в руке и как чувствуется кончик. Потяжелее спортивной, что и следовало ожидать, но непринципиально. Пальчиками, конечно, не поуправляешь, но кистью запросто. Клинок опять же пожестче, но так иного и не ожидалось. Кстати, и не приучен я был охотиться за «клевками» в перчатку соперника: тренер, земля ему пухом, требовал отрабатывать в основном уколы действительные и надежные. В чем и преуспел. Атака в темп, защита-ответ, оппозиция были моим основным «оружием» на дорожке, а хлещущие через гарду уколы не по мне.

И еще: приучил меня Сан Саныч к простой ручке, а не к анатомическому «пистолету». Причем всем разрешал, а мне – нет. Вот как будто знал… Мелочь, конечно, но в моей ситуации может стать весьма существенной.

Подвигался еще немного со шпагой – вполне. Даже лучше той, что была на арене.

Только потом обратил внимание на костюмы. Один, как я понял, повседневный, а второй типа парадный. Оба темно-серые, но вот чувствовалось нечто более торжественное в одном из них, причем непонятно что. Примерил оба – вроде сидят хорошо и никакого дискомфорта. А ведь портной мерку снимал только один раз, когда шил тот, что сейчас на мне. Мастер, ничего не скажешь.

Кстати, осень на пороге. Чего же мой будущий тесть насчет плаща не озаботился? Придется самому разориться из выделенной суммы. А там и зима…

Остается рассчитывать на какую-нибудь премию от Академии наук или еще откуда-то. Не могут же власти российские не отметить материально «мое» открытие. Хотя бес его знает, как тут у них с этим сейчас…

Кстати! Надо ведь отдариться. Может, свой «Ориент» подполковнику презентовать? У меня же еще «Сейко» имеются. Те, которые у трактирщика отобрал.

Пожалуй, самое оно. Теперь: что делать со всем моим имуществом из двадцатого века?

Я мрачно смотрел на своего верного «Ермака» и понимал, что почти ничего из его содержимого взять с собой в Питер не смогу. Спиннинги были отметены сразу – вообще дурдом получается: сидит «дворянин» на берегу Невы и рыбку удит стеклопластовыми удочками с безынерционными катушками. Рядом желательно плакат: «Я из ГРЯДУЩЕГО».

Подводно-охотничье хозяйство… Тоже не в кассу. Оставлю Лешке, пусть пока поныряет. Дюраль ружья даже демонстрировать никому не стоит. Резину ластов и маски тоже.

Флягу, котелок, вилку и остатки ложки, конечно, прихвачу – алюминий мне еще очень пригодится.

Палатку, спальник и все тому подобное опять же оставляю – на кой они мне? Джинсы, куртку, свитер, майки, носки… Прихватить, что ли? Да, пригодятся.

Ну и осталась мелочь. На уровне по карманам рассовать.

– Тихон! – рявкнул я, высунувшись за дверь.

– Слушаю, Вадим Федорович, – немедленно нарисовался мой ангел-хранитель.

– Пригласи ко мне молодого господина, если он сейчас не занят.

– Не извольте беспокоиться. Сей момент. – Просто удивительно, как быстро и в то же время неторопливо отправился этот мужик выполнять мое распоряжение: вроде идет… да не идет – следует вполне солидно и неспешно, но все равно как-то молниеносно, что ли…

Ну и Алешка прибыл соответственно. Минут через пять.

Блин! Сил нет никаких общаться с парнем, который тебя откровенно боготворит. Просто пожирает глазами. Ну чисто солдат перед генералом. Честно говоря, раздражает. Но приказа так не делать за все время придумать не удалось.

– Добрый день, Алексей Сергеевич. Простите, что вас побеспокоил, но вы, наверное, уже знаете, что я скоро уеду.

Соков-младший молча кивнул.

– Хочу оставить вам свое снаряжение для подводной охоты. Мне оно в ближайшее время будет без надобности, а вы, я вижу, этим делом увлеклись.

– Премного благодарен, Вадим Федорович…

– Алексей, давайте просто по именам, ладно? Ведь мы уже почти родственники.

– Вообще-то да, – улыбнулся парень, – я попробую. Только я ведь тоже скоро уеду. Причем тоже в Петербург. В Дворянский полк. Уже пора. Отец именно об этом говорил со мной в тот вечер, когда вы с Настей пошли гулять, а меня с собой не взяли. Так что у меня осталась парочка охот под водой, а потом я последую за вами.

– Понятно. А в какие войска собираетесь?

– Вероятно, в пехоту. Пока еще не решил. Да и решать не я буду. А вы куда посоветуете?

– Действительно, решать не вам, но если для вас что-то значит мое мнение – или в артиллерию, или в пионеры. Если получится.

Алексей слегка прибалдел:

– В пионеры? Зачем?

Ну да. Мальчишка все-таки. Хорошо, что еще не гусаром себя представляет… Но тогда бы речь шла о Дворянском эскадроне.

– Понимаете, Алексей, артиллеристы и пионеры, как правило, самые образованные из офицеров. Хоть и не самые блестящие по внешнему облику. Сами посудите: насколько больше нужно знать, чтобы правильно наводить пушку или строить укрепление. Я желаю вам стать не «блестящим», а именно образованным. Понимаете?

– Не совсем понимаю. Но верю вам.

Вот мать-перемать! Верит он, видишь ли… Христа, понимаешь, нашел!

– Не надо мне верить, надо понять. Офицер пехоты или кавалерии, несомненно, очень уважаемая должность. Но он только военный. А ведь России нужны не только те люди, которые ее защищают, но и те, которые нечто созидают, верно?

– Не думал об этом, но, пожалуй, вы правы.

– Так вот, пионер может не только редуты строить, но и дома. Так?

Мне уже давно понравилась идея заканчивать ответ на вопрос вопросом. Если не ошибаюсь, в «Семнадцати мгновениях весны» мелькнула. С тех пор эффективно пользуюсь.

– Я подумаю, Вадим Федорович…

– Подумайте, Алексей. – Я вдруг решил пойти дальше. – А еще подумайте, что выигрывать генеральные сражения – мечта генералов. Но вы ведь им не скоро станете. Так ведь? А еще подумайте о том, что на поле этого самого сражения прибудет несколько меньше солдат противника, чем могло прибыть. Или там будет несколько больше наших солдат, чем рассчитывал враг. Как считаете, это скажется на результатах?

– Скажется, конечно, – на лице юноши отражалась явное напряжение – уже хорошо. – Но ведь пехота…

– Пехота всегда и везде решит исход любого сражения, – прервал я Алексея. – Это не обсуждается. Но ей, пехоте, нужно подготовить победу. И не дать ее разгромить в отступлении, и дать ей возможность беспрепятственно наступать. А кто это сделает? Совершенно скромные и незаметные пионеры наведут мосты. Построят укрепления, разрушат пути отступления врагу.

Артиллеристы, в свою очередь, расстроят колонны наступающего противника, добьют отступающего… Но это не ярко, не геройски. А ведь стоит атаки пехотного полка. Не так ли?

– Вадим Федорович… Я не знаю, вы так убедительны, но…

– Прекрасно вас понимаю, Алексей: вы мечтаете ворваться во вражеский строй или первым взобраться на стену крепости. В храбрости вам не откажешь. Но война – это не поединок. И не самоутверждение. Не возможность показать свою храбрость. Война – это смерть. Никакой романтики в ней нет. И задача офицера, которым вы собираетесь стать – не погибнуть геройски, а нанести противнику максимальный урон и при этом остаться живым. Чтобы завтра снова убить или помочь убить врага. И снова выжить. А потом, когда закончится война, построить заново тот самый мост, что вы взорвали, препятствуя неприятелю. Теперь вы меня понимаете?

– Теперь, кажется, да, – у парня явно зашевелились извилины в нужном направлении.

– И ладно. У вас будет время подумать. А пока… Я все-таки оставляю свое подводное снаряжение вам, ладно?

– Почту за честь. Может быть, еще нырну разок-другой…

…Бороздин прибыл через два дня. Демонстрация новой пули произвела на генерала сногсшибательное впечатление, а когда он узнал, что я еще и офигенный химик… просто стал коситься на меня, как на инопланетянина.

И тут трудно его не понять: столько изобретений и открытий от одной личности… Кого угодно заставит задуматься.

Тихона, как и договаривались, отправили к доктору вместе с кухней. И вот она, последняя моя ночь в этой усадьбе. Последняя рядом с моей невестой, с которой я даже ни разу еще не поцеловался…

А на самом деле хотелось не столько поцеловаться, сколько обнять. Прижать к себе нечто родное и любимое перед расставанием. Просто прижать и кожей, через одежду ощутить, что кому-то нужен и необходим.

Терпеть не могу прощаться, а уж тем более описывать это. С Настей тяжело простились вечером, я ее даже попросил не вставать утром, чтобы лишний раз не видеть слез – куда там, пришлось еще лишних полчаса убеждать, что люблю, а не хочу поскорее избавиться. Дурдом какой-то!

В общем, все. Поехали мы с генералом сначала за Бородкиным, а потом…

Кстати, Сергей Васильевич мне еще и Афину отвалил с барского плеча. Теперь у меня кроме крепостного Тихона еще и лошадка имеется. Так, глядишь, вообще помещиком-мироедом в этом мире заделаюсь. Да уж…

К барьеру!

Бороздин с первых же минут стал выспрашивать по поводу нашего с доктором открытия.

– Ну, как вам объяснить, Михаил Михайлович, это видеть надо. Йод на вас вряд ли впечатление произведет, да и времени у нас нет, чтобы в лаборатории Филиппа Степановича развлекаться. А вот этот металл, – я протянул Бороздину алюминиевую вилку, – вас, может, и удивит.

Далее уже стандартное удивление и расспросы. И мои, зачастую неуклюжие, попытки прекратить обсуждение этой темы.

– Понимаете, я этот металл привез из Китая, но современной науке мало иметь образец, нужно описание процесса его получения. И чтобы по этому описанию тот же результат получился у других ученых.

Я почти уверен, что знаю, как получить это вещество из обычной глины…

– Как так из глины???

– Именно из глины. Глина – руда этого металла. Я уверен. Но, чтобы доказать это, мне нужна хорошая лаборатория. Надеюсь, что Академия наук таковую предоставит.

Через полчасика подсадили доктора с его скарбом, ну и… Поехали, в общем.

Как там было у Макаревича: «Вагонные споры – обычное дело, когда уже нечего пить…» «Пить» у нас, само собой, было, но не заниматься же этим сразу. Да и не очень удобно. А пока разговоры, разговоры, разговоры…

Генерал практически сразу определил тему как самый старший из присутствующих: война с турками. Не возражать же! Мне было бы интереснее пообщаться с Бородкиным на предмет наших дальнейших планов в науке, но приходилось считаться с реалиями данной поездки и чином генерал-лейтенанта.

Мне-то ведь по большому счету совершенно по барабану, что там творится на Дунае и в его окрестностях. Не могло мое появление в этом мире что-нибудь всерьез изменить. Война продолжится еще полтора года, скоро вроде должен заболеть и умереть Каменский, ему на смену придет Кутузов и поимеет турок в своем обычном стиле: с минимальными потерями. Могу слегка ошибаться, но что-то в этом роде. У истории чудовищная инерция, и раздавленная в рассказе Брэдбери «И грянул гром…» бабочка на самом деле не могла всерьез на ход этой самой истории повлиять. Я могу. Но в перспективе. Если хотя бы один из нас троих доедет до Петербурга, то сброшенный мной камешек наверняка стронет лавину. Это вам не бабочка. Но пока еще ничего не изменилось. Пока я еще только еду в столицу…

Вспомнилось: «Штирлиц ехал в Берлин, он ехал работать…» Ну чисто про меня. А ведь работы еще…

Кстати, а вы ездили на комфортабельных туристических автобусах в туристические путешествия? Мягкие кресла, ровный в основном асфальт… На котором часу раздражать начинает? На втором? На четвертом? И это еще как минимум с музыкой, а то и с видеофильмами.

А тут, понимаешь, только собеседники. И карета, хоть и рессорная, но уж совсем не мягкое кресло международного автобуса, летящего по магистрали…

Ну, то есть ягодицам не очень комфортно. А если верхом?..

Представьте себе, как Д’Артаньян скакал от Бретани до Парижа? Кошмар! Я в карете уже умучался.

Начало темнеть, мы давненько обогнали Тихона с кухней, и на благо постоялый двор все-таки встретился.

Так себе зданьице. Но все же можно переночевать в горизонтальном положении. Да и горячего на ночь глядя поесть.

Внутри достаточно пусто, но парочка молодых мужчин в статских мундирах имелась. И уже явно успела поддать.

Мы заняли отдельный стол, наскоро перекусили, и генерал с доктором отправились к себе в комнаты. Черт меня дернул задержаться. Захотелось еще с коньячком покайфовать придурку… Да и Тихона нужно было дождаться.

– Рад приветствовать в местном клоповнике благородного человека! – подошел ко мне один из посетителей постоялого двора. Я молча кивнул, и пришлось сделать приглашающий жест в сторону стула присутствующего за данным столом.

– Разрешите представиться: Кнуров Сергей Аполлонович. Местный помещик. С кем имею честь?

Я представился.

– Какими судьбами в наших краях? Я, извините, о вас не слышал.

Пришлось опять лепетать про Америку и путешествие через полглобуса. Сглотнул. Но тут же, как водится, стал интересоваться по поводу всевозможных заграниц. Когда услышал о том, что я был гостем Сокова, лицо моего собеседника слегка напряглось. Или мне показалось?

– Не желаете партию в фараон? При дорожной скуке ведь хочется развлечься? – Ух ты, как глазки хищно разгорелись!

Фигушки! В преферанс я бы вас еще раздел, а во всякие непонятные игры – увольте. Нет, «преф» – это вещь. А я прошел очень неплохую школу: работал в военном училище и играл с офицерами. Это фирма! Потом научные сотрудники, когда мы садились играть, слушая про то, что моими партнерами раньше были «звезднопогонники», покровительственно ухмылялись… Но расплачивались исправно. Хоть и удивлялись. Сильно удивлялись.

Про фараон я помню только: «Тройка, семерка, туз». Не более. Не буду.

– Благодарю за приглашение, но в карты не играю. Вообще предпочитаю надеяться только на себя самого, а не на удачу. Извините. К тому же и спать уже хочется.

– Не уделите нам с господином Рыльским, – мой собеседник указал рукой на своего товарища, – еще несколько минут? По бокалу вина хотя бы. Оно удивительно неплохое для такой придорожной дыры…

Ну что же. Крепче спать буду…

– Благодарю вас. С удовольствием.

Хотя никакого удовольствия, находясь в данной компании я, честно говоря, не испытывал. Не знаю почему. Оба собутыльника были типичными холеными дворянчиками, оба выглядели в высшей степени аристократически, может быть, даже слишком. Не исключено, что именно эта нарочитая, вычурная их «дворянскость» и производила довольно неприятное впечатление. А еще «букет» из запахов парфюма и пота. Было им лет по двадцать пять – тридцать, практически ровесники, но в прическе Кнурова уже прорезались заметные залысины. Хотя женщинам такое зачастую нравится. К тому же, повторюсь, в облике обоих совершенно конкретно чувствовалась ПОРОДА. Таких хоть в сермягу одень – без ошибки узнаешь человека высшего света.

– Как погостили у Соковых? – начал разговор Кнуров.

– Благодарю вас, замечательно провел время.

– Странно, я слышал о подполковнике и его семье весьма нелестные высказывания. Особенно по поводу гостеприимства его имения.

– Сергей Аполлонович, – постарался быть вежливым я, – если вы хотите, чтобы наша беседа протекала со взаимным уважением, то попрошу вас высказываться о хозяевах дома, который дал мне приют, только в хорошем смысле. Тем более что вы сейчас говорили в смысле дурном о моем будущем тесте.

Ну и кто меня за язык тянул? Идиот – он и в девятнадцатом веке идиот. Я сразу понял, что накачал себе на голову проблемы. И немалые.

Тут как бы следовало написать: «Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в глазах сверкнула ненависть…» Не бывает так. Ненависть не может «сверкать в глазах», чувства передает все-таки мимика лица, мгновенная, долесекундная, но именно она.

Лицо Кнурова осталось невозмутимым, но ненавистью и злобой от него полыхнуло вполне однозначно…

– Тогда за вашу невесту! – поднял бокал уже вполне захмелевший Рыльский.

– Я бы не стал на твоем месте поздравлять господина Демидова с такой партией, Александр Игнатьевич. – Этот самый Аполлоныч обращался к другу, а смотрел в глаза мне. Я и отреагировал соответственно:

– Простите, я пока не очень разбираюсь в правилах хорошего тона российского дворянства, но вы позволили себе пренебрежительно высказаться относительно девушки, которую я люблю. И которая согласилась стать моей женой. Потрудитесь либо объясниться, сударь, либо взять свои слова обратно.

Я понял, что проиграл. Я сделал именно то, чего от меня и добивались. Непонятно только, зачем это понадобилось данному лощеному дворянчику. Жить ему, что ли, скучно?

Этот мерзавец, которому я уже был готов вколотить его мерзкие слова в глотку вместе с зубами, выразил на своем лице полное удовлетворение и начал вещать:

– Я, сударь, всегда отвечаю за свои слова и всегда готов привести доказательства им. Но когда меня об этом просят вежливо. Вы стали не просить, а требовать. Требовать от меня ничего нельзя. Поэтому вы должны извиниться за ваш повышенный тон в обращении ко мне. Тогда, вероятно, останетесь живы.

– Я сформулировал свою просьбу предельно вежливо, так что вы либо приведете доказательства своих слов, либо…

– Милостивый государь, – этот господин стал общаться со мной предельно официально, – вы, как я понимаю, обвинили меня во лжи. Поэтому будьте любезны либо принести извинения, либо приготовьтесь к тому, что наши разногласия будут разрешены металлом.

Эка загнул. Уважаю! Но убью на хер. Все именно к этому и идет. Вот ведь отъехал на пятьдесят верст от усадьбы… Но отступать некуда.

– Немедленно принесу вам извинения, как только вы соизволите объяснить свои грязные намеки (гулять так гулять – отступать все равно некуда) по поводу моей невесты.

– Я? Грязные намеки? – Мой визави был просто счастлив, услышав эти слова, он даже и не надеялся, наверное, поиметь такой повод. – Милостивый государь, вы отдаете себе отчет, что обвиняете меня во лжи?

– Именно так! Я обвиняю вас во лжи или требую доказательств. – Один хрен, от дуэли уже не отвертеться, но пистолеты мне как-то не особо приятны в данной ситуации. Да и в любой другой тоже.

Теперь выиграл я. Официальный вызов прозвучал именно с его стороны:

– В таком случае соизвольте выбрать оружие. Понадеетесь на крылья случайности пули или выберете клинок?

– Не беспокойтесь. Выбираю шпагу, – на лице Кнурова немедленно нарисовалось совершенно нескрываемое удовлетворение.

– Рад вашему выбору. Мой секундант, – кивнул он на Рыльского.

– Завтра утром я представлю своего. А сейчас позвольте откланяться. Честь имею!

Да уж. Продуктивно провел вечерок! Будет завтра генералу «С добрым утром!». И действительно, еще до завтрака я поспешил ввести его превосходительство в курс сложившейся ситуации.

Сначала Бороздин впал в шоковое состояние:

– Вадим Федорович, вы с ума сошли! Я вам решительно запрещаю драться! На всех нас сейчас возложена важнейшая миссия, вы не имеете права!

– Уважаемый Михаил Михайлович, – я постарался быть как можно более убедительным, – отказаться уже совершенно невозможно. Затронута честь моей невесты: если я не заставлю мерзавца ответить за свои слова, то мне останется только застрелиться. Вы считаете иначе? К тому же миссия наша практически не пострадает: вы уже везете и кухню, и пулю, а Филипп Степанович – материалы по нашим научным исследованиям. И в военном министерстве, и в Академии наук со всем этим наверняка разберутся.

– Да как вас вообще угораздило ввязаться в ссору с этим Кнуровым? Вы совершенно не производите впечатления забияки…

– Простите, но я сам в полном недоумении. Этот человек совершенно недвусмысленно меня провоцировал. Я не понимаю, почему…

– Я понимаю, – мрачно бросил молчавший до этого доктор.

Тааак! Опять сюрпризы! Мы дружно повернулись к Бородкину и вопросительно уставились на него.

– Понимаете, – эскулап смотрел на нас несколько виновато, – я не знаю этого господина, но год назад слышал от господина Сокова, что к Анастасии Сергеевне сватался некто Кнуров… Ему было отказано. Причем достаточно резко. Я не помню причин, но Сергей Васильевич был очень возмущен тем, что этот человек посмел просить руки его дочери.

Теперь все более-менее вставало на свои места. Понятно, что этот чмошник взбеленился при знакомстве со своим «счастливым соперником». Понты взыграли. Решил отомстить Насте и Сокову посредством меня. Но чего же так опрометчиво? Жизнь ведь на кон ставит…

– Все понятно, – сумрачно промолвил генерал, – отступать вам, конечно, нельзя, Вадим Федорович. Я пойду к этому господину в качестве секунданта, поединок должен состояться, но будьте уверены, что при его неблагоприятном исходе я дойду до государя, и этот чертов бретер отправится в Сибирь. Вы фехтовать-то умеете?

– Довольно сносно, не беспокойтесь.

– Хорохоритесь? Хотите меня успокоить?

– Успокоить хочу, несомненно, – довольно весело (и без особой натуги весело), ответил я. – Вам будет спокойнее, если я скажу, что обыгрывал в поединках мэтра Жофре, который обучает искусству владения шпагой сына Сергея Васильевича?

– Вы серьезно?

Нет, блин! Я вот сейчас поприкалываться решил!

– Совершенно серьезно. Не торопитесь меня хоронить, Михаил Михайлович.

Лицо генерала слегка просветлело.

– Хорошо, ждите моего возвращения. – Бороздин обозначил легкий кивок и вышел.

Перед дуэлью принято приводить свои дела в порядок. А что мне было приводить? Наследством распорядиться? А каким?

Так и пульсировала в мозгах фраза из «Того самого Мюнхаузена»: «Я улетаю налегке…»

Правда, не совсем – задурил девчонке голову и в кусты. В смысле – в небытие… Мне там все по барабану будет, а ей как с этими проблемами оставаться?

Но слова совершенно не складывались. Сидел, думал, придумывал…

В общем, получилось только: «Прости! Я не мог поступить иначе».

…Поединок состоялся через час на пустыре за трактиром. На традиционное: «Предлагаем закончить дело миром» – последовали традиционные же отказы от обеих сторон.

Отсалютовали друг другу клинками и встали в позицию.

– Начинайте! – совершенно генеральским голосом подал сигнал Бороздин.

Ну, понеслось!

Стойка у Кнурова фронтальная, что не есть «гуд» для него. Значит, в движении я буду выигрывать. Но расслабляться нельзя – не на «дорожке». Каждая ошибка может стать последней – не до пяти уколов «играем».

Так, легкие батманы по моей шпаге… Один… Второй… Сейчас или через раз будет жесткий удар по клинку и атака…

Ну, так и есть: шмякнул со всей дури, которую может обеспечить кистевое движение, и вперед!

Оба-на! А ведь не попался! Влет остановился, увидев мой перевод и пляшущее перед глазами жало клинка. Умеет, паразит, кое-чего!

Ладно, будем аккуратнее, мне по-любому проигрывать нельзя, я этого гаденыша должен сделать обязательно.

– Что отступаете, сударь? – подал голос мой противник.

– Прекратить разговоры во время дуэли! – Это уже громовой рык генерала.

Мне-то пофиг, но, в самом деле, ты, раз уж ввязался в «блаародный» поединок, соблюдай правила.

Дистанцию он держать, конечно, не умеет и агрессивен, весьма агрессивен. Причем свои «цели» обозначил весьма недвусмысленно: низ живота и лицо.

Ну, дурак натуральный: я ведь уже показал, что кое-что умею. Тебе бы жизнь свою поберечь, а не стараться охолостить или изуродовать Настиного жениха…

То, что я не позволяю ни приблизиться, ни оторваться от себя, уже стало здорово раздражать моего соперника. Нервничает, по морде лица заметно – очень хорошо, лишь бы мне глупость какую не сделать.

А может, сделать? И с мастерами такое проходило, чего же на этом не попробовать?

Слегка разорвав дистанцию, я стал делать махи шпагой в девятой позиции. То есть непредсказуемо и медленно вращать клинком то от себя, то к себе.

Типа приглашаю, атакуй!

Такое пробивается на раз короткой атакой с близкой дистанции – защиту взять не успеешь, с чуть более дальней – только атакуй – сразу получишь «защиту-ответ». Так что рискованно для обоих, но если поймать момент…

Мой визави поверил первому варианту: стал понемногу сближаться, надеясь пробить прямым выпадом любые мои попытки защиты. И пробил бы. И защиту, и мою грудь.

Но, как говорится, «меня этому учили»: наиболее беззащитным фехтовальщик является перед самой атакой или сразу после ее безуспешного завершения.

Он слишком приблизил свой клинок к моей груди и не представлял масштаба дистанции: я ведь специально это организовал. А теперь, перед самой его атакой, началась моя – жесткий удар по его шпаге в выпаде. Удар и выпад слились в одно движение, и сталь вошла в левое плечо моего противника.

Я немедленно отскочил назад и отсалютовал.

– Серж, у вас кровь! – поспешил вмешаться Рыльский.

– Ерунда, царапина, – со злостью отозвался этот долбаный бретер. – Продолжаем!

А ведь не умен: небось, в самом деле, подумал, что я его случайно зацепил. Ну так сам себе дурак: продолжаем так продолжаем. Надо мной не каплет, а вот из тебя уже течет…

Кнуров тоже это понимал и попытался форсировать события: скачок-выпад, с двумя переводами. Я просто сделал три шага назад – не дождешься! Пока я сам этого не захочу.

Показ контратаки – и мой соперник был вынужден убраться на исходную.

Теперь кончик его клинка заплясал совершенно угрожающе: явно сейчас будет пан или пропал. Зря. Видали мы лилипутов и покрупнее…

Ну да, типа задергал меня в наскоках-отскоках и пошел… Нарвался на оппозицию (оппозиция – укол навстречу, наносимый одновременно со взятием защиты). Получил уже в правое плечо. Неглубоко, правда, – умеет останавливаться, чувствуя провал в атаке. Добить его сейчас проблем не составляло: стоило мне перейти в совершенно простую и «дубовую» флешь-атаку стиля «бешеный таракан», и все – выковыривай клинок из груди или из горла.

Но приезжать в Петербург с «трупом на шее» мне как-то совершенно не улыбалось. Там и без этого проблем хватит. Маршрут Псков – Петербург – Сибирь совершенно не вязался с моими планами.

Я отступил и поднял свою шпагу кончиком в небеса. Так этот паразит, даже не дождавшись реплик секундантов, снова атаковал. Ну, то есть быстро сократил дистанцию шагами и сделал выпад. Торопится, гаденыш. Интересно: если бы я лажанулся и не успел, ему бы прилетело за нарушение правил?

Я стою и салютую, а этот притырок атакует противника, не находящегося в боевой позиции… Да на любых соревнованиях за такое черную карточку вручают. А тут все-таки дуэль… Ведь чуть меня не распорол. Успел я отступить и стать в стойку. Пуганул атакой с захватом клинка – ушел супротивник достаточно легко, но я ведь и не ставил перед собой задачи его немедленно проткнуть – просто восстановил нормальную ситуацию и оклемался от его подлости.

Ну что же, выхаживаем дальше. Опять и снова держу дистанцию и жду – время работает на меня. На лице Кнурова не просто ненависть – существительного в русском языке не найти, чтобы выразить его чувства: я, мерзавец такой, посмел оказаться не чмом болотным, а, образно говоря, отхлестать его по харе, как мальчишку. Он, мать-перемать, замыслил меня изящно и красиво отыметь в этой дуэли, а получилось накося выкуси. Не привык к такому данный пациент…

Снова атака (думал, что у меня глаз замылился).

А вот и все: шаг назад, и моя шпага под небольшим углом направляется в атакующую руку. Дальше Кнуров сам, всем своим весом и скоростью выпада, насаживает свое предплечье на мой клинок. Просто чувствую, как сталь касается кости.

А я вам не Мать Тереза – слегка доворачиваю рукоятку шпаги и слышу звериный вой. Больно? А то!

Не подумайте, что я садист вообще или в данном конкретном случае в частности. Но жить хочется, а непосредственно после «протыка» мой соперник не выпустил из руки свою шпагу. А оно мне надо? Хрен знает, может, он от злобы на данный момент берсерком стал и впорет свой клинок мне в пузо… Ну его на фиг, такие эксперименты – ты шпажку положь, а после этого я уже буду гуманистом по самое не могу.

Оружие противника упало на траву, и я выдернул свою шпагу из руки мстительного неудачника.

– Стоп! – загрохотал генеральский бас. – Дуэль окончена!

Вот тебе и здрасьте! А извинения? А взять свои слова обратно? Я чего ради все это затеял? Чтобы клинком в «мясо» потыкать? Но нарываться нельзя: я в местном «Дуэльном кодексе» разбираюсь как в теории относительности, то есть кое-что слышал, но не более. К Кнурову уже спешил Бородкин. Интересно, а с дуэлянтов за медицинскую помощь врачи что-то имеют? Или в поединках сплошной альтруизм?

Мамочки! Как много я еще не знаю об этом времени!

Мой визави уже стоял на одном колене, лицо его было бледным (а чего еще ожидать при таком кровопускании).

Доктор, подскочив к нему, махнул в мою сторону рукой: вали, мол, отсюда, ты уже сделал все, что мог…

Я отошел к генералу.

– Михаил Михайлович, я ничего не нарушил?

– Все замечательно, уважаемый Вадим Федорович, – лицо Бороздина было весьма довольным, – в такой ситуации этот мерзавец не посмеет больше ни слова произнести в адрес Анастасии Сергеевны. А вот если бы вы его убили… В общем, было бы весьма нелегко отвести от вас карающую «руку правосудия», несмотря на все ваши заслуги перед Россией.

Очень хотелось спросить по поводу кнуровской шпаги: не является ли она моим трофеем?

Но раз не предложили, попрошайничать не буду…

Мы с генералом вернулись в трактир (или как там это заведение называется) и попросили хозяина подать завтрак. Теперь можно и подкрепиться – проникающее ранение в пищеварительный тракт мне больше не грозит.

Минут через пятнадцать к нам присоединился доктор.

– Да уж, господин Демидов, – начал он, – теперь ваш соперник сможет в правой руке держать только ложку. Да и то нескоро. Вы умудрились перерезать несколько сухожилий вблизи кисти руки. Совсем немного до лучевой артерии не достали. Можно сказать, что своей шпагой вы орудовали с точностью хирурга.

– Действительно, молодой человек, – не преминул заметить Бороздин, – вы не устаете удивлять: сначала ваши военные усовершенствования, потом я узнаю о научных открытиях, а теперь еще выясняется, что и фехтуете вы здорово. Причем весьма необычно, я такого стиля никогда не видел.

Ну, естественно: теперь снова сочинять про мифического испанца-мастера. Как же надоело все время врать! А ведь это еще цветочки. Академики в Питере из меня душу вынут, чтобы разобраться, как я до таких открытий дошел…

– Так я же не скрывал, что умею орудовать клинком, Михаил Михайлович. А насчет остального – в дороге есть время подумать, во всяком случае, я именно так привык бороться со скукой.

– Прошу прощения у вашего превосходительства, – это зашел Тихон. – Мне с кухней уже отправляться или погодить?

Мы с генералом вопросительно посмотрели на доктора.

– Я уже освободился. Необходимая первая помощь оказана, а неподалеку живет мой коллега. Хозяин трактира отправил за ним человека. Я сделал все необходимое, чтобы этот мерзавец не умер в ближайшее время, а дальше у меня нет ни малейшего желания задерживаться здесь ради него.

– Поезжай, Тихон, – махнул я слуге рукой, – мы скоро отправимся следом.

Петербург

И снова дорога… Я для разнообразия и для «закалки» своего седалища часа с полтора сопровождал карету верхом. Афина уже привыкла к новому хозяину, да и я к лошадке здорово привязался – чудесная животина.

Пейзажи вокруг все те же: лес, поле, луг и снова что-то из перечисленного ранее в произвольном порядке. Хотя хорошо еще, что не степь от горизонта до горизонта или не барханы…

Тогда вообще впору взвыть от тоски. А ведь живут же всевозможные кочевники и на таком рельефе. И всю свою жизнь, возможно, не видят ничего, кроме бескрайней плоской земли и горизонта.

Я, когда из армии увольнялся, поехал за проездными документами в Калининград. Вместе с сослуживцами. Домой хотелось неимоверно ПОСКОРЕЙ. А тут мне ребята из Казахстана и говорят:

– Мы сегодня не поедем, переночуем на вокзале, а завтра съездим посмотреть море…

Я просто офонарел тогда: ну море и море, чего ради него еще целые сутки здесь кантоваться, когда в родной дом хочется лететь, как на крыльях… Просто даже мысли не приходило в голову, что можно дожить до двадцати лет и ни разу не видеть моря… А вот не у всех, оказывается, бабушки в Риге и Калининграде имелись. И тети в Севастополе…

И так сплошь и рядом: что для одного человека обыденность, для другого экзотика. Но и любая экзотика имеет тенденцию очень быстро становиться обыденностью. И это знаешь наперед: очень интересно было бы проплыть пару дней по Амазонке или ее притокам, посмотреть на антарктических пингвинов в их родной среде обитания, побывать в Австралии или в цветущей весенней тундре… Да мало ли еще ландшафтов, которые я никогда не видел и не увижу. Но знаю наверняка: надоест достаточно быстро и потянет назад, к этим самым лесам средней полосы, к глинистым дорогам, черт их совсем побери в дождливую погоду, к речкам, в которых ловится не пиранья, не апараима или мормирус, а обычные плотвички и окуньки. Родина она и есть Родина.

Когда я пересел с седла в карету, доктор с генералом весьма оживленно обсуждали перспективы полевой медицины и санитарии в армии. Два Боро (Бороздин и Бородкин) достаточно легко нашли общий язык, и Филиппу Степановичу удалось убедить своего собеседника, что именно микробы являются причиной многих болезней и небоевых потерь среди личного состава.

Что приятно – получить генеральскую поддержку еще и в этом вопросе дорогого стоит.

Хотя… Мама дорогая! Что же я натворил!! Идиот, дебил в третьем поколении!!!

– Филлип Степанович, – встрял я в разговор, – я вас очень прошу после доклада в Академии не публиковать результатов своих исследований в научных журналах или где-то еще. Да и содержание самого доклада нужно будет подкорректировать.

Две пары недоуменных глаз уставились на меня.

– Вадим Федорович, я вас не понимаю. – Голос доктора слегка дрогнул.

– Да и я, признаться, тоже, – генерал посмотрел на меня вопросительно, – объяснитесь, пожалуйста.

– Конечно. Эти исследования являются стратегически важной информацией. Для наших будущих врагов важной. Ведь Россия воюет все последние годы. Отношения с той же Францией опять не самые положительные и грозят стать еще более плохими. Так?

– Нну, пожалуй…

– При промышленном потенциале, который сейчас подчинен Бонапарту, узнав о результатах наших исследований и поверив им, а они проверят и поверят, мы сделаем армии будущего врага просто царский подарок. Европейцы очень быстро, в отличие от нас, внедрят открытия глубокоуважаемого Филиппа Степановича в жизнь и в войска. Это у них уменьшатся небоевые потери и увеличится процент выздоровевших раненых. В большей степени, чем у нас, верно?

– Простите, господин Демидов, – эскулап нервно поджал губы, – но я врач и…

– Вы русский? – уже психанул я и слегка повысил голос, – вы слышали, что я только что сказал? Как врач, можете сколько угодно лечить раненых и больных солдат противника, но, как русский, вы не имеете права заведомо усиливать армию врага. Я не прав?

Оба задумались. Уже хорошо. Пора добивать.

– Филипп Степанович, поймите, ваш приоритет в открытии никуда не денется. В своем докладе и статье можно сделать самые общие, но, несомненно, революционные для развития новой отрасли науки вещи. Просто не надо пока касаться прикладной роли вашего открытия, понимаете? С этим нужно прийти к военному министру и начальнику медицинского департамента военного министерства. Убедить их просто издать приказы по войскам. А приказы не обсуждаются.

– Да, молодой человек, – хмуро заговорил Бороздин, – возразить вам сложно, но осуществить секретность… Кстати, вероятно, относительно полевых кухонь и новых пуль та же петрушка?

– Ну а вы как сами думаете?

– Думаю, что вы правы. Но не представляю, как можно осуществить секретность в масштабах всей армии.

– Полной секретности, разумеется, не будет, но если просто не хвастаться нашими достижениями, то все равно Россия получит значительный выигрыш во времени: пока враг узнает, пока поверит, пока задумается, пока решит… Ну и так далее.

На эту тему и проговорили до самого Пскова.

Промышленный шпионаж тогда (или сейчас?) присутствовал в самом зачаточном состоянии. Секретность – аналогично. Разве что «секретные гаубицы» Шувалова вспоминаются, которые на самом деле были хуже несекретных.

В общем, если не «звонить» на всю Европу о наших открытиях и изобретениях, то можно быть относительно спокойным на предмет того, что вороги о них прознают и немедленно внедрят – не та держава пока Россия на научном «глобусе», чтобы целенаправленно вынюхивать здесь «что эти русские еще нового придумали».

В псковской гостинице «причесали» доклад доктора в области микробиологии и медицины, а также обсудили с генералом, как можно произвести «презентацию» кухонь на колесах и новых пуль эффектно, но без излишней помпезности.

А с динамитом, гремучей ртутью и прочим я уж сам разберусь. Дали бы только нормальную лабораторию.

Вообще-то должны предоставить, ведь два элемента новых, это вам не фунт изюма. Перспектив еще накидаю… По-любому заинтересуются, на эту тему беспокоиться не стоит.

А еще через несколько дней мы въезжали в Санкт-Петербург.

Разумеется, я не ожидал увидеть светло-серые параллелепипеды новостроек спальных районов, трамваи и автобусы… Но чтобы город был до такой степени непохож на тот, который я знал и любил! Ведь просто вообще ничего знакомого!

Деревянные халупы на окраинах, это понятно, но центр! Ни одного знакомого здания даже на Невском. Ни тебе Казанского собора, ни Александрийской колонны, про рвущихся с поводьев коней Клодта на Аничковом мосту вообще говорить нечего. Исаакий совершенно непохож на себя…

Понятно, что всего этого в данный момент и быть не могло, но сознание просто отказывалось верить, что я приехал в Северную Пальмиру. Хотя разум пренастырно мне твердил: «А чего ты ожидал?» И все равно…

…Генерал отправился на проживание к кому-то из своих друзей, а мы с доктором сняли квартиру на Фонтанке. Очень приличный двухэтажный дом с садом. Поселились на первом этаже.

Визит в Академию решили нанести завтра, а пока устраивались на новом месте жительства и писали письма.

Вот по поводу написания писем хотелось бы сказать отдельно. И очень хочется исключительно в матерной форме.

Какой мерзавец додумался писать этими идиотскими гусиными перьями? Сколько, блин, у них тысячелетий было от изобретения письменности? Ничего другого придумать не могли?

В общем, я испоганил два листа бумаги, извазюкал все пальцы в чернилах, плюнул и втихаря от Бородкина достал свою шариковую ручку. Вряд ли тут перлюстрацией всей личной переписки занимаются, а в случае чего отопрусь привычно – из Китая. А перьевую ручку нужно «изобретать» в срочном порядке.

Но это ведь не все. Хоть я и штудировал у Сокова в усадьбе правила нынешней русской грамматики, это ведь теория…

Русский язык и так состоит практически из исключений и неправильных глаголов. Грамотно говорить, а тем более писать на нем может только, во-первых, родившийся в русской семье, а во-вторых, учившийся в советской школе, где грамотность долго и нудно вколачивалась в «спинной мозг» до состояния, когда рука пишет вне зависимости от головы, и, что характерно, грамотно пишет.

А тут совершенно нереальный «русский», с его «ерами», «ятями», «ижицами». Над каждым словом по минуте думать приходилось. Но «сваял» все-таки два письма: Сергей Васильевич в случае чего поймет, а Настя простит.

На следующее утро отправились в Академию. Доктор уже не раз говорил, что мы находимся под патронажем члена-корреспондента Кирхгофа и обратиться по прибытии должны именно к нему.

Я все время, с момента получения данной информации, находился в полушоковом состоянии: Кирхгоф был физиком и чего-то там открыл, был Кирхгоф, который вместе с Бунзеном «родил» спектральный анализ. Не исключено, кстати, что это один и тот же человек – не помню. Но они (или он) вроде не русские, немцы. Что еще за Кирхгоф?

Выяснилось достаточно быстро. Но не просто. Когда мы с доктором перешагнули порог Академии наук, непременно нарисовался некий служка на предмет «Чего изволите?».

– Нас ожидает господин Кирхгоф, – со сдержанной гордостью изрек Филипп Степанович.

– Не извольте беспокоиться, – немедленно отреагировал местный блюститель и испарился.

Прошел час. И если бы я не отловил ту же физиономию, с которой мы беседовали до этого, то возможно, мы с Бородкиным просидели бы в вестибюле Академии до темноты.

– Сударь! – окликнул я сквозящего мимо чиновника. – Вы доложили о нашем прибытии господину Кирхгофу?

– Константин Сигизмундович сейчас занят, – на меня посмотрели просто как на «тварь дрожащую», – вас известят, когда господин член-корреспондент освободится.

Ах ты ж, сука! Они что, эти чинуши, всегда и везде одинаковые?!

– Милостивый государь, – я постарался быть предельно корректным и не настучать в табло этой канцелярской крысе в данный конкретный момент, – вот письмо. Письмо, подписанное президентом Академии, где нас с коллегой немедленно, вы слышите, НЕМЕДЛЕННО вызывают в Петербург и где предписывается НЕМЕДЛЕННО сообщить о своем прибытии господину Кирхгофу. Я уже час назад поставил вас в известность о нашем прибытии. И что? Вы уже доложили господину члену-корреспонденту?

Увидев подпись на бумаге, данное чмо моментально «потекло». Чтобы кровь с такой скоростью отхлынула от физиономии… Это что-то! У гипсовых скульптур жизни в лицах больше.

– Прошу прощения, ваше…

– Без чинов. Проводите нас куда следует и доложите.

– Не извольте беспокоиться, прошу за мной.

Ведь просто «на цирлах» поскакал указывать дорогу. А он как минимум коллежский регистратор, а стало быть, дворянин. Тьфу ты, елки! Неужели уже тогда народ мельчать начал?

Лаборатория Кирхгофа была на втором этаже, и чинуша, просочившись за дверь, вынырнул оттуда меньше чем через минуту. И не один. Вместе с ним вышел мужчина лет сорока.

– Здравствуйте, господа! Очень рад вас видеть! Кирхгоф Константин Сигизмундович.

Мы с Бородкиным тоже представились.

– Вы так молоды, – на лице будущего академика выражалось нешуточное удивление, когда он пожимал мне руку.

– Это временно, – отшутился я.

– Пожалуй, вы правы, – улыбнулся в ответ ученый. – Примите оба мои поздравления с вашим замечательным открытием. Европа пока не очень-то обращает внимание на работы русских химиков, но теперь, я надеюсь, ситуация несколько изменится. Уже получено поздравление из Лейпцига, а с течением времени, уверен, отреагируют и другие ученые.

Мы с доктором, не сговариваясь, ответили поклонами.

– Ваш доклад, – продолжал Кирхгоф, – я назначу на завтра, в два часа пополудни, если не возражаете. А пока не изволите ли пройти в лабораторию?

Мы с удовольствием согласились.

Помещение было достаточно просторным и светлым. Посуда и оборудование произвели на меня впечатление удручающее, я просто поразился, как, работая с таким вот примитивом, можно было совершать фундаментальные открытия. А вот у доктора просто глаза разгорелись при виде подобного «богатства». Все относительно… Ну ладно, придется учиться работать с тем, что имеется: «За неимением гербовой пишут на простой».

– Над чем в данный момент работаете? – не преминул поинтересоваться Бородкин у хозяина лаборатории.

– Исследую крахмал, – приветливо ответил ученый и поспешил поделиться с благодарным слушателем результатами последних экспериментов. – Понимаете, я обнаружил, что если прокипятить его раствор….

Понятно. Гидролиз, катализ и так далее… Совершенно не представляю, как можно исследовать биополимеры, когда еще нет ни формул, ни малейших понятий о строении вещества, ни метрической системы… Атомные массы тоже еще не определены. Просто в голове не укладывается: КАК??? Но ведь работали. И получали результаты. Те результаты, благодаря которым существуют наука и техника двадцатого века. Совершенно банальные вещества и устройства, которые окружают нас на пороге третьего тысячелетия, созданы благодаря многолетнему кропотливому труду тысяч и тысяч ученых, использовавших совершенно примитивные приборы и устройства. Мысленно снимаю шляпу перед этими титанами науки.

– Вадим Федорович, – слегка обиженным голосом оторвал меня от мыслей член-корреспондент, – вам неинтересно?

– Прошу прощения, я просто в некотором ступоре от вида вашей лаборатории. Мне приходилось работать либо в аптеке, либо в домашней лаборатории любезного Филиппа Степановича – а тут такая роскошь!

Мое объяснение вполне удовлетворило ученого, он даже слегка разрумянился от гордости.

– Да уж, лаборатория очень неплоха, и, вероятно, первое время она будет предоставлена в ваше распоряжение. Если вы, конечно, примете наше предложение здесь работать. Кстати, вы, простите, где обучались?

– Увы, нигде, кроме как в той самой аптеке. Я самоучка.

– Весьма странно, – слегка посмурнело лицо химика, – нет образования?

– Увы.

– Тем не менее, – поспешил прийти мне на помощь доктор, – смею вас уверить, что господин Демидов очень грамотный химик и изобретатель.

– Еще и изобретатель? – удивленно вскинул брови Кирхгоф. – А позвольте полюбопытствовать…

– Прошу меня простить, уважаемый Константин Сигизмундович, – поспешил ответить я, – но при всем уважении к вам не могу пока рассказать о своих изобретениях – они касаются военного ведомства. Надеюсь на ваше понимание.

– Ах, вот как? Вы положительно удивительный человек, Вадим Федорович. Но понимаю. Ладно. А над чем планируете работать?

– Если помните, то кроме йода мы прислали вам образец нового металла…

– Конечно, помню. Удивительное вещество, но не было описания его получения.

– Вот именно. Образец достался мне готовым вместе с информацией о том, что в Китае его выделяют из глины. Именно этим мне и хотелось бы заняться.

– Разумно. Не ознакомите ли со своими планами?

– С удовольствием. Итак, исследовав сам металл, я, как наверняка и ваши коллеги, работавшие с присланным образцом….

Дальше я поведал, как планирую выделять алюминий из каолина. Было, разумеется, громоздко и дорого. Но надежно. Потом, правда, тот еще геморрой с очисткой, но бокситно-криолитовое сырье обрабатывать по тем временам – анреал полный. Не говоря уже о том, что я не знаю, ни как выглядит это самое промышленное сырье двадцатого века, ни как здесь оно называется. Придется через натрий или калий пытаться.

– Вполне обоснованно, – выслушав меня, промолвил Кирхгоф. – Проблемы технического характера, конечно, будут, но перспективно. Скажите, а у вас нет больше образца данного металла? Присланный вами настолько невелик…

– Есть, извольте. – Я раскрыл саквояж и протянул вилку, специально захваченную для такого случая. Надо было видеть, как разгорелись глаза ученого!

– Вадим Федорович! Я от имени Академии наук прошу разрешения приобрести у вас данное изделие. Уступите? Вам с господином Бородкиным и так будут выплачены премиальные за открытие йода, но лишние деньги ведь не помешают?

Хороший подход. Наконец-то! Сколько же содрать с российской науки? И продешевить не хочется, и рвачеством заниматься неудобно… У меня, кстати, еще фляга и котелок имеются, но на них отдельные планы.

– Уважаемый Константин Сигизмундович, я в принципе готов подарить Академии эту вилку, но все-таки жизнь в столице требует некоторых средств, которых у нас с господином Бородкиным негусто…

– Не беспокойтесь, – перебил меня ученый, – кое-какие средства найдутся. Но я оценил ваш великодушный жест.

Не могу решить сейчас точно, но думаю, что рублей двести совет вам выплатит. Ваши премиальные – тысяча на двоих. Кроме того, вам будут предложены должности адъюнктов, а это сто рублей в месяц. Не так уж и мало, согласитесь.

Ну, вообще-то ничего, жить можно. И даже приодеться к зиме.

– Благодарю, ваши условия меня вполне устраивают.

– Замечательно! Теперь вы, Филипп Степанович, – Кирхгоф повернулся к доктору, – я догадываюсь, над чем вы хотите работать, но хотелось бы услышать это из ваших уст…

Бородкин уже, по-моему, стал слегка обижаться, что все внимание членкора было обращено на меня, но мгновенно оттаял, услышав вопрос.

– Если есть такая возможность, то хотелось бы заняться исследованиями бацилл – эта тема меня очень заинтересовала и обещает неплохие перспективы в медицине.

– Ну что же, именно так и думал. Признаться, ваши работы меня несколько изумили сперва, но потом, поразмыслив, я понял, что в этом скрывается нечто многообещающее. Даже планирую с вами сотрудничать, если не возражаете.

– Ну что вы, почту за честь, – зарделся доктор.

В общем, все разрулилось к вящему удовольствию всех сторон.

Наши с Бородкиным доклады на следующий день прошли на ура. Ну для нас, во всяком случае. Честно говоря, чувствовалось, что некоторые профессора не очень радовались появлению таких выскочек из провинции, как мы с Бородкиным. Но против фактов не попрешь: вот он йод, вот пропись его получения, что подтверждено экспериментально, вот описание его свойств. И никуда от этих фактов не деться.

С микробиологией было чуть посложнее, но отчеты предоставлены и не опровергнуты. Тема есть и сулит еще много при ее разработке. Так что в открытую возражать никто не стал.

…А на следующий день началась рутина: выпросить батареи, дающие достаточный ток, посуду и все остальное… Неделю убил на создание материальной базы для дальнейшей работы. И то только благодаря содействию Кирхгофа.

Вот, кстати, немец натуральный, но русский больше, чем основная масса исконно русских по происхождению щелкоперов, сидящих на своих креслах и чуть ли не целенаправленно создающих препоны.

Но дело двинулось. Чтобы получить королек алюминия, у меня ушло две недели: это вам не уравнения реакций, правильные и «зачетные», на бумажке писать. Умучался вусмерть.

Потом очистка, переплавка… И наконец-то около грамма «вменяемого» алюминия получилось. Все, можно подавать полноценную заявку на «открытие».

Высокие визиты

А еще через пару дней заглянул Бороздин. Он и раньше появлялся, но особо не распространялся на предмет продвижения идеи полевых кухонь и новых пуль, а вот на этот раз выдал сразу:

– Вадим Федорович, завтра нас с вами ожидает военный министр!

Нормально, да? Вот так «с разбегу об телегу» – сразу к министру. Меня его превосходительство раньше мог предупредить?

– Простите, Михаил Михайлович, а почему так срочно? Я совершенно не готов…

– Перестаньте! – Генерал улыбался во все тридцать два зуба. – Какие ваши планы это нарушает?

– У меня, извините, работа в лаборатории, – я замялся, – и там же некоторые вещества, которые стоит продемонстрировать его высокопревосходительству…

– Хорошо, я заеду за вами часом раньше, и мы успеем заглянуть в ваше «святилище науки» за образцами.

Молодец! Настоящий вояка: раз-два, вперед!

– Извините, но все не так просто. Эти вещества нужно подготовить и отмерить, чтобы демонстрировать самому министру. А это не час и не два, понимаете?

В результате поехали мы на следующий день налегке. В случае чего – расскажу. Заинтересуется – попросит подробностей и назначит еще одну встречу…

Интерьер военного министерства не поражал. То есть никакой особой роскоши. Все было очень солидно и добротно: мраморные лестницы, паркет, барельефы… Но это не давило на психику и не заставляло чувствовать себя той самой тварью дрожащей, пришедшей просить милостыню.

После доклада Бороздина адъютанту о нашем прибытии, тот немедленно отреагировал: «Вас ожидают!» – на минуту заскочив в кабинет министра для доклада, распахнул перед нами двери.

Барклай совершенно не напоминал себя в монументе возле Казанского в Ленинграде-Петербурге: человек и человек. Наград на нем, конечно, было навешано немало, но это не «мишура» – каждый свой орден, каждую медаль этот человек получил за сражения. Сражения, которые как минимум не проиграл.

Я немножко робел, зная, с каким великим человеком мне предстоит общаться. Честно говоря, я, так же как сам Александр Сергеевич, который Пушкин, ставил Михаила Богдановича Барклая де Толли выше Кутузова, перед которым преклоняюсь. Князю Смоленскому было легче – он был русским. То есть, в отличие от Барклая, носил русскую фамилию.

Военный министр встал и пожал нам руки. Вполне среднего роста оказался. Ну, совершенно не эпичен. Не то что на памятниках.

Ведь в Риге, как мне бабуля рассказывала, испокон веков стоял постамент именно ему возле Кафедрального собора на Эспланаде. (Тогда это был планетарий в парке Райниса.) А ведь сам памятник был, пылился и окислялся где-то, но почему-то в советское время на Невском Барклай стоял, а в Риге – фигу.

Кстати, во времена моего исчезновения из двадцатого века уже шли споры по поводу восстановления фельдмаршала на положенное ему место. (Я по привычке следил за событиями в Латвии.) Но пока лишь споры. Так же как насчет Петра Великого…

Его памятник стоял ранее на месте нынешнего памятника Свободы, построенного в годы между мировыми войнами, но сама «бронза» сохранилась. И некто Гинзбург, достаточно богатый, как я понимаю, человек, памятник выкупил, отреставрировал и добился права выставить хоть на время в одном из парков Риги. Потом пришлось убрать, поскольку «на время».

Но я видел фотографию. Это был не Медный всадник: никакого порыва вперед, ничего подобного – Победитель, спокойно въезжающий в покоренный город.

Да, от такого действительно можно озвереть. И запретить навеки. Что и было сделано. Но я отвлекся…

– Наслышан о вас, господин Демидов. – Голос был практически без акцента. – И спешу принести горячую благодарность от лица всей русской армии. Ваши изобретения трудно переоценить. А вы к тому же еще и блестящий ученый, наслышан, наслышан…

Я достаточно смущенно поблагодарил.

– А стишками не балуетесь? – улыбнулся Барклай. – Неужто появился в России второй Ломоносов?

– Если честно, ваше высокопревосходительство, то бывает, но получается не очень.

– Оставьте титулование, Вадим Федорович, – вы не на докладе. Меня зовут Михаил Богданович. Договорились?

– Почту за честь, Михаил Богданович.

– Вот и хорошо. Над чем сейчас работаете в Академии?

– Совсем недавно закончил очистку нового металла от примесей.

– Какого металла? Еще один новый элемент? – Лицо генерала выражало искреннее удивление.

– Совершенно верно. Удивительный и ни на что не похожий металл. Уверен, что за ним будущее. Но пока он слишком дорог. Значительно дороже золота, хотя его соединения у нас под ногами – например, обыкновенная глина.

– Ничего не понимаю: если он есть в глине, то почему дорог?

Да уж. Беседа о химии с военным… С темы надо «спрыгивать».

– Судите сами: чтобы получить меньше золотника этого вещества, у меня ушел месяц непрерывной работы в лаборатории.

– Вот это да! Очень бы хотелось взглянуть на это чудо.

– У меня есть слиток, вывезенный из Китая, но он в Академии. К сожалению, Михаил Михайлович пришел с вашим приглашением слишком неожиданно – я не успевал заехать за образцами. Имея время, мог бы продемонстрировать вам вещества, представляющие для армии значительно больший интерес, чем алюминий.

– Что, еще что-то изобрели? – в глазах военного министра совершенно явно зажегся неподдельный интерес. Он даже не обратил внимания на слово «алюминий».

– Осмелюсь предположить, что весьма полезное для войск. Например, порох, который практически не дает дыма при выстреле…

– Чтооо! – Ничего себе, сколько эмоций! – Порох без дыма? После всего о вас слышанного не смею не верить. Но разум отказывается.

– В самом деле, Михаил Богданович, – вступил в разговор Бороздин, – господин Демидов мне это показывал: мгновенная вспышка и почти никакого дыма.

– Я должен это видеть! Завтра же! – Барклай был совершенно непохож на того хладнокровного «немца», которым его принято изображать в советском кино.

– Простите, Михаил Богданович, но завтра – рано. Я создал еще одно вещество, многократно превосходящее порох по взрывчатой силе, но мне надо подготовить его для демонстрации. Можно дня через три?

Так. Еще один смотрит на меня как на Мефистофеля. Может, я действительно зарвался, выливая такой поток новшеств?

– Вадим Федорович, это уж слишком. Вы не шутите?

– С вами? Шутить таким образом? Разумеется, нет. Я – химик, подумавший о возможности создания нового класса взрывающихся веществ. Понимаете, идея у обоих одинаковая: внести в корпускулу новых порохов ту часть селитры, которая позволяет гореть внутри ствола ружья или пушки пороху обычному. Я провел много экспериментов. Большинство привели к неудаче, но в двух случаях получилось. Никакой мистики.

– Да. Понимаю. – Барклай задумался. – А не могли бы вы продолжить свои изыскания именно в этой области дальше? Ведь новый металл уже получен. Чем вам не тема для дальнейшей работы?

– Мы с Вадимом Федоровичем, – снова вмешался генерал-лейтенант, – говорили на этот счет по дороге в Петербург. Он меня убедил. Так же, как в случае с новыми пулями и кухнями, опасно. Такие работы нужно проводить в обстановке строгой секретности, иначе наши будущие враги могут взять их на вооружение и в результате нам будет больше вреда, чем пользы.

– Так что вы предлагаете? – Министр был слегка оглоушен обрушившейся на него информацией.

– Разрешите, Михаил Богданович? – Я уже слегка осмелел и решил озвучить свою идею. – В Академии мне приходится делать регулярные отчеты о ходе своих работ, и хотя у меня нет никаких поводов подозревать коллег в двурушничестве, но опаска имеется. Это ведь стратегическая информация, за которую многие государства согласятся заплатить немалые деньги. Где гарантия, что кто-то из тех, через кого проходят протоколы моих исследований, не польстится? Пусть вероятность и не очень большая, но она есть, не так ли?

– Есть, конечно. – Барклай посмурнел.

– Поэтому-то я проводил все работы по порохам между делом. Сам. Без помощников. Но для армии такие масштабы ничего не значат. Для производства нужны прописи синтеза, а я их не делал. И не собираюсь в ближайшее время. Раз уж так случилось, что вы знаете об этом, Михаил Богданович, то, если имеется такая возможность, я хотел бы работать в войсках, а не в Академии.

Образно говоря, челюсти обоих генералов шмякнули по паркету. Еще бы – закрытый оборонный НИИ, иначе говоря, «шарашка», в начале века девятнадцатого…

– Я правильно понял, что вы просите о переводе вас из Академии наук в армию? – наконец смог выдавить из себя министр.

– Совершенно верно. Так будет значительно надежней и спокойнее. К тому же у меня есть задумки не только по изготовлению взрывчатых и некоторых других веществ, но и по их боевому применению.

– Хотите работать с минерами, я не ошибаюсь?

– Именно так, Михаил Богданович.

Барклай задумался. Было видно, что ему непросто принять решение по столь неожиданному предложению.

– Сделаем следующее: через неделю проведем испытания изобретенных вами веществ. Хоть я практически не сомневаюсь в их результате, но принять официальное решение смогу только после этого. Был рад знакомству с вами, Вадим Федорович, надеюсь, что оно продолжится, а сейчас прошу меня извинить – день министра расписан по минутам. Вас известят по поводу времени и места. Честь имею, господа!

Аудиенция закончилась и, будем надеяться, была небесполезной.

…Всю неделю я пахал в лаборатории, как папа Карло. Если с порохом проблемы, возникавшие при его изготовлении, были уже решены раньше, то нитроглицерин создавал их одна за другой. Вот хотя бы: где взять осенью лед? Пришлось обойтись влажным нашатырем – ничего, тоже температуру снижает. Потом разделение фракций… И это при самых «веселых» перспективах в случае малейшей ошибки. Справился, в общем. Имелось граммов пятьдесят пороха и две динамитные шашки. Для первого раза достаточно.

Заехали за мной непосредственно в Академию, и некий неразговорчивый штабс-капитан протянул пакет с приглашением следовать за ним.

До места добирались около часа, там уже ожидал Барклай с группой офицеров и генералов – человек пять.

После обмена приветствиями и представления вашего покорного слуги присутствующим перешли собственно к демонстрации. Сначала порох: я поставил на демонстрационный столик, прихваченный с собой, сначала тигель с обычным черным порохом и поджег – ну и все как ожидалось: клубы дыма. После этого образец своей «бездымки».

Вспыхнувшая от фитиля и мгновенно сгоревшая кучка порошка особого впечатления на военных не произвела: любопытно, конечно, но не более.

Перешли собственно к стрельбе. Сначала солдат бабахнул из обычного ружья – тоже все ожидаемо, не первый и не сотый раз офицеры и генералы такое видели.

Пришла моя очередь. Укрепленное на специальном лафете ружье я зарядил предварительно рассчитанной порцией и попросил всех отойти. Я не особенно беспокоился, но, черт его знает, вдруг ошибся, и ствол разорвет. Ну, с богом!

Потянул за шнур, пшикнуло дымом от замка, и треснул выстрел. Именно «треснул». В сравнении с грохотом привычного боезапаса звук был совершенно иной. «Острый», что ли. Легкий белый дымок тут же рассеялся, и в толпе наблюдавших явно раздались удивленные вскрики. В общем, сработало.

Было видно невооруженным глазом, что извилины присутствующих военных заскрипели, пытаясь поскорее осмыслить все выгоды, которые может принести армии такое новшество.

– Ну, Вадим Федорович, – подошел ко мне Барклай, протягивая руку, которую я не преминул пожать, – сверх ожиданий! А я ведь знал, был уверен… Но все-таки пока своими глазами не увидишь… Браво!

Ко мне стали подходить и поздравлять остальные генералы и офицеры. Теперь на их лицах читалось неподдельное уважение. А ведь еще несколько минут назад я в их глазах был обычным «шпаком».

– Благодарю за поздравления, господа, – слегка срывающимся от волнения голосом произнес я, – но это не все, что я хотел сегодня продемонстрировать.

– Да, я помню, – кивнул министр. – Вы что-то говорили о новом взрывчатом веществе для мин.

– Именно. Посмотрите. – Я вытащил из мешка динамитную шашку размером… С крупный банан. – Какой разрушительной силой может, по-вашему, обладать такой заряд?

– Смотря для какой цели, – пожал плечами майор в форме пионерных войск (черный воротник с красной выпушкой), – как заряд для мины – совершенно недостаточен.

– Вот сейчас и сравним. – Я вытащил и вторую шашку. – Здесь обычный пороховой заряд. Как видите, по объему заряды равны. Я попрошу у вас полчаса терпения для подготовки демонстрации.

Полчаса мне были благосклонно предоставлены.

Сначала установил пороховой и завалил его горкой щебня, метрах в тридцати – динамит. Условия аналогичные. Нервно все-таки: как скажется в очередной раз «генеральский эффект», или, говоря по-научному, закон Мэрфи?.. Нет, не все прахом, конечно: бездымка уже свое дело сделала, но хотелось бы добить окончательно…

Сначала поджег шнур от порохового заряда, а потом бегом к новому. Обошлось без дурацких сюрпризов, и шнур весело задымился.

Все! У меня секунд тридцать. Бегом и вприпрыжку!

Еще не добежав метров десяти до стоявших в ожидании «представления» армейцев, услышал за спиной глухое «бубух» – сработала пороховая мина. Значит, если я все правильно рассчитал, успею.

Едва я присоединился к группе наблюдающих, сработало. Даже отдышаться не успел.

ШАРАХ! Опять было звонко. А с расстоянием ошибся – долетели кое-какие камешки и до нас. Надо было подальше свою мину относить или окопчик для генералов-полковников вырыть.

Но зато эффект…

В ушах звенело еще долго. Думаю, что не только у меня. Но, несмотря на это, представители армии российской не преминули подойти ко мне и начать расспросы. Причем в первый момент обалдение настолько овладело военными, что заговорили они чуть ли не все одновременно, вопреки всякой субординации. Я молчал. Наконец до присутствующих дошло, что они слегка погорячились. Гомон смолк.

– Господин Демидов, – начал уже тот, кто имел на это неоспоримое право, – а этим веществом можно снаряжать пушечные гранаты?

– Увы, ваше высокопревосходительство, – в последний момент я спохватился и не назвал Барклая по имени-отчеству, как он просил в приватной беседе – при подчиненных ему генералах и прочих это было бы сверхнаглостью, – это вещество слишком чувствительно, чтобы помещать его в артиллерийские боеприпасы – будет рваться в стволе пушки. Его можно использовать только в минах.

– Ну, в минах можно использовать и порох, просто положить побольше, – вставил тот самый майор-пионер.

– Разница есть. Во-первых, представленный вам заряд имеет значительное превосходство перед пороховым по компактности. Так? Значит, чтобы, например, взорвать опору моста, по которому собираются переправляться вражеские войска, требуется значительно меньший вес. Вес, который легко унесет один минер. Сравните с бочонком пороха – его-то придется тащить нескольким солдатам.

Далее: у данного вещества… Как бы это сформулировать? «Дробящие» свойства многократно превосходят обычный порох. Заряд разнесет в щебень крепостную стену там, где порох эти камни только пошевелит. Понимаете?

– Конечно, – задумался Барклай, – но осада крепостей – дело настолько редкое, тем более подведение мин под стены…

– Да не это главное…

– Я понял, – оборвал меня Михаил Богданович, – поговорим позже.

Кстати, правильно сделал, что не дал мне распеться соловьем – мудрый мужик все-таки.

Дальше были изъявления уважения в мой адрес со стороны господ генералов и штаб-офицеров. На том их Барклай и спровадил. И пригласил меня вернуться в Питер в своей карете.

– Вадим Федорович, – начал генерал, как только карета тронулась, – то, что вы продемонстрировали, действительно представляет для армии огромный интерес. Но почему вы не хотите продолжать свою работу в Академии?

– Видите ли, ваше…

– Михаил Богданович, – прервал меня министр, – мы ведь теперь не в компании моих подчиненных. Итак?

– Понимаете, Михаил Богданович, я бы не беспокоился в случае, если бы речь шла только о моих чисто научных изысканиях. Но работы имеют, согласитесь, стратегическое значение. Человек слаб. А человек умный зачастую недоволен своим жалованьем. Да и неумный тоже. Разве не так?

– Увы. Так. И что же?

– То, что хоть у меня нет ни малейших подозрений на предмет моих коллег по научной работе, но я не стал бы ручаться, что никому из них никогда не придет в голову мысль передать основные идеи моих разработок представителям страны, которая может оказаться в будущем нашим врагом.

Барклай услышал меня и задумался. Надо добивать. Черт! Как верно и хлестко высказался в свое время Юлиан Семенов устами «папаши Мюллера»: «Знают двое – знает свинья».

– Михаил Богданович, поймите: я должен отчитываться о своей работе чуть ли не ежедневно. Значит, получение столь нужных для войск веществ можно проводить только в «дополнительное время». А где я его возьму? К тому же…

– Подождите, – прервал меня Барклай, – если военное министерство пришлет приказ не контролировать ваши работы…

– Вы подпишете мне смертный приговор. В лучшем случае. Я бы на месте заинтересовавшихся разработками посольств ныне дружественных государств меня бы просто выкрал. Ну, то есть по башке чем-нибудь тяжелым в темном переулке, связать и доставить в соответствующее посольство.

– Вы не сгущаете краски? – Было видно, что мои аргументы заставили заволноваться даже невозмутимого «немца».

– Отнюдь. А если и сгущаю. Вы готовы рискнуть? – Я уперся взглядом в глаза полководца. – Я ведь не более чем человек. Я боюсь, например, боли. Пытки не выдержу. А ведь тот, кто меня похитит, не остановится перед такой «мелочью», если от этого будет зависеть судьба его страны. Разве не так?

Вот елки-палки! Что, разыграть собственное похищение со счастливым избавлением? Только тогда поверит Барклай наш де Толли?

Честно говоря, у меня уже сложился план подобного мероприятия: отправить Тихона нанять «варнаков» для нападения на меня, покромсать их в «стружку» и представиться жертвой заговора.

Вроде необходимость отпала. Въехал военный министр в ситуевину.

– Пожалуй, вы правы: работы безопаснее проводить непосредственно в армии. Я подумаю, как это лучше устроить.

Уже хорошо. Делаем новый «вброс».

Я рассказал о наших с Бородкиным трудах в области микробиологии и вытекающих оттуда санитарии, гигиене и асептике. Генерал, немного посомневавшись по поводу первопричин болезней, все-таки проявил себя разумным человеком и оценил перспективы уменьшения некровавых потерь в воюющей армии. Договорились, что Филиппа Степановича оформят и в медицинский департамент военного министерства без отрыва от работы в Академии наук.

Барклай довез меня до дома в своей карете, после чего мы простились, договорившись, что я буду ждать от него вестей.

А через два дня вечером в дверь нашей квартиры постучали. Тихон открыл и проводил в гостиную, где мы с доктором кайфовали после трудов праведных с бутылкой хереса, ротмистра конной гвардии.

– Господа Демидов и Бородкин, если не ошибаюсь? – чопорно поинтересовался офицер.

– Именно так, – отозвался я, вставая с кресла. – С кем имеем честь?

– Ротмистр лейб-гвардии Конного полка Нехлюдов. Имею к вам поручение.

– Слушаем вас, господин ротмистр.

В ответ наш посетитель молча протянул конверт.

– Благодарю.

– Ответа приказано не ждать. Честь имею, господа! – Кирасир кивнул, щелкнул шпорами, развернулся и удалился.

Я пока находился в некоторой прострации: еще бы, чай, не каждый день офицеры лейб-гвардии мне письма притаскивают.

А вот доктор держался молодцом, аж завидно…

– Вадим Федорович, вскройте же конверт. Что там?

Я очнулся и, пренебрегая всякими условностями типа специального ножа для конвертов, надкусил бумагу в углу и оторвал краешек. Вытащил письмо.

Мы с Бородкиным чуть лбами не стукнулись, пытаясь прочитать его поскорее.

Уважаемые господа Демидов и Бородкин.

Буду рад встретиться с вами в Зимнем дворце сего года тринадцатого ноября в три часа пополудни.

Благосклонный к вам

Александр.

Упс! Не пришлось бы любезного Филиппа Степановича отпаивать чем-то покрепче хереса…

– Вадим Федорович, – обалдело прошептал эскулап, – нас что, приглашает к себе император???

– Ну да. А чему вы удивляетесь? Мы с вами как-никак «светила европейской науки» – почему бы государю с нами не познакомиться?

– Нет, но все-таки…

– Филипп Степанович, успокойтесь – да, визит к самому царю – это, конечно событие, но это случилось. Так что готовьтесь к нему и перестаньте нервничать.

– Легко вам говорить. – Краски на лице Бородкина сменяли одна другую просто как в мультике: багровая – розовая – белая – салатовая… И по новому кругу…

– Прекратите психовать! – В конце концов не выдержал я. – Выпейте еще хереса и идите спать, Филипп Степанович. Ночь вас успокоит.

– Думаете?

– Уверен.

– Кстати, а почему вы так спокойны? Для вас визит к монарху – обыденность?

Вот ведь зараза! Вот инфекция! У самого поджилки трясутся от предстоящего визита, а он еще что-то анализировать пытается…

Будем выкручиваться.

– Вы слышали то, что я вам сказал? Мы с вами, Филипп Степанович, совершили научные открытия, которых нет и не было за всю историю российской науки. С точки зрения Европы, во всяком случае.

Император не чужд всему этому. И он ценит престиж России во всем. Разве не так? Что же вас удивляет?

– Не знаю. Вы, конечно, логичны, но предстать перед государем… Наверное, позже я привыкну к этой мысли, но пока прошу извинить мою нервозность. Пожалуй, действительно стоит выпить еще.

– Несомненно. Причем этой бутылки нам не хватит. Тихон!

– Слушаю, ваше благородие, – немедленно «встал передо мной, как лист перед травой» мой опекун.

– Вот тебе деньги, – протянул я слуге три рубля, – сбегай к Чусовому в трактир и попроси для меня вина, он знает какое. Бутылки четыре. Со сдачи возьмешь гривенник себе.

– Премного благодарен…

– Подожди. Учти: сначала принесешь вино нам, а потом пойдешь пропивать свой гривенник, понял?

– Не извольте беспокоиться, Вадим Федорович, все исполню в точности, – поклонился и немедленно смылся выполнять приказание.

– А не много ли нам четырех бутылок будет? – с сомнением в голосе спросил доктор.

– Да кто же нас заставляет все сегодня выпивать? А запас никогда не помешает. За каждой бутылкой, что ли, Тихона гонять. Так что пока разлейте по бокалам то, что осталось, и будем потихоньку привыкать к мысли о встрече с императором.

Вино как раз заканчивалось, когда вернулся Тихон.

– Так что, ваше благородие, – слегка смущенно начал он, – я шесть бутылок принес. И там семга свежая была – тоже прихватил. Извиняйте на этом.

Ну не золото у меня слуга? Чисто Швейк. Умница.

Блюдо с нежно-розовыми ломтями рыбы было немедленно поставлено на стол. Рот тотчас же наполнился слюной и, судя по всему, ощущения доктора не сильно отличались от моих. Я понимаю, что херес под рыбу – это моветон, но если очень хочется?

– Так что, я могу быть свободен? – робко спросил Тихон.

– В кабак торопишься? Ступай, – улыбнулся я.

– Ни боже мой. Я с собой водочки взял. На кухне буду. Если что – покличьте.

За пару часов мы с Филиппом Степановичем под неторопливую беседу «уговорили» еще две бутылки и очистили блюдо от лососины. Пора было ложиться, но сначала я решил проверить, как там дела у моего Планше на кухне. Проверил…

Перефразирую великого комбинатора: «А ваш дворник довольно-таки большой пошляк – разве можно так нажираться на гривенник?» Кстати, тоже о Тихоне сказано.

Мой слуга сладко спал, сидя за столом, на котором стояла порожняя бутыль внушающих уважение размеров. И пустая тарелка – чем закусывал, непонятно. Что характерно, спал тихо – никакого тебе храпа. Сплошное умиление.

Будить его я не стал, раздевать и укладывать баиньки тоже. Утром ему сделаю внушения, а пока пусть продрыхнется.

Втык после пробуждения я сделал Тихону спокойно и «без души» – на самом деле никакой злости по отношению к нему не испытывал, к тому же сам дал добро на попойку, а границ не установил – вот мужик и оторвался до полного изумления. Даже слегка жалел распекаемого – вполне заметны были мучения перебравшего организма. Пришлось собственноручно набулькать полстакана вина для поправки здоровья жертвы жажды вчерашней.

…Последующие дни прошли в хлопотах по приготовлению к аудиенции. Даже в лаборатории приходилось себя заставлять думать о деле. Посуда, конечно, из рук не валилась, но способен я оказался только на механическую работу – о научном творчестве пришлось забыть.

К тому же в голову пришла одна идея, которую срочно требовалось воплотить в жизнь. Но об этом ниже…

Наконец мандраж и томительное ожидание завершились, и день аудиенции наступил. Бессчетное количество раз хотелось плюнуть на все и просто банально удрать куда-нибудь подальше. Но, увы. Жребий, как говорится, брошен. Нужно пройти и через это. В конце концов, отопрусь своим «заграничным» воспитанием. В общем, «поехали!».

…Никаких проблем с проникновением во дворец не возникло: вызванный дежурный офицер глянул на наше письмо, сверился с каким-то списком и кивнул:

– Вас ожидают.

Нас поручили какому-то придворному (черт его, в самом деле, знает, может, камергер какой, а может, просто лакей – не разбираюсь я в придворной амуниции), и тот молчаливо пригласил нас следовать за ним. Шагал этот человек неторопливо и степенно, что для меня всегда было пыткой – не умею ходить медленно. Но пришлось.

Высокие окна дворца полыхнули солнечными бликами уходящего дня и подернулись свинцовой матовостью вечера. Вот тебе и здрасте, а только три часа дня. Но ноябрь есть ноябрь…

По залам запорхали лакеи, или как их там, расставляя подсвечники, меняя оплавившиеся огарки на новые, ровненькие, радующие глаз свечи. Удивительно, никто не замечает сумеречную суету, во всяком случае, обращаю внимание только я.

А свечи-то восковые. Просто представить страшно, в какую копеечку влетает освещение таких апартаментов в сутки зимой.

Наконец местный Сусанин довел нас с доктором до дверей, возле которых замерло в карауле двое гвардейцев. Казалось, что они даже не дышат – чисто экспонаты музея мадам Тюссо.

Провожатый просочился за дверь и через полминуты распахнул дубовые створки:

– Его Императорское Величество приглашает господ Бородкина и Демидова!

Помещение оказалось кабинетом. Самодержец Всероссийский встретил нас, стоя у стола.

Довольно высок, строен, круглолиц и курнос в отца. Ярко выраженные залысины ото лба, но зато почти непременные по тем временам бакенбарды.

– Здравствуйте, господа, – приветливо начал Александр, – я сначала хотел, чтобы наша встреча произошла в более торжественной обстановке, но военный министр убедил меня не разводить излишней парадности. Прошу садиться.

Мы послушно присели в расположенные напротив стола кресла, и император продолжил:

– Приношу вам обоим благодарность от всей России за тот научный подвиг, который вы совершили в ее честь. Я искренне восхищен всем вами сделанным и надеюсь, что на этом вы не остановитесь, что принесете еще немало славы своей Родине.

Нам оставалось только снова встать и поклониться. И зачем, спрашивается, нужно было перед этим садиться в кресла?

– Ваши труды, несомненно, требуют награды, – продолжал государь. – Прошу подойти вас, господин Демидов.

Я послушно приблизился, и Александр собственноручно приколол к моему сюртуку темно-красный крестик.

– Поздравляю вас с кавалером ордена Святого Владимира, Вадим Федорович! – И царь пожал мне руку.

Слов нет – одни слюни. Сразу «Владимира»? Я, честно говоря, на «Анну» рассчитывал. Ведь понятно, что пригласил нас император не для того, чтобы на конюшне высечь, но так сразу…

Да еще и сам крест прицепил. Ведь в те времена, насколько я помню, награду за собственные деньги у ювелиров заказывать нужно было, а тут – на тебе. Ничего, в долгу не останусь…

Пока я смущенно благодарил, Александр произвел ту же операцию с полуобморочным Бородкиным. Тот пребывал в полном обалдении и едва держался на ногах.

– «Польза. Честь. Слава» являются девизом ордена. Именно пользу, честь и славу вы принесли России. Еще раз поздравляю, господа!

Красиво сказал. Еще его знаменитая бабка говорила: «Александр – любитель красивых телодвижений». Ну, или что-то в этом роде.

– Ваше Величество, – собрался с духом я, – разрешите и нам сделать небольшой подарок?

– Подарок? Мне? – в глазах императора зажглось любопытство. – Чрезвычайно интересно! Извольте.

Вернувшись к креслу, я взял принесенный с собой футляр, раскрыл и с поклоном протянул Александру Павловичу.

На черном бархате сверкала дюжина алюминиевых пуговиц – моя бывшая фляжка.

– Пуговицы? – искренне удивился хозяин земли русской.

– Ваше Величество, они изготовлены из алюминия, из того самого металла, который открыли мы с доктором. Я подумал, что вам будет приятно осознавать, что такого не имеет ни один человек в Европе. Ни один монарх не может и еще очень долго не сможет позволить себе такое украшение мундира.

– В самом деле? – в глазах царя загорелся неподдельный интерес.

– Можете не сомневаться, Ваше Величество.

Александр взял одну из пуговиц и стал разглядывать.

– Какой легкий… Знаете, господа, меня удивить трудно, но вам это удалось. Примите мою искреннюю благодарность за столь ценный и оригинальный подарок. Я этого не забуду.

Да уж, ценный – не то слово. Вспомнилось алчное лицо ювелира, которому я принес слиток (фляжку, естественно, предварительно пришлось переплавить). Представляю, как ему хотелось заныкать хоть немного, и только недвусмысленная фраза о том, что пуговицы предназначены для подарка ОЧЕНЬ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННОМУ ЛИЦУ и других изделий из этого металла в природе существовать не должно, удержала его от вполне естественного желания чуточку «сэкономить».

Свою работу, тем не менее, выполнил качественно, за что и был щедро вознагражден. Я потом на всякий случай взвесил пуговицы в лаборатории – чуть легче исходного сырья, но все в пределах ожидаемых потерь.

Император сел за стол для продолжения общения, но футляр не закрыл и периодически косился на «новую игрушку» во время дальнейшего разговора.

– К сожалению, у меня есть еще только четверть часа, господа, – государственные дела, но я уверен, что эта наша встреча не последняя.

А дальше – стандарт. Мне пришлось опять рассказывать свою выдуманную одиссею, которая, впрочем, была выслушана с неподдельным интересом. Будем надеяться, что этот самый интерес не станет слишком глубоким, а то как решит самодержец по полной программе удовлетворить свое любопытство на мой счет… У кого, у кого, а уж у императора возможности найдутся. Можно и в Сибирь загреметь под горячую руку. Или в дурдом. Хотя как раз Александр, возможно, и поверит. Вроде мистицизм был его слабостью.

Отведенное время подошло к концу, и визит пришлось завершить. Не скажу, чтобы я об этом сильно сожалел – хорошенького понемножку. Достало уже сидеть как на иголках и ожидать какого-нибудь неожиданного вопроса. Да и все время боялся нарушить что-то из протокола общения с монархом.

Обошлось. Пока мы шагали к выходу по коридорам дворца, основной проблемой, которую я обдумывал, было количество бутылок, за коими следует послать Тихона по возвращении: того, что есть дома, явно не хватит, чтобы, во-первых, снять стресс после этой аудиенции, а во-вторых, отметить наши с доктором ордена…

– Ну что, Филипп Степанович, – нарушил я молчание, когда мы вышли на Дворцовую площадь, – с кавалерством вас!

– Ох, и не говорите, до сих пор в себя не приду, – подал наконец голос доктор, промокая платком влажный лоб. – Не ждал такой чести. Чтобы «Владимир»…

– Да, вроде бы слегка не по чину нам такой орден, но государь может себе позволить.

Поймали извозчика, и, пристроившись в коляске, первое, что сделали, так это, не сговариваясь, отстегнули свои кресты и принялись их разглядывать.

Тяжелые. Золото все-таки.

Вполне понятные чувства завладели мной при осмотре награды. Вроде бы крест себе и крест. Красивый, дорогой, но дело не в этом…

Тема орденов вообще очень деликатная: ведь каждый, кто хоть что-то делает на благо государства, как минимум в глубине души надеется на официальное признание полезности своих трудов, на то, чтобы окружающие видели, что живет и работает человек не зря. И ничего лучше орденов и медалей в этом плане не придумано.

С другой стороны, давать их действительно нужно с разбором, чтобы не каждый, отпротиравший штаны на службе энное количество лет, имел бы право повесить награду на парадную одежду.

И вот тут государству или монарху нужно умудриться пройти по лезвию: поощрять соответствующими знаками отличия тех, кто этого действительно заслуживает, но не раздавать награды направо и налево.

Не могу припомнить, где, когда и кому удалось держаться именно такой золотой середины. Разве что в области боевых орденов и медалей, хотя и тут зачастую имели место отношения с начальством, которое давало представление на награждение.

В общем, тема скользкая…

А крестик красивый. Ну, дай бог, не последний: я – человек честолюбивый.

Похищение

Наш парадный банкет состоялся уже через пару часов. Тихон, отправленный с деньгами за выпивкой и провиантом, вернулся на удивление быстро и доложил, что хозяин трактира обещал немедленно все прислать в лучшем виде: и вино, и закуски, и горячее. Ценит, поганец, постоянных клиентов.

И действительно, расстарался Чусовой на славу: полдюжины шампанского, коньяк, заливная стерлядь, копченый язык, пара запеченных цыплят, фрукты, ну и кое-чего еще по мелочи.

Чего недоставало в сложившейся ситуации, так это компании: Бороздин уже уехал из столицы, Кирхгоф… Ну не посылать же ему посыльного практически на ночь глядя – мол, у нас награды, приезжайте обмывать…

И не девок же заказывать. Да и ни к чему. Доктор явно не из тех, кто расположен отрываться посредством оргий, а я, хоть уже и который месяц на голодном пайке в плане интима, все равно не хочу – у меня Настя есть. И пусть ничего не было и не предвидится в обозримое время, у нее есть мое слово – этого достаточно. Предать человека, который тебе верит и любит тебя, наверное, хуже, чем предать Родину.

Нет, я не пытаюсь расставить приоритеты «что предавать допустимее». Предавать нельзя вообще. Но если «предают Родину», то из-за страха смерти, пытки, шантажа судьбой близких людей… Ради немалых денег, в конце концов…

А тут ради чего? Ради нескольких секунд (минут) чуть новых ощущений? Оно того стоит, чтобы потом прятать глаза и чувствовать себя сволочью? Если на самом деле любишь, конечно.

А кто у нас еще из знакомых? Барклая пригласить? А чего уж – и императора до кучи!

Бред, в общем.

Так что устроились мы с Бородкиным вдвоем (предварительно набулькав стакан Тихону и выделив ему закуски) и славно повечеряли. Правда, доктор, слегка нарезавшись, попытался покомплексовать по поводу незаслуженности награды: дескать, все это я придумал, а он только исполнитель… Пришлось поизображать из себя няньку и убедить Филиппа Степановича, что без его многодневной пахоты в лаборатории мои идеи стоили бы меньше копейки. Что, кстати, было правдой. И ученым-исследователем он был от Бога. Так что мне с ним повезло не меньше, чем ему со мной.

Кстати, не особенно мы и «переупотребили» за вечер – всего пару шампанского и коньяк. Утром встали вполне себе свежими и отправились в Академию.

Но работать не получилось – весь день ушел на принятие поздравлений. Просто двери лаборатории не закрывались: то один придет выразить свое «очень-с рад-с за вас-с, давно заслужилис-с…», то другой. Я не поинтересовался своевременно: здесь, что, так же, как там, у нас, «поляну» в таких случаях выставлять надо? И это желающие на халяву выпить-закусить?

Причем половину из заглянувших я и в глаза раньше не видел, а вторую половину, процентов на девяносто, видел, но в упор не знаю.

Не, Кирхгофа и моих лаборантов я готов поить до посинения, но так ведь они до такого и не опустятся, чтобы намекать.

День прошел впустую. А мне ведь надо было потихоньку еще хоть фунт бездымки сбодяжить…

Зато следующее утро отыгралось событиями за все…

– Господин Демидов? – Тихон впустил в комнату просто наишикарнейшего лейб-гусара.

– Я.

– Вас срочно требует военный министр!

Вот елки-палки! Чего же я ему так срочно понадобился?

– Прошу подождать, господин поручик – мне нужно собраться.

– Жду. Но поторопитесь, сударь.

Ишь ты! Только что копытом паркет не роет. Сразу видно, недавно на посылках у самого министра служит.

Я оделся, и мы спустились к подъезду, там ждала карета, запряженная парой рыжих. Устроились в ней друг против друга и поехали. Почему-то не совсем в ту сторону, куда я ожидал. Вернее, совсем не в ту…

А когда колеса застучали по мосту через Неву, то я уже не сдержался:

– Господин поручик, а почему мы едем на Васильевский?

– Его высокопревосходительство сейчас в Адмиралтействе, – скупо бросил гусар.

Угу. Внезапно я понял, какой вопрос пульсировал все это время в мозгу, но никак не мог «сформироваться» конкретно: «Ты зачем, дурик, усы сбрил?»

Гусарский офицер лет тридцати и без усов. Ой, что-то тут точно неладно – это же привилегия легкой кавалерии, офицерам можно носить усы. А этот не носит. Да еще в гвардии…

Кстати, а ведь он письменного приглашения от Барклая не предъявил! Во я дурак! Во влопался!!

С моста пора было сворачивать направо, к Адмиралтейству, но коляска продолжала путь по прямой.

Точно влип! Стал правой рукой растирать левое плечо:

– Вероятно, погода испортится – старая рана заныла, – извиняющимся голосом промямлил я.

– Рана? А где получена? – слегка оживился поручик.

– Да было дело… Простите, а что, его высокопревосходительство никакого письма не передавал?

Ну да, глазоньки-то забегали… Но собрался мужик, быстро соображает:

– Ой, господи! Совсем забыл! Конечно, есть письмо, просто это мое первое поручение на службе у военного министра. Секунду!

Офицер торопливо стал расстегивать доломан, склонил, естественно, голову налево, типа доставая конверт, и получил ребром ладони по открывшейся шее.

Ага. Извинюсь в случае чего по полной. Заплачу там или на дуэль выйду. Но это вряд ли.

Мой визави со всхлипом сполз с сиденья. Я проворно запустил руку ему за пазуху и выудил оттуда ну совершенно не конверт. Кинжал. Причем хороший. Ножны были пришиты под мышкой, чтобы на груди не топорщиться, хотя ментик все равно прикрывал…

Ну и что это за номера? Меня в натуре иностранная разведка заполучить хочет? Ой, не верится – не те все же времена. И я не профессор Плейшнер, чтобы в связанном виде в багажнике через границы путешествовать.

Времени у меня минута-две, пока пациент оклемается…

Руки болезному я стянул сзади его же кушаком (или как там у гусар этот «шарф на поясе» называется), чакчиры (гусарские штаны, если кто не в курсе) подрезал сзади и спустил ему до колен. Достал свою шпагу из ножен, ножны отстегнул. Все, можно будить.

Полученная оплеуха частично привела в сознание лжегусара:

– Ссука! Тебе не жить!

Какая прелесть! Ну, просто сериал! У них тут что, такие же штампы, как в нашем (бывшем? будущем?) кинематографе? Ладно, я тоже сыграю героя «тупого бабского сериала» (это Ленка так их называла).

– Хавало захлопни, гнида. Будешь говорить, когда я разрешу. – И кончик его же кинжала к трахее. – Все понял?

Ну да. Некоторое ошаление в лице. Интеллигент такими словами шпарит. Не ждали-с от научных работников?

– Итак, кому и зачем я понадобился? Будешь врать – распорю глотку с чистой совестью. Ну?

– Ваше благородие, не знаю я, наняли за пятьдесят целковых, – поплыл клиент. – Главный – кучер, он договаривался…

Понятно, что кучер не просто нанятый, явно в деле.

– И что, без тебя договаривался? – Я слегка наколол кожу на шее допрашиваемого.

– Ай! Перестаньте! – хочет жить сучонок. – Это был молодой господин, которого я не знаю.

– Иностранец?

– Да русский вроде бы.

Интересно, какому русскому я понадобился? И зачем? Ведь явно живым довезти хотели…

– Точно русский?

– Да точно. У него еще правая рука еле двигалась…

Оба-на! Чего-то я не въехал. Кнуров, что ли, за мной охотится? Битому неймется?

– Так, а с этого места подробней: как выглядел?

– Не помню я точно, – голос «лейб-гусара» был просто плачущим, – ну ваших лет, брюнет, слегка лысоват, рука вот опять же… Как я еще могу объяснить?

Ладно, из этого чмыря много сейчас не вытащить, а время дорого…

– И как же вы собирались меня передать заказчику?

– Вы меня не убьете?

– Будешь себя хорошо вести – поживешь еще. Так что?

– Скоро уже остановимся, а там ждут. Не знаю кто – нам приказано вас туда привезти, и не более.

– Что-то ты недоговариваешь, друг ситный. Вы как меня передавать собрались? Скомандуете, а я тут же и послушаюсь?

– У Семена пистолеты, – мрачно пробубнил лжеофицер.

– Понятно. Крикни ему, чтобы остановился. Ну!

– Так меня же тогда, ежели что…

– А я тебя прямо сейчас, придурок. Кричи, гаденыш! – Я трижды бухнул кулаком в стенку кареты. – Ну!

– Семен! Останови!

Мы встали, и послышался стук сапог спрыгнувшего с козел кучера: насторожился, идет сам проверить, в чем дело. Своевременно выскочить наружу не удалось. Ладно, играем другой сценарий. Я, не отрываясь, смотрел на ручку дверцы. Как только заметил ее шевеление, сразу вмазал ногой со всей «пролетарской ненавистью». И немедленно вперед!

Это, конечно, не дверца грузовика, но ошарашил ее удар возницу здорово. Секунды на две как минимум, а мне больше и не надо – прыжок из кареты и шпага впереди меня…

Целился я в лицо – грудь дело ненадежное в такой ситуации. И шинельку для начала пробить нужно, и в грудную кость не угодить, да и по ребрам скользнуть может…

Но такого попадания не ожидал: думал, что если распорю этому Семену щеку, то от боли и неожиданности лжекучер подарит мне еще несколько секунд, а там он уже и без пистолетов…

Клинок вошел прямо в глазницу. Практически на ладонь. Не жилец.

А ведь бабахнуть из пистоля своего успел, сволочь. Пусть с задержкой, пусть «в божий свет», но пальнул…

И рухнул без звука, ну то есть только со звуком падения тела.

Интересно: в таких ситуациях, как пальба на улицах, люди будут сбегаться или прятаться? В мое «бывшее» время точно бы по «норам» разбежались. Вплоть до милиции-полиции.

Подождем и посмотрим, как «тут».

Оказалось, довольно шустро. Городовой, или как его здесь называют, нарисовался в течение десяти минут. Я представился и сдал «туловище» кучера вкупе со лжегвардейцем представителю власти. А в ожидании оного я просто сидел на крыльце ближайшего дома. Даже не стал осуществлять «экстренное потрошение» клиента. Вот просто нахлынула «пустота». Наплевать на все и даже больше. Но главное, что именно НАПЛЕВАТЬ. Устал. Надоело, не хочу больше.

Пусть я убил человека, который сам хотел сдать меня палачам, пусть он значительно более гнусное существо, чем те, кого я убивал на арене – те собирались отобрать мою жизнь за деньги, но ведь ставили на кон и свою, и ею расплатились. Этот же хотел навариться на моей смерти «из-за угла». На чем и погорел. И совершенно его нежалко. Одним варнаком на свете стало меньше. Можно считать, что я спас несколько жизней… И почему-то все равно муторно…

От подобного рефлексирования меня и спас местный полицейский, деловито принявшись разбираться в произошедшем.

Сурово рыкнув на собирающуюся толпу любопытных, служитель закона спокойно выслушал мои объяснения, уяснил ситуацию и предложил проехать к начальству. Ну да кто бы сомневался…

Тело кучера решили положить в карету (решение не только мудрое, но и единственно разумное). Мой «упакованный» спутник испуганно вжался в самый угол, когда к ногам положили труп соучастника. Очень хорошо. Замечательная компания для недолгого пути весьма способствует размышлениям о «тернистом пути греха». Как и зуботычина, лениво и буднично отвешенная полицейским чином вляпавшемуся гаврику – грамотно, пусть ощутит себя «мясом», с которым церемониться не будут, пофантазирует о ближайших перспективах…

– Я сяду за кучера, – предложил городовой, – а вы, ваше благородие, не откажите проехаться с этим татем в карете: все же кой-какой пригляд за ним нужен.

– Разумеется. Далеко ехать?

– Да рядышком туточки, даже заскучать не успеете. И… Это… Спасибо вам за Сеньку.

– За кого?

– Да вы же Сеньку Махова закололи – душегубец известный. Каторга по нему давно горючими слезами плакала, но никак поймать не могли.

Поехали. В разговоры с киднеппером-неудачником я решил по дороге не выступать и не выяснять, «как он дошел до жизни такой» – пусть помается.

Ну и ему блатная гордость не позволяла первому начать беседу. Но было очень заметно, как напрягся болезный в предвкушении общения со стражами правопорядка. Так и промолчали всю дорогу.

Остановились у достаточно обычного дома, но было заметно, что это некая государственная контора, хотя, может, я просто знал, что едем мы не в оперу и не на банкет, да и стоящий у подъезда еще один (вроде их в эти времена будочниками называли) создавал соответствующую атмосферу.

Меня провели в кабинет на первом этаже, где за обширным столом восседал круглолицый лысоватый чиновник. Полицейский, вместе с которым мы прибыли с Васильевского, склонился над ухом начальства и что-то возбужденно зашептал. Лицо чиновника было непроницаемым, только один раз он удивленно поднял брови.

Выслушав подчиненного, местный, как я понял, «участковый», кивком головы отпустил его и с интересом посмотрел на вашего покорного слугу.

– Разрешите представиться: коллежский асессор Штауфенберг Илья Адольфович. С кем имею честь?

Я представился.

– Очень приятно, господин адъюнкт. С учеными пока встречаться не приходилось. Прошу вас рассказать о произошедшей с вами неприятности.

Мило! Всего лишь «неприятность». Ну да ладно, не буду кривляться в стиле уездного трагика: рассказать так рассказать.

Когда я закончил, Штауфенберг выглядел очень даже заинтригованным.

– Просто роман можно писать о вашем приключении, господин Демидов. Знаете, если бы не труп Сеньки Махова, то я бы десять раз подумал, прежде чем отнестись к вашему рассказу всерьез. Никогда не сталкивался с похищением людей, разве что слышал о некоторых случаях, но тогда речь шла о женщинах – можно понять. Но ваша история… А у вас есть какие-то правдоподобные объяснения по этому поводу?

– Если честно, то сначала я подумал об иностранных посольствах. Дело в том, что я сделал несколько изобретений, имеющих серьезное значение для армии. При их демонстрации его высокопревосходительству генералу Барклаю де Толли…

– Вы знакомы с господином военным министром? – Лицо чиновника выразило нешуточное удивление.

– Имел честь беседовать с ним и демонстрировать, как я уже упомянул, свои новшества.

Лицо коллежского асессора стремительно поскучнело. Оно и понятно: с одной стороны, мое дело не замнешь, а с другой – допекать расспросами, а то и допросами достаточно высокопоставленных военных, да еще и вероятно приближенных самого министра… Да уж, перспектива в голове моего собеседника рисовалась достаточно тусклая.

– Так кто, кроме его высокопревосходительства, присутствовал на испытаниях? – Чиновник со вздохом обмакнул перо в чернильницу.

– Думаю, что это неважно. Когда я скрутил своего спутника по этому вояжу, тот рассказал, что их нанял некий дворянин с малоподвижной правой рукой. А относительно недавно у меня произошел… некоторый конфликт с одним господином, и у того случилась некоторая неприятность именно с правой рукой. То ли с лошади неудачно упал, то ли еще что-то… Понимаете? – Признаваться в дуэли судейскому было, разумеется, нельзя, но будем надеяться, что он, во-первых, просечет ситуацию, а во-вторых, человек порядочный.

– Еще бы! – Улыбка снова заиграла на губах Штауфенберга. – Так вы хотите сказать…

– Мне трудно представить, что дворянин способен на такую низость, но тот господин произвел на меня впечатление весьма непорядочного человека.

– Так назовите имя человека, которого вы подозреваете, – проверить будет очень легко. Особенно если он сейчас в столице.

– Некто Кнуров Сергей Аполлонович. Насколько мне известно, помещик из Псковской губернии.

– Не слыхал о таком. Ладно, если это действительно он, то разобраться с делом не составит большого труда. Вас известят, когда появятся какие-то новости. Где проживаете?

– На Фонтанке, давайте напишу адрес.

– Будьте любезны. – Следователь протянул мне небольшой листок и перо.

Черт! Наверное, никогда не смогу научиться этим нормально пользоваться. Но адрес накарябать все-таки получилось.

Я попрощался и отправился ловить извозчика.

Если кого удивит, что я не поинтересовался дальнейшей судьбой своего похитителя, то меня и самого это удивляет. Но было совершенно конкретно пофиг. Упекут в Сибирь почти наверняка, а на какой срок, мне реально по барабану.

Вот отловят ли Кнурова, это действительно волновало. Если нет и я не ошибся, подозревая его, то такая гнусь может попытаться еще не раз мне жизнь испоганить.

Блин! А ведь может и не только мне… Надо будет Сергею Васильевичу написать, чтобы Настю поберег…

…Домой добрался без приключений и рассказал о произошедшем Бородкину. Лучше бы промолчал.

Никогда не думал, что добрый доктор может так рассвирепеть:

– Да это ни в какие ворота не лезет! Чтобы дворянин мог опуститься до такой степени!! Я немедленно напишу Михаилу Михайловичу, он ведь не только генерал, но и предводитель дворянства, а потому…

– Любезный Филипп Степанович, очень прошу вас остыть. Пока ведь нет никаких доказательств, что этим мерзавцем является именно господин Кнуров. Только то, что у заказчика похищения плохо действовала правая рука. И все со слов какого-то уголовника. Этого совершенно недостаточно для выдвижения столь серьезных обвинений против дворянина, не так ли?

– Пожалуй, вы правы, – слегка успокоился эскулап. – Но ведь и бездействовать тоже нельзя.

– А что мы можем предпринять? Будем ждать результатов расследования, этот Штауфенберг показался мне толковым человеком. А у меня есть более срочное дело, и я попрошу у вас некоторой помощи, хорошо?

– К вашим услугам. Что от меня требуется?

– Раз уж жизнь пошла такая, что нельзя за нее ручаться, то мне необходимо составить прописи синтеза некоторых веществ, которые нужно будет передать Барклаю, если со мной что-нибудь случится.

– Да Господь с вами! Даже слушать о таком не хочу! – Доктор всерьез опешил и судорожно пытался по-быстрому найти слова, чтобы пресечь мои похоронные настроения.

– Филипп Степанович, дорогой, я умирать не собираюсь. У меня, если помните, невеста есть. И с нею я намерен прожить долгую и счастливую жизнь. Но дело в том, что человек смертен и, что самое неприятное, внезапно смертен, – сплагиатил я Михаила Афанасьевича, – мне на голову может упасть кирпич, меня теперь могут банально подстрелить из-за угла, не заморачиваясь с похищениями, может разбить удар…

– Да прекратите! Какой удар в ваши годы и с вашим телосложением?

– Всякое бывает. Все под Богом ходим. В общем, не надо меня раньше времени хоронить, но в случае чего я не хотел бы, чтобы мои разработки пропали для России, понимаете?

– Понимаю, – хмуро бросил Бородкин, – но настроение мне ваше не нравится.

– Да при чем тут настроение? Ведь перед дуэлью люди приводят свои дела в порядок, чтобы в случае их смерти не было каких-то споров о наследстве и тому подобном.

Я не на дуэль иду, но и речь не о каком-то там наследстве, а о судьбе нашей с вами Родины в грядущей войне.

– Ладно, – Бородкин не то чтобы согласился с моими аргументами, но основную мысль уловил, – передам, конечно. Но лучше бы этого делать не пришлось.

«Сам нэ хачу!» – мысленно нарисовалось у меня, ага, «Кавказская пленница». Елки-моталки, как же давно я не видел киношек!

И ведь нынешними театрами не заменить. Нет в данный момент приличной драматургии и режиссуры. Смотреть, как герой закалывается картонным мечом, вопия о своем благородстве, скучно и неинтересно. Гоголя с Грибоедовым на них нет. И Станиславского до кучи. Чтобы хотя бы Шекспира ставить от души.

Сходил разок на «спектаклик» – убожество натуральное. А ведь зал аплодировал…

Дан приказ ему: «На Запад!»

А с моим «научным наследием» все решилось само собой, доктору напрягаться не пришлось: Барклай меня вызвал через два дня после описанных событий.

Именно вызвал письмом, а не прислал карету.

То есть можно было не опасаться очередной подставы, а спокойно ехать в министерство. Но я на всякий случай отправился верхом – обжегшись на молоке, дуешь на воду.

Доктор, которого тоже пригласили, все-таки поехал на извозчике, но я был рядом – оставлять Бородкина одного, направляясь к Барклаю, не стоило.


Министр принял нас немедленно после известия о прибытии. Ну, то есть минут через двадцать после того, как я показал дежурному офицеру письмо его высокопревосходительства.

– Очень рад вас видеть, Вадим Федорович, – пожал мне руку генерал.

– Рад знакомству, Филипп Степанович. – Михаил Богданович Барклай де Толли явно демонстрировал, что хочет общаться без титулования. – Позвольте поздравить вас с высокой наградой, полученной из рук самого государя.

– Весьма польщен, ваше…

– Перестаньте! Уважаемый Филипп Степанович, давайте без чинов, ладно?

Нет, все-таки чертовски приятный в общении человек этот Барклай…

– Вадим Федорович, – тут же остудил мое благодушие генерал, – а вами я недоволен. Мне уже сообщили об инциденте, имевшем место третьего дня. И о его предполагаемой первопричине. У вас не так давно была дуэль? Так?

– Не смею отрицать.

Ну, следователь, ну, зараза – уже успел настучать на всякий случай…

– И вы хотите служить в армии? Думаете, мне нужен в войсках лишний бретер?

Не, нормально? Только что жал мне руку: «Очень рад вас видеть…» – и на тебе: сразу «с разбегу об телегу…».

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство (в такой ситуации, наверное, лучше титуловать на всякий случай), но зачинщиком был не я. Тот господин просто совершенно откровенно нарывался на ссору, вплоть до того, что позволил себе оскорбительные намеки в адрес моей невесты. Как, по-вашему, я мог смолчать? Поверьте: я очень неконфликтный человек, но любое терпение имеет пределы.

– Свидетельствую, что все так и было, – подключился доктор. – И генерал Бороздин может подтвердить.

– Ах, вот как, – на пару секунд задумался Барклай. – Тогда понятно. Не смею осуждать, наверное, и сам в подобной ситуации поступил бы так же. И действительно, вас, господин Демидов, желательно спрятать в армии от подобных происшествий, вы и ваша работа очень ей нужны.

Я поклонился.

– Вот ваш офицерский патент, – министр взял со стола бумагу и протянул мне, – пока, Вадим Федорович, вы получаете лишь чин поручика в Первом пионерном полку. Я понимаю, что это понижение для вас в табели о рангах, но, к сожалению, не имею возможности сразу дать человеку, не служившему в армии, соответствующий чин. Хотя должность в Академии и соответствующее жалованье тоже остаются за вами. К тому же надеюсь, что вы достаточно скоро сделаете и военную карьеру.

– Благодарю, Михаил Богданович, – вроде теперь можно и без титулования. – Я и не смел надеяться, что мне сразу дадут капитана или майора. Неправильно было бы человеку, не имеющему серьезного представления о жизни современной армии, получить под команду сколько-нибудь значительное количество людей. А дальше – время покажет. Еще раз благодарю за оказанную мне честь.

– Я рад, что вы все правильно поняли. Пока под вашим командованием будет полурота минеров. Батальон сейчас в Риге, так что неделя вам на сборы, и отправляйтесь.

– Прошу прощения, но, если позволите, хотел бы передать вам это, – я протянул генералу пакет с прописями синтеза бездымного пороха, нитроглицерина, ну и так далее, – если со мной все-таки что-то случится, не хочется, чтобы рецептура пропала. Очень вас прошу пока не вскрывать этот пакет и никому не показывать его содержимого.

– Понял вас. – Министр одобряюще посмотрел на меня. – Можете не беспокоиться. А насчет господина Кнурова (я правильно запомнил?) тоже можете не переживать – второй дуэли не будет. Поверьте: я обладаю достаточной властью, чтобы поставить на место обнаглевшего дворянчика. Если, конечно, факты подтвердятся.

Ну что же, можно жить относительно спокойно. Даже если «факты не подтвердятся». В войсках меня этому ушлепку не достать. Почти наверняка.

Эх, жаль не приколол гаденыша сразу – ведь не проблемой было. Впрочем, наверное, правильно сделал, что не убил скота. С трупом «на шее» мне бы в Питере ой как скучно было. Пусть труп и «дуэльный».

«Гнев – плохой советчик» – это точно: принимать решения на эмоциях нельзя. Сколько раз мне хотелось в редких, но реальных конфликтах с Ленкой хлопнуть дверью. Ну да, а потом упиваться своей обидой, до полного опустошения бутылки, взятой для лечения душевных ран?

– Теперь вы, уважаемый Филипп Степанович, – прервал мои мысли Барклай. – Господин Демидов вкратце ознакомил меня с вашими работами по бациллам, признаюсь, это меня очень заинтересовало. Не могли бы вы подготовить доклад для руководства медицинского департамента военного министерства?

– Конечно, могу. – Доктор слегка разрумянился от волнения. – Какое время вы мне даете для подготовки к этому?

– Сколько вам потребуется. Не хочу вас торопить, но затягивать с этим, вероятно, не стоит. Недели будет достаточно?

– Более чем достаточно, благодарю.

– Вот и замечательно. Значит, мы будем вас ждать в следующий четверг, к двум часам пополудни, договорились?

– Конечно, благодарю за оказанное доверие.

– А вас, Вадим Федорович, жду во вторник, в десять часов утра, – повернулся министр ко мне. – То есть сам я принять вас не смогу, извините, но в канцелярии получите все необходимые для предъявления на новом месте службы бумаги. И в добрый путь.

Елки-палки, это что, за пять дней нужно мундир успеть пошить? Вернее, мундиры. Лихие тут портные, вероятно. Надо бы уже сегодня ехать с заказом. С деньгами-то сейчас не проблема, можно даже за срочность приплатить, но как-то с трудом верится, что успеют.

Предстоящий доклад Бородкина хотелось обсудить еще по пути домой, но, увы, я ведь верхом прибыл. Пришлось потерпеть до дома.

Зато уж там мы засели часа на три только для того, чтобы набросать самый приблизительный планчик.

Чертовски жаль, что фенола «еще нет». Конечно, мелинит-шимозу я делать не планировал, но вот карболка на данный момент оказалась бы архиполезной.

Но не хватает у меня ни рук, ни мозгов, ни времени, чтобы еще и химией каменноугольной смолы заниматься…

Но, забегая вперед, можно сказать, что наши с Бородкиным идеи, пройдя всевозможные бюрократические препоны, в конце концов все-таки пришли в войска в виде приказа, который привожу здесь адаптированным к современному мне русскому языку.

Приказ по армии Российской по сбережению военнослужащих от потерь некровавых:

Воду сырую пить воспрещается, только колодезную или родниковую. Прочую перед употреблением кипятить или, при невозможности, сдабривать веществами, которые лекарь знает и в указанных им количествах.

Фрукты и овощи сырые перед употреблением в пищу мыть тщательно.

При стоянке длительной рыть выгребные ямы или рвы для оправления.

После оправки руки мыть тщательно, желательно с мылом или золою. Перед едой – непременно.

Посуду после еды мыть непременно сразу. Если на данный момент возможности не позволяют – перед следующим приемом пищи – обязательно.

Волосы солдатам стричь коротко, в баню не реже раза в неделю солдат водить, белье и одежду в бане регулярно «прожаривать».

При подозрении на болезнь заразительную, заболевших помещать в карантин, жить и питаться больным от здоровых отдельно.

Лекарям, операции производя, один и тот же инструмент для разных раненых без кипячения оного использовать запрещено категорически. Если нет возможности прокипятить, то хотя бы обмывать и в имеющихся для того специальных растворах ополаскивать.

Тем лекарям, что умеют эфирным наркозом пользоваться, при болезненных операциях по возможности им пациентов пользовать. Прочим – тому учиться.

При отсутствии эфира или неумении его применять – водки или другого аналогичного напитка перед операцией пациенту давать.

В холодное время долго в караулах и подобной ситуации пребывающих после смены горячим кормить, водки, по возможности, подносить.

Не умеющих плавать по возможности тому учить, дабы при переправах напрасно воинов не терять.

…А портной все же успел к понедельнику. Обошлось мне все это удовольствие в двадцать рублей, но оно того стоило: мундир сидел шикарно, я, честно говоря, не мог налюбоваться собой любимым в зеркале. Все-таки есть что-то в военной форме. А уж при Александре Благословенном она была самой элегантной и красивой. Хоть и не самой удобной. Далеко не самой. Но самой эффектной.

А ведь у меня пионерская, а не гусарская. И все равно: темно-зеленый мундир, черный воротник с красной выпушкой, красные с золотом эполеты, гренадка о трех огнях (я же минер) на кивере…

Видела бы меня Настя!

Ладно, еще увидит. Свадьба назначена на июнь, так что приеду обязательно в форме. Впрочем, кто меня спрашивает – обязан быть в форме. И с крестом – Владимира, так же как Георгия, положено «носить, не снимая».

Так. Еще пальто, плащ, «треуголка», которая давно уже не треугольная, но так называется…

Нет, на Афину все это не взгромоздить, придется извозчика нанимать и рядом ехать.

А еще через пару дней – «Прощание с Петербургом». Так вроде назывался фильм из моей юности. Про Штрауса кажется, но могу и ошибаться.

Прощай, Невский, прощайте, Адмиралтейство и Биржа… Ну и так далее.

Здорово тяпнули «на дорожку» с Бородкиным и Кирхгофом, весьма компанейским мужиком оказался, жаль, что я раньше за ним такого не замечал…

Понамякивал ему, кстати, на предмет парочки перспективных тем для исследований, но вроде впустую: завернут на сахаристых соединениях, и все. Остальное воспринимает постольку-поскольку. Да и ладно. Пусть работает с тем, что ему интересно. Талантище все же свое возьмет.

А мне – в Ригу. Вот уж точно не думал, что занесет туда после всех приключений. До жути интересно посмотреть, какая она сейчас. Ну и уж по дороге к Соковым не заглянуть…

В общем, сами понимаете – к Насте и Сергею Васильевичу заеду пренепременно. И чего это я про июнь думать начал – на днях в мундире и предстану.

Пришлось еще разориться: купить лошадку Тихону – куда же я без своего верного Планше.

Блин! Надо ведь было узнать: можно ли офицеру иметь гражданского слугу? Что-то из глубин памяти подсказывало, что да. В общем, разберемся в усадьбе – уж Сергей Васильевич наверняка в курсе. В крайнем случае оставлю своего единственного «крепостного» там – не в армию же его забривать ради собственного удобства. Хотя в случае чего расставаться будет очень жаль – прикипел я к слуге здорово, второго такого вряд ли найду, тем более при ограниченном выборе из нестроевых пионерного батальона.

…А осенняя дорога не в пример поскучнее и понеприятней будет. Особенно когда в седле, а не в карете. Не то чтобы длительная поездка верхом доставляла мне чисто физические неудобства – нет, на ягодицах мозолей не образовалось, но дискомфорта я уже не ощущал: организм привыкает ко всему, кроме болезни, наверное.

Но осенние дождь и ветер, дующий всегда исключительно в одном направлении – в морду, никак не делают вояж вне стен автобуса или хотя бы кареты приятным. И глинистая грязь русских дорог под копытами лошади. И лужи. Лужи на дорогах – это вообще нечто инфернальное.

Горожане двадцатого века, вы не видели настоящих ЛУЖ! Те капли влаги, которые иногда собираются на городском асфальте после дождя – детский лепет на лужайке по сравнению с Ее Величеством Лужей на грунтовке начала века девятнадцатого.

Понятно, что на проселках и на пороге нового тысячелетия встречаются бермудские треугольники, в недрах которых и джип, с честью прошедший ралли Париж – Дакар, может сгинуть без следа, но на трактах между городами такого не встретишь. А тут чуть ли не на каждой версте.

И приходилось спешиваться, обходить это самое месиво из холодной воды и грязи по лугу, полю или лесу…

Ехал и думал: сколько же я могу сделать для России… Вернее, мог бы, но не смогу. Как же обидно именно это: «Мог бы, но не смогу». Пусть я и не кладезь премудрости, но ведь резина, дорожные покрытия (даже в Древнем Вавилоне асфальт клали), красители, нефтехимия и те же самые керосиновые лампы, о которых я думал «на взлете», да мало ли еще подобного – поле непаханое, только работай… А вот хрен в тряпке – рук две, голова одна, часов в сутках не более как двадцать четыре. И эта «голова» иногда спать хочет. И не хочет сойти с нарезки вследствие постоянного напряжения.

А может, в самом деле, лучше было бы двигать российскую науку в Академии? Войну ведь все равно у Наполеона выиграем, а? И вместо новых взрывчаток я бы вывалил перед обалдевшей Европой бром и спектральный анализ, формулы веществ и Периодический закон.

И в России, ставшей одним из лидеров мировой науки, будет популярным естествознание, а не интеллигентское самокопание?

То самое, которым я, черт побери, сейчас и занимаюсь. Вот зараза! Эта дрянь что, в каждом русском на генетическом уровне заложена? Все, хватит этих дурацких рефлексий! Рубикон перейден! Так нечего сопли распускать! Хорош бы я был, если через пару дней вернулся бы в Питер и заявил Барклаю, что передумал. Вперед!

Поздняя осень – не самое подходящее время для поездок, поэтому люди без особой необходимости дома не покидают. Была скучной не только сама дорога, но и на постоялых дворах весьма невесело, зато любой гость воспринимался хозяевами с особым радушием: каждая лишняя копейка в этот «мертвый сезон» для них приятная неожиданность. Правда, и меню достаточно ограниченное, что и понятно: какой смысл стараться с широким выбором блюд, если посетители даже не каждый день появляются? Так что в основном питались мы с Тихоном традиционными щами да кашей.

Когда-нибудь кончается не только все хорошее, но и все унылое: через несколько дней показались места, ставшие уже для меня чуть ли не родными. Несмотря на то что ничего неожиданного в этом не было, сердце стало биться о ребра сильнее и чаще, я с трудом сдерживался от того, чтобы не пустить Афину в галоп.

Прибыл на побывку

А усадьба выглядела достаточно тускло, это вам не лето: облетела зелень с деревьев и живой изгороди, белые с голубым стены вымокли до полной серости как белого, так и голубого. Во дворе ни души, хотя дождя сегодня не было, однако ворота открыты – ну хоть это хорошо.

Спрыгнув со своей лошадки, я торопливо передал поводья Тихону и чуть ли не бегом направился ко входу. Наше прибытие уже было замечено, и из дверей навстречу вышел лакей.

– Что угодно господину офицеру?

– Здравствуй, не узнаешь? – Я снял шляпу.

– Ва-ва-ваше благородие! Господин Демидов! Вот радость-то! Проходите, милости просим. Вот барин-то обрадуется!

Похоже, что мое появление лакея как минимум не расстроило. Значит, ничего особо неприятного здесь не произошло – уже неплохо.

– Сергей Васильевич дома? А барышня?

– Все дома, все. Правда, молодой господин месяца два как на службу уехал. Сенька! – Это он уже пареньку, высунувшемуся из-за одной из дверей. – Быстро прими у барина шинель! А я пока его высокоблагородие покличу, сей момент!

И затопал по левому коридору. А в правом хлопнула дверь, и послышался голос, от которого перехватило дыхание:

– Добро пожаловать, господин офицер, чему обязаны… Вааадииим!

Вот интересно: как это она умудрилась в своем платье до пола за секунды пролететь с десяток метров по паркету и повиснуть у меня на шее?

Я еле успел подхватить Настю и прижать к себе. А ведь мне требовалось только слегка повернуться и сделать «загребущие» движения руками.

Господи! Какое же у нее хрупкое на ощупь тело – даже обнять как следует страшно, так и ждешь, что косточки захрустят.

Вот удивительно: моя Ленка очень изящна, но, обнимая, чувствовал упругость и силу ее тела. Настенька с виду достаточно… коренаста? Ни в коем случае – просто производит впечатление именно… «Скво», что ли? Грация, гармония и уверенность в каждом движении…

И при этом нисколько не складывается впечатление, что «коня на скаку…» и «в горящую избу…».

Нет. Все равно не передать словами, женщины описанию не поддаются.

– Здравствуй, Настя, – меня просто захлестнуло нежностью, – я очень, очень соскучился.

– И я. Ты, судя по всему, ненадолго?

– Конечно, нет. Мне и вообще было не положено заезжать.

– Попробовал бы не заехать, – слегка стукнула меня кулачком в грудь любимая. – Сразу мог бы себе другую невесту искать…

– Ну, здравствуй, Вадим, – весело и громко прозвучал за спиной голос подполковника.

Вот епрст! Он что, на кошачьих лапах ходит? Или у меня все органы чувств, кроме осязания, отключились?

Заставив себя разомкнуть объятия, я повернулся к Сокову:

– Рад вас приветствовать, Сергей Васильевич!

– Добро пожаловать! Не узнать тебя право – эким соколом выглядишь.

Просто напрашивается следующая фраза из уст моего будущего тестя: «А ну, поворотись-ка, сынку…» – и далее по тексту бессмертного творения Николая Васильевича.

– Военная форма красит любого мужчину, – по выражению лица подполковника было видно, что мой ответ пришелся по душе.

– Не любого. Но тебе явно к лицу. В пионерах, значит?

– Так точно, Сергей Васильевич, следую из столицы в Ригу для прохождения службы в инженерно-минерном батальоне Первого Пионерного полка.

– Молодец! Ох ты! – Старый вояка заметил наконец темно-красный крестик на моем мундире. – За что орден?

– За химию, Сергей Васильевич, я же вам сообщал, что вместе с Филиппом Степановичем мы открыли два новых элемента…

– А я почему про это ничего не знаю? – капризно надула губки Настя.

– Так и Сергею Васильевичу я не писал того, что писал тебе.

Временно крыть нечем. Но контраргумент моя невеста найдет. И наверняка достаточно быстро. Женщины вообще соображают стремительно. В плохом для нас, мужчин, смысле: они умеют почти мгновенно понять основную тему любого бытового разговора, и тут же включиться в него. Я в свое время обратил на это внимание и просто был поражен: сидят две женщины и болтают без умолку. О ЧЕМ? Подслушать не пытался, но эмоций на лице до черта, губы шевелятся без остановки. Подходит третья и мгновенно «вливается» в разговор. МГНОВЕННО!

Мало того, вторая уходит по каким-то своим делам, появляется четвертая – и тоже сразу в теме…

Откуда у них столько информации, чтобы вести эти бесконечные разговоры???

Нам, мужикам, этого никогда не понять.

Но подполковник, хоть и на время, перехватил инициативу:

– Такой орден… И ты поручик?

– За мной сохранен чин адъюнкта. Поручик я только в войсках. Насколько я помню, Светлейший князь Потемкин тоже являлся поручиком, будучи при этом камергером. А Владимир вручен лично государем – не отказываться же было…

– Чтооо?! Ты видел императора и не написал об этом?! – Ну я же говорю, что женщины долго просто присутствовать при разговоре не умеют. Однако сейчас можно было бы понять эмоции, даже если бы на Настином месте был весьма выдержанный мужчина – скрыть такое… Но я же ведь просто хвастаться не хотел, а она прямо испепеляет своими черными глазищами…

– А ну остынь, дочка, – благодушно усмехнулся Соков, – я тоже об этом не знал, но узнать приятно. Вадим, непременно нам об этом расскажешь, хорошо?

– Хорошо и непременно, – попытался скаламбурить я, но через секунду сам понял, что попытка оказалась неудачной. Вернее, бесполезной.

– Ты мне что писал, а? – Настины глаза просто превратились в две бормашины, которые собрались погрузить меня в ад скрежета зубовного без наркоза. – Почему я узнаю о твоих открытиях последней в Европе?

– Настасья! – в голосе старого вояки совершенно явно прорезался металл, и Настенька это мгновенно почувствовала. – Вадим нам сегодня все расскажет. В подробностях. Правильно я говорю?

– Конечно. Отдышаться только после дороги можно?

Анастасия не посмела перечить отцу, но зыркнула на меня так, что пришлось внутренне поежиться в предвкушении общения тет-а-тет…

– Завтрак готов, – появился мажордом, или как он тут называется.

Вот перекусить действительно пора. Понятно, что для меня слово «завтрак» за час до полудня, если проснулись в районе шести утра, звучит издевательски, но русская усадьба живет по своему режиму.

Завтрак так завтрак.

Утренняя трапеза особым изыском не отличалась: каша, омлет и кофе с пирожками. Кашу, если это не гарнир, я не особо жалую, но ем без отвращения. Я вообще всеядный. Ну то есть просто вареную луковицу лопать не буду, но ни один продукт сам по себе не вызывает у меня отвращения. Пробовал, конечно, не все, что едят на свете, но уверен, что спокойно стрескаю и лягушачьи лапки, и печеных личинок.

А ведь сколько народу с заморочками! Только среди моих родственников и близких друзей: один не переносит рыбу в любом виде, другой – лук (то есть вообще – сырой, вареный, пассерованый, без разницы, ни в салате, ни в котлете, ни в супе не должно быть ни крупиночки), третья – убежденная мясофобка, то есть рыбу употребляет, но мясо теплокровных нет. Из принципа – «трупы» пожирать не желает. Причем объяснить мне принципиальную разницу между курицей и рыбой как пищевыми продуктами в свое время не смогла. И уж конечно, меха и кожу носить не гнушается. Умиляют меня такие гуманисты.

Вот и попытайтесь себе представить, сколько нематерных мыслей возникало у меня на кухне, когда в гости ожидались все трое…

За столом беседовали не очень оживленно, пока не перешли к кофе. Тут уж мне было не отвертеться и пришлось в подробностях рассказывать о своей жизни в столице. Про попытку похищения я, разумеется, умолчал. Может, позже Сокову вкратце поведаю.

А здесь, в мое отсутствие, ничего особенного не произошло: несколько охот, в которых сам подполковник по вполне понятным причинам активного участия принимать не мог, урожай, который в этом году был не очень…

Ай да кретин! (Это я о себе.) Ну и тормоз, ну и «жираф»! Вот почему я летом-то не сообразил?

У меня же в рюкзаке прикормка для рыбалки! Горох, пшеница, семечки. Семечки после мясорубки, конечно, никак не «семенной фонд», но горох с пшеницей… Уж наверное, посолиднее нынешних будут – не зря же селекционеры почти два века свой хлеб ели.

Будет очень печально, если из-за моего тугодумства залог процветания местного сельского хозяйства сожрали крысы.

– Прошу прощения, Сергей Васильевич, а где мой рюкзак?

– В твоей комнате. Что-то понадобилось? Я велю принести…

– Если можно, я хотел бы кое-что из него взять, а потом, если позволите, поговорить с вами наедине. Это срочно. Не возражаете, если я вас покину на несколько минут?

– Разумеется, иди, но почему так вдруг?

– Да кое-что вспомнил… Прошу извинить.

С трудом сдерживая желание перейти на бег, я направился в свою комнатенку. Открыто. Чувствуется, что помещение нежилое, но никакой затхлости – прислуга явно делала здесь уборку регулярно.

«Ермак» вроде цел, не прогрызен, но эти твари по своей «проникающей способности» сравнимы с гамма-излучением.

Трясущимися руками я расстегнул верхний клапан и стал судорожно рыться в содержимом рюкзака. Естественно, под руки лезло все, кроме того, что нужно. Пришлось прекратить эту истерику и спокойно вынимать изнутри объемные и не представляющие на данный момент интереса предметы. Наконец-то вот он, искомый пакет. Килограмма полтора – собирался ведь рыбачить несколько дней, запасся солидно. Вроде плесени нет, пахнет семечками. Будем надеяться, что они не навредили пшенице и гороху своим маслом.

– Сергей Васильевич, – обратился я к Сокову, едва перешагнув порог столовой, – мне необходимо срочно с вами поговорить.

– Наедине?

– Если не затруднит.

– Хорошо, идемте в мой кабинет.

– Настя, извини пожалуйста, – обратился я к своей невесте, – мы недолго. Это очень важно.

Отреагировала девушка на удивление спокойно и благосклонно. Мол, иди уже и не дергайся. Отец, что ли, с ней побеседовал, пока я отсутствовал?

– Смотрите, Сергей Васильевич, – продемонстрировал я подполковнику пакет с привадой, когда мы разместились за столом его кабинета, – эту смесь я использовал при ужении рыбы. Здесь горох и пшеница из Америки. Они превосходят местные по урожайности и, возможно, по стойкости к морозам и вредителям.

– Почему вы так уверены в этом?

– Я просто имел возможность сравнить ваши поля с теми, которые видел за океаном. Практически уверен в том, что эти семена будут лучше тех, что выращиваются у вас. Разделить зерно от гороха, засеять им делянку-другую, и следующей осенью можно будет в этом убедиться. Даже если я ошибаюсь, то вы ведь ничем не рискуете, не так ли?

– Пожалуй, да. Спасибо, весной попробуем. Если вы правы, то через несколько лет семян будет достаточно, чтобы засевать поля. Но это дело будущего. Почему не писал о своих успехах и награде?

– Да неудобно как-то было – получалось бы, что хвастаюсь.

– Глупости какие. Вот Настя тебе теперь шею-то и намылит. И поделом, – улыбнулся Соков. – Кстати, о Насте. Что это за намеки были по поводу того, что ей может угрожать опасность?

Пришлось рассказать об инциденте с моим похищением и о своих подозрениях.

– Да. В голове не укладывается, что дворянин может быть способен на такое, но, пожалуй, ты прав. Неприятная личность этот Кнуров, потому и получил в свое время от ворот поворот. Буду иметь в виду. Ладно, ступай уже к ней, а то дочка и мне головомойку потом устроит.

Я поспешил откланяться.

При моем появлении в Настиной комнате Наташа, повинуясь молчаливому жесту хозяйки, тут же вышла. Теперь у меня как бы «официальный статус», и вполне можно оставаться вдвоем без особого ажиотажа со стороны окружающих.

– Солнышко, прости, пожалуйста, что не написал обо всем, что со мной происходило, – я слегка приобнял Настю, она немного дернулась, но вырываться не стала. Понятно: я прощен еще не до конца, но отсылка к едреной бабушке пока вроде не грозит, – в самом деле считал, что это будет нескромно с моей стороны…

– С ума сошел? – Суженая распахнула глаза с совершенно искренним изумлением. – С каких это пор неудобно гордиться заслуженными наградами? Ты орден не стесняешься носить? Может, в карман спрячешь?

– Нет, но это же другое…

– Какое «другое»? Вадим, если честно, то я на тебя очень сердита. – Было видно, что девушка, во-первых, говорит искренне, а во-вторых, вроде включается программа «псих-самовзвод»: сейчас кааак накрутит себя… На фига нам скандал на пустом месте?

– Настя, прости, пожалуйста, я в самом деле считал недостойным мужчины хвастаться своими успехами перед любимой…

– Глупости какие! – невольно процитировала Анастасия слова своего отца, которые я слышал несколько минут назад. – Ты вообще можешь понять, что для нас в этой провинции значат такие новости? Я уже не говорю, что две недели назад у нас гостила Элен Петражицкая. Представляешь, как мне было бы приятно рассказать такое о своем женихе? Если ты, конечно…

– Прекрати немедленно! – тут же «поддался я на провокацию». – Ты у меня одна-единственная и не смей в этом сомневаться.

Сработало. Оттаяла вроде.

Ну и понеслось… Проболтали четыре часа ни о чем (ну то есть с моей точки зрения). Пришлось очень долго доказывать, что мне совершенно по барабану тема нынешней женской моды в столице. Мол, вообще не смотрел я на других женщин: работы было полно и, главное, другие меня не интересуют.

С женщиной двадцатого века прокатило бы? Да ни за что!

А тут сработало за милую душу: и глаза «бархатными» стали, и вообще…

Но трепаться пришлось все четыре часа, пока не позвали к обеду.

А после все опять о том же. Ну и ладно, язык у меня вроде подвешен нормально, а смотреть на Настю и слушать ее голос могу, наверное, бесконечно.

Единственно отлучился минут на двадцать, чтобы проверить, как там устроился Тихон. Лучше бы этого не делал: мой слуга вовсю обхаживал местную красотку, когда я, ни сном ни духом не подозревая, вломился в указанную прислугой комнатенку…

В самый первый момент лицо Тихона выражало однозначное желание посетить мои похороны, но дисциплина была у мужика в крови:

– Я вам нужен, ваше благородие?

– Нет, Тихон, отдыхай. – «Барин» смутился вторжением в личную жизнь крепостного.

Нормально? Этот может себе позволить, а я, «господин», понимаешь, должен спермотоксикозом маяться… Полгода, блин! И главное, когда рядом ОНА, самая любимая и желанная. А вот нельзя ж ты! Уууу! Озверею!

Потом обед, общение, ужин… Сергей Василевич все-таки разогнал нас с Настей по своим комнатам, давая мне возможность выспаться перед дорогой. За что ему большое спасибо – расспросы о Петербурге стали уже реально доставать.

Проспал часов десять. А чего удивляться, если светает чуть ли не к полудню?

Простились. Описывать не буду. Тяжело простились: Настя в слезах (тоже мне офицерская дочка), подполковник и тот эмоции высказал. Я с огромным трудом сдержался от «соплей». А вот Тихон был весел и жизнерадостен. Вот ведь сволочь! Наверняка свое получил.

Ну и хватит – усадьба Соковых осталась позади, а меня ждали работа и служба, служба и работа. И Рига.

До нее еще сотни верст, но волнение уже началось:

Серый мой город, город дождей,
Как же мне дорог каждый твой камень!
Ветер из листьев, шорох аллей,
Мокрый асфальт у меня под ногами…

Эту песню я услышал по радио совсем недавно. Зацепило. Ведь после родного Смоленска Рига являлась самым знакомым из городов бывшего СССР: все школьные каникулы я проводил или в ней, или в Калининграде. А чаще всего и там, и там. Две бабушки «делили» меня приблизительно поровну каждое лето. А на зимние ездил поочередно: то в столицу Латвии, то в бывший Кенигсберг. У пацанов соответствующих дворов я считался «местным» и неоднократно участвовал в местечковых «махачах» против «ненаших».

Потом одна за другой умерли бабушки, началась перестройка, яти ее по голове…

Все равно тянуло меня на столь знакомые и привычные Рижское взморье и Куршскую косу больше, чем на теплые моря.

Но так и не пришлось: те самые латышские мальчишки, с которыми плечом к плечу отмахивались кулаками от сверстников из других районов, вдруг стали считать меня и моих предков причиной всех своих проблем. Государства расплевались на самом что ни на есть высоком уровне. Попасть в Ригу стало сложнее, чем в Париж или Вашингтон. Железный занавес просто передвинулся несколько восточнее. Но он не перестал существовать.

Читая газеты, слушая радио и смотря телевизор, я просто диву давался: как можно так быстро и настолько сильно «окапитализдеть»?..

Ну, пес с ним со всем – я еду в Ригу. А на дворе заря века девятнадцатого. До всего случившегося в моем мире кошмара еще далеко. А может, его и не будет…

Лифляндский Пинкертон

Погода была как в стандартных ее прогнозах по телевизору: переменная облачность, местами дожди. Для ноября не так и плохо, но все равно приятного в ежедневном нахождении под открытым небом на протяжении всего пути не очень много. Ну, а куда «деваться с подводной лодки»? Дан приказ ему «На запад!» – вот и следую. Хорошо еще, что не пехом. Хотя жаль, что не в карете.

Кстати, вместе с «переносом» я, вероятно, и здоровье семижильное получил: вот не чихнул ни разу на протяжении всего пути в гнилом ноябре. Неприятных ощущений от такого путешествия это не убавило, а заодно я проникся дополнительным и нешуточным уважением к нашим дедам, которые от Сталинграда и до Берлина в дождь, слякоть и мороз то на своих двоих, то просто на пузе дошли-доползли. И вдолбили кол осиновый в могилу «лучшей армии Европы».

Редкие, облетевшие листвой дубравы и рощи совершенно подавлялись соснами и елками, главенствующими на протяжении всей дороги. И к лучшему – никакого удовольствия смотреть на голые ветки лиственных деревьев, и так все черно-серое вокруг. Хотя и зеленые иголки «забодали» со страшной силой. И поля серо-черно-серые, и озера с реками аналогичного цвета… В общем, тоска цвета хвои. И гадюшники, в которых приходилось ночевать. Вроде никаких насекомых не подхватил пока, но никакой гарантии.

До жути хотелось в баню, пропариться, согреться, «нашпиговать» тело ароматом березового или дубового листа, получить по ребрам и спине от «палача Тихона» веником и покайфовать потом с кружечкой кваску…

Не сезон. Будут еще корчмари, или как их тут называют, в такое время баньку на всякий случай растапливать – себе дороже обойдется. Накормили, постель предоставили – на том спасибо.

А как раз на последней остановке меня порадовали нехитрой едой, по которой я давно соскучился: серый горох с жареным шпеком и луком. И простокваша в запивку. Ой, как вкусно! Несочетаемо? Очень даже!

За спиной зажурчала французская речь, явно обращенная ко мне. Обернулся. Можно было не сомневаться, что это тот единственный человек в приличной одежде из всех присутствовавших в данном заведении. Среднего роста курчавый шатен с глазами слегка навыкате.

– Простите, но по-французски не говорю, – пришлось обернуться и ответить.

Вот-таки гад: промурлыкал что-то про «шпрехен зи дойч».

– Сударь, – сам почувствовал, что лицо начало краснеть, – я к вам на территории Российской империи обратился на русском языке. Почему вы ответили мне на немецком?

Акцент у фигуранта был ужасающий, но худо-бедно по-русски он изъяснялся:

– Прошу простить, но я не мог себе представить, что российский офицер не говорит на двух основных языках просвещенной Европы, – типа высказал презрение. Слегка снисходительная ухмылка проиллюстрировала все то, что данный дворянчик недосказал, хотя ему явно очень этого хотелось.

– Я могу поговорить с вами по-английски или по-испански. Хотите? – Это я как раз сказал на соответствующих языках. «Пациент» слегка смутился.

– Разрешите представиться: титулярный советник фон Дуттен. Из Венденского полицейского управления. С кем имею честь?

– Поручик Демидов. Следую к месту службы в Ригу. – Ну что же, если эта крыса из полиции, то придется «поуважать» представителя власти.

– Присядем, – указал за один из нескольких свободных столов немец.

Присели. Ну и что дальше?

– Господин поручик, – вяло и равнодушно начал полицейский, – я здесь расследую убийство. Весьма уважаемой персоны. Весьма странное и загадочное убийство.

– Ну, а я тут при чем? Подозревать всякого проезжающего мимо офицера…

– Да в том-то и дело, что не всякого… – Лицо фон Дуттена было совершенно равнодушным, но чувствовалось внутреннее напряжение. Видали мы таких – сами как бы спортсмены и рыболовы.

– Вас так насторожило мое незнание немецкого и французского языков? Это может иметь отношение к преступлению?

– Отношение к преступлению может иметь все. И офицер, говорящий только по-русски…

– По-моему, я продемонстрировал, что могу общаться не только по-русски…

– Действительно. Но как раз это и удивляет. И настораживает. В том-то и дело, что каждый факт в отдельности объясним, но такое их сочетание…

– Какие, простите, сочетания?

– Да, к примеру, орден Владимира на груди поручика. Можете объяснить, почему такая награда красуется на груди обер-офицера? Причем не самого высокого класса. Можете?

– Могу. Я имею чин адъюнкта в Академии наук. И орден мне пожалован самим государем за научные открытия.

– Да что вы говорите! – Колбасник даже не старался маскировать свой издевательский тон. – Вы ученый? Сам император приколол вам орден на грудь? И вы хотите, чтобы я всему этому поверил?

– Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Ваше общество мне неприятно. Вы посмели обвинить меня во лжи, но я не имею права участвовать в дуэлях до завершения своей миссии.

– Сударь, как раз дуэли со мной вы не дождетесь. Мое оружие – перо и бумага. И вон те двое солдат, которые меня сопровождают.

В направлении, куда кивнул местный пинкертон, действительно жевали свою кашу пара солдат. Сомневаться, что они состоят при данном полицейском чине, не стоило.

– Так чего же вы от меня хотите?

– Всего лишь навсего документа, подтверждающего вашу личность.

Всего-то проблем! Я расстегнул мундир и вытащил свою «подорожную»:

– Извольте. Подписи его высокопревосходительства военного министра вам достаточно?

– Позвольте, – протянул руку к бумаге фон Дуттен.

– Не позволю, – пошел на принцип я. И не только на принцип: давать в руки всяким-разным важные документы не стоит никогда. Этому меня еще в «прошлой жизни» чиновники научили. – Вы видите подпись министра и печать?

– Я вижу некую подпись и некую печать, – флегматично промолвил мой собеседник. – Я не видел подписи министра, не знаю, как выглядит она. Так что ваш документ не очень убедителен для меня лично.

– А какой был бы убедителен? С моим портретом? И чтобы подпись Барклая-де-Толли поверх его?

– Экий вы шутник! – позволил своим губам изобразить подобие улыбки местный детектив. – Знаете, в сложившихся обстоятельствах я бы даже вашему портрету на документе не поверил. Вы в Ригу следуете?

– Я ведь уже сказал, что да.

– В таком случае я попрошу вас проехать со мной вместе в Венден, где я смогу переложить возникшие с вами проблемы на тех, кто сможет принять окончательное решение по данному вопросу. Не возражаете?

– Совершенно. До Вендена верст тридцать, а компания, хоть и не совсем приятная, в дороге пригодится.

– Очень рад, что вы приняли разумное решение, – встал из-за стола Дуттен, – позвольте вашу шпагу.

– Простите? – На пушку что ли берет? – У вас есть приказ о моем аресте? Или меня застали на месте преступления? С какой стати я должен отдать шпагу первому, кто ее потребует?

– Да просто я хотел посмотреть на вашу реакцию, господин поручик, – улыбнулся чиновник. – Возможны были некоторые варианты вашего поведения, которые позволили бы мне сделать окончательные выводы. До утра прошу из этого заведения не выходить.

Во нахал!

– Сударь, – холодно бросил я, – вы не смеете мне указывать и ограничивать мою свободу. Постарайтесь понять, что, согласившись следовать в Венден вместе с вами, я оказываю любезность, а не подчиняюсь вашему произволу. И пока после разъяснения ситуации согласен удовлетвориться лишь извинениями. Если же вы продолжите доставлять мне неудобства, то гарантирую еще и неприятности по службе.

– Вам так хочется погулять этим промозглым вечером?

– Я просто не терплю, когда мне указывает, что делать и как себя вести, человек, не имеющий на это права.

– Я не понимаю вашего упорства…

– Сожалею. Послушайте: вы меня утомляете, я ведь могу и передумать составить вам компанию по пути в Венден.

– У меня есть возможность вас заставить.

Вот чего доеживается, ферфлюхер хренов? Жить ему скучно?

– Сядьте! – Он, конечно, мог проигнорировать мою реплику, но видно, что подействовал тон: прежде чем фон Дуттен смог осмыслить происходящее, «организм» уже снова усадил его на прежнее место.

– Так вот, – прошипел я, – если вы, дубина стоеросовая, посмеете отдать приказ своим солдатам, то одного я застрелю, а второго заколю. И за их жизни отвечать придется именно вам, так же как за попытку срыва выполнения поручения его высокопревосходительства. Особого поручения. Напрягите свой умишко и попытайтесь сообразить, что офицеры с приказом за подписью самого министра просто так в этом захолустье не появляются. Только попробуйте применить силу в отношении меня, и Сибирь вам гарантирована.

– Сударь, я не привык… – начал приходить в себя немец.

– А мне ровным счетом наплевать на то, к чему вы привыкли. Я вам сказал уже больше того, чем был обязан. Делайте выводы сами, – так и хотелось добавить: «Хао! Я все сказал!»

Но держался он неплохо. Все-таки характер имеется.

– Я лишь выполняю свой долг.

– Я тоже. И вы мне мешаете это делать. Излишнее служебное рвение, которое вы проявляете, может привести к большим неприятностям. Я уже обещал, что поеду с вами – благо мне по дороге. Большего вы от меня требовать не смеете. Честь имею, господин фон Дуттен.

Встал и не оглядываясь отправился к себе в комнату. Тихону велел на всякий случай ночевать у меня – бес его знает, что может прийти в голову этому бошу в связи с уязвленным самолюбием. Лучше иметь слугу рядом. В случае чего, отобьемся, как Атос с Гримо в винном подвале.

Заснуть долго не мог – все думал: не слишком ли я оборзел в беседе с полицейским чином?

Хотя вряд ли: эту шушеру в начале девятнадцатого века дворяне, а уж тем более офицеры, если верить соответствующей литературе, мягко говоря, недолюбливали. Не знаю, кто там высший воинский начальник в Вендене, но однозначно должен принять мою сторону. Вернее, почти однозначно – может ведь и родственником этого хмыря оказаться. Или просто немцем с «национальной солидарностью».

С утра позавтракали перловкой на кислом молоке – вкусной такую еду не назовешь, но «попитаться» перед дорогой было необходимо. Я бы, конечно, лучше чем-нибудь поприятнее перекусил, хоть яичницу можно было заказать, но завтрак для меня почти всегда был именно «питанием», а не едой – с самого детства поутру никакого аппетита. Вот часам к одиннадцати, да, прорезался, чисто как было у Винни Пуха – «одиннадцатичасовое настроение».

Погодка выдалась неплохая, и дорога была нераскисшей, так что двигались мы вполне споро. Солдаты держали себя по отношению ко мне совершенно индифферентно, хотя наверняка получили в отношении меня соответствующие распоряжения от своего босса.

Фон Дуттен тоже достаточно долго сохранял молчание, но на втором часу пути не выдержал:

– Господин Демидов, разрешите у вас спросить один вопрос?

Я не стал изгаляться по поводу того, что согласен «ответить ответ». В конце концов, даже природные русские и не такие ляпы зачастую делают.

– Слушаю.

– Вы не могли бы хоть вчерне охарактеризовать цель своей миссии? Это позволило бы мне сопоставить кое-какие имеющиеся сведения и помогло бы снять возникшее между нами напряжение.

– К сожалению, лишен возможности удовлетворить ваше любопытство на этот счет.

– Ну что же, понимаю. Только вы зря демонстрируете свою неприязнь ко мне столь явно. Я ведь делал и делаю только то, что мне должно.

– Вот и делайте, но только еще и думайте при этом.

– Боюсь, что вы напрасно так рано расхрабрились, господин поручик. Ничего еще не выяснено и ничего не кончено. – Местный полицейский слегка пришпорил своего коня и поехал чуть впереди.

А мне и в кайф – как раз открылась Гауя, и до горизонта дорога пролегала как раз вдоль реки. Даже в ноябре – красавица! Сколько десятков километров я отмахал в свое время с рюкзаком в ее окрестностях, а никогда не переставал удивляться великолепию природы в этих местах. Описать это невозможно – только видеть. Утесы, лес, реку…

Вот, кстати, клевало здесь всегда посредственно. Но зато трофейно. Пару раз ничего, кроме как на уху, не наловишь, а в третий таких жереха, щуку или голавля можно зацепить, что бабуля с дедом на несколько дней белковой пищей обеспечены…

Я ведь класса с четвертого на рыбалке сдвинутым стал, как только видел водоем, первой мыслью всегда было: кто тут может водиться и как его изловить. Начинал, конечно, с уклеек, пескарей, плотвы и прочих карасиков, но года через два уже стал матерым рыболовом. Даже с уроков в школе на Днепр сбегал, когда денек перспективный выдавался…

Воспоминаний мне хватило как раз до шлагбаума перед въездом в Венден. Дежурный офицер вполне удовлетворился моей подорожной, я спросил, как найти начальника гарнизона (хотя фон Дуттен и сам наверняка знал как, но подстраховаться все-таки стоит).

Поехали по городу – совершенно неузнаваем, кроме старого, еще средневекового замка, ничего знакомого. Хотя и бывал я здесь всего пару раз.

Комендатура (или как здесь она называется) располагалась в двухэтажном каменном доме. Мы спешились, и Тихон принял Афину. Ну, где здесь коновязь, надеюсь, разберется.

Я проследовал вместе с титулярным советником внутрь строения через достаточно непрезентабельную дверь. Пройдя по коридору, мы оказались в чем-то типа приемной, где находился адъютант в чине подпоручика. Пехотного. Вот разобраться, в каком полку он служит, моего послезнания точно не хватает – мундир зеленый, воротник желтый. Ну и бес с ним на самом деле.

Мой сопровождающий, пошептавшись с адъютантом, поскребся в дверь, заглянул и просочился внутрь.

Через пару минут вызвали и меня. В довольно просторном кабинете кроме фон Дуттена я увидел довольно молодого подполковника в той же форме, что и у адъютанта в приемной. Высокий и худой блондин, курносый и с непропорционально длинными руками – классный шпажист из него бы получился…

– Поручик Демидов, следую к месту службы в Ригу из Санкт-Петербурга, господин подполковник, – отрекомендовался вроде как положено.

– Здравствуйте, поручик. Подполковник Зальца, комендант Венденского гарнизона.

Особого радушия не наблюдалось. Понятно – напел уже «полицай» про мою подозрительную личность. Вроде был бы должен имя-отчество назвать при встрече с таким же, как он, кадровым офицером. К тому же немец немцу глаза, наверное, выклевывать не будет. Да и знакомы они, по всей вероятности, давно. Так что моя ставка на корпоративную солидарность военных против «крапивного семени» почти наверняка не спляшет.

– Позвольте ознакомиться с вашими проездными документами, – протянул руку комендант.

– Прошу, – отдал я подорожную.

Подполковник быстро пробежал глазами бумагу, нахмурился, подошел к своему столу и, выдвинув шуфлятку, выудил из недр еще некий «пергамент». Лицо его вытянулось, и последовал вопросительный взгляд в сторону фон Дуттена.

– Отто Карлович, – немедленно отреагировал титулярный советник, – документ ведь может быть и истинным, но тот ли его везет, кому это на самом деле поручено?

Вот сука! Ведь вляпался уже по самые гланды, но все продолжает пакостить, пытаясь выкарабкаться.

– Вадим Федорович, – в сомнении обернулся ко мне Зальца, – а у вас есть еще какие-нибудь документы, подтверждающие, что вы следуете именно по приказу его высокопревосходительства?

– Есть. – Я был зол и временно неадекватен. – Пакет командиру батальона лично от военного министра. Посмеете вскрыть?

– Почему бы и нет? – Подполковник смотрел на меня совершенно холодно и спокойно. – Вы – подозрительная личность, и все бумаги, обнаруженные при вас, вполне могут быть досмотрены.

– Ну что же, тогда я бы очень вас попросил, во-первых, чтобы этот господин, – я кивнул в сторону фон Дуттена, – вышел из кабинета, когда вы будете вскрывать конверт…

– А во-вторых?

– А во-вторых, после просмотра запечатать конверт уже своей печатью и написать письмо майору Пушнякову, объясняющее, почему я привез конверт с нарушенной печатью министерства.

Зальца на несколько секунд задумался.

– Ну что же, – наконец решил он, – ваша просьба вполне уместна, если вы тот, за кого себя выдаете. Оскар Вильгельмович, – это он уже полицейскому, – я попрошу вас выйти на некоторое время.

Титулярный советник был явно недоволен, но перечить не посмел.

Когда мы остались одни, комендант взрезал конверт, выудил из него бумагу и впился в нее глазами…

– Предоставить требуемое помещение… – забормотал он, – закупить за счет казны… Выделить в подчинение… Положить жалование… Господи Боже! Вадим Федорович! Да вам приказано платить жалование больше моего! Поручику!

– Кроме чина поручика, напоминаю, за мной сохранена должность адъюнкта в Академии наук. Это достаточное объяснение?

Подполковник глядел уже совсем не таким «козырем», как пять минут назад: сильно «взбледнул» с лица и глазоньки бегали – мое почтение.

– Отто Карлович! – Дверь распахнулась, и в кабинет влетел все тот же фон Дуттен. Лицо у него было – ну словно медом обожрался. – Только что солдаты привели слугу этого господина – пытался отправить письмо.

Вляпался, родимый. Повелся. Я ведь именно в расчете на его служебное рвение и попросил Тихона это письмо «попытаться» отправить, когда в комендатуру зайду.

Зальца уже изначально смотрел на полицейского как на врага народа – сразу после его появления. А уж после того, как глянул на адрес получателя, а это было не более не менее как военное министерство, да еще с пометкой «Лично министру от…».

– Господин фон Дуттен, – перешел на официальный тон комендант, – мне уже дорого стоило ваше излишнее служебное рвение. Вашими стараниями я оказался в совершенно нелепом положении. Приношу свои глубочайшие извинения вам, господин Демидов, и надеюсь, что вы поймете ситуацию и этим удовлетворитесь.

– Ситуацию понимаю, но удовлетвориться только извинениями уже не могу.

– Простите? – приподнял брови подполковник.

– Может, все-таки стоит вскрыть конверт, – подал робкий голос полицейский, хватаясь за соломинку, – это способно внести некоторую ясность…

Вот тут я имел возможность наблюдать чуть ли не буквально испепеляющий взгляд: как на этом лифляндском пинкертоне не задымилась одежда, непонятно. Заткнулся он тут же.

– Дело в том, господин подполковник, что, во-первых, вы должны запечатать конверт майору Пушнякову своей личной, вернее, гарнизонной печатью. Во-вторых, написать ему письмо с объяснениями, почему конверт был вскрыт.

Чуть не добавил, что я не собираюсь предстать перед будущим начальством как небезызвестный гасконец перед де Тревилем, но вовремя сообразил, что если Александр наш Дюма уже и родился, то своих шедевров написать еще точно не успел.

– Это само собой, – было видно, что Зальца внутренне вздохнул с облегчением.

– Но и это не все.

– Чего же еще вам требуется?

– Вы стараниями господина фон Дуттена стали причастны к тайне, которая является государственной. И мне необходимо быть уверенным, что она не будет распространяться дальше. Вы меня понимаете?

– Поясните.

– Всего лишь необходимо написать несколько строк, что вы обязуетесь молчать по поводу того, что узнали. Такую же бумагу должен составить и господин титулярный советник.

– Но ведь мы ничего и не узнали!

– Да просто не упоминать о том, что вообще со мной встречались. Неужели это так обременительно? Я со своей стороны даю слово так же не упоминать об этом инциденте. Так что вы избежите серьезных неприятностей. Договорились?

Подполковник задумался.

Для стимулирования принятия решения мне пришлось обрисовать перспективу его возможного упрямства. Действительно, строго говоря, он ничего особо и не нарушил. Но ведь в случае чего последует не официальное взыскание, а перевод на иное место службы, где он совершенно свободно сможет рассказывать о нашей встрече каким-нибудь камчадалам. Возымело действие. Я продиктовал обоим несколько строк, забрал бумаги и откланялся, отказавшись от предложенного гостеприимства – переночую в какой-нибудь местной гостинице и с утра двинусь дальше.

Можно догадываться, что местный детектив услышал много нелестного в свой адрес после моего ухода. Кстати, его действия достаточно понятны: после многолетней рутинной службы вдруг показалось, что появилась возможность раскрыть какой-то таинственный ЗАГОВОР. Или что-то в этом роде, а это, доложу я вам, такииие перспективы в карьере!.. Сделал ставку. Прогорел. Да и ладно, не мне за эту морду тевтонскую переживать.

Рига

Еще одна ночевка по дороге – и часам к трем следующего дня показалась Рига. Сначала, разумеется, я увидел шпиль церкви Святого Петра, потом Домский собор и церковь Святого Якова. А больше – ничего знакомого. Предместья были сплошь из деревянных построек, за городскую стену мне сегодня попасть не пришлось: батальон находился вне границ городского канала, игравшего роль рва перед стенами столицы губернии. Ладно, еще зайду и на Ратушную, и на Домскую площади посмотрю…

Майор Пушняков Аркадий Севастьянович оказался мужчиной моих лет, рослым брюнетом с аккуратными бакенбардами. Встретил меня командир батальона весьма приветливо:

– Рад знакомству, Вадим Федорович, очень приятно получить под свое начало столь образованного человека. Даже удивительно: как вы смогли оставить науку ради службы в армии?

– Каждый из нас старается быть там, где может принести Отечеству наибольшую пользу, разве не так?

– Разумеется. Но весьма немногие, по моему мнению, способны были бы поступить так же, как вы.

– Благодарю за лестный отзыв, но, если можно, хотелось бы обсудить перспективы начала работ, ради которых я и прибыл в ваше распоряжение.

– Знаете, судя по приказу его высокопревосходительства, это я в вашем распоряжении, – усмехнулся майор, – ваше подчинение мне чисто формальное, а вот я обязан обеспечить режим максимального благоприятствования вашим работам.

– Надеюсь, что это вас не обижает?

– Отнюдь, как вы сами сказали, каждый из нас должен стараться принести России наибольшую пользу на своем месте. Но я могу поинтересоваться направлением ваших занятий?

– Конечно, Аркадий Севастьянович. Я работаю над созданием и производством, во-первых, очень мощного взрывчатого вещества, а во-вторых, пороха, почти не дающего дыма при сгорании. Очень надеюсь, что в ближайшее время смогу продемонстрировать и то и другое.

– Удивительные вещи говорите, – поднял брови мой командир, – но не верить ученому с мировым именем у меня повода нет.

– Можете не сомневаться. Все это уже продемонстрировано военному министру. Иначе, сами понимаете, я не пользовался бы таким доверием его высокопревосходительства. Исследования практически закончены, осталось наладить производство всего этого в сколько-нибудь серьезных количествах. Причем в обстановке строгой секретности. Именно поэтому лучше работать в армии, а не в Академии.

– Понятно, – слегка задумался Пушняков, – можете смело рассчитывать на мое содействие. Что вам понадобится?

Обсудили вопрос с помещением для будущей лаборатории, список необходимого оборудования я оставил Барклаю, и оно должно прибыть в ближайшее время, а вот сырье предстояло доставать на месте, но, посмотрев на перечень необходимого, майор уверил, что особых проблем с этим не будет. Вот с людьми было хуже: солдаты-минеры – это, конечно, самые подходящие для меня работники во всей армии, но и они не химики, то есть им можно поручать отмеривать определенные порции веществ, смешивать сухие порошки, но не более. Во всяком случае, первое время. Правда, Аркадий Севастьянович обещал отобрать для меня десяток лучших из лучших… Главное – «начать», а уж потом разберемся, как все это «углубить».

– Как вы устроились, Вадим Федорович? – сменил тему майор.

– Честно говоря, пока никак – сразу к вам, не заезжая в город. Надеюсь, хоть первую ночь не оставите меня со слугой под открытым небом?

– Не беспокойтесь. Сегодня вас пристроим, а на будущее могу порекомендовать неплохую квартирку неподалеку – и недорого, и прилично. А сейчас пойдемте ужинать.

…Батальонное офицерское собрание, или как там оно называлось, особой роскошью не отличалось – столовка себе и столовка. То есть чисто и уютно, даже бильярдный стол имелся, но не более.

В помещении находились еще пятеро офицеров: двое играли на бильярде, один был рядом с ними, а еще двое общались за столом с бокалами вина.

– Господа офицеры! – крикнул один из сидевших, увидев командира.

Игра немедленно прекратилась, и слышны были лишь еще несколько рикошетящих ударов шаров, продолжавших катиться по зеленому сукну.

– Господа, – обратился майор к вытянувшимся во фрунт офицерам, – позвольте представить вам нашего нового сослуживца – поручик Демидов Вадим Федорович. Кроме всего прочего, известный ученый-химик, адъюнкт Российской Академии наук. Прошу любить и жаловать!

Пять пар глаз немедленно обратились в мою сторону. Почти на каждом лице читался вопрос: «Это что еще за фрукт?» – нормальная реакция на самом деле.

– Рад приветствовать вас, господа! – Ну, а что я еще мог сказать?

Ко мне подошел капитан, который первым заметил Пушнякова:

– Кушер Лев Симонович. – Рукопожатие было вялым, но в целом офицер производил приятное впечатление – лицо было вполне доброжелательным.

Далее представились поручики Берг и Карабин, а также подпоручик Волин и прапорщик Храповицкий-четвертый.

– Очень приятно познакомиться, господа.

– А кроме того, – вмешался майор, – господин Демидов с дороги, и прошу не беспокоить его разговорами до окончания ужина. Договорились?

Офицеры выразили свое согласие и вернулись к прерванным занятиям, хотя изредка и поглядывали в мою сторону.

Буфетчик достаточно споро принес кислые щи и кашу с мясной подливой. Без всяких изысков, но вполне вкусно, особенно когда на протяжении всего дня горячего поесть так и не удалось. К тому же приготовлено все было с душой.

Офицеры тактично не беспокоили, пока насыщался, и по окончании трапезы я сам подошел к бильярду.

– Не желаете ли сыграть, Вадим Федорович? – поинтересовался поручик Берг.

– Благодарю, Александр… – начал вспоминать я.

– Викторович, – благожелательно улыбнулся офицер.

– Да, простите. У меня весьма немного опыта в этой игре, пока просто посмотрю. И, – обратился я ко всем, – не знаю традиций вашего батальона, но не будет ли их нарушением, если по случаю прибытия на место службы предложу отметить наше знакомство несколькими бутылочками хорошего вина?

Предложение пришлось по душе присутствующим, и я пошел договариваться с буфетчиком.

Вино действительно оказалось весьма приличным, так что первое знакомство с коллегами по службе начиналось неплохо. Не имея на данный момент проблем со средствами, я мог себе позволить слегка раскошелиться для установления добрых отношений с офицерами батальона. Не то чтобы я пытался «купить» себе расположение этих пионеров, но сделать приглашающий к нормальным отношениям жест никогда не вредно. Вроде не зря потратился – оценили. И следующую партию бутылок выставлял уже капитан Кушер. Если так и дальше пойдет, то и спиться, на фиг, можно в этой армии…

Но дальше пошло «поспокойнее». Вино уже слегка прихлебывали, а не глушили бокалами, как при первых тостах за мое прибытие. Ну и пошло «интервью» для присутствующих:

– Вадим Федорович, – это поручик Карабин, – простите за нескромный вопрос, но за что Владимира получили?

– За открытия в области химии, Борис Львович. Я правильно запомнил, как вас зовут?

– Да, благодарю. Но не совсем понятно, какие открытия могут быть достойны такой награды… В ваши-то годы.

Нет, не нарывается – искреннее любопытство нарисовано на лице яркими красками.

– Извините мою нескромность, но серьезные. Два новых простых вещества. И… Господа, прошу оставить эту тему – мне неловко… Поймите, пожалуйста, я прибыл служить вместе с вами, все, что я сделал раньше, не имеет к этому отношения.

– И все-таки, – встрял подпоручик Волин, – мы заинтригованы…

– Я вас очень прошу не заставлять меня говорить о том, о чем я не имею права рассказывать. Надеюсь, что вы меня поймете.

В самом деле, не тыкать же их в то, что в России открыты два новых элемента, а они типа не в курсах. Понятно: в армии своих проблем до черта, за всеми новостями науки не уследить. Однако черная кошка между мною и остальными офицерами все-таки пробежала: вроде я дистанцируюсь и считаю себя им не ровней. Блин! В общем, я здорово лоханулся.

И, чтобы окончательно не потерять контакт с будущими сослуживцами, пришлось частично колоться. Рассказал об открытии йода и алюминия, о том, что есть возможность получить новую взрывчатку…

Восприняли очень адекватно:

– Так, господин Храповицкий как раз по вашей части, Вадим Федорович, – большой специалист по всевозможным фейерверкам. Лучшего помощника в «делах ямчужных» не найти. – Капитан Кушер смотрел на меня весьма благожелательно, а глаза мальчишки-прапора уже просто горели и сверкали в ожидании моего решения.

– Буду несказанно рад такому помощнику, – приветливо кивнул я юноше, – но все в руках начальства.

– Не беспокойтесь, Вадим Федорович, я думаю, что мое начальство отпустит меня под ваше начало, – скаламбурил прапорщик.

– Пути начальства неисповедимы, – опять вмешался Берг, – не продолжить ли нам игру, господа? Вы решительно не хотите поучаствовать? – обернулся поручик в мою сторону.

В «американку» я бы, может, еще и попытался, но вряд ли с особым успехом. А здесь играли в карамболь или что-то вроде этого – стол был без луз. И в своем времени я об этой игре только слышал, но правил не знал. А уж в этом времени они могли быть весьма специфическими…

– Благодарю, но нет, совершенно не дружу со слоновой костью шаров – увольте. Однако с удовольствием понаблюдаю за игрой мастеров этого дела.

Вроде отмазался без потерь. К чести господ пионеров (вот ведь лихое словосочетание получилось – уржаться в семидесятых годах грядущего века), они совершенно спокойно отреагировали на мой отказ играть и не стали доколупываться, почему я, дворянин, не играю на бильярде. Не хочет человек общаться – ну и ладно. И большое мое вам спасибо за это, господа офицеры, дайте дух перевести.

Но Храповицкий остался при мне. И стал выспрашивать о планах и рецептуре.

Ну и что? Посылать его по всем матерным адресам? Так ведь парень совершенно искренне хочет мне помогать.

Пообещал я этому прапору, что возьму в свою команду, если, конечно, начальство возражать не будет. А что, лишний пиротехник в моих делах никогда не помешает.

…На следующее утро майор представил меня всему батальону, а в нем оказалось еще с десяток офицеров. Мне что, снова «выставляться»?

Но обошлось – вечером наливали на халяву как раз мне, а не я.

А еще через день пошел устраиваться на постой. Госпожа Тереза, хозяйка квартиры, оказалась женщиной в возрасте, но достаточно миловидной – оказывается, некоторые дамы умели оставаться женственными и интересными и в начале девятнадцатого века. То, что новый постоялец не говорит по-немецки, ее сильно удивило, но русским фрау владела весьма сносно, хоть акцент и ужасающий – просто как у юмористов, пародирующих иностранцев, говорящих по-русски.

Стоило проживание вместе с трехразовым питанием на удивление немного. А уж после того как я пообещал услуги Тихона в плане помощи по хозяйству, то госпожа Клюгенау просто расцвела. Но цену не сбавила – это вам не «широкая русская душа», – искреннее «данке» за все, но кошелек есть кошелек. Даже столь приятная для хозяйки новость, что у меня имеется невеста и она может гарантированно не беспокоиться на предмет визитов ко мне всевозможных девиц, вызвала лишь дополнительно благожелательное ко мне отношение, но ни копейки скидки. Да не особо и надо-то – меня вполне устраивали условия, предложенные госпожой Терезой.

Оставив Тихона на обустройство места проживания, я не устоял перед соблазном прогуляться в Ригу. То есть в Старый город.

Пошел пешком, благо недалеко – это вам не Рига конца двадцатого века с двадцатикилометровым радиусом. Через десять минут уже входил в ворота, миновав мостик через городской канал.

Выглядел этот самый канал весьма соблазнительно в плане рыбалки. Да и наверняка впечатление не было обманчивым: если уж я и в советское время там щук спиннингом ловил, то сейчас наверняка ихтиологическая обстановочка получше будет…

До Ратушной площади от ворот несколько минут неспешным шагом. Красиво, надо сказать: церковь Петра вполне такая же, только шпиль деревянный, Дом Черноголовых очень даже впечатлял своими извратами в плане архитектурных украшений – это ж надо было такое забабахать исключительно для заезжих купцов времен Ганзы… Но красиво.

Побрел на Домчик (Домскую площадь) – кроме собора ничего не узнаваемо, все другое. И тем не менее приятно – все-таки есть что-то знакомое в «этой» Риге.

А назавтра началась уже служба. Строевым, в плане службы в гарнизоне, офицером я еще не являлся, но в план на дежурство по батальону на следующую неделю меня поставили. Что же, постараюсь не ударить в грязь лицом.

А пока знакомство с бараком, который предстоит переделать в лабораторию, и с десятком солдат, выделенных под мое начало для работ по производству взрывчатки.

Пока производить было не из чего и не в чем, но ребята оказались на удивление сообразительными и умелыми хотя бы во взвешивании: мое задание рассчитать и взвесить селитру, серу и уголь для получения полутора фунтов пороха при заданных весовых отношениях выполнили все десять четко и аккуратно. То есть пропорции решать умеют. Причем получше трети моих бывших учеников конца двадцатого века. Спасибо тем, кто учил их арифметике и примитивной алгебре. А русского парня всему научить можно, лишь бы он учиться хотел и мог. Да в минеры еще наверняка и отбор был – абы кого не брали, это вам не инженерные роты, где основные инструменты лопата и топор: «Бери больше, кидай дальше».

В общем, порадовали меня подчиненные. Можно догадаться, что результаты эти были получены методом большого кнута и малого пряника, но лично мне важен именно сам результат. А он весьма радовал сердце и разум руководителя первой в истории России «шарашки», то есть меня.

А после этого стали уже «ковыряться» с самой лабораторией, если, конечно, можно назвать этот раздолбанный барак столь громко: подобие водопровода и канализации нужно изобразить, вытяжку какую-никакую соорудить тоже необходимо, столы, раковины…

В результате сутки в карауле я практически отдыхал. Но этот «санаторий» длился всего лишь сутки. Еще пару дней штурмовщины, и прибыло оборудование для лаборатории. Половина посуды, естественно, в виде стеклянного боя. Хорошо, что я о подобном догадывался и заложился на этот случай с тройным запасом.

Реактивы прибыли еще не все, но начинать работу уже можно.

Командир батальона немедленно освободил меня от всех дежурств, и создание «погибели для Наполеона» встало если и не на промышленные, то хотя бы на кустарные рельсы.

Все бы хорошо, но любой, кто имел дело с производством какого-либо вещества, знает, что его реальный выход сильно отличается от ста процентов, а кроме того, нужно куда-то девать побочные продукты производства. Даже при получении банальной соды по методу Сольве что делать с терриконами хлорида кальция, который при этом неизбежно образуется?

Разве что в море топить.

А у меня побочный продукт – непрореагировавшая смесь серной и азотной кислот, веселая субстанция, правда? И куда ее выливать?

Так что прости, матушка-Даугава. Ежедневно солдаты на лодке отправлялись на середину реки и аккуратно выливали с борта несколько литров «адской смеси». Для такой огромной водной артерии это не должно быть фатальным или даже серьезным.

Сначала, правда, пробовали организовать предварительную нейтрализацию, но это оказалось жуткой морокой – сначала аккуратно водой разбавить, причем, естественно, лить кислоты в воду, потом известью… В результате, когда я приказал просто выливать в реку, мои минеры вздохнули с облегчением. В конце концов, ежесуточная порция отходов была литра два-три – и нести не тяжело, и для природы не страшно. Посчитал на досуге: если это вылить в стандартный двадцатипятиметровый бассейн, то вода на вкус даже слегка кисловатой не станет, а тут такая речища, да еще и с течением…

Проблемы возникли во время ожидания, пока встанет надежный лед, когда ни на лодке не выплывешь, ни по тонкой корочке не пройдешь. Морозу-воеводе потребовалась неделя, ну, а по ее истечении стало совсем удобно.

Шло время, и стратегические запасы медленно, но верно пополняли боевые «закрома Родины». Прапорщик Храповицкий оказался на редкость толковым помощником, и достаточно скоро я стал доверять ему самостоятельно заниматься синтезом. Первое время, правда, слегка беспокоился, что по старинной русской традиции «дык это я уже умею, можно и поприблизительней» он начнет с юношеским энтузиазмом играть в «стахановца», что запросто может кончиться грандиозным ТРАХТАРАРАХОМ на весь батальон. Но демонстрация свойств нитроглицерина, полученного в первой серии наших работ, видимо, произвела на парня впечатление и заставила относиться к этому веществу с уважением. Так что работал Аполлон Митрофанович внимательно и неторопливо.

Первую пару изготовленных динамитных шашек так же потратили на демонстрацию. Показали господам офицерам, ради чего мы с прапорщиком практически освобождены от несения рутинной службы. Кстати, не раз уже ловил на себе косые взгляды сотоварищей по батальону, явно связанные с моим привилегированным положением.

И вот тут сослуживцев, как говорится, проняло. Когда они увидели разрушительное действие столь небольшого по размерам заряда – оценили. Остаток дня господа пионеры только и обсуждали, что перспективы применения новой взрывчатки. Даже на мероприятии, посвященном спрыскиванию нашего успеха, говорили только об этом, хотя за столом да в компании с несколькими бутылками доброго вина обычно находили более приятные темы для общения, чем служба.

Работа двигалась медленно, но верно, и к концу зимы на складе хранилось уже несколько пудов динамита, а также с пяток килограммов бездымного пороха.

В конце февраля меня срочно вызвал Пушняков.

– Здравствуйте, Вадим Федорович, – слегка напряженно поприветствовал меня майор. – Скажите, прапорщик Храповицкий способен самостоятельно продолжать работы? Без вас.

– Думаю, что да, – несколько удивился я, – а в чем дело?

– Да вот, ознакомьтесь, – протянул мне бумагу командир.

Мда… «…Направить в Тулу для скорейшей организации работ по производству бездымного пороха и испытания ружей, для него предназначенных…» Подпись Барклая. Ну что поделаешь, «есть организовать производство!».

Вот это встреча!

Март лучше ноября только тем, что уже ожидается возрождение природы, уже живешь надеждой на тепло, зеленую траву, щебет птиц и тому подобное. И знаешь, что никуда все это не денется, что придет уже очень скоро. А в плане погоды оба месяца поганы и непредсказуемы. Может быть что угодно: и снег, и мороз, и холодный дождь с ветром.

А душа и тело уже давно истосковались по весне. И ждут ее каждый день.

Сегодня опять подморозило. Хорошо еще, что вчера не было оттепели, поэтому копыта у наших с Тихоном лошадей не разъезжались. Все-таки надо было ехать на санях, но я уже так сжился со своей Афиной, что просто мысли не возникало оставить ее на какой-нибудь почтовой станции. Нет уж, с этой лошадушкой я без сверхнеобходимости надолго не расстанусь.

Усиленно хотелось водки с горячей закуской. У меня была с собой фляжка с живительной влагой, но пить в седле на морозе – ну его к дьяволу. Потерплю до ближайшей корчмы. А она, зараза, все не показывается. Хотя уже скоро и темнеть начнет. Но должна уже быть. Должна. Просто время и расстояние в зимней дороге, наверное, еще более относительны, чем они же при околосветовых скоростях…

Наконец-то! Спрыгнув с седла во дворе приюта для путников, я передал Тихону уздечку Афины и заторопился в тепло.

Народу было немного: кроме хозяина заведения и его слуги в помещении еще пять человек. Двое ямщиков-почтарей сидели за одним столиком и три офицера за другим. Один был явно сумским гусаром: серый с красным доломан – как на Голубкиной в «Гусарской балладе». Тот самый, увидев который поручик Ржевский произнес: «Мундир на вас, я вижу, павлоградский…» (Вот за что консультантам в кино деньги платили?) Двое других – драгуны. Не помню, какого полка – воротники белые, эполеты золотые. То ли Иркутский, то ли еще какой с Сибирью связанный.

Я, не снимая шинели, тут же попросил того, о чем давно мечтал:

– Хозяин! Водки и жареного мяса. Только поскорее.

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие! Пожалуйте пока водки с капусткой, а мясцо уже скоро подоспеет.

Офицеры, как, впрочем, и ожидалось, обернулись в мою сторону. Я козырнул коллегам. Они кивнули в ответ, но в первую очередь хотелось опрокинуть в себя стаканчик и зажевать хрусткой капустой. Что и было сделано.

Проглотив первую порцию, я встретился глазами с поручиком…

Так. Трактирщик что, на галлюциногенах свою водку настаивает?

– Сергей?

– Здравствуй, Вадик!

Я еще ничего не соображал, но уже облапил поднявшегося мне навстречу Серегу. С такой радостью и (не подумайте чего плохого) нежностью, как, наверное, не обнимал никого в своей жизни. Чтобы понять, нужно оказаться на моем месте – встретить друга и брата в совершенно чужом мире.

– Как тебя называть? – прошептал Горский мне на ухо.

– Так же, как и раньше. А тебя?

– Аналогично.

– Господа! – обратился к присутствующим офицерам Сергей, когда мы наконец разомкнули объятья. – Разрешите вам представить моего старинного друга – Демидов Вадим Федорович, поручик…

– Первого Пионерного полка, – договорил я. – Простите, я все-таки сниму шинель.

Когда я вернулся к их столу, мне уже набулькали вторую рюмку. Офицеры тоже представились: корнет Беклемишев (гусар) и штабс-капитан Иркутского драгунского Арнаутов. Красный крестик на моей груди произвел впечатление даже на Сергея. Выспрашивать, откуда у поручика Владимир, не стали, но некоторое недоумение в смеси с уважением без труда читалось на их лицах. Ну и ладно, не мне же самому начать объяснять.

Поскольку форма у штабс-капитана с Серегой одинаковая, значит, и тот иркутский драгун.

Выпили за встречу, а тут подоспело и жаркое, запеченный свиной окорок.

Под мясо, разумеется, налили еще, выпили, и я впился зубами в сочную мякоть. Не развезло бы с мороза… Как раз зашел Тихон. Я извинился перед офицерами, подошел к своему Планше и дал торопливые указания насчет нашего обустройства на ночь. Хотя это было, пожалуй, излишним – все и так предельно ясно: нас покормят и устроят. Апартаментов здесь не имеется, так что выбирать особо не приходится.

– За пионеров! – встретил меня поднятой рюмкой Арнаутов.

Ага. «Взвейтесь кострами, синие ночи!» Мысленно желая двоим «лишним» за данным столом провалиться в тартарары и наконец дать мне возможность пообщаться с Горским, я улыбнулся и чокнулся со штабс-капитаном.

Наконец понял, что меня так напрягало в последние минуты: Серега не выглядел обалдевшим. С самого начала. Удивление – да, было. Легкое. Но он как будто удивился моменту, а не самой нашей встрече. Ох, чувствую, предстоит нам интересный разговор. Он явно знает больше моего.

Но я не мог проявить инициативу – все-таки я гость за этим столом. Однако вскоре мой друг сам разрулил ситуацию:

– Господа, я надеюсь, что вы не обидитесь, если мы с поручиком Демидовым оставим вас на некоторое время? Мы очень долго не виделись, и у нас есть некоторые темы… Ну, так скажем, личного характера, которые нам обоим наверняка хочется обсудить.

– Надеюсь, разговор не закончится дуэлью? – неуклюже пошутил подвыпивший гусар.

– Можете быть уверены, корнет, – включился в разговор и я, – уж чего-чего, а дуэли не предвидится.

– Было бы грешно мешать приватной беседе друзей, которые давно не виделись, – подвел черту Арнаутов. – Но учтите, господа, мы вас ждем и без вас пить не будем. Так что поторопитесь.

Чтоб ты сгорел, инфекция! То есть у нас минут десять.

Тем не менее, любезно улыбнувшись, я поднялся из-за стола, и мы с Горским пересели в самый дальний угол.

– Ну, здравствуй еще раз!

– И тебе того же. Чертовски рад наконец тебя увидеть.

– Наконец? Ты знал, что я здесь? Пояснишь?

– Не наверняка знал. Но был почти уверен. Уверен, что ты выкарабкаешься.

Я живо вспомнил встречу (или наваждение) с пасечником Силантием…

– Впрочем, ладно. Рассказывай сначала ты.

– О чем рассказывать в первую очередь?

– Серый! Я тебя сейчас убью! – Я начал свирепеть. – Как и почему мы сюда попали? Знаешь?

– Без понятия. Но почти наверняка все из-за Витьки.

– Марковича? – на всякий случай захотелось уточнить.

– А у нас много общих знакомых с таким именем?

– Вот сука! На ломти гада порежу, если встретимся…

– Да подожди ты… Я ведь ничего не утверждаю. Просто соображаю. Ты – здесь, я – здесь… Еще один фигурант именно с арены имеется…

– Да ладно! – офонарел я, с трудом собираясь с мыслями и вспоминая того «Герострата» хренова… – Можешь приплюсовать четвертого оттуда же. А что за «еще один»?

– Чуть позже, Вадь. – Серега тоже слегка прибалдел, услышав о «четвертом». Тема явно требовала вдумчивого обсуждения, а времени на «вдумывание» у нас было ровным счетом шиш да ни шиша…

– А не пошел бы Витька вообще в преголубенькую даль? А? Нам, кроме него, поговорить не о чем?

– Очень даже есть о чем, но надо же и с этим разобраться.

– Надо. А есть информация к размышлению?

– Начерно имеется. Следим за фактами: ты и я с арены, еще один, которого пришлось завалить, оттуда же. Парень, о котором ты мне сейчас расскажешь, – аналогично. Вывод: все, кого мы с тобой встречали в этом мире, Витькины гладиаторы. Так?

– Пока возразить нечего.

– Господа! – донесся веселый голос Арнаутова. – Ваши десять минут уже десять минут назад закончились!

– Алексей Трифонович, еще пять! – отозвался Серега. – Наливайте пока.

– Пять и не более! – Это уже корнет.

– Разумеется! – Мне тоже пришлось подключиться к беседе. – Прошу нас понять и не обижаться.

– Ладно, давай по-быстрому: как здесь… То есть «как», понятно. Где здесь оказался, как по жизни устроился? – торопливо начал выспрашивать Серега.

– Это за пять минут-то? Нам ведь больше не дадут. Коротко: нырнул в озеро в одном времени – вынырнул в другом. Ну и повезло мне с первыми встречными. Хорошим мужиком мой хозяин оказался – отставной подполковник Белозерского полка.

– И что?

– И все. Устроился. Но это опять же разговор не на пять минут. Его дочь теперь моя невеста…

– Узнаю гусара, – улыбнулся Серега…

– Я тебе сейчас пошучу на эту тему! Все серьезно, понял?

– Да понял, угомонись. Может, еще действительно дуэль тут организуем? – Серега посмотрел на меня с нескрываемой иронией и быстро сменил тему разговора: – Кстати, носитель, блин, культуры, ты о моем здесь присутствии раньше заподозрить не мог? Песни, которые я из нашего века перепер, чуть ли не вся Россия распевает. Толик-Виверр меня по ним и вычислил.

– Упс! Это кто?

– Один из наших. Ты его не знал?

– Слушай, дурацкий, извини, вопрос. Я и тебя тогда мельком на арене увидел. Ну так тебя-то узнать мне труда не представляло. А вот Толиков в нашей компании вроде не было. Или я что-то путаю?

– Вроде бы действительно, – Горский задумался, – ни одного Анатолия ни в шпаге, ни в рапире, ни в сабле. Во всяком случае, смоленских.

– Вот именно. А если бы я встретился с этим самым Виверром на арене, то один из нас бы уже выступал за сборную кладбищ. Думаю, что ты догадываешься, кто именно.

– Не скажи! Как я понял из письма, которое получил с Дона, он двумя клинками орудует.

– Димахер, стало быть… Н-да, это сложнее… Если выучен… Два трупа. Слушай, а ведь Витька нас берег, нет?

– Именно, Вадь. Сколько у нас шансов было встретиться на арене, а? Отвечаю – до черта. И с этим Виверром тоже. Так нет, просек фишку Витек и не сводил нас друг с другом.

– Сейчас я разрыдаюсь по поводу его благородства.

– Да забей ты уже! Чего «прошлое будущее» ворошить? Давай в настоящем устраиваться.

– Ты опять прав. Разумный ты, зараза, умеешь главное вычленять. – Сережка действительно всегда был строгим логиком в принятии решений, а я велся на эмоции. Иногда, кстати, это помогало мне побеждать: начхать на логику того, что выиграть с перевесом в четыре укола у мастера выше меня классом анреал. А ведь начхал и выиграл. Потому, что был командный бой, потому, что от него зависела судьба ребят, которые дрались вместе со мной. Не плечом к плечу буквально – дрались по очереди, но каждый знал, что от его боя зависит итоговый результат, что его ошибки придется исправлять товарищам по команде. Это страшный груз, поверьте. Но некоторые на таком адреналине ловят кураж. И эмоции иногда очень при чем. Я был неплохим «личником», но в командных соревнованиях, сам не понимаю почему, рвал и драл напополам мастеров значительно высшего класса. А в личных – «сливал» им со страшной силой. Впрочем, ладно…

– Так что ты там насчет песен говорил?

– Да у меня даже сборник вышел с хитами из нашего времени, Окуджава там, Розенбаум со своими еврейско-казачьими песнями и далее по списку. Все, что вспомнил и что подходит для эпохи.

– Грабишь, значит, культурное наследие будущего? – засмеялся я. – Хотя я тоже не лучше – «пиратствую» в науке, причем мои жертвы практически современники, из-под носа у них, можно сказать, открытия увожу. Ведь и в армию через Академию наук перешел. Доктор химии перед тобой, между прочим…

– Господа! – донеслось из-за столика офицеров. – Наше терпение имеет границы.

– Идем!

– Действительно, пошли уже, в самом деле. Не стоит раздражать подвыпивших кавалеристов.

Когда мы садились на покинутые ранее стулья, я ощутил уже менее доброжелательное отношение со стороны корнета и штабс-капитана. Что и понятно: хоть они и оценили неординарность нашей с Горским встречи, но ждать перед наполненными стопками слишком долго – это раздражает.

– Еще немного, – пробурчал гусар, – и дуэль могла бы состояться.

– И это была бы последняя дуэль в твоей жизни, Ефим Александрович, – улыбнулся Серега, – Алексей Трифонович может засвидетельствовать, как владею шпагой я. Так вот, господин Демидов фехтовальщик посильнее моего.

Вот надо ему было? Мальчишку-корнета дразнить? Вон как сразу лицо раскраснелось, сейчас запросто может в бутылку полезть.

– Преувеличиваешь, Сергей, класс у нас примерно равный. А я еще раз приношу извинения, господа, и прошу понять нас с другом. Мы действительно не виделись много лет, а тут такая встреча…

– Да все понятно, Вадим Федорович, оставим это, – Арнаутов явно тоже не хотел даже тени конфликта, – но слова господина Горского меня действительно удивили. Он лучший фехтовальщик не только в полку, но и, пожалуй, в корпусе. А вы пионер. Странно…

– Вы еще больше удивитесь, господин штабс-капитан, когда узнаете, что я и в армии относительно недавно. Вообще я ученый-химик. Только в ноябре зачислен в полк. Приказом Барклая. Для развития минного дела в армии.

А фехтую я действительно сносно, но очень бы не хотелось демонстрировать это на деле в обществе таких приятных людей. Если угодно, готов еще раз принести свои извинения за некоторую задержку нашего застолья.

Вроде бы был удовлетворен и заинтригован даже подвыпивший Беклемишев. А у Арнаутова просто по-рачьи стали вылезать глаза из орбит.

– Вы химик?

– Доктор химии. Открывший, простите за нескромность, два новых простых вещества.

Теперь и у Сереги нижняя челюсть стукнула по столу.

– Ни черта себе! Вадик, какие?

– Йод и алюминий. Не один, правда, в паре с одним сельским врачом. Но я вас очень прошу оставить эту тему – некомфортно чувствовать себя свадебным генералом за столом с товарищами по оружию.

– Отдаю должное вашей скромности, господин поручик, – корнет уже смотрел на меня с немым обожанием (как быстро меняется настроение у мальчишек), – но, если позволите… Вы говорили о минном деле…

– Да, я сделал новое мощное взрывчатое вещество и теперь работаю в войсках по его боевому применению. Кое-какие успехи уже есть. Смею вас уверить, господа, что при штурме позиций, оборудованных Первым Пионерным, враги понесут куда большие потери, чем на всяких других… И хватит уже об этом. Вы меня встретили тостом за пионеров, я поднимаю бокал за глаза и уши армии, за стремительную сталь, карающую врагов России. За кавалерию!

Оценили. Встали и чокнулись со мной. На лицах сплошная благожелательность. Как мало все-таки надо мужчине, который всегда в душе будет оставаться мальчишкой, – похвали его или его песочницу…

У дверей послышалось шевеление – ямщики, перекусив и выпив, собрались продолжить свой путь по ночной дороге. Вот меня, например, на улицу бы никто сейчас выйти не заставил, а эти идут. Да еще и поедут. Когда же они хотя бы спят?

Впрочем, до Смоленска часа четыре пути. Но все равно я бы сначала выспался…

Оба мужика одновременно подошли к двери, тот, кто повыше, пропустил коллегу вперед, оглянулся, посмотрел на меня… Подмигнул и вышел.

Вроде выпил я не так уж и много… Мать-перемать! Силантий???

Дверь захлопнулась, и мой порыв вскочить и выскочить во двор был тут же погашен штабс-капитаном:

– Господин Демидов, как старший за столом, настоятельно вас прошу его не покидать. Что вы, честное слово, постоянно исчезаете? Вас не устраивает наша компания?

Так. Еще один нарезался. Сейчас и до «ты меня уважаешь?» дойдет. Ладно, потерпим.

– Просто один из мужиков показался знакомым. Но, наверное, обознался. Да и не так это важно. Простите, господа, это от неожиданности.

Естественно, тут же забулькало по рюмкам. Еще час застолья, и Беклемишев с Арнаутовым оставили нас наконец в покое, удалившись в свои комнаты.

– Ты когда выезжаешь? – спросил Сергей.

– Да время терпит. Когда высплюсь, а ты?

– Увы. У нас не терпит – часиков в десять должны быть уже в седле.

– Обидно. Спать хочется зверски, но ради такого случая потерплю. Давай собираться с мыслями и координировать-планировать наши действия.

– Да уж, придется. Только сначала удовлетвори мое любопытство, а то я с ума свихнусь: за что Владимира отхватить умудрился? Совсем не по чину для поручика.

– Так это не поручика и награждали – доктора химии. Лично император. Два новых элемента для страны, те самые «Польза. Честь. Слава», что являются девизом ордена. Все банально, никаких особых подвигов я не свершал.

Далее поделились результатами нашего «прогрессорства». С удивлением узнал, что, оказывается, есть турбинные пули для гладкоствола. Ну и хорошо, пусть себе внедряются, курочка, как говорится, по зернышку клюет. Глядишь, и количество мелочей перерастет в качество. Про капсюли я тоже думал, но тут пришлось опустить собрата на грешную землю:

– Сереж, все это, разумеется, здорово и, пожалуй, даже выполнимо, но в мизерных масштабах. И упрется все не в металлообработку, а в химпром. Он ведь возможен только в кустарных объемах и под моим неустанным присмотром. Идеи есть – рук и голов нет. Почти. Я могу допустить, что можно выбить средства на заводик, а кто на нем работать будет? Тем более такую капризную дрянь, как гремучая ртуть или нитроглицерин, производить. Ведь стоит мне отвернуться, и взлетит под небеса все это производство. Нет?

– Пожалуй. Но неужели совсем нельзя?

– Совсем нельзя делить на ноль. Я ведь как раз над этим и работаю: сделал немного нитроглицерина – сразу в динамитную шашку. Но в масштабах колбы, а не бочки. Понимаешь?

– Да уж не дурак. И не в керосиновой лавке учился. Кстати! Керосиновые лампы!

– Думал уже. Не время. Нефть доступна только бакинская. Или ты другие месторождения знаешь? Вот то-то. А там сначала Котляревский должен с персами разобраться. И чеченскую войну нужно будет как-то погасить в колыбели. А сейчас не до того. К тому же под землей не керосин – нефть. Все опять упрется в квалифицированные рабочую силу и ИТР.

– Согласен.

А вот дальше Серега меня крепко оглоушил: ни черта себе – контрразведка на марше. За век до ее создания. Очень полезная штука, надо будет обдумать открывшиеся возможности.

Ну и с финансами я его напряг – хоть на пупе извертись, а достань. А то из казны каждую копейку выколачивать приходится.

Уже светало, и я чуть ли не насильно отправил Горского поспать. Хоть часок-другой.

Да и самому в койку хотелось до ужаса. Но сразу уснуть не удалось: снова всплыло в памяти подмигивающее лицо Силантия. Если связать это с информацией от Сергея – точно нагрел меня пасечник. Только зачем?

А если… Ведь очень похоже на правду: ложь во благо… Если бы не был уверен, что у Ленки нормально жизнь идет, так что нечего и мне комплексовать и рефлексировать, то с Настей бы намного сложнее было. А теперь она у меня есть. То бишь не совсем «есть», но летом обвенчаемся, наверное. И никуда от этого не денусь. Да и не хочу никуда «деваться»!

На этих мыслях меня и сморило.

Проснулся я к полудню. Сереги уже и след простыл, ну да ладно: простились мы заранее, перед сном, координатами обменялись, так что теперь будем на связи.

Мой Планше встал уже давно и обеспечил меня завтраком. Приятно, черт побери! Такую верность и заботу редко встретишь.

Пора и нам в путь-дорогу. Дело хоть и не спешное, но немаловажное.

– Седлай, Тихон!

Романтики с большой дороги

Последующие несколько часов, подпрыгивая в седле, я думал в основном о Сереге. Как бы он мне пригодился! Химик из конца двадцатого века, служит в драгунах в начале девятнадцатого – сюр какой-то. Но, с другой стороны, контрразведка на век раньше – это серьезно. Хватает ума понять, что дать по пальцам великому императору при его попытке наводнить Россию фальшивыми ассигнациями – это немало. Это стоит нескольких дополнительных пудов динамита.

А как сердце обливалось кровью, когда процентов десять произведенной взрывчатки пришлось тратить на обучение рижских солдат-минеров ею пользоваться. Жалко, а куда денешься?

Оружие само воевать не умеет. Вот была бы у меня здесь в загашнике знаменитая тридцатьчетверка. С полным боекомплектом и заправленная по самые горловины баков…

И что? Хорошее железо, красивое… Но пользоваться я им не умею. То есть в лучшем случае я бы освоил стрельбу из пушки и пулемета и оставил бы данную груду металла на месте обнаружения в качестве дота. Разве что пулемет удалось бы отковырять…

Горючку непременно следовало слить и использовать в дальнейшем для огневых фугасов. Вот и все, вероятно. «Грозная броня» без людей, способных делать ее действительно грозной, – груда железа, не более.

Или «сушку» сюда. Керосин опять же сразу слить, и это стало бы стартом победного шествия керосиновых ламп по миру. Алюминий фюзеляжа тоже пригодился бы в качестве драгметалла, а вот оружие следовало бы сразу закопать подальше и навсегда – ничего кроме больших человеческих жертв эта зараза в данное время принести не могла бы.

Лесные дороги в марте. Что может быть поганей?

Разве что ситуация, когда на такой дороге появляется ко всему вдобавок некое чмо с некой «берданкой» и еще одно туловище с вилами.

– Слезай, благородие, – совершенно бесстрашно повел стволом разбойник.

Вот таких развлечений мне, конечно, остро не хватало. Прямо еду и думаю: как бы повеселиться по дороге?

Оглянулся, разумеется: сзади еще двое, один с саблей, другой косиньер. То есть с косой, переделанной под копье. Влипли, в общем.

Мужик с вилами подошел и взял Афину под уздцы:

– Слезай!

Черт его знает, как этот звук описать. Вжжик? Шршршр? Мимо моего уха прошелестел нож, и мужик со сталью в горле стал сползать на землю, так и не выпустив поводьев моей лошади. Ай да Тихон! Он еще и железками кидаться умеет!

Мысли и события пронеслись за секунду, и, прежде чем я успел сориентироваться, грохнул выстрел, и я услышал, как за спиной всхлипнул мой слуга.

Оглянулся и увидел – Тихон привалился к шее своего коня.

Лучше бы вы, сссуки, государя императора на моих глазах убили…

Афина была недееспособна, поскольку в повод намертво вцепился уже мертвый разбойник. Я соскочил с седла и первым делом всадил шпагу в брюхо стрелявшего. Мужик завыл и схватился руками за живот. Этот пока не опасен, а с тыла уже набегали двое оставшихся.

В клиента с косой я разрядил пистолет – на удивление все обошлось без осечки: грохнул выстрел, и парень шмякнулся навзничь. Теперь один на один.

Злодей с саблей выглядел значительно интеллигентней своих подельников: гладко выбрит, что, согласитесь, для мужика совершенно нехарактерно.

Оглянувшись на упавшего собрата по разбою, этот «саблист» с ненавистью посмотрел на меня.

– Ну все, гондон штопаный, в последний раз ты со своими кишками одно целое составляешь…

Браво! «Гондон штопаный» – это «пять!».

Хорошо, что я это не услышал в стойке на расстоянии действительной атаки – точно бы охренел на пару секунд, и делай со мной что хочешь на этом гигантском для поединка промежутке времени…

А так… Ладно, информация принята к сведению – соперник серьезный и работать с ним нужно по-взрослому. Если он в Витькиных боях живым остаться сумел, то железом оперировать определенно умеет. Никакого шапкозакидательства – чревато.

Интересно: это «сдвинутый» или беглый каторжник? Вероятнее второе. Ладно, потом разберемся, а сейчас поехали!

Дистанцию я держал очень аккуратно, то есть не давал приблизиться показами контратак и не лез дуриком вперед. Хотя и демонстрировал, что вполне собираюсь это сделать.

Соперник определенно почувствовал во мне серьезного оппонента и тоже не наглел – хочется жить гаденышу.

Серьезного контакта клинками до сих пор так и не было – только легкие шлепки слабой частью оружия, а остальное – дистанция. Мы оба владели этой важнейшей составляющей фехтования. Порвать ее так и не удавалось. Во всяком случае, без шанса получить обратку, что никак не вписывалось в мои дальнейшие планы.

– Ты где так фехтовать научился, поручик? – Вопрос был задан, глядя глаза в глаза, в стойке, на реальной дистанции, где десятые доли секунды решают все…

– В Смоленске, в конце двадцатого века, так же как ты, – и тут же флешь, пока противник не оклемался.

Клинок вошел в грудь как в масло – ребра на пути не встретились.

Лицо этого «романтика с большой дороги» умирало на глазах.

– Ты кто?

– Конь в пальто! Привет с арены! – Без всякой жалости я оттолкнул мерзавца, вытаскивая клинок из его груди.

Он упал на спину и больше не шевелился. На губах вздулись кровавые пузыри, и можно было не сомневаться, что если он еще живет, то последние секунды.

А у меня и так забот по горло.

Тихон из седла не выпал, а его коняга далеко не ушел, так что мне хватило минуты, чтобы подбежать и спустить своего слугу на землю. Весь правый бок в крови, пулевая пробоина в районе подмышки и, слава богу, сквозная.

– Тихон, ты как?

– Дюже больно, барин, – простонал раненый, – и голова кружится…

Чеооорт! Как же мне его везти? Есть ли хоть какое-нибудь жилье поблизости? Если назад, то последнюю деревеньку уже часа три как проехали – не довезу. Только вперед, тогда какой-то шанс есть.

– Тихонушка, милый, родной, попробуй в седло забраться, я помогу. Давай, а?

– Ой, не знаю, ваше благородие, – сил никаких…

Елки! Неужели уже так много крови потерял? Но сопли распускать нечего – необходимо закинуть его в седло каким угодно образом…

Описывать процесс не буду. На все про все ушло минут пятнадцать. Тихон выл, но честно пытался помочь. В конце концов, мне, уже почти с ног до головы измазанному кровью, удалось взгромоздить мужика на коня. На всякий случай примотав его к седлу, я подозвал Афину и, взяв в руки узду Тихонова Дона, послал свою кобылу вперед.

– Не бросай, благородие! – раздался мне в спину голос подстреленного разбойника.

К черту! Буду я еще на вас время терять. Хотя…

Остановился.

– Эй! Ближайшее жилье далеко?

– В полутора верстах мельница. Не бросай, барин!

– Доберусь – пришлю за тобой кого-нибудь.

Все, теперь только Тихон. Если этих даже волки сожрут к моменту появления каких-либо людей, горевать не буду и совесть не замучит.

Я только сейчас понял, как дорог мне мой «крепостной». Ближе его в этом мире была только Настя. Ну и Серега со вчерашнего дня. Если не выживет… Даже думать о таком не хотелось. Только бы кровью не истек – в остальном рана вроде для жизни неопасная.

Минут через десять показалась речка и (не соврал недостреленный) мельница. На данный момент она не функционировала, но из трубы стоявшей неподалеку избенки поднимался дымок, значит, кто-то из хозяев присутствует.

Даже не буду пытаться представить себе обалдение местного мельника, когда в его дом ввалились два окровавленных «туловища» и одно из них моими устами пренагло проорало:

– Горячую воду! Куда раненого положить?

Офицерскую форму хозяин вроде разглядел и почувствовал интонацию – ну типа я имею право отдавать приказы. Как поняла это и его супруга, мгновенно метнувшаяся к печке:

– Воды-то скока?

– Сколько есть, лишь бы поскорей! А пока простую давай! Так куда положить? – Я уперся взглядом в мельника, даже не стараясь изобразить звериный оскал – он получался сам собой.

В отличие от жены, мгновенно выполнившей все, что требовала ситуация, мужик все еще пытался собрать мысли в кучу…

Нет, в плане бытовых ситуаций нам, мужчинам, до женщин по «скоросообразительности» далеко. Это в бою, технике, науке мы умнее и быстрее, но как только дело коснется банальщины, то эти «эйнштейны в юбках» быстро продемонстрируют свое превосходство.

Наконец Тихона уложили на лавку, и я стал осторожно распарывать шинельку на нем. А потом и все остальное. Ушло минут десять, прежде чем удалось рассмотреть рану. Погано – кровь до сих пор еще шла, а количество литров этой жидкости в организме ограничено.

Вроде ошметков одежды в рану не попало – и то хорошо. Пуля прошла только по мясу, и осколков лопаточной кости внутри не имеется.

Промыл, обработал йодной настойкой, сделал перевязку, используя свой запасной комплект белья… Тихон в сознание так пока и не пришел. Но дышал ровно, что уже неплохо.

– Извини, хозяин, за такое вторжение, – наконец повернулся я к мельнику, – но сам понимаешь…

– Да уж понятно, что не от хорошей жизни таким макаром в избу входят. Вы-то сами, ваше благородие, как? А то тоже все в кровище.

– Я не ранен – это его кровь. Как зовут-то тебя, хозяин?

– Антон. Сын Данилы. Петряковы будем. Эта… – несколько смущенным голосом поинтересовался мельник. – А что приключилось-то с вашим благородием?

– Со мной ничего, а вот слугу моего разбойники подстрелили.

– Аа! Тады понятно. Этой ночью четверо воров у меня останавливались, а куда денешься? С ружьем и саблей… Набрали снеди всякой, вилы и косу отобрали… С тракта сбежали, как я понял из их разговоров. Ох, и будет лихо в наших местах, пока этих варнаков не споймают! Сын мой как раз недавно поехал старосте сообщить про татей этих.

– Не будет. Я уже и забыл, Данилыч, ты или сам съезди, или пошли кого… В общем, в полутора верстах по дороге к Смоленску валяются эти каторжники. Один еще жив был. Даже если и воры они, все негоже зверью на съедение оставлять. Все-таки матери их родили, крещеные небось. А один еще жив был – может, и не время ему пока Богу душу отдавать. Привези их, пожалуйста, я заплачу.

– Да господь с вами, барин, я что, нехристь какой-то? Сын, как я уже говорил, сейчас в отъезде, так что сам съезжу, пока не стемнело. Только лошадка-то наша как раз при нем, позволь одну из твоих запрячь. А платы мне никакой и не надо, если вы и в самом деле округу от этих варнаков избавили. Пока меня не будет, Анфиса все для вас сделает. Извиняйте на этом.

Получив согласие на использование Дона, мужик пошел собираться, а я снова склонился над Тихоном. Вроде нормально все – спит и дышит. Не потеет. Это хорошо или плохо? Если жара нет…

Как это ужасно – ощущать себя беспомощным, когда, может быть, угасает близкий тебе человек – вот вроде все готов отдать, чтобы он выжил: деньги, обещание чего угодно, душу, в конце концов…

А кому? Очереди желающих поиметь что-либо из перечисленного не наблюдается. Так что остается надеяться, что ОН там, на Небесах, видит действительно все и примет справедливое решение.

А мне теперь – только ждать. Все, что возможно, сделано. На всякий случай разве что еще аспирин имеется и пенталгин.

Мельник уехал, а хозяйка попыталась предложить мне обед. Отказался вроде достаточно вежливо, хотя на данный момент это радушие здорово раздражало – неужели так трудно понять, что мне не до того. К тому же лопать просто кашу с хлебом не очень-то и хотелось – Великий пост как-никак, это в придорожных гостиницах для «путников» типа меня скоромное подают, а в крестьянском доме в это время вряд ли можно рассчитывать на приличное питание.

Нам-то с Тихоном, конечно, приготовят нечто съедобное, но только если у самих хозяев есть соответствующие продукты – ранняя весна совсем не то время, когда запасы провизии в крестьянском доме очень уж велики. Впрочем, куры тут наверняка имеются и пост не соблюдают – несутся, так что запас яиц иметься должен. Хе! А может, именно поэтому яйца и являются непременным составляющим пасхального меню? Накопилось за семь недель, а желательно, чтобы не протухли…

Вот зараза! Мне бы молиться за Тихона надо, а тут такая ересь в голову лезет…

Кстати, и поесть теперь захотелось – организм берет свое. Ладно, дождусь хозяина – разберемся с питанием.

Петряков вернулся с сумерками:

– Так что прощения просим, ваше благородие, когда я приехал, преставился уже ваш раненый. Вона все четверо уже холодные в санях лежат. Петр вернется, так мы их пока в хлев положим.

– Спасибо тебе, Данилыч. – Я бы, конечно, мог предложить и свою помощь в перемещении покойников, но это не та ситуация, когда дворянин может позволить себе не погнушаться совместной работой с представителем «подлого сословия». – А сын-то когда вернуться должен?

– Да я думал, что раньше меня дома будет. Если все в порядке, то вот-вот должен быть.

– Понятно. Скажи, а мяса у тебя никакого нет? Бульон моему слуге сварить, как только очнется.

– Мяса, вестимо, нет, но ради такого случая курицу зарезать можно. Только…

– Да не беспокойся ты – заплачу. На вот пока. – Я протянул мельнику рубль.

Напомню, что корова в то время стоила пятерку.

– Так извиняйте, барин, – потупился мельник, – курица, она же ж столько не стоит…

– Бери. Я ведь чувствую, что придется Тихона у вас оставить – у меня дело важное и отлагательств не терпящее. Еще пару дней у тебя задержаться смогу, но не более.

– Так барин, – слегка замялся мужик, – мы бы с полным пониманием, но…

– Ты о деньгах? Не беспокойся – еще пятерку оставлю, хватит небось на первое время, а выходишь слугу моего – и поболе получишь, обещаю. Так что?

– Да Господь с вами! – слегка обиделся Петряков. – Нешто я нехристь какой, чтобы человека православного, татями ранетого, из дома выгонять? От вас бумага надобна будет, что не беглый это. А то случись какой важный чин с проверкой, и его заберут, и меня, как бы укрывателя. Извиняйте на том…

Блин! А ведь он прав на все сто: припрется какая-нибудь «бдительная» зараза типа фон Дуттена (не к ночи будь помянут), и загремит мой Тихон по полной, если бумаги при нем соответствующей не окажется.

– Не беспокойся, Данилыч, все оформлю в лучшем виде, но это сейчас не главное. Очень дорог мне Тихон. Все нужно сделать, чтобы он выжил и выздоровел. Крови много потерял… Сколько у тебя курей имеется?

– Десятка полтора, – недоумевающе посмотрел на меня мельник, – а что?

– А то, что если не помрет он, то нужно потрохов куриных, да побольше, чтобы силы скорее вернулись. Или добудь печенку говяжью. Только кто сейчас коров резать будет? Данилыч, заплачу я тебе за кур – втрое больше купить сможешь за эти деньги, но он мне жизнь сегодня спас, так что сам понимать должен…

– Как скажете, ваше благородие, – несколько недоуменно посмотрел на меня хозяин дома. – Чем сами-то снедать будете?

– Да яишню пусть мне твоя хозяйка пожарит. С луком. Пожалуй, хватит пока.

Пока Анфиса жарила мне глазунью, в голову пренастырно лезли мысли о том, как поскорее «насытить» организм Тихона гемоглобином: гематогена в нынешней реальности не имеется, за шоколадом посылать хозяина или его сына – бесполезняк, кормить дрожжами – несерьезно. В общем, из тех источников железа, что мне известны, – только субпродукты. Идиотский миф о том, что железа много в яблоках – для особо безграмотных: яблоки, если кто из читающих не в курсе, замыкают список продуктов по содержанию железа в них. Меньше, чем в яблоках, его разве что в дистиллированной воде.

Но реакция полифенолов, содержащихся в плодах, на кислород так напоминает ржавленье железа (исходя из изменения цвета), что большинство людей и в конце двадцатого века считают этот несомненно полезный фрукт источником столь необходимого микроэлемента, которого он на самом деле практически не содержит.

Но железо – это на перспективу. Сейчас главное – вода и сахар, сахар и вода. И соли немного…

– Слышь, Данилыч, – фиг его знает: может, к жене «через голову мужа» обращаться в данное время не положено, – попроси хозяйку свою чаю побольше приготовить, да с медом. Мед найдется у вас? И рассольчика капустного или огуречного, ладно?

Мельник умудрился молча изобразить: «Ноу проблем» – и пошел отдавать распоряжения жене.

Тут как раз вернулся хозяйский сынок. Ну, я вам доложу! А еще говорят про акселерацию конца двадцатого века…

Не скажу, что он уделал бы Шварценеггера или Сталлоне одной левой, но то, что уделал бы – это точно. Этакая «гора» ввалилась в избу. Причем жира на ней, даже под одеждой, не угадывалось – сплошные мышцы. По моему скромному разумению, такой детина мог бы вчера «загнать под лавку» всех четверых варнаков, не особо напрягаясь, если бы у тех не имелось ружья.

Вместе с ним прибыл некто «полицейскообразный». Суровый такой. И сразу хотел дать понять, что он здесь «король горы». Обломился.

Увидев мой мундир и выслушав реляцию о последних событиях, тут же перестал корчить из себя вершителя судеб на отдельно взятой мельнице.

Получив исчерпывающие объяснения о событиях сегодняшнего дня на «большой дороге», посмотрев на закоченевшие тела разбойников, он поспешил по-быстрому смотаться с мельницы, обещав к тому же прислать для Тихона лекаря как можно скорее. И за счет казны.

Вот и ладненько. Местный доктор не помешает – я все-таки не врач. И что делать дальше: разбудить моего Планше и напоить уже принесенными чаем и рассолом или не тревожить и дать набираться сил во сне, не знаю. Но рискну:

– Тихон! – потряс я раненого за здоровое плечо.

– Слушаю, Вадим Фе… – пролепетал он, не открывая глаз.

– Молчи! – оборвал я слугу. – Попей вот немного и спи дальше.

И чай, и рассол в основном проливались мимо, но несколько глотков удалось направить по прямому месту назначения. И ладно, граммов двести жидкости ввести в организм удалось, а там еще разбудим…

Слегка оторвался и порубал яичницы с луком и салом, хлопнул из фляжки граммов сто пятьдесят для снятия напряжения и снова пристроился у ложа болящего.

Телевизора рядом нет, книжки тоже – остается развлекаться мыслями.

И не только о Тихоне.

Может, зря я приколол того подонка? Все-таки человек из моего времени, не исключено, что и договорились бы как-нибудь?

Представил себе ситуацию:

– Ну все, гондон штопаный, в последний раз ты из себя со своими кишками единое целое представляешь…

– Ах, ты из наших! – Это типа я отвечаю. – Из двадцатого века?

– Ну да, – предположим, что офигевает и останавливается он. – Ты тоже оттуда?

Ладно, а что дальше?

– Тут твои ребята моего слугу серьезно ранили, давай его побыстрее к людям переправим, чтобы выходили, а?

– А со мной что потом будет?

– Да я помогу, не сомневайся. Так что?

– Ну ладно, чего от меня-то требуется?

– Да помоги лошадь поймать и Тихона перевязать…

– Давай…

И как только расслабляюсь – немедленно получаю саблю в организм. Не смогу я его отмазать. И я это понимаю, и он. К тому же, вспоминая слова Силантия: «…в остроге, там ему и место…» Не самым достойным человеком был мой визави в прошлой жизни…

Почти наверняка прикончил бы этот фигурант меня при первой же возможности и пошел бы разбойничать дальше. Да еще и форму мою вместе с документами присвоить мог запросто.

Нет уж, как писал Дюма: «Первый порыв самый правильный». Если не под газом, конечно, происходит. Убить этого человека было необходимо, и хватит разводить это интеллигентское рефлексирование.

Я попросил хозяина организовать для меня лежанку рядом со слугой, и через полчасика на двух лавках соорудили относительно приличную… Не кровать, конечно, но нечто ее напоминающее.

Посидел еще до полуночи – вроде все ничего. Выпил мельничиховой самогонки, закусил огурчиками, которые вряд ли можно назвать «солеными» по нашим меркам – скорее квашеные. Соль-то в те времена «кусалась», и крестьяне за годы выработали рецепт «в плепорцию», чтобы и огурцы с капустой до лета продержались, и соли поменьше уходило.

Потихоньку уснулось…

Наутро разбудил меня Тихон. Не, нормально, да? Откуда у него здоровья столько? Ведь литра полтора крови потерял. Слаб, конечно, но стал пытаться выполнять свои обязанности. На ногах еле держится (но держится), выясняет, понимаешь, чего мне на завтрак желательно.

При женщинах я обычно не матерюсь, но как только до моего просыпающегося сознания дошли первые биты излагаемой слугой информации, то хозяйки дома не постеснялся… Громко и вычурно – сам не представлял, что так умею. Видели бы и слышали своего педагога сейчас мои ученики из конца двадцатого века – проблемы с дисциплиной на уроках химии одной из смоленских школ не являлись бы актуальными лет несколько.

Уже через десять секунд Тихон лежал под одеялом и испуганно хлопал ресницами.

Еще на протяжении минуты я весьма доходчиво разъяснил своему единственному крепостному, что вставать в ближайшие пару дней он имеет право только по нужде.

Но, отдышавшись и собравшись с мыслями, понял, что радуюсь: если уж встал на второй день – дело идет на улучшение. Через денек можно трогаться дальше.

Местный «полицейский» по поводу моего слуги в курсе, но все-таки бумаженцию Тихону выправить надо. У мельника таковой не оказалось. В смысле бумаги. То есть вообще чистых листов в данном месте проживания трех жителей Российской империи не имелось. И у меня с собой тоже. Пришлось очередной раз раскошелиться, чтобы послать сына мельника за банальными канцелярскими принадлежностями.

А на следующий день я уже отправлялся в Тулу. Тихону приказал еще минимум два дня соблюдать постельный режим, а Петрякову за этим проследить. Ну и о соответствующем вознаграждении, если мой слуга выздоровеет, напомнил.

Дальнейший путь к новому месту службы прошел без приключений, но вот, прибыв в российский «Город мастеров» и добравшись до пункта назначения, я слегка ошалел.

Имелся некий периметр, огороженный высоченным забором с одним-единственным входом, возле которого бдительно несли службу двое пехотинцев.

Узнав о цели моего «визита» и мельком глянув на бумаги, один из них тут же просочился за ворота, а второй сурово смотрел на меня, ничуть не смущаясь офицерского мундира.

Не прошло и минуты, как вместе с первым солдатом вышел некий поручик и, проверив документы, кивнул и приказал караульным пропустить меня внутрь ограждения.

Кажется, мои идеи Барклай оценил, и я прибыл в первую в истории России «шарашку»…

Выходила на рубеж «Катюша»…

Оставив меня на пороге явно свежесбацанного домика об одном этаже, офицер нырнул за дверь, но достаточно быстро нарисовался обратно и пригласил войти.

Несколько метров по коридору, и я вошел в кабинет, где меня поприветствовал артиллерийский подполковник:

– Здравствуйте, уважаемый Вадим Федорович. Заждались вас уже. Рад вашему прибытию и знакомству с таким выдающимся ученым. – Хозяин кабинета протянул мне руку. – Засядько Александр Дмитриевич.

Мой новый начальник был среднего роста, с совершенно неярким, но приятным и открытым лицом. Слегка кучерявящиеся темные волосы с небольшой рыжинкой… И как бы нечего больше сказать – обычная славянская внешность, глаз ничего не цепляет, но в целом впечатление очень благоприятное. А еще Георгий четвертой степени, значит, настоящий боевой офицер.

– Во-первых, поздравляю вас с чином штабс-капитана, – огорошил меня подполковник, – приказ на производство пришел еще позавчера.

– Благодарю, – еще раз пожал я руку Засядько, – прошу простить опоздание – дорожные неприятности.

– А что случилось?

Вкратце пришлось рассказать о произошедшем, что произвело впечатление на собеседника, но он поторопился перейти непосредственно к делу:

– Меня приказом самого министра выдернули из турецкой войны, дали достаточно четкие, но не совсем понятные инструкции, которые я тем не менее выполнил: построена лаборатория, прибыли пятеро химиков из различных городов, завезено немало всевозможной химической дряни и посуды, все это окружено забором и взято под тщательнейшую охрану… А теперь, извините, просто сгораю от нетерпения: ради чего это все?

– Видите ли…

В общем, рассказал я о бездымном порохе и новых пулях. Впечатление на подполковника это произвело, но, кроме того, на лице читалось еще и некоторое разочарование.

– Все это очень хорошо и перспективно, но я, честно говоря, не совсем понимаю: зачем потребовалось мое участие? Я ведь артиллерист, а пушками вы заниматься вроде бы не собираетесь.

– Так не я же вас назначал, Александр Дмитриевич.

– Это понятно, но несколько неприятно – руководить тем, в чем не очень-то разбираешься…

А вот тут у меня и всплыла некая идея из далекого загашника сознания.

– Знаете, пожалуй, я смогу предложить еще и кое-что, представляющее интерес и для артиллериста. Только дайте мне сначала наладить производство пороха, хорошо?

Это я зря. То есть по загоревшимся глазам своего начальства сразу понял, что живым оно меня теперь не отпустит – придется колоться. Не зря я в свое время попросил Барклая подключить к проекту именно этого «энтузязиста», который, дай бы ему Господь долголетия Мафусаилова, мог Россию еще в девятнадцатом веке чуть ли не в космос вывести… Загибаю, конечно, но действительно – первый российский ракетчик реальной истории этот самый Александр Дмитриевич Засядько.

Да и ладно, чего томить неизвестностью хорошего человека:

– Александр Дмитриевич, – начал я отвечать на безмолвный, но совершенно явно кричащий вопрос подполковника, – вы ведь наверняка наблюдали всевозможные фейерверки. Так?

– Разумеется. Это вы к чему?

– К тому, что шутиха, взмывающая в небеса, может нести не только развлекательный заряд, но и боевой. И лететь не только вверх, но и во врага. Что скажете по поводу такой идеи?

Задумался. С ответом не торопится. И это неплохо – значит, действительно мыслящий человек, а не один из большинства, представители которого сначала начинают говорить, а потом думают над тем, что хотели сказать…

– Боевые ракеты? – с удивлением посмотрел на меня Засядько. – Слышал я про обстрел англичанами Копенгагена. Думаете, что имеет смысл воспроизвести это оружие в России?

– Именно. Только я химик, а не баллистик, и могу сделать для них заряды – движущий и поражающий, а насчет всего остального это как раз по вашей части.

– Но подождите: я уже представляю, что сделать такую ракету можно, но ведь она практически неуправляема. Точность огня такими средствами доставки будет ничтожна, разве нет?

Ишь ты! Значит, не Штирлиц придумал заканчивать ответ в дискуссии вопросом.

– Разумеется, с точностью пушечного ядра ракета не сравнится, но не стоит рассматривать ее одну, отдельно взятую. Ведь и орудие не наводят в конкретного солдата. А если пускать ракеты залпами? Сделать станок из десятка… Нет! Лучше из шестнадцати направляющих (трубы четыре на четыре) и из него палить по наступающим колоннам неприятеля, а?

– Идея, конечно, интересная, – засомневался подполковник, – но…

– Сырая? Незрелая? Правильно! Но ведь есть над чем подумать и поработать, верно?

Семена в очередной раз упали на подходящую почву. Можно не сомневаться.

Засядько отпустил меня на обустройство, но я готов был поспорить на что угодно: моя идея засела у него в мозгу зазубренным гвоздем, и, пока не доведет ее до ума, не успокоится.

На следующий день познакомился с коллегами-химиками.

Только один из пятерых – природный русский: Козлов Илья Савватеевич из Московского университета. Трое из остальных, хоть и сильно обрусевшие, немцы (говорили без акцента), но немцы все-таки: Клюверт, Миллер и Клаус. А пятый так вообще с трудом по-русски изъяснялся. Гиппенберг Рудольф Оттович.

И вот как тут секретность соблюдать?

Но зато лабораторию к моему прибытию подготовили на «пять»! С чисто немецкими тщательностью и аккуратностью, просто глаз радовался – захотелось начать работать немедленно, но этот дурацкий порыв я быстренько задавил в зародыше. В стахановца начну играть с завтрашнего дня.

А с завтрашнего дня действительно понеслось: мне потребовалось только объяснить коллегам суть синтеза, дать пропорции, а дальше «местные» химики справлялись уже получше меня – все-таки сказалась привычность в обращении с современным им оборудованием. Кстати, как я узнал позже, и жалованье им было положено поболее моего, и даже больше, чем у Засядько. Но зато они не имели права выходить за ограду на протяжении года, только в церковь по праздникам, и то в сопровождении конвоя.

Но пошли на это и не пищали – работали так, что я просто диву давался. Запасы пороха за две недели перекрыли мою трехмесячную добычу в Риге. И это при всем при том, что я отошел от непосредственно синтеза и занялся исследованиями и рационализацией. И общением с подполковником, который загорелся подкинутой мною идеей. Оказалось, что проблем до чертовой матери, начиная от банальных трубчатых направляющих до способов стабилизации ракеты в полете. Что самое смешное: на данный момент лучшим решением оказались не стабилизаторы, на предмет которых я и не сомневался, а банальная палка, вставленная в хвост летящего на реактивной тяге снаряда.

Но коли производство пороха в разы превосходило рижское, то и количество отходов соответственно. Теперь их выливать некуда, да и жалко – кислоты тогда ой как дороги были.

Разделить отработанную нитрующую смесь, конечно, по тем временам нереально – не сделать мне установку для вакуумной перегонки таких здоровенных размеров. Но кое-что ценное из данной гремучей смеси выжать все же можно: дважды в сутки мы относили накопившееся для утилизации сырье к огромному глиняному кувшину и там аккуратно нейтрализовали в известковом молоке. Через несколько дней с соблюдением необходимых мер предосторожности этим занимались несколько солдат, а химики на такое уже не отвлекались.

Гипс, конечно, получался при этом никуда не годный, но зато полтора пуда кальциевой селитры в неделю мы таким образом «отбивали». А это очень немалая экономия для казны.

Кстати, о гипсе: именно его образование в качестве побочного продукта нашей научной организации труда заставило меня вспомнить, что я совсем забыл о гипсовых повязках – во дурак! Разумеется, это нужно как можно быстрее довести до ума и отправить идею вместе с образцами Бородкину. Тут даже и секретить необязательно…

Не беда, что получавшийся в результате нашей переработки отходов сульфат кальция был сильно загрязнен непрореагировавшей известью: природный гипс – сырье весьма доступное и дешевое, а превратить его в алебастр тоже не проблема.

То есть это можно организовать достаточно быстро и эффективно.

Куда там! Когда я обратился с данной идеей к Засядько, то выслушал он терпеливо и внимательно, но, как мне показалось, просто из вежливости дал возможность выговориться. И я не ошибся: мои мысли не зацепились за его сознание – думал он все время только о своем. Кой черт меня дернул подкинуть этому подполковнику идею с «Катюшами»?

Как только я закончил, мой начальник торопливо выдал: «Об этом потом». И вывалил на стол груду своих чертежей.

– Вот смотрите, Вадим Федорович, здесь несколько набросков будущих ракет…

Оно мне надо? Тем более что в этом деле я не рублю совершенно.

Но Александр Дмитриевич пристал как банный лист к известному месту. Не с первого раза удалось добиться понимания того простого факта, что я химик, а не баллистик.

Еще со школы ненавидел кинематику: как только там в формулах появлялись синус или косинус, мое сознание мгновенно отключалось. Со всей остальной физикой я дружил, кроме волновой – косинус омега тэ, это вообще было для меня абсолютно нецензурным словосочетанием.

Так мало того, что мой начальник совершенно конкретно грузил своего подчиненного совершенно чуждыми для основной работы проблемами, он вообще стал в значительной степени манкировать своими основными обязанностями: обеспечивать сырьем и оборудованием работы по производству бездымного пороха. Мне за последние пару недель пришлось не раз вежливо напоминать подполковнику, что кончаются то кислота, то селитра, то хлопок, то спирт…

Нет, я понимаю – сам человек увлекающийся, но нельзя же быть таким мальчишкой… Ведь есть же «госзадание», а ты назначен главным… Понимаю и то, что очень хочется воплотить свою идею, внедрить ее в массовое производство… Но елки-палки!

Он ведь, кроме всего прочего, стал у меня бездымку для своих ракет выцыганивать. Нормально, да?

То есть мало того, что сам на своем ракетном полигоне постоянно пропадает, так еще и то, что мы тут впятером вымучиваем за два дня, хочет выпшикать для пары полетов своих экспериментальных снарядов.

Вроде проникся и в дальнейшем довольствовался простым черным порохом, который в данном деле, кстати, ничем не уступал бездымному, а еще и шлейф оставлял, что при массовом применении ракет должно весьма способствовать нужным настроениям у обстреливаемых ими.

Работали около десяти часов в сутки, так что на «быт» времени хватало. Только вот заполнить его было практически нечем. Понятно, что о развлечениях двадцатого века типа кино или телевизора можно и не мечтать, но ведь и чтива подходящего не найти – на мой вкус, все книги того времени написаны очень уж тяжеловесным языком. Может, кто-то и получает удовольствие от чтения «Слова о полку Игореве» даже в адаптированном варианте или находит великим творчество Сумарокова с Тредиаковским – я не из их числа. Даже пьесы Фонвизина как-то не очень… Ну что поделаешь, я такой, как есть… И что? Бушковскую «Пиранью», я не знаю, какой уже раз перечитывать?

Так чем заняться в свободное время?

К тому же отлучки за пределы периметра без особой на то необходимости, мягко говоря, не приветствовались.

Некое подобие офицерского собрания нашего «гарнизона», куда кроме пятерых офицеров допускались еще и химики, работавшие вместе со мной, также не представляло из себя «развлекательный центр» – там даже бильярда не было. Только что в картишки перекинуться, но я любителем такого времяпрепровождения никогда не был.

И что прикажете делать в свободное от работы (которая тоже изрядно поднадоела) время?

Писал письма. Насте регулярно и пару раз доктору Бородкину, когда возникала какая-нибудь подходящая идея.

Кстати, постепенно насобачился пользоваться гусиным пером, а ведь сначала был уверен, что никогда эту премудрость не освою.

Но однажды, когда коротал свой досуг, нанося уколы качающемуся на шнуре мешочку с репой, раздался стук в дверь.

– Войдите! – машинально отреагировал я.

– Добрый вечер, Вадим Федорович! Ого! – в мою «келью» шагнул Засядько. – Оригинальное времяпрепровождение. Не думал, что вы так любите фехтование.

– Есть такой грех, – улыбнулся я, – Извините, сейчас…

– Совершенно излишне извиняться – вы только выросли в моих глазах еще больше. Я ведь и сам грешен в этом вопросе – люблю сойтись лицом к лицу с достойным соперником. И чтобы в руках только сталь… Судя по вашим упражнениям, вы неплохо фехтуете?

– Смею надеяться, что это так.

– Я смею надеяться о том же относительно своей особы, – рассмеялся подполковник. – Так, может, нам скрестить клинки? Что скажете?

Ни фига себе! Он что, собирается боевым оружием драться? Что-то я здесь, внутри ограждения, не встречал фехтующих учебными шпагами людей в масках.

– Простите, Александр Дмитриевич, а что, здесь имеются возможности для учебного фехтования?

– Пока нет, но дайте мне неделю, и в Туле я это обеспечу. Согласны?

– Конечно. Будет очень приятно разнообразить нашу скуку именно таким образом. Только…

– Да, слушаю. – Лицо подполковника выражало готовность немедленно исполнить любую мою просьбу.

– Вы ведь пришли не на предмет фехтования со мной побеседовать?

– О господи! Разумеется! – рассмеялся мой собеседник. – Совсем из головы вон – так загорелся мыслью о наших будущих поединках. Я хочу пригласить вас, Вадим Федорович, завтра на полигон. Понимаете: начало кое-что получаться с ракетами, хотелось бы, так сказать, похвастаться и, очень надеюсь, получить какие-нибудь советы от образованного человека. Не откажетесь поприсутствовать на испытаниях?

Лихо! Еще и месяца не прошло, а у него уже результаты, которые не стесняется демонстрировать.

– Польщен вашим доверием, Александр Дмитриевич.