Читать онлайн Колдовство бесплатно

Колдовство
(Сост. М. Парфенов. О. Кожин)

© Авторы, текст, 2020

© Татьяна Веряйская, обложка, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Любимый

Ника была девочкой славной, отзывчивой. Когда она поняла, что Генка Лутавинов не просто забавно барахтается в переливающейся мазутными разводами воде, а действительно тонет, то захотела помочь. Пусть Лутавинов и подкараулил ее на берегу и пытался сорвать шортики, больно щипал и тискал – все-таки он тоже человек. Ника нашла среди вспененных шапок водорослей и другого речного мусора длинную палку, протянула Лутавинову:

– Держись!

Но тот уже не видел ни палку, до которой все равно было добрых два метра, ни Нику. Что-то другое он видел, бессмысленно таращась куда-то через ее левое плечо. Ника все оборачивалась, не понимая, что же там, у нее за спиной, такого интересного, и тянула дураку Лутавинову палку. Тот пропадал под водой и снова выныривал с хриплым полувдохом-полувоплем. По лестнице с набережной уже бежали взрослые, сверху бросили красный круг. Нику оттеснили, и она потеряла Лутавинова из виду. А потом у двери подъезда, в котором он жил, появилась разукрашенная цветами и завитушками, как киевский торт, крышка небольшого гроба.

Бабушка в тот день долго возилась на кухне и никого туда не пускала. А потом позвала Нику и маму к столу, который успела накрыть праздничной скатертью из вологодского кружева. Нике дали ложку необычной сладкой каши с орешками, бабушка и мама тоже съели по ложке, а оставшуюся кашу бабушка поставила на окно и велела не трогать.

– Это что? – спросила Ника.

– А это, лапушка, кутья. Угощение для тех, кто нашу еду не ест. Как в старину считалось – вроде для душенек, – объяснила бабушка.

– Для Лутавинова?

– Глупенькая. – Бабушка потрепала Нику по гладкой русой голове. – Ему-то уже без надобности.


Саня, когда увидел Нику на школьной дискотеке, тоже подумал первым делом – какая славная девочка. И ничего, что залакированная прическа разваливается. И что платье все время одергивает – платье было модное, синтетическое, чесалось все под ним безбожно. Саня выпил полбутылки пива и любил с непривычки весь мир: и музыка была отличная, и танцевали неловкие парочки в пропахшем острым подростковым потом зале очень здорово. И случайно попавшую в поле зрения Нику, которая забилась в угол, чтобы чесаться там незаметно, Саня полюбил тоже. Решился и подошел к ней, предложил потанцевать. Ника кокетливо повела глазами – красивыми, без дураков красивыми, голубыми с прозеленью, – и спросила:

– А что мне за это будет?

– А я на тебе женюсь, – уверенно мотнул приятно шумящей головой Саня.

И завязалось, закрутилось у них так быстро, как только у старшеклассников бывает, когда на всю жизнь, вдвоем против мира и строгой морали, в старых книгах по школьной программе вычитанной и воскрешенной силой полудетского воображения, потому что – в первый раз. Глаза, губы, груди, рельеф мышц – все было изучено в редкие моменты уединения, используемые жадно и до последней капли, всему вознесена безмолвная хвала. Сане нравился пунктир нетронутых волосков, спускавшихся от Никиного пупка, а Нике – запах его взмокших от постоянного томления подмышек.

А потом их почти бесплотное счастье перечеркнули две малиновые полоски на тесте, который Ника сначала долго не могла достать из упаковки, а потом еще час терпела, не решаясь сделать то, чего требовала инструкция.


Саня пришел знакомиться с Никиным семейством. Состояло оно из мамы, бабушки и парализованного, безъязыкого деда. Дед, обложенный подушками, смотрел телевизор у себя в комнате, а мама с бабушкой смотрели на прижавшихся друг к другу Саню и Нику. В фарфоровых гостевых чашках остывал чай, Ника грызла печенье – ей все время хотелось есть. Удивительно было, насколько мама, бабушка и Ника оказались похожи между собой – те же голубые с прозеленью глаза, кожа светлая, тонкая, «мраморная», те же русые-русалочьи длинные волосы, даже у не поседевшей еще окончательно бабушки…

– Ты ее жалей, не обижай. – Мама Ники сжала Санину руку своей, узкой и неожиданно сильной. – Кто женщин из нашей семьи обижает, тот не живет долго.

Саня кивал и отчаянно улыбался. В кухне что-то с шипением полилось через край, запахло горелым. Мама испуганно охнула и метнулась спасать свое варево. Бабушка проводила ее укоризненным взглядом и придвинулась ближе к онемевшей от смущения парочке.

– Шутит она, не бойся. Если ты к нам с добром, то и к тебе с добром. Только подумай хорошенько, дело-то молодое. – Бабушка понимающе подмигнула. – Если не хочешь всю жизнь с ней жить, отступись сейчас. Доченьку ее мы и без тебя воспитаем.

Вообще-то Саня ждал сына, которого хотел назвать мужественным именем Захар.

– А вы откуда… – начал было он.

– А я, лапушка, все знаю.

Отступаться Саня не собирался: человеком себя считал порядочным и потому твердо решил в свои восемнадцать мальчишеских лет и вправду на Нике жениться.

– Зато не в армию, – говорила Санина мама и, плача, отвешивала покорно наклонявшемуся к ней сыну очередной подзатыльник. – И девочка хорошая вроде… Дур-рак! Но не в армию зато.

Хотя какая армия, Саня здоровьем с младенчества не отличался – и с почками нехорошо, и сердце слабое, и язвенный гастрит. Только в последние полгода любовь к Нике его исцелила – порозовел, вес набрал, даже видеть стал как будто лучше.


Немногочисленный свадебный кортеж чуть не опоздал в ЗАГС – украшенная лентами и колокольчиками машина, в которой везли маму, бабушку и подружек Ники, вдруг заглохла посреди улицы, будто выключилась. И сколько ни прыгал вокруг нее наемный шофер, ни заглядывал под капот – причина поломки не желала себя показывать. Через пару минут она завелась сама, но едва шофер вздохнул с облегчением и откинулся на спинку водительского кресла, как бабушка, обведя всех озорным русалочьим взглядом, шепнула:

– Девять зерен, десятая невеста, кони – ни с места!

И снова оборвалось размеренное урчание мотора, а шофер с матерным стоном ударил кулаком по рулю.

– Мама!.. – нахмурилась будущая Санина теща.

Бабушка улыбнулась девчонкам, девчонки захихикали, и машина благополучно продолжила свой путь.


Жить стали у Ники – Саня с мамой и так еле-еле, со скандалами, умещались в «малосемейке» общежития от химзавода, а таких денег, за которые можно снять свое гнездо, молодожены и в руках никогда не держали. Родилась девочка Верочка, и первой о ее прибытии в мир Сане сообщила теща. Поманила на кухню, выставила на стол бутыль, в которой плеснулось темное. Саня стеснялся пить при теще, да и крепкие напитки его организм еще не умел принимать. Но на душе было так странно и радостно, точно он сдал экзамен на звание настоящего взрослого человека, перескочил, опережая график, из поколения детей в ряды тех, кто сам умеет их делать.

Теща наполнила две стопки, Саня выпил, подивившись травяному вкусу, в котором выделялась острой горечью полынная нотка. Потом выпил еще и еще, и незаметно набрался так, что уткнулся лбом в стол, пытаясь остановить тошнотворную карусель у себя в голове…

Весь следующий день Саня проболел, и Нику с дочкой забрали из роддома без него. Он с трудом выполз в прихожую, чтобы встретить семейство с прибавлением, и снова поразился сходству Ники, ее мамы и бабушки. Они стояли рядом, одинаково усталые и простоволосые, и Ника прижимала к груди украшенный бантом сверток. Саня заглянул в него и немного расстроился, не заметив в еще скомканных чертах ребенка ничего своего. Девочка отвернулась и захныкала.


В большой, с высокими потолками квартире, где для раздвигания штор по старинке использовали специальную палку, молодым отвели собственную комнату, туда же поставили и кроватку с младенцем. Раньше это была комната тещи, та перебралась к бабушке, а парализованный дед остался в своей, персональной. Подвижной у него была только правая рука – жилистая, поросшая густым курчавым волосом. Саня побаивался деда, его воспаленных бессмысленных глаз и перекошенного рта. Да и дед его вроде как невзлюбил – заметив Саню через приоткрытую дверь, принимался рычать и елозить рукой по тумбочке, скидывая с нее многочисленные медицинские приспособления для поддержания своей полужизни. С висевшей над изголовьем увеличенной желто-бурой фотографии деда в молодости на Саню с веселым презрением глядел смуглый крупноносый красавец.

Никина бабушка так и ворковала над зажатым в тиски подушек супругом. Из-за стенки Саня постоянно слышал подробные рассказы о том, что она ему сегодня приготовила и как это вкусно, прерывавшиеся ласковым: «Ничего, Андрюшенька, ничего, потерпи». И пеленки она меняла ему так часто и ловко, что не было и намека на тот тяжелый кошачий запах, который стоит обычно в доме, где есть лежачий больной. От младенца и то сильнее пахло.

И еще, когда воркование стихало, Саня иногда слышал из комнаты деда чмокающие звуки, вздохи, поскрипывание. Он сразу хватал наушники, учебник – но коварное воображение уже успевало в подробностях нарисовать ему те ухищрения, к которым сейчас прибегали – могли прибегать – за стенкой бабушка и ее недвижимый возлюбленный.

В институт Саня, как ни старался, поступить не сумел, пошел работать – сначала курьером, как полагается, потом продавцом, потом менеджером с труднообъяснимыми функциями и постепенно дорос до заместителя директора фирмы, основанной прытким одноклассником. Верочка тоже росла, росла и Ника – вширь, к сожалению. Она сразу с готовностью и даже азартом приняла правила игры в жену, мать, домовитую хозяйку, так что уже через год, а то и раньше обзавелась халатом и бесформенной прической. С утра первым делом спрашивала у Сани уютным голосом, что сегодня приготовить. Называла его исключительно «любимый» – хорошо, конечно, что не зая или котя, но порой Саню так и тянуло спросить: а ты вообще помнишь, как любимого зовут-то? О еде говорила уменьшительно-ласкательно, как о дочери – курочка, хлебушек, мяско. Саня тут же вспоминал воркование бабушки над мычащим дедом, и его передергивало. Он пытался прогнать все это, вернуть ощущение летящего, холодящего в подреберье счастья, прижимал к себе мягкую Нику и, закрыв глаза, изо всех сил любил ее – ту, давно прошедшую, с пунктиром русых волосков на впалом нежном животе. И Ника жадно отвечала ему – пресная и потускневшая днем, ночью она становилась ненасытной, и Сане иногда казалось, что прямо под его руками истончается ее тело и кожа становится гладкой, влажной…

Потихоньку они начали ссориться. И удивительное дело – пострадавшей и обиженной из перепалок всегда выходила Ника, а вот здоровье портилось у Сани. То температура поднималась, то желудок скручивало, то моча вдруг шла бурая, страшная. И сон плохой становился: ворочался Саня, ворочался, а когда засыпал наконец под утро, чудилось ему продолжение скандала, будто ругается он с Никой, а может, и не с ней – голос похож, и глаза похожи, а остальное ускользает от внимания, тонет в мареве. И ни слова не разобрать, только понятно, что не переспоришь ее, и он кругом виноват, и будет за это какое-то неопределимое, но страшное наказание. Саня просыпался, хватая ртом воздух, и долго потом успокаивался, жалел себя – вот, значит, какой он человек хороший, нервный, совестливый. Переживает.

Однажды под кровать закатилась ручка. Саня кряхтя отодвинул супружеское ложе и увидел, что паркет под ним исцарапан странными, ни на что не похожими знаками. А у самой стены лежит облепленная пушистыми комьями пыли тряпичная куколка-закрутка – безликий мятый шарик головы, раскинутые руки. И откуда что взялось, вроде сам кровать сюда и ставил, а ничего такого не заметил. Саня нашел в стенном шкафу мастику, затер кое-как царапины на паркете, а куклу выкинул в мусоропровод.

Через пару недель, повинуясь смутному подозрению, Саня приподнял край покрывала и осторожно заглянул под кровать. В пыльной полутьме белела новая куколка.


За каждой стеной ходили, говорили, дышали. Мычал бессмертный, похоже, дед. И, наверное, именно от этого непрестанного шевеления посторонней жизни вокруг у Сани начали постепенно сдавать нервы. Ему стало казаться, что рядом постоянно кто-то есть. Даже когда он оставался в квартире один – не считая, разумеется, деда, – ему чудилось, что кто-то наблюдает за ним, смотрит в спину, вздыхает над ухом, и кожа стягивается мурашками от еле заметного движения воздуха. Саня оборачивался, вскакивал – и узоры на старых обоях складывались в фигуры и лица, смотрела исподлобья с фотографий старательно замершая для увековечения пожелтевшая родня. У всех глаза были светлые, продолговатые – как у Ники, и мамы, и бабушки, и Верочки. Все портреты были женские. Саню окружали, следя за каждым его движением, легионы подретушированных копий жены и тещи.

Как-то Саня здорово перебрал на корпоративе. Вернулся поздно, все уже спали. Долго возился в прихожей, воюя с качающимися стенами и исчезающими выключателями. Вышла теща в чем-то воздушном – в пеньюаре, что ли, подумал Саня, и от этого слова его затошнило, – посмотрела и молча исчезла. Саня сполз на пол и решил, что вот сейчас посидит, отдохнет, потом сдерет наконец эти чертовы ботинки, умоется… А потом ботинки кто-то с него снял, запорхали, расстегивая пуговицы, ловкие руки.

– Вставай, Сашенька. Ничего, ничего, потерпи…

Внезапно протрезвевший Саня вскочил, шарахнулся от бабушки и набил себе шишку об угол полки. Бабушка сочувственно погладила его по плечу, он хотел крикнуть «не надо», но язык по-прежнему не слушался, и Саня хрипло замычал, совсем как дед. Натыкаясь на стены, он бросился в их с Никой комнату и там каким-то чудом упал, споткнувшись, не на пол, а в кресло. Жена и дочка заворочались, но не проснулись.

Перед тем как отключиться, он услышал за дверью бабушкин вздох:

– Не выдержит, лапушка…

В беспокойном, жарком сне Сане примерещилась большая рассерженная птица, похожая на сову, но с глазами не круглыми, а продолговатыми, человечьими. Она кидалась на него, стаскивала одеяло, била крыльями по щекам и клевалась. Саня проснулся с головной болью – не то от выпитого, не то от шишки – и синяками по всему телу. К подбородку прилипло темное перышко. Из подушки, наверное, выбилось.


Вскоре Саня начал понимать, что и впрямь не выдержит. Что не для него все это, и Ника не для него, и семья ее русалочья – тем более, никогда он здесь не приживется, так и останется чужаком, которого терпят и приглядывают за ним, ни на секунду не оставляя в одиночестве. И, наверное, даже дочка Верочка не для него. Верочка росла застенчивой букой, играла тихонько – не то сама с собой, не то с воображаемыми друзьями, которые как раз начали в моду входить. Ни единой Саниной черточки в ней так и не проглянуло, и держалась она всегда при матери, а его как будто немножечко побаивалась.

Ночные Никины объятия стали неприятными, изматывающими, и при сопевшей в углу дочери было неловко, а еще Саню немного пугало то, как Ника шарит руками по кровати, когда он от нее откатывается, ищет его словно слепая.

А тут еще новенькая появилась на работе – Маша. Тонкая, смешливая, с акробатической легкостью бегающая на невообразимых каких-то каблуках. Саня пару раз подержался за ее теплые пальчики чуть дольше положенного, передавая всякую офисную мелочь, сразил остроумием, пригласил на кофе… А потом мечты о служебном романе, ни к чему не обязывающем, перестали приятно щекотать воображение и сами собой увяли. И Саня вновь погрузился в мрачное безразличие ко всему на свете, а при взгляде на Машу злорадно представлял, что вот станет она женой – не его женой, боже упаси, – просто получит это звание, о котором они все так мечтают, этот орден – и сразу пропадут и каблуки, и юбочки в обтяг, и шуточки в тон и попрет во все стороны неопрятное, тупое самочье естество: еда, дети, еду детям, в магазин надо, почини кран, кушай, мы уже покушали, а ты покушал?..

Все крепче и больнее ввинчивалась в голову Сани мысль о том, что дальше так невозможно, невыносимо, что надо как-то это прекратить, вырваться из семейного круга, в котором он крутился уже столько лет, точно на колесе сансары меж костров страданий. Даже ночью он просыпался от ужаса, что так и прокрутится всю жизнь и умрет здесь, на этой самой постели… И чувствовал на потном лбу холодный вздох, и кто-то пристально вглядывался в него из темноты.


Совсем кромешным этот ужас стал, когда умерла Санина мама – главный свидетель того, что была у него когда-то и другая жизнь. На сороковой день теща накрыла на стол, в центр поставила миску каши с медом и орехами и бутыль все той же травяной домашней настойки. Саня, вернувшись с работы и застав последние приготовления, здорово рассердился – это была, в конце концов, его мама, он бы сам все организовал, если уж так важны эти ритуалы…

– Тише, тише, – примирительно зашелестела бабушка. – Так уж положено, надо душеньку проводить.

Памятуя о чудесных свойствах темной настойки, Саня пил мало и зло. И все равно пропустил тот момент, когда в голове зашумело, а к горлу подступила комком полынная горечь.

– Тяжела доля женская, – говорила между тем бабушка, подняв бокал. Закатные отблески вспыхивали в хрустальных узорах и обжигали радужку, Саня щурился. – Растила, все отдавала, а не успела оглянуться – у сыночка уже своя семья…

– Вр-рете, – тяжелым пьяным голосом перебил ее Саня и сам похолодел. Но что сказано, то сказано, сорванную крышку назад не прикрутишь – и многолетнее отчаяние брызнуло во все стороны жгучими хрустальными искрами. – Вы мне не семья!

– Любимый… – привстала со своего места Ника.

– Ты тоже!

Вот тут он ей все и высказал единым духом. Что так дальше невозможно, что он страшно ошибся в юности, и давно ее не любит, и хочет развода. Что он впахивает с утра до ночи на ребенка, который его и узнает-то с трудом. Что он застрял здесь как в болоте и ему нужна своя жизнь, свое личное пространство, чтобы не переговаривались за стенами, не подглядывали по ночам, не лезли под кровать – куколку положить… Что Ника могла бы следить за собой и хоть иногда читать что-то, кроме магазинных ценников.

– Говорить-то о чем?! О том, как ты творожок купила сегодня? Рыбку купила? Сметанку?! – орал Саня, и пена выступала у него на губах от ярости. – Покушала! Мороженку!..

По ошалевшему Никиному взгляду было ясно, что она ни о чем и не подозревала, не догадывалась, в каком аду приходится жить Сане, не понимала его совсем. Мать и бабушка молча придвинулись к Нике поближе, дружно грохнув стульями. А за их спинами как будто тоже сплотила ряды бесчисленная родня – Сане, которому только сейчас бросились в глаза фотокарточки за стеклом серванта, почудилось, будто все эти мертвые женские лица выскочили, вынырнули невесть откуда со своей вековечной миной скорбного осуждения.

– Ты, лапушка, проспись лучше да опомнись, – сказала бабушка, глядя на него как на серьезно набедокурившего, но все-таки внука. – А то наворотишь дел…

– Я трезвый! – От прорвавшегося, словно душевный нарыв, гнева опьянение действительно куда-то улетучилось.

– И тон сбавь.

Господи, как же я так в них вляпался, с тоской подумал Саня. Главное – не идти на попятный, не дать слабину, а то насядут, заткнут рот, утащат обратно в семейное гнездышко. Будут давить на жалость, на чувство долга, манипулировать. Надо выбраться, наконец, из их бабьего болота в настоящую жизнь. Замахнулся – так бей!

Мысленно сосчитав до десяти, он извинился и начал вежливо, но твердо объяснять, что пора посмотреть правде в глаза: ему здесь плохо, они с Никой давно уже не семья, а просто совместно воспитывающие ребенка люди, что они не понимают и больше не любят друг друга, и нет ничего хуже такого вот вынужденного сожительства, и надо это прекратить, разойтись, так будет лучше для всех. Ребенка они, конечно, продолжат воспитывать совместно, и для Верочки тоже будет лучше расти со счастливыми родителями, каждый из которых живет своей собственной полноценной жизнью, чем с несчастными, подспудно ненавидящими друг друга…

– Ты меня ненавидишь?.. – вскинула заплаканные глаза Ника.

…нет, он имел в виду, что надо переходить в новый этап, жизнь – она вообще одна, и совершенно понятно, что вместе перейти они не смогут: у них разные интересы, они разные люди, и, в конце концов, для Ники важнее всего семья, ее семья, в которой он всегда чувствовал себя инородным телом, и ему тяжело, он не может вечно тащить на себе эту тяжесть, эти давно умершие отношения, ему здесь, в конце концов, жутко…

– Нельзя, – громко и спокойно сказала теща.

– Что… как нельзя?

– Так нельзя. Ты не понимаешь. Нельзя тебе уходить.

– Я вам не раб! – окончательно смешался и рассердился Саня. – Решил – и уйду!

Со стены упала сувенирная тарелка с гербом Берлина. Теща привозила такие из каждого путешествия.

– Предупреждали ведь тебя, – покачала головой бабушка. – Просили: отступись, пока можешь.

В оконное стекло с налету врезался всей тушкой голубь, оставил налипшие перья и пятнышко крови. Саня вскочил из-за стола – и потянул за собой что-то небольшое, живое, вцепившееся в штанину.

– Пап…

Это Верочка, про которую все забыли, заползла под стол и решила, что очень весело будет потихоньку изловить папу. Из-за Саниного резкого маневра она стукнулась макушкой, и теперь в ее глазах наливалась слезной влагой та же обида, то же скорбное осуждение. Резкая боль пронзила не то сердце, не то, как всегда при скандалах, желудок – вместо дочери Саня увидел одну из ведьмовского легиона, будущую, бесконечно повторяющуюся жену и тещу.

В соседней комнате истошно замычал дед, загрохотал по тумбочке единственной живой рукой. Стало трудно дышать, тоскливый ужас навалился на Саню тяжелой периной – как в тех снах с упорным и неумолимым преследователем, после которых весь мир готов обнять от облегчения, что все не на самом деле. И больше всего на свете ему хотелось проснуться, оставить своих преследовательниц, всех трех – нет, четырех – в другой реальности… Саня и сам не понял, как оказался на лестничной клетке, с ботинком на одной ноге и шлепанцем на другой, прижимая к себе рюкзак.

– Папа в командировку едет. – За незакрытой дверью бабушка ворковала над Верочкой, уже набиравшей в грудь воздуха для громового рева. – А вернется – в цирк с тобой сходит. Помнишь цирк? С лошадками?


Мама все собиралась приватизировать свою «малосемейку», да так и не успела. Где-то неделю Саня жил у приятеля, а потом через него же удачно снял маленькую светлую квартирку в спальном районе. Бабушка-хозяйка рассказала ему все тонкости обращения с гомерически нелепой мебелью застойных времен – где ручка отваливается, какую дверцу лучше не открывать, а то посыплется все. Он заплатил вперед и переехал в тот же день.

Войдя в гулкую, еще свободную от человека квартиру, Саня включил свет в прихожей и подумал с облегчением, что наконец-то заживет своей жизнью, сам, отдельно – хоть и маячили еще на горизонте официальный развод с Никой, решение об опеке, все эти тягостные встречи и горы бумаг, написанных на курином языке… Будем разбираться по мере поступления, решил Саня, а пока про все это можно забыть, гори оно синим пламенем.

Вспыхнула на секунду синим пламенем, точно газовая конфорка, и разлетелась острыми стеклянными брызгами лампочка под потолком. Хрустя осколками, Саня сходил за веником, опустился на корточки, пытаясь замести в совок все и сразу, – и привычно облокотился на обувную этажерку, которая осталась в прихожей старой квартиры, а здесь ее никогда не было. Потерял равновесие и со всего размаху впечатал раскрытую в поисках опоры ладонь в самую гущу тончайших стеклянных заноз.

Кто-то встал у него за спиной, заслонив на мгновение свет, и злорадно заулыбался. Когда Саня обернулся, никого там, конечно, не было. Но он все равно кожей чувствовал эту улыбку, обнажившую зубы, длинные и острые, как впившиеся в руку осколки.


Сначала казалось, что все не на самом деле, что вот-вот он проснется в прежней постели, с рыхлой Никой под боком, вдохнет затхловатый жилой запах старой квартиры – бумажные обои, пыль, нотка жареного лука с кухни. На улице Саня озирался, ожидая, что вот-вот из-за угла покажется бывшая жена или теща – в общем, кто-то из них. Когда тревожное напряжение достигало звенящего предела, Саня старался посмотреть на ситуацию здраво, как бы со стороны. Он – да, подлец, эгоист – бросил нелюбимую жену, не сумел вытерпеть то, что другие, порядочные, до гробовой доски тащат, ребенка ей оставил, ни на что не претендует. И при этом до смерти боится, что кто-нибудь из ее бабьего семейства его выследит. Здоровый мужик ходит на работу дворами, прячется от двух старух и одной толстухи. На этом моменте Саня начинал злиться: да чего я боюсь-то, что они мне сделают? Пакостить будут, под дверью караулить, засудят, убьют? Бандитов наймут, скрутят и обратно уволокут? Паранойя, до паранойи довели, а сами и не могут ничего, только на нервах играть. Ведьмы… И тянулся наяву, опутывал липкой паутиной сон, в котором Саня чувствовал себя дичью, а хищника еще даже и не видно – но он уже взял след, и от него уже не избавиться.

Это наяву, а во сне к нему приходила Ника. Похудевшая и сосредоточенная, с распущенными волосами, она то нашептывала что-то на чашку с водой – чашку эту, в крупный красный горох, Саня отлично помнил: из нее пила бабушка, – то подносила что-то в щепоти к синеватому огоньку свечки, и в воздухе растекался запах серы, как от спичечной головки, и даже подушка наутро как будто пахла спичками. Много всего странного, что советуют отчаявшимся брошенкам на женских форумах, делала Ника в Саниных снах, и ему становилось ее, призрачную, так жалко, что он даже просыпался от острия жалости в сердце и начинал бегать по комнате, собираться, убежденный спросонья, что все еще можно и нужно исправить, и Ника станет прежней, и он станет прежним и будет ее любить. Приходил в себя обычно уже у двери, иногда даже обутый.

Говорят, если человек снится – это он о тебе думает. И точно, после таких снов, когда совершенно разбитый Саня курил натощак на кухне – снова курить начал, – звонила Ника. В груди что-то испуганно дергалось, и Саня сбрасывал звонок. Тогда она строчила эсэмэски – почти издевательски заботливые, называла его, как ни в чем не бывало, «любимым», спрашивала, как здоровье, не болит ли чего, желала удачного дня. И все предлагала обратно сойтись – она, мол, простит. Словно от прощения ее что-то зависело… Ни слова о Верочке, ни слова о разводе, который так и оставался неоформленным. Как будто и впрямь был у нее какой-то тайный план по возвращению контроля над ним, и она, застигнутая сперва бегством мужа врасплох, теперь снова успокоилась. Черные буковки на дисплее казались такими непрошибаемо самоуверенными, что иногда Саня, не выдержав, тоже начинал писать. Но не отправлял сообщения, потому что уж очень дико они выглядели: «Что ты со мной делаешь?», «Что ты знаешь?», «Порчу на меня навела?».

А здоровье и впрямь стало ни к черту. Там болело, тут кололо, аппетит пропал, сыпались зубы. И главное – рваный сон, постоянная тревога, будто нервы оголились, ощущение, что кто-то неотступно наблюдает, сверлит взглядом в темноте, смотрит в спину. Сане иногда казалось, что это Ника, выпрыгнувшая каким-то образом из своего мешковатого тела, превратившаяся из понятной, вдоль и поперек изученной, в зловещий фантом, следит за ним, караулит свое, ждет, когда он сделает неверное движение и дрогнет ниточка раскинутой ею сети. Порой он замечал краем глаза угловатую тень, которая сразу же ускользала, пряталась в темном углу или в ветках качающегося за окном дерева.

Наконец он догадался, что сходит с ума. И что образ бывшей жены, клином вонзившийся в сознание, надо вышибить таким же клином. Осенило его дома вечером, когда он привычно пил обжигающе-гадкий коньяк, чтобы заснуть. Саня нашел телефон и написал Маше с работы эсэмэску – из тех, в которых главное не содержание, а сам факт отправки. Маша ответила игривым смайликом. Саня откинулся с облегчением на спинку дивана, и тут телефон зажужжал: звонила Ника. Он быстро смахнул всплывающее окно в сторону отбоя и продолжил жизненно важную переписку с Машей. Чтобы вырваться из ведьминых когтей, надо начать все заново, лихорадочно думал он. С приятных, ни к чему не обязывающих отношений. С приятной, ни к чему не обязывающей женщиной.

Поначалу он боялся, что будет трудно с непривычки, ведь, кроме Ники, у него никогда и никого не было. Человеческие самки представлялись Сане неким отдельным видом, малопонятным и смутно враждебным. И он, как подросток, багровел от одной мысли о том, что откажут, посмеются, облапошат… Но живая, кокетливая и хваткая Маша развеяла его сомнения одним щелчком каблука. Саня глазом моргнуть не успел, как у них началась конфетно-букетная стадия. А что без восторга, без замирания сердца – так это, может, даже лучше для душевного здоровья.

Конфеты с букетами стоили денег, и Саня нырнул в работу так глубоко, как только смог, а в оставшееся время выгуливал Машу по ресторанам и паркам. Домой приходил поздно, засыпал практически мгновенно. И если кто-то и следил за ним по-прежнему из темноты, он этого уже не замечал. Саня посвежел лицом и поверил, что жизнь налаживается.

А потом Маша впервые осталась у него на ночь. И уже перед рассветом, когда оба наконец утомились, сонно шепнула Сане на ухо:

– Принеси водички…

Саня послушно оторвал от подушки отяжелевшую голову, приготовившись вставать, – и тут увидел над собой лицо. Черты его плавились, дергались, менялись, и краткими вспышками проглядывали в них то Ника, то ее бабка, то мать, то… Верочка? Мелькали там и другие, легионы тещ и дочерей, много-много женских лиц, и у всех были русалочьи глаза, в которых вспыхивала болотными огоньками знакомая прозелень. Лицо сияло бледным гнилушечным светом высоко под потолком, венчая собой ломаную, рваную фигуру, непроницаемо черный сгусток в предрассветных сумерках. Она была похожа на один из тех силуэтов, которые ловко вырезают из бархатной бумаги уличные художники… Фигура сложилась пополам, будто и впрямь была бумажной, беззвучно опустилась на Санину половину постели и прильнула к нему, оказавшись бархатисто-податливой, как гниющий плод, но с острыми и колючими костями.

Саня с воплем вскочил, ударил по выключателю, ринулся на кухню и там тоже зажег свет, потом схватил швабру и начал шарить ею во всех темных углах, что-то разбивая и опрокидывая. Заметалась по квартире ослепленной ночной птицей голая Маша. Саня тряс ее, задавая один и тот же вопрос: «Ты видела, видела?» Наконец Маша вырвалась и, прижав к груди легкий ворох одежды, заперлась в ванной. Там, всхлипывая и злясь, она торопливо скользнула в свое лучшее платье – молнию пришлось оставить полурасстегнутой, – натянула несвежие колготки. Дождалась, пока топот и крики за дверью чуть отдалятся, – и метнулась в прихожую. Саня выскочил к ней, когда Маша, сломав два ногтя, уже справилась с дверным замком. В трусах и со шваброй, глаза дикие, губы белые.

– Псих! – взвизгнула Маша и, хлопнув дверью, зашлепала босиком по ступенькам вниз.

А Саня тем временем выворачивался наизнанку над кухонной раковиной. Внезапно нахлынувшая тошнота выкручивала желудок, как тряпку, не давая перевести дух, а когда Саня успевал разлепить слезящиеся глаза, то видел в омерзительной жиже кровавые прожилки. Язва, черт ее дери, сколько лет думал, что зарубцевалась…


На работу утром он пойти не смог. Позвонил, сказал, что заболел. Ему и вправду было плохо – всю ночь Саня не спал, плюясь горькой желчной пеной и охотясь за тенями, которые то притворялись обыкновенными, а то вдруг внезапно меняли очертания, темнели, и в самой их глубине вспыхивала болотная прозелень. Стоило притихнуть, задремать – и что-то холодное касалось кожи, вставали дыбом волоски от еле уловимого чужого дыхания. Саня снова вскакивал, размахивая шваброй. Несколько раз сильно падал, разбил колено и губу.

Когда взошло солнце и мир обрел привычные дневные очертания, Саня немного успокоился. Все вроде бы пришло в норму: на улице шумели люди, дрожало на занавеске теневое кружево от листвы, на работе беспокоились и желали скорейшего выздоровления. Ну конечно, думал Саня с облегчением, точно – я заболел. Потому и мерещилось всякое, и тошнило. Теперь на пару дней постельный режим, обильное теплое питье. С Машей вот только очень неловко получилось, надо позвонить, извиниться. Но Маша не отвечала. Зато на мобильном было три пропущенных от Ники и эсэмэска: «Как себя чувствуешь?»

Саня выпил ромашкового чая, забрался под одеяло и заснул почти мгновенно. Ему приснилось жаркое солнце и бесконечные колышущиеся занавеси из невесомой пенно-белой ткани, и среди этих занавесей он играл с кем-то в прятки. Наконец его обняли со спины тонкие горячие руки, развернули… Занавесь почернела, распухая и комкаясь, из белого кружева соткалось изломанное и словно обугленное женское тело с зияющим провалом под лишенными сосков грудями. Саня затрепыхался, принялся отбиваться, и тогда гибкое тело с острыми как бритва, прорывающими кожу костями оплелось вокруг него, сковывая движения, а многосуставчатые длинные пальцы сжали его предплечья, сдавили до хруста. Сухая жаркая боль полоснула по нервам – так бывает, когда неудачно ударишься локтем, – и мгновенно онемевшие руки повисли плетьми. Светлые русалочьи глаза смотрели на Саню со скорбным осуждением, с неизбывной обидой, а в меняющихся чертах лица вдруг отчетливо проступила юная красивая Ника. Покрасневшая, чуть вспотевшая – в точности как тогда, в первый раз, на гостевом диванчике у одноклассника. Непрошеная жадная тяжесть нагрубла у Сани под животом, и тварь, почуяв это, молниеносно обхватила ногами его бедра. Внутри она была такой же, как снаружи – состоящей из режущих углов и сдирающих кожу граней. Голодная мясорубка, обтянутая бархатной шкуркой. Дергаясь под ней, Саня выл и ревел, но не мог остановиться, не мог прервать нарастающую судорогу боли и мучительного удовольствия.

Он очнулся уже вечером. Болело все тело, а в паху жгло так, что Саня какое-то время лежал неподвижно, боясь приподнять одеяло и посмотреть, что же там. А когда решился – понял, что руки по-прежнему его не слушаются. Скосив глаза, он увидел на предплечьях длинные кровоточащие полосы, лишенные кожи. Попробовал сесть, не помогая себе руками, – с первого раза не получилось, и вдобавок свело мышцы пресса, а растереть их было нечем. Саня откинулся обратно на подушку и стал ждать, когда пройдет судорога. Мысли плавали в голове медленно и бестолково, как цветные сгустки в масляной лампе. Кажется, надо было что-то делать, как-то спасаться, бежать… Надо было бежать, далеко-далеко, туда, где раскинулась необозримым чистым листом новая жизнь.

Сгустилось вокруг снежное поле, ветлы на горизонте, мелкая пороша обдала лицо колючим холодом – и Саня побежал, радуясь небывалой легкости в теле. Ледяной воздух вливался в легкие и словно обрисовывал их внутри грудной клетки хрустким морозным узором. Холод утишал боль, придавал сил – и вот уже закурился впереди дымок над крышей, там ждала Саню в избе румяная Маша, варила борщ на печи… Легкая тень заслонила свет и ястребом упала на него сверху, вминая в слежавшийся снег. Саня попытался ударить хищника ногой, и тогда что-то острое с легким щелчком перекусило ему ахиллово сухожилие. А потом цепкие пальцы нащупали в снегу его подбородок и дернули, выворачивая шею – чтобы он смотрел, не прятал лицо, чтобы видел полные бабьей покорной печали русалочьи глаза… Саня завизжал раненым зайцем, но спустя мгновение мог уже только глухо мычать, впиваясь оскаленными зубами в обрывки бархатистой плоти.

День угасал, сменяясь уютной для любого происхождения теней полутьмой, и снова высветлял полосатые шторы на окне, зажигал оранжевые всполохи под неподъемными веками. От тела, прилипшего к заскорузлой от высохших человечьих жидкостей простыне, осталась одна боль. Освежеванное, еще подрагивающее в мелких судорогах мясо – вот чем оно представлялось Сане, когда он ненадолго приходил в себя.

Иногда звонил телефон. Саня тянулся к нему – или думал, что тянется, – но она, подмяв его под себя, крепче сжимала свои когтистые объятия, и он покорно замирал. Плыли под веками всполохи, сменяясь тусклой чернотой, и Саня уплывал вместе с ними все дальше и дальше…


Он очнулся оттого, что на лоб ему положили холодную мокрую тряпку, а в рот стали по ложечке вливать воду.

– Любимый… – И по щеке погладили.

Саня с трудом приоткрыл воспаленные глаза, увидел склонившуюся над ним Нику – и вздрогнул, застонал.

– Просила же – оставь адрес… Еле нашли тебя. Как себя чувствуешь? Встать можешь?

– Да помолчи ты уже, – раздался недовольный голос тещи. – Какое «встать», видишь – живого места на человеке нет.

– А крови-то сколько, лапушка моя. – Близко-близко, у самого лица Сани, зашамкали старушечьи замшевые губы: – Стань, кровь, в ране, как покойник в яме. Стань, кровь, в ране, как вода в Иордани… – Губы раздвинулись в ласковой улыбке. – Говорили же тебе – нельзя наших обижать, нельзя нашим изменять. А кто обидит – к тому матушка-печальница придет.

Кто, хотел спросить Саня, кто она, эта печальница, зачем вы ее на меня натравили, что происходит, кто вы, вы-то кто такие?! Но язык еле ворочался во рту шершавым камнем, в горле пересохло, нужен был стакан воды. Саня хотел сесть в постели, но не смог приподнять даже голову. Тяжелое и немое тело лежало неподвижно, а от попыток пошевелиться только пробегали где-то глубоко под кожей пляшущие иголочки. Саня вытаращил глаза и замычал, переходя на хриплый тоскливый рык.

– Ну не надо, любимый. Не бойся. Я же тебя всё равно люблю и прощаю за всё. Все хорошо будет, я тебя не брошу.

– Вот никогда этого не понимала. Есть же соответствующие учреждения…

– Он теперь как ребенок. А это ответственность.

– И всё одно муж в доме. Где она нового найдет – и с ребенком, и не молодка уже. Или свою судьбу ей хочешь?

– Мама!..

– А ты голос не поднимай. К дедушке его положим, как раз место есть. – Сухая прохладная ладонь легла Сане на лоб. – Потерпи, Сашенька, потерпи. Скоро домой поедем.


Дарья Бобылёва

2018, Вентспилс

Обмылки

1

В старую коммуналку, что располагалась в бывшем доходном доме, Ярик приезжал уже раз пять, но никогда не заходил дальше порога.

В дверях его неизменно встречала Нина Федоровна – во всех смыслах большая женщина. Она выпускала на лестничный пролет густой аромат лесных ягод, зеленых яблок, ананасов и других фруктов с едва уловимым тонким химическим запахом.

Нина Федоровна занималась мылом. Как было написано у нее на визитке красивым шрифтом: «Индивидуальное, неповторимое, только для Вас». Мыло это Нина Федоровна продавала на заказ, упаковывала в корзинки, украшала разноцветными ленточками, после чего вызывала курьера, то есть Ярика, который должен был развезти покупки по указанным адресам. Судя по всему, торговля шла неплохо. Упаковка такого вот «индивидуального и неповторимого» стоила приличных денег – в последний раз, аккурат под Восьмое марта, Ярик привез сразу двенадцать корзинок в один из офисов бизнес-центра «Москва-Сити.» Прошла неделя – и новый вызов.

В этот раз дверь открыла не Нина Федоровна. Вместо нее на пороге оказалась худенькая девушка с растрепанными влажными волосами, завернутая в халатик.

– Вам кого? – спросила она.

– Из восемьдесят второй, – буркнул Ярик, который всегда испытывал неловкость при общении с симпатичными девушками.

– А что же вы в восемьдесят третью звоните? – пожала плечами девушка.

На стене висело девять звонков – для каждой комнаты в коммуналке. Звонки были старые, прикрученные к дощечке, из-под которой выползали разноцветные провода. Перепутать было проще простого.

– Мне заказ забрать. У Нины Федоровны, – снова буркнул Ярик, отчаянно осознавая всю нелепость ситуации.

– Ну, проходите. Она на кухне вроде. Не потеряетесь.

Девушка посторонилась. Дверь закрылась за спиной Ярика. В длинном коридоре коммуналки было полутемно. Под потолком горели две желтые лампочки, свет от них образовывал мутную тропинку по дощатому полу, скрывая все остальное в тени. Ощутимо пахло сигаретным дымом, и к этому запаху примешивались уже знакомые ароматы лесных ягод и лимона.

– Вам прямо, – сообщила девушка. – До упора и налево.

Под ногами разлился скрип старых досок. Справа шевельнулась тень, и вдруг в глаза Ярику ударил луч белого света.

– Стойте, ни с места! – сказал звонкий мальчишеский голосок. – Дяденька, тут кругом лава! На мыло не наступать, лужи обходить! Справитесь?

Ярик, сощурившись, разглядел пацана лет четырех, сидящего на трехколесном велосипеде. Пацан играл с детским фонариком, направляя луч то в лицо Ярику, то по потолку, то водя им по полу, на котором действительно собрались лужи от развешенного на веревках белья.

– Тебе тут не страшно вообще? – хмыкнул Ярик. – В такой темноте?

– В лужу угодить страшно, а так нет, – ответил пацан и поехал на велосипеде по коридору, бряцая звонком.

Ярик пошел дальше, уперся в дверь с буквой «Т» – судя по запахам, за дверью как будто рассыпали хлорку и одновременно с этим накурили – и свернул налево. Тут уже несложно было ориентироваться. Кухня, в отличие от коридора, была ярко освещена. На маленькую площадь, квадратов в двенадцать, влезли шесть газовых плит со столешницами и два холодильника. У окна стоял квадратный стол, а под ним выстроились стиральные машинки. Две из них натужно скрипели, прокручивая белье.

Нину Федоровну Ярик увидел сразу. Признаться, сложно было ее не заметить. Ростом Нина Федоровна была под два метра, а весом – явно за сто килограммов. Одевалась она в просторные халаты, которые делали ее огромное тело еще более огромным и вдобавок бесформенным. Таких женщин принято гротескно изображать в российских комедиях как олицетворение старой поговорки про остановленных на скаку лошадей и горящие избы.

Потом он увидел мужчину, стоящего неподалеку от Нины Федоровны. Мужчина был заметно ниже, худой и изрядно потрепанный жизнью. Он напоминал алкоголика или даже бомжа. Под правым глазом у мужчины желтел синяк, давно немытые волосы были аккуратно зачесаны за уши. Типичный представитель коммуналки?

Мужчина смотрел на Нину Федоровну снизу вверх с плохо скрываемым вожделением. Он обеими руками держал одну ее большую руку, гладил линии вен и розовые ногти и, казалось, боролся с сильнейшим желанием впиться в кисть губами. Нина же Федоровна свободной рукой гладила мужчину по сальным волосам и что-то вполголоса ему говорила.

Ярику сделалось неловко от всего того, что он сейчас увидел. Пришлось громко кашлянуть.

Нина Федоровна медленно перевела взгляд на Ярика и пару секунд молча его разглядывала. Казалось, сейчас она улыбнется и пригласит его присоединиться к этому странному и с трудом поддающемуся объяснению действу.

– Молодой человек, вы что здесь забыли? – спросила она вполголоса.

– Я курьер, – брякнул Ярик. – Вызов. Забрать заказы надо.

– Ах, курьер. А почему не позвонили?

Мужчина с сальными волосами отстранился и заковылял к столу, под которым тарахтели стиральные машинки. Кажется, одна нога у него была короче другой.

– Я позвонил. Перепутал. Мне открыла девушка из другой комнаты…

На лбу выступила испарина. Захотелось как можно быстрее убраться отсюда на свежий воздух. В кухне было невероятно душно.

За спиной Нины Федоровны на газовой плите стояло несколько кастрюль. В них что-то булькало, то и дело в воздух взлетали мелкие брызги. Запах в кухне стоял тот самый – лесных ягод, ананасов, лимона. Мужчина забрался на табурет, выудил откуда-то сигаретку и закурил, щурясь от сизого дыма. Одна нога у него действительно была короче: левую стопу как будто отрезали, она исчезала в болтающейся брючине.

– Перепутали, – повторила Нина Федоровна. – Постарайтесь больше так не делать, хорошо? Принимайте заказ.

Она поставила на стол шесть упакованных корзинок, рядом положила папку с актами, маршрутный лист. Расписалась, где необходимо. Указала два адреса, на которые следовало доставить товар в первую очередь. Ярик же почему-то смотрел на ее руки, покрытые густой сеткой вен и еще темными и желтыми пятнышками на бледной коже. Под ногтями кое-где скопились кусочки мыла (или чего-то очень похожего на мыло?). А на большом пальце левой руки было насажено массивное золотое кольцо.

– Вы всё поняли? – спросила Нина Федоровна, вручая корзинки.

– Да. Конечно.

Он еще раз извинился и вышел в коридор. Из темноты, дребезжа звонком, выкатил пацан на велосипеде. В глаза ударил белый луч света.

– Вы наступили в мыльную лужу! – сказал он серьезным голосом. – Это к беде. Берегитесь!

Подвывая и улюлюкая, пацан снова укатил куда-то по коридору.


Маленькая квадратная коробка завалилась под заднее сиденье. Ярик нашел ее вечером, когда вычищал салон автомобиля.

От коробки исходил слабый знакомый аромат. Клубника, апельсины, персики, что-то еще…

Ярик нахмурился, пытаясь вспомнить, откуда она могла здесь взяться. По накладной весь товар был передан, подписи поставлены, даты записаны. Или все же нет? Неужели умудрился пропустить заказ?

Быстро пролистал накладные, не нашел ни одного пробела и немного успокоился.

Выходит, пересортица?

Иногда такое случалось: поставщики случайно добавляли лишнее, путали коробки, конверты, пакеты. Ярик относился к пересорту философски – нужное оставлял себе, а ненужное возвращал.

С мылом выходило просто – грех не воспользоваться шансом и не узнать, что же там такое варит Нина Федоровна, раз ее товар раскупают как горячие пирожки.

Ярик прямо там, у автомобиля, развязал ленту, поднял крышку. В коробке обнаружилось два овальных бруска разноцветного мыла, аккуратно уложенных в декоративную соломку. Там же лежала визитка.

Яркая смесь запахов резко ударила в ноздри. Захотелось пойти прямо сейчас и помыться, втереть в себя ароматы, размазать пену по телу, смыть, снова натереться, да так, чтобы мыло содрало грязь с кожи, счистило, будто мелкая наждачная бумага, до основания, и выйти из-под душа уже совершенно чистым и… новым, что ли. Подходящего эпитета не нашлось. Ярик чертыхнулся, отмахиваясь от наваждения, сунул коробку под мышку и направился домой.

Он снимал двушку вместе со старым студенческим приятелем Веней. Лет пять назад Веня женился, потом развелся, потом они как-то встретились с Яриком на улице, отправились в бар, и за бокалом пива Веня спросил, может ли друг помочь в сложной жизненной ситуации. Ярик в то время как раз ютился в четырехкомнатной коммуналке вместе с двумя семейными парами с детьми, поэтому был рад скинуться с Веней на двоих и въехать в нормальную квартиру с изолированными комнатами.

Веня работал сантехником фрилансом, дни у него были не нормированы: мог неделю проваляться дома, попивая пивко, а мог пропадать на каком-нибудь объекте сутками, быть трезвым как стеклышко и не появляться в квартире от заката до рассвета.

Сейчас он отсутствовал, квартира встретила мерным тарахтением старого холодильника в кухне. Было слышно, как за стенкой у соседа играет музыка, что-то из молодежного и непонятного.

Ярик быстро умылся, переоделся, разогрел нехитрый ужин – утренний омлет с кусочками курицы. Вернулся в коридор, прихватил с собой два скользких кругляша, разложил перед собой на столе. Непонятно, почему ему вдруг захотелось разглядеть мыло получше.

К тому же оно так замечательно пахло…

Красный кусок – клубничный. Запах был сочный, концентрированный, будто Нина Федоровна действительно варила мыло из настоящей клубники. Ярик ковырнул кусочек ногтем, бездумно поднес к языку. На вкус – мыло как мыло, с горчинкой. Но почему-то всплыли в голове мысли об Арине, которая могла часами пропадать в магазинах вроде «Рив Гош» или «Л’Этуаль», выбирая себе кремы, маски для лица, шампуни и мыло. Арина была модницей… а еще чертовски красивой. Из тех девушек, на которых заглядываются все без исключения и парням которых завидуют. То есть Ярику действительно завидовали, а он весь год, что встречался с Ариной, не мог понять, почему она выбрала именно его.

Не то чтобы Ярик любил Арину «без ума», но расставание его огорошило. Он-то, по простоте душевной, думал, что все серьезно, что скоро можно будет съехаться или даже (чего греха таить) жениться, но в какой-то момент Арина сообщила, что Ярик слишком скучный, с ним нет перспектив, и укатила в закат.

Он жил этим расставанием несколько месяцев. Сначала собирался измениться, найти работу попрестижней, куда-то рвался, что-то планировал, потом понял, что завяз в мыслях как муха в сиропе. Как-то ночью, когда пили с Веней на кухне, Веня сказал умную вещь:

– Дай жизни самой разобраться, как ей быть. Судьба дело такое, от нее не убежишь.

Веня был знатный фаталист, но Ярик почему-то ему безоговорочно поверил. Действительно, к чему трепыхаться, если судьба сама все решит…

Он поужинал, выпил неторопливо кофе и пошел в ванную комнату, перекидывая кусок красного мыла из одной руки в другую. Осмотрел себя в зеркале. Почти тридцатка, небритый, под глазами темные круги, волосы грязные. Есть над чем поработать, если честно.

Тугие холодные струи душа мгновенно вызвали мурашки, но тут же сменились теплой водой. Ярик первым делом помыл голову, потом долго стоял, подставив лицо под воду. Кафель вокруг покрылся мелкими капельками. Вода, журча, исчезала в сливном отверстии. Воспоминания не отпускали.

Перед глазами снова всплыл образ Арины, а вернее, ее большая обнаженная грудь с крупными темно-красными сосками на молочной коже. Он взял мыло и начал втирать его в кожу, прямо так, без мочалки, овальным куском от шеи, по плечам и груди, под мышками и ниже, ниже. Сосредоточенно смотрел на квадрат кафеля синего цвета, на грязный шов цемента, но не видел ничего, кроме фантазии внутри головы.

Пахло свежей клубникой, только что сорванной с куста. Вот ее положили в рот, осторожно раскусили – и холодный кисловатый сок брызнул на нёбо, растекся по горлу…

Ярик нагнулся, чтобы натереть ноги. Провел мылом по коже. Образ Арины в фантазии неуловимо исказился. Лицо ее оказалось будто размытое, запотевшее и напененное. Будто кто-то нарисовал его мылом на стекле и включил горячую воду.

Исчезло ощущение реальности. Ярик сжал пальцами левой руки скользкий кусок зеленого мыла, заметил, что между пальцев течет набухшая серая пена и тяжелыми ошметками плюхается на дно ванны, ползет, смывается в сливное отверстие.

Ярик резко повернул голову. Показалось, что вокруг уже не ванная комната, а другое, просторное помещение, наполненное паром. Пар делал мир меньше, сужал пространство вокруг, но все же сквозь занавеску были видны черные силуэты котлов, ломкий серый свет тянулся из-под высоких потолков и из овальных окон, где-то хлюпало, звуки разносились эхом, откуда-то потянуло колючим сквозняком.

К ванне приблизился темный силуэт. Шлеп-шлеп. Босыми ногами по бетонному полу.

Занавеска с хрустом отодвинулась в сторону, и Ярик увидел огромную грудь, покрытую морщинками, набухшими синими венами, увидел потрескавшиеся торчащие соски, с которых капала пена. Звук воды сделался громче, сильнее: душ, словно взбесившийся, задергался в креплении, задребезжал, выплевывая струи воды в стороны.

– Откуда ты взялся? – спросила Нина Федоровна противным голосом. Ее лицо – бледное и запотевшее – стиралось капельками воды, стекающими со лба до подбородка. – Не припомню такого клиента. Ну, раз уж намылился…

Ярик хотел закричать, но понял, что его лицо тоже растворяется как пена, осыпается рыхлыми ошметками и с чавкающим звуком кружится в черноте сливного отверстия. Сначала отпала левая скула, потом вывалилась щека, а за ней язык и зубы. Правый глаз ввалился внутрь.

Кусок мыла выскользнул из руки, потому что его ничто не держало – пальцы растворились, превратились в крохотные скрюченные обмылки.

– Ну, расстались и расстались, – проворковала Нина Федоровна, сложив большие руки на груди. – Не держи в себе, выплесни.

«Я сейчас проснусь, – подумал Ярик отстраненно. – Я сейчас проснусь – и все пройдет».

Запах клубники набился в голову, как густая колючая вата. Воспоминания об Арине тоже сделались колючими и едкими, их хотелось выковырять из головы, избавиться от них. Давно пора было покончить с этим.

В груди зашевелилось что-то. Сознание подкинуло картинку из старого фильма: черный скользкий червяк, пытающийся выбраться наружу. Ярик слышал шум стекающей воды, чувствовал, как горячие струи бьют по телу, смывают его, растворяют. И чувствовал, как старая толстая тетка водит ладонями по его бедрам, животу, по груди, впивается пальцами в кожу, погружается в нее, в мышцы, скребет ногтями кости…

Он прислонился плечом к скользкому кафелю и зашептал.


– Нет, нет, нет… – с такими словами Ярик вырвался из липкого сна, обнаружил, что свисает с кровати, едва не касаясь затылком пола, что одеяло сползло, член стоит как оловянный солдатик, а голова раскалывается.

Сон был слишком ярким, чтобы раствориться сразу. Перед глазами все еще плавал образ обнаженной Нины Федоровны с ее дряблой огромной грудью, обвисшим животом, крупными венами по всему телу, желтоватой кожей, морщинами… Ярика передернуло. Прежде всего оттого, что он до сих пор испытывал возбуждение и оно странно перекликалось с образом Нины Федоровны. Неправильно это было. Отвратительно.

Будильник сработал почти час назад. По-хорошему, Ярик уже должен был выдвигаться на первую точку: расписание диспетчер сбросил ему в восемь утра.

Смирившись с опозданием, он поплелся в ванную. Там ничего не изменилось, только занавеска почему-то была содрана с двух колец. Из кухни доносились звуки готовки: Веня вернулся и, видимо, завтракал.

– У тебя сегодня работа? – спросил он, когда Ярик умывался.

– Планировал.

– Тогда пьем веселой компанией без тебя.

Последнее время Веня пил веселой компанией чуть ли не каждый свой свободный день. И это он тоже сваливал на фатализм. К чему ограничивать свои желания, когда так надо судьбе? Верно же?

Диспетчер настырно забрасывал сообщениями, требуя подтвердить ближайшие три заказа. Ярик, вздохнув, подтвердил. Через десять минут он был уже в машине, двигался по проспекту в потоке, размышляя о том, где было бы удобнее быстро перехватить завтрак.

Голова болела так, будто вчерашний вечер закончился попойкой. В салоне витали ароматы мыла. Клубника, яблоко, апельсин, что-то еще. Ароматы снова вернули к мысли о Нине Федоровне, по затылку пробежал холодок. Ярик вдруг почувствовал резкое желание увидеть женщину по-настоящему, а не в фантазиях, дотронуться до ее груди, обнаженного живота, до потрескавшихся губ… Те самые эмоции, которые он испытал во сне, но испытал – как оказалось – не до конца, застряли где-то в области груди и никак не хотели выходить.

Наваждение быстро прошло, но не исчезло совсем, а зависло где-то в уголке сознания.

Оно висело там несколько часов. Покалывало. Просило закончить, наконец, с работой и поехать на улицу Луначарского, дом шестнадцать. Без повода. Позвонить. Пройти в темный коридор коммуналки. Заглянуть на кухню.

И потом что?

Шептать что-то Нине Федоровне, как тот мужик с редкими волосами и укороченной ногой?

Попросить ее снять халат?

Ярик нервно засмеялся. Глупо и пошло.

Однако мысль не покидала.

Он позавтракал на автозаправке: выпил две чашки кофе – одну за другой – заел сэндвичем с индейкой. Поболтал с диспетчером – милой старушкой, имени которой никак не мог запомнить. Вывалился в душное лето, забрался в салон автомобиля и обнаружил, что едет в сторону дома Нины Федоровны.

Припарковался, не думая особо ни о чем, вышел из машины и направился к пятиэтажному дому. Дверь подъезда была старая, постоянно открытая, без домофона и на расхлябанной скрипучей пружине. Ярик нырнул в прохладу, заторопился по лестнице наверх. Он не знал, почему торопится и что вообще здесь делает.

Просто пахло клубникой, просто эмоций не хватило во сне. Нужен был выход, понимаете? Нужно было немедленно увидеться с Ниной Федоровной и избавиться от бешеной боли в груди и в затылке.

У двери в коммуналку он столкнулся с той самой девушкой, которую вчера встретил в халатике и с мокрыми волосами. Сейчас она была одета в нарядное, волосы зачесала, накрасила губы и подвела глаза. Красавица.

– Вы к кому? – спросила девушка, затем прищурилась и ткнула Ярика в грудь тонким пальцем. – Я вас помню. Курьер? Вчера были, да?

Он кивнул, косясь на рядок звонков за левым плечом девушки.

– У вас все нормально?

– А вам… какое дело?

Она бесцеремонно схватила его за подбородок, дернула так, что Ярик подался вперед и его глаза оказались напротив глаз девушки. Она хмыкнула, будто сразу все поняла (хотя непонятно было, что она вообще понимает-то?).

– Зачем вы взяли мыло без спроса?

– Я… – Ярик даже не пытался сопротивляться, так его это все обескуражило.

– Вы где мыло вообще взяли, курьер? Вытащили из какого-то заказа?

– Нет, вы что. Пересортица. Лишний кусок завалялся, неучтенный.

Девушка нахмурилась, посмотрела через плечо на дверь и спросила почему-то шепотом:

– Один кусок, говорите. Больше не было?

– Что, блин, происходит? – выдавил Ярик. Пальцы девушки больно впивались в скулы. – Да, один кусок, один. Это важно?

– Вы не понимаете насколько. Идемте.

Она отпустила наконец его челюсть, но зато взяла под локоть и потащила вниз.

Ярику показалось, что в дверном глазке коммуналки мелькнула тень. Ощущение было такое, будто кто-то стоит за дверью и ждет, когда Ярик позвонит. Просто ждет звонка, чтобы немедленно открыть и пригласить в темноту коридора, вдоль дверей, мимо туалета, налево, в кухню, где гуляют сладкие ароматы…

Девушка увлекла его вниз. В затылке затрепетали тревожные мысли. А вдруг он больше никогда не увидит Нину Федоровну? Но это были какие-то глупые, ненастоящие мысли.

– Вам здесь еще месяц нельзя появляться, – говорила девушка. – Или лучше вообще не приходите, раз уж вляпались…

– Во что вляпался?

Девушка покачала головой и молчала, пока они не вышли на улицу, под ярое ненасытное солнце, от которого можно было ненароком растаять.

Соскочив с крыльца, девушка ткнула тонким пальцем Ярику в грудь.

– Если у вас что-то осталось от мыла, выбросите или смойте в унитаз. Избавьтесь, одним словом. Потом – постарайтесь не думать о том… о чем вы там думали, когда натирали себя мылом. Напейтесь, выберитесь за город, отключите телефон. Что угодно. Так спасетесь. И затолкайте вашу грусть куда подальше.

– Какая-то чушь, – пожал плечами Ярик. Голос дрожал. – В самом деле, двадцать первый век…

– Я вас предупредила, а дальше уж как-нибудь сами. Не ребенок. Прощайте.

Девушка поспешила по тротуару в сторону проспекта и вскоре скрылась за поворотом. Ярик же стоял, глубоко запустив руки в карманы и втянув голову в плечи, и не мог сообразить, что ему сейчас делать.

Мысли растягивались будто расплавленная жевательная резинка.

Он как будто забыл что-то важное. Остались только смутные воспоминания, на уровне ощущений – что-то приятное, но вместе с тем гадкое, разочаровывающее. У этих ощущений был привкус клубничного мороженого, обильно политого горчицей.

Хотелось вернуться в коммуналку, постучать и попросить Нину Федоровну вытащить из груди это мерзкое чувство. Ярик был уверен, что она может.

А еще хотелось сбежать и сделать так, как сказала девушка. Это желание возникло на уровне глубинных инстинктов, которым неподвластен разум.

За спиной отворилась дверь. Ярик обернулся и увидел того самого хромоногого мужичка с сальными редкими волосиками. Мужичок улыбался и махал рукой, будто звал.

– Ты, этсамое, правильно сделал, что пришел, – сказал он доверительным тоном. – Девку не слушай. Она на голову того… немного. Заходи, не стесняйся. Ждет.

Последнее слово он произнес с нажимом, будто у Ярика больше не было выбора – только вернуться в прохладную темноту подъезда.

– Что меня там ждет? – спросил он.

– Избавление от грусти, что же еще?

Ярик понял, что не сможет сойти с крыльца. Не получится. Он шагнул в сторону двери. Мужичок посторонился, продолжая улыбаться. Часть зубов у него была в золотых коронках, а губы будто смазались, словно кто-то стер часть их ластиком.

– Ждет, – повторил мужичок.

Дверь за спиной Ярика закрылась.

2

Веня вертел в руках овальный брусок оранжевого мыла и думал о Насте, своей умершей жене.

Он всем говорил, что развелся, чтобы не нарываться на неуместную жалость и слова утешения. Веня терпеть не мог, когда его утешали. Вдобавок мысль о том, что Настя на самом деле не умерла, что ее не похоронили, а она просто выбросила вещи Вени на лестничный пролет и велела больше не показываться на глаза, – эта мысль невероятным образом согревала и не давала спиться окончательно.

А пил Веня много, находя в алкогольном забвении удовольствие. Стандартное, в общем-то, явление. Друзьям рассказывал, что устает на работе, выматывается, плюс развод, одно на другое… Друзья понимали и оберегали, приходили по вечерам и за пивом выслушивали рассказы Вени о жизни. Веня любил поболтать.

Единственное, о чем он никому никогда не рассказывал, – о трех месяцах, проведенных с женой перед ее смертью. Она отказалась от лечения и госпитализации и попросила отвезти ее на дачу, в родной деревянный домик у озера, в двадцати километрах от города. Там Настя хотела умереть.

Веня не представлял, насколько будет сложно жить за городом со смертельно больной женой. Впрочем, если бы даже представлял, вряд ли бы отказался. Это было последнее желание Насти, и его нужно было исполнить.

Сначала она еще казалась той самой – прежней – Настей. Разве что куда-то пропала бешеная энергия, движения сделались плавными и осторожными. Жена больше не каталась на велосипеде по лесу, не рыбачила, не носилась по дому, постоянно что-то переставляя и убирая. Она стала поздно просыпаться и рано ложиться. Ее прогулки ограничивались задним двором, где стояла скамейка с видом на озеро и плакучие ивы, растущие вдоль берега. Настя подолгу сидела на скамейке, безмолвно куда-то глядя.

Потом она начала кричать от боли. Веня привозил лекарство, которое заглушало боль, но были периоды, когда лекарство не справлялось, и Настя металась по кровати, вспотевшая, с вздувшимися на шее и на лбу венами – и кричала страшно, до хрипа. Наверное, именно поэтому она хотела умереть в загородном доме. Чтобы никто не слышал ее криков.

В какой-то момент она перестала вставать, ходила под себя, кричала, проваливалась в бессознательное, бредила, раздирала ногтями себе ладони. Ее тошнило, она несколько раз падала с кровати, кожа стала бледно-желтой и сухой. Приходилось постоянно протирать ее влажной губкой. Веня поднимал тело жены, ставшее очень легким, и представлял, что перед ним кукла. Это не могла быть та самая Настя, с которой всего год назад они планировали переехать жить в Амстердам. Это не та Настя, которая делала сальто с места и обожала прыгать с «тарзанки».

Нет. Нет. Нет.

Это его жена. И она стремительно угасала.

Последнюю неделю от нее пахло смертью. Это был тошнотворный запах, он настолько сильно впитался в кровать, в деревянные стены дома, что Веня после похорон решил больше никогда тут не появляться. Продал к чертовой матери за копейки.

Неделя перед смертью была самая тяжелая. Веня почти не спал. Приходилось постоянно дежурить у кровати жены: следить за пульсом, чтобы не захлебнулась редкой рвотой, чтобы съела чего-нибудь (только жидкое, с ложечки). Обмывать. Менять подгузники. Вкалывать одно лекарство. Засовывать между сцепленных зубов другое. И постоянно – постоянно! – слышать ее крики.

Всю неделю Настя или кричала, или стонала – громко и хрипло, без пауз, хоть во сне, хоть во время бодрствования. Она словно бы уже не видела ничего вокруг. Глаза ее бешено вращались в глазницах. Настя ничего не говорила и не реагировала на слова Вени. А он пытался ее позвать, отвлечь, поговорить. Слышал только стоны и крики. Постоянные стоны и крики.

У него раскалывалась голова. Долгими часами Веня мог сидеть в кресле у кровати, зажав голову руками. Затем он догадался делать из ваты комочки и затыкать ими уши. Крики Насти все равно доносились, но были какими-то далекими и как будто нереальными.

За день до ее смерти он все же не выдержал. Наверное, просто отвык от того, что на кровати лежит Настя. Это же была кукла, а не жена. Жена не могла постоянно кричать и стонать. С женой не было бы так сложно. Жена бы дала выспаться, да? А тут завернутое в одеяло, что-то крохотное, сморщенное прижало тонкие ручки к груди, поджало ноги. Щеки впалые, глаза безумные, зубы торчат. Ну кто же поверит, что это Настя?

Он приподнял ее во время очередной процедуры протирки. Настя содрогнулась всем телом, ее стошнило зеленоватой жидкостью прямо Вене на руки. Тут же раздался хриплый стон, пробившийся сквозь вату в ушах.

– Чтоб тебя!.. – выругался Веня и швырнул жену на кровать. – Когда же ты уже умрешь, наконец! Сколько, блин, можно?

Он почти сразу же осознал, насколько ужасные слова только что произнес, и бросился прочь из комнаты, потому что стало стыдно смотреть на Настю – которая уже много дней была где-то в другом мире, но почти наверняка услышала проклятия, застывшие в воздухе.

Веня вернулся через несколько минут, свалился перед Настиной кроватью и долго плакал, прося прощения. Вату из ушей он вынул и больше не вставлял.

На следующее утро Настя умерла. Она просто перестала дышать. Вместе с последним вздохом где-то у нее в горле застрял и прощальный стон. В комнате стало тихо. Веня не сразу сообразил, что произошло. Он только понял, что не хватает какого-то звука, к которому давно привык. Звука, означавшего стабильность.

Потом Веня откинул одеяло и долго разглядывал Настю, запоминая ее такой – мертвой. Это было наказание, которое он для себя создал. Образ Насти не покидал его, когда были похороны, когда он встретил Ярика и предложил съехаться в двушку, когда работал, спал, ел и напивался в компании разнообразных случайных знакомых.

Образ был теперь при нем навсегда.


От оранжевого бруска мыла тоже пахло смертью. Это был едва уловимый аромат из прошлого, тот самый, впитавшийся в стены загородного дома: непереваренная пища, кровь, пот, лекарства, мыльная вода, грязные простыни, использованные памперсы…

Аромат просачивался в ноздри и вызывал в памяти очень четкий, очень реалистичный образ мертвой Насти.

– А она меня ведь так и не простила, – пробормотал Веня, ощущая, как подкатывает волной очередной приступ то ли депрессии, то ли банального чувства вины. Подобная волна окатывала с головы до ног и норовила утащить куда-то в пенистую серость океана смерти. Обычно Веня выныривал, пьяный, но каждый раз надеялся, что утонет навсегда. Судьба, такая судьба.

Мыло было суховатым, крошилось.

Очень хотелось сходить и вымыться, втереть запах смерти в кожу, чтобы он поселился в каждой поре и был при нем всегда, как образ Насти в голове. Отличная идея – объединить две ипостаси в одну. Любовь и смерть. Запах гниения и образ мертвого тела, скорчившегося на кровати.

Веня пошел в ванную комнату, прихватив не только мыло, но и банку пива из холодильника. Разделся, включил воду и лег на дно ванны с банкой наперевес. Пока ванна наполнялась горячей водой, Веня сделал несколько глотков ледяного пива, почувствовал яркий контраст, от которого на лбу проступила испарина. Потом он начал натираться мылом, прямо так, не вставая. Смачивал брусок, втирал в волосатую грудь, под мышками, между ног, вдоль рук, натер щеки и шею.

Шум воды сделался далеким, расслоился на множество составляющих, будто вокруг одновременно включились еще краны. Плитка на стене покрылась каплями влаги, но эти капли были почему-то красными. Они стекали вниз, к ванне, оставляя на стене разводы, а из разводов складывались очертания: отпечатки чьих-то рук, размытые лица, кровавые овалы глазниц и открытых ртов.

Занавеска шевельнулась, как от порыва ветра. Сквозняк забрался в ванную, пробежал по разгоряченному и намыленному телу. Веня протянул руку, нащупал банку пива, но она выскользнула из пальцев и с грохотом куда-то укатилась.

«У нас ведь коврик на полу, – отстраненно подумал Веня, свободной рукой продолжая намыливать себе под подбородком. – Не могло грохотать».

Ноздри забил гнилой запах смерти. Пена от мыла была едкой, серой, пузырящейся. Она покрыла воду в ванне толстым слоем и поднималась выше, липла к стенам, к кровавым рисункам.

Грохот продолжался, он размножился, как и звуки льющейся воды, казалось, что вокруг катится сотня пивных банок. Где-то звякало. Что-то загремело. Ветер поднял край занавески, и Веня увидел огромное пространство с высокими потолками, вытянутыми решетчатыми окнами и несколькими производственными котлами, под которыми горели зеленовато-желтые огни.

Веня не удивился, а даже обрадовался. Он давно ждал, когда же наконец доведет организм до нужной кондиции, напичкает его алкоголем до такой степени, что мозг перестанет воспринимать реальность и подсунет что-нибудь, куда можно будет с радостью убежать.

Мыло раскололось на два кусочка. Веня нашел их, продолжал втирать – в живот, в бедра, в пальцы ног.

Чья-то рука шумно отодвинула занавеску. В воду посыпались оторванные крючки от крепления. Над ванной склонилась огромная обнаженная женщина. На вид ей было лет пятьдесят, длинные черные волосы оказались распущены и лежали на больших обвисших грудях. С сосков сочилась пена. Женщина разглядывала Веню с платоническим любопытством, а он вдруг понял, что возбудился.

Веня попробовал приподняться, но женщина погрузила ладони под воду и надавила ему на грудь. Острый ноготь впился в пупок. Веню как будто насадили на иголку. Он тут же обмяк, руки упали, ноги расслабились, голова наполовину погрузилась под воду. Звуки сделались приглушенными и далекими, да и сам Веня отстранился от происходящего.

– Глубокие чувства, долго придется работать, – сказала женщина, умело орудуя руками.

Потом она открыла рот и начала кричать. Так же, как кричала Настя. Тем же тембром, с теми же паузами, хрипами и стонами.

Веня вздрогнул, напрягся, пытаясь поднять голову, вернуться к реальности. Пенистая вода держала уверенно.

– Не надо, – простонал Веня. К нему разом вернулось прошлое.

Он увидел себя на дне ванны в загородном доме, куда забрался через двадцать минут после смерти Насти. Сидел на холодном щербатом дне и прислушивался к тишине. Пытался перерезать вены модным дорогим станком. Понятное дело, безрезультатно. И только после того, как наделал на руках множество мелких и неопасных царапин, позвонил в скорую.

– Не надо!

Женщина продолжала стоять с открытым ртом. Из ее рта вываливались принадлежавшие прошлому крики. Они падали в воду и забивались в уши. Морщинистые руки натирали тело. Веня стонал, чувствуя, как пена растворяет его, разъедает кости, внутренние органы, превращает мышцы в лопающиеся пузырьки.

Кто-то вдруг крикнул:

– У него ствол!

И следом раздался выстрел, шумно разнесшийся по огромному помещению за шторой.

Женщина закрыла рот, крики оборвались, зато мир вокруг наполнился другими звуками: грохотом, треском, лязгом, чьими-то стонами, шипением.

Еще сразу два выстрела. Кто-то болезненно завопил. Женщина выдернула руки из воды – руки, вымазанные густой кровавой пеной, – и исчезла за занавеской.

«Постойте!» – хотел закричать Веня. Но у него не хватило на это сил.

Он попытался подняться… За пупком, куда уколола женщина, зародилась и взметнулась вверх боль. Она стремительно растекалась по телу и добралась до затылка.

Веня вскрикнул и потерял сознание.


Он очнулся на дне пустой ванны. Холодный воздух заставил тело густо покрыться мурашками.

Веня открыл глаза, увидел сначала кафельную стену, покрытую серыми ошметками высыхающей пены, потом за раскрытой занавеской разглядел темные контуры помещения с промышленными котлами и высоким потолком.

Сколько он тут провалялся? По ощущениям – всего несколько минут.

Света было немного, он исходил от лампы, висящей в ванной комнате (только какая же это теперь комната?), да от подмигивающих костров под котлами. Однако темнота висела в помещении будто бы выборочно, то тут, то там. Хорошо просматривались уходящие ввысь стены, часть потолка, овальные окна за решетками, но совершенно не было видно деталей, будто мир за занавеской был размытым карандашным наброском.

А еще стояла тишина.

Веня тяжело поднялся, стирая ладонями пену с зудящей кожи. У него возникло странное убеждение, что кожи на самом деле нет. Под пеной должен быть голый скелет, да и тот уже почти растворился. Веня обратился в пену. Только по недоразумению он был все еще жив.

Пена шлепалась на дно ванны и шумно стекала в ржавое по краям сливное отверстие. Очистившись полностью, Веня выбрался из ванны и сообразил, что одежды нет – как нет стиральной машинки, раковины, вешалки, двери из комнаты, а есть только пространство, сотканное из теней и дрожащего света огней.

Под ногами валялись смятые трусы. Хоть что-то. Веня натянул их и пошлепал босыми ногами по холодному полу.

Пахло чем-то химическим, острым, неприятным. Эхо от шагов разлеталось в стороны и терялось в пустоте помещения. Где-то поскрипывало. Что-то вдалеке лязгало, булькало, лопалось. От котлов поднимался густой дым и растекался по потолку.

Веня все еще допускал, что это у него белая горячка. Никогда ведь не знаешь, в какой момент она приходит и что вытворяет с сознанием. А к этому давно шло. На самом деле он, Веня, может лежать сейчас в ванне или даже под столом на кухне и пялиться невидящими глазами в пустоту. А еще, может быть, он давно захлебнулся собственной рвотой и умер. А вокруг – ад. Ну, такой вариант ада.

Котлов было шесть штук. Возле одного из них стояла лестница метра четыре в длину, доходившая почти до края. Веня прикинул, что если поднимется, то сможет заглянуть внутрь котла.

От котлов исходил пульсирующий жар, воздух, смешиваясь с холодным ветром, дрожал. Веня мгновенно вспотел от лба до пяток, но все равно поднялся по лестнице наверх, схватился за теплый толстый край, свесился и опустил голову в густой белый дым.

Он думал, что увидит души мучеников, которые медленно варятся в собственной крови, в кишках и внутренностях. У них должны были быть зашиты рты, чтобы крики скапливались внутри, причиняя еще большую боль. Веня даже мысленно подготовился к тому, что за спиной появится краснокожий бес, скрутит Вене руки, воткнет иголку в губы, а потом сбросит в котел, к остальным. Потому что это был бы правильный выход из положения. Потому что Веня, мать его, заслужил.

Но он сначала ничего такого не увидел. Сквозь дым едва различалась бледно-молочная поверхность, которая пузырилась и шевелилась. Как будто котел был наполнен желе. Пузыри вздувались, натягивались и беззвучно лопались. Крупные вязкие капли падали на поверхность и сливались с ней.

А потом Веня заметил какое-то движение в желе. Из густой массы показалась человеческая кисть с растопыренными пальцами. Она растеклась, но тут же появилась другая кисть, а за ней еще одна. Сразу за кистью вылезло лицо – на его щеках лопались пузыри, оставляя вязкие и тут же затягивающиеся дыры. Лицо открывало и закрывало рот, как рыба. А изо рта вылезла еще одна рука – по локоть, – застыла на поверхности и растворилась.

Веня смотрел как завороженный на калейдоскоп рук и лиц, что плавали в жидкости, лопались и растекались. Страшное и завораживающее зрелище. Теперь вдруг стало совершенно ясно, что это не белая горячка, не сон и не бред. Это – действительность.

Бурлящая жидкость напомнила Вене о мыле. Где-то он видел, как варят мыло – в таких же огромных котлах, при высокой температуре. Потом добавляют красители и ароматы, разливают по формам и оставляют застывать. А из форм получаются или овальные бруски с запахом смерти, или такие вот лица и руки…

Веня с ужасом бросился с лестницы вниз, едва не упал. Котлы нависли со всех сторон. А вот ванны и занавески, клочка реальности с кафельной стеной, нигде не было видно.

Под ноги шлепнулся кусок дымящейся рыхлой пены. Потом еще один. Пена посыпалась откуда-то сверху, будто кто-то выбрасывал ее из котлов. Горячие тающие капли обожгли кожу.

Следом подоспели звуки кипящей и булькающей жидкости. К острому химическому запаху прибавилась едкая вонь гари.

Веня побежал, пытаясь увернуться от сыплющихся хлопьев. Пена падала на пол и тут же растворялась, оставляя буроватые следы. Где-то над головой пыхтела, хрипела, лопалась вязкая белая масса.

Котлы расступились, под ногами оказался пол из старых скрипучих досок. Веня уперся в деревянную дверь синего цвета. Пена больше не сыпалась, звуки стихли, а запахи стерлись.

У двери лежало что-то похожее на человека. Веня не сразу сообразил, что именно. Предмет напоминал пластмассовую форму в виде человека в полный рост – в подобные как раз и заливают сваренное мыло. Форма в нескольких местах была продырявлена, покрылась сеточкой трещин. Из дыр сочилась и тут же застывала разноцветная масса. Там, откуда масса вытекла, были видны человеческие органы – желудок, печень, съежившиеся легкие. Голова у пластмассовой формы была человеческая – мужская, очень реалистичная. Глаза бегали туда-сюда, рот открывался, язык облизывал потрескавшиеся губы. Длинные сальные волосы спадали на вспотевший лоб.

А вот нижняя часть головы тоже вытекала через крохотную дырочку чуть ниже подбородка. Тугие капли медленно падали на пол. Там застыла уже небольшая горка телесного цвета.

– Это не глюки! – вырвалось у Вени.

Получеловек-полуформа моргнул и вперил взгляд в Веню. Нижняя челюсть сползла вниз, открыв рот с редкими зубами, часть которых была в золотых коронках.

– Ждет! – сказала голова.

Веня задрожал и сам не понял, что трясется вот так, как ребенок, сходивший на фильм ужасов. Кожу покрыли крупные мурашки. Он обогнул тело, стараясь не наступить на застывшие лужицы, похожие на воск или на мыло (конечно же, это было мыло!), обхватил ручку двери и потянул на себя. Дверь приоткрылась, упершись углом в голову получеловека. Что-то треснуло, по лицу лежащего поползли трещинки, и вдруг лицо лопнуло, наружу разом вывалилась густая масса, смешались краски, вывалились зубы, сползли глаза. Лицо тугим комком шлепнулось на пол, растеклось и начало тут же застывать, покрываясь блестящей пленкой.

Веню чуть не стошнило, он едва сдержался, рванул дверь на себя и бросился внутрь, в полумрак.

Под ногами заскрипели доски. Веня споткнулся обо что-то, зацепил руками какую-то ткань. Дверь за спиной закрылась. Неподалеку раздался детский голос:

– Дядя, внимательнее! Пол – это лава! Не наступите, куда не следует!

Тут Веня увидел мальчика на велосипеде. Это был обыкновенный мальчик и обыкновенный трехколесный велосипед. Следом сквозь полумрак проступили очертания бельевых веревок, растянутых от одной стены к другой, выпуклые старые двери, мутный свет редких лампочек где-то впереди.

– Это что? – спросил он.

– Мы тут живем, – ответил мальчик. – Разве не видно?

И он, дребезжа звонком, укатил по коридору. Веня пошел за ним – мимо открытой двери в туалет, где на стене висело сразу пять сидушек на унитаз, мимо стоящих вдоль стен велосипедов, каких-то коробок, старых антресолей и поставленных одну на другую книжных полок – и оказался в просторной светлой кухне. От яркого света заслезились глаза. Веня заморгал, пытаясь разглядеть, куда попал, и почти сразу увидел полную женщину из своего то ли сна, то ли бреда. Женщина стояла спиной к плите. Позади нее на газовых конфорках что-то кипело в больших кастрюлях. В кухне стоял густой аромат клубники, бананов, ананасов. Было ужасно душно, воздух будто затолкали в рот раскаленными угольками.

А перед женщиной Веня увидел Ярика, своего друга. Ярик обернулся.

– Господи, это ты! – пробулькал он. – Помоги мне!

3

Травмат Ярик брал с собой всегда. Жизнь научила еще с армии.

Старший сержант Алазбеков говорил: «Если тебя нагибают раком – ствол должен торчать из задницы». И он был прав.

Несколько раз «Оса» спасала Ярику жизнь. В разных конфликтных ситуациях. Стоило достать травмат, как у оппонентов разом пропадала агрессия.

Он никогда не выходил из машины без «Осы», вот и сейчас засунул ее за пояс – даже не задумываясь – и только после этого пошел к подъезду старого пятиэтажного дома.

Ярик забыл об оружии, пока общался с девушкой. Потом появился странный мужичок и повел Ярика на пятый этаж, торопливо и сбивчиво рассказывая.

– Ты, этсамое, не бойся ничего. Она плохого не делает. Вообще-то, с тобой непонятно. Она, когда тебя учуяла, сразу поняла, что ты не постоянный клиент, не элитный. А у нее, этсамое, других не бывает. Значит, промашка. Случайность. Такое иногда бывает, но редко…

Ярик смотрел на спину мужичка, когда тот поднимался. Мужичок прихрамывал, одна нога у него была заметно короче другой. А еще от мужичка пахло душистым мылом, какими-то травами.

– Но она сказала, что, если ты заявишься, чтоб я тебя, этсамое, не бросал, а привел к ней. Ей нужны помощники, хорошие люди. Ты ведь хороший человек?

Мужичок обернулся, сверкнул золотой коронкой.

– Хороший, – ответил Ярик.

– Болит в затылке, да? – спросил мужичок. – И в груди как будто тоже. Знакомое чувство. Это тебя грусть или злость гложет. Так и бывает. Гложет, гложет, а потом – бац – и сжирает заживо! Но она о тебе позаботится. Она мыло знаешь какое варит? Закачаешься! Мыло, этсамое, для чего нужно? Чтобы грязь смывать. Соли разъедают кожу, счищают ее, делают мертвой. Вон и она моет человека, убивает все его плохие воспоминания, мысли, как будто грязь убирает. Ты же хочешь помыться?

Они остановились у дверей. Мужчинка подмигнул. Было в его движениях что-то неприятное, суетливое, слишком показное. Он открыл дверь в темный коридор, пригласил войти.

Где-то в голове мелькнула мысль, что творится что-то странное и страшное, но остальные мысли закружились, завертелись и не дали сосредоточиться. Ярик переступил через порог и направился к кухне, куда несколько часов назад отчаянно хотел попасть. Мимо проехал трехколесный велосипед, и пацан, управляющий им, отвратительно звонко дребезжал звоночком. Хотелось вырвать этот звоночек и вышвырнуть вместе с пацаном из окна.

За спиной хихикал мужичок. И это тоже раздражало.

Ярик подумал, что хочет только одного – чтобы у него вытащили из затылка и из груди то самое давящее чувство горечи. Не нужно никакого желания, не нужно повторения ночи в ванной. Просто вытащите – и все.

На кухне он сразу увидел Нину Федоровну, склонившуюся над плитой. Голова ее была по самые плечи погружена в тридцатилитровую кастрюлю. Кастрюля стояла на огне, в ней что-то с бульканьем варилось. Руки Нины Федоровны тоже были в соседних кастрюлях – и в них тоже что-то варилось, исторгая густой дым.

Сладкий аромат проник в ноздри. В кухне было невероятно, до головокружения жарко.

Ярик хотел обернуться, но мужичок взял его за плечи и втолкнул внутрь.

– Нина Федоровна пока занята! – сообщил он доверительным шепотом. – Придется подождать!

– Но я не хочу ждать. – В кухне было неуютно.

Ярик зажал нос рукой. Холодный металл коснулся обнаженного живота, и Ярик подумал о любимой бесствольной «Осе» с резиновыми пулями, внутри которых прятались металлические сердцевины. Как раз вовремя. Мысли сразу перестали суетиться, а сосредоточились на этом простом и явном решении: использовать травмат для решения вопроса.

– Я могу уйти? – спросил Ярик, не сводя взгляда с погруженной в кастрюлю Нины Федоровны.

Ее огромное тело тряслось и походило на склеенные между собой куски желе.

Ярик развернулся. Мужичок стоял в дверях и качал головой.

– Отсюда никто не уходит, – сказал он негромко. – Но тебе понравится, обещаю. Ты, этсамое, не дрейфь. Наша красавица умеет доставлять удовольствие.

Красавица.

Арина была красавицей, а эта жирная тетка просто воспользовалась ненужной ассоциацией, чтобы… что? Что там говорил этот мужичок, пока поднимался по лестнице?

– Дай пройти. Я не хочу здесь больше находиться. – Ярик сделал шаг к мужичку.

Тот криво ухмыльнулся. Поза у него была расслабленная, но пальцы сжались в кулаки. На запястьях проступили вены.

– Я же говорю, дурачок, – отсюда не уходят.

Пот заливал глаза. Духота стояла страшная, плотная. Запахи мыла облепили, будто голодные мухи, и кусали разгоряченную кожу. Ярику уже было наплевать на боль в затылке и давление в груди. Он хотел уйти – и это было самое сильное желание сейчас, самое необходимое.

Он сделал еще один шаг, задирая футболку, вытащил из-за пояса «Осу» и почти сразу же выстрелил, целясь мужичку в левую ногу. С такого расстояния даже резиновая пуля могла запросто сломать кость.

Что-то в ноге у мужичка с хрустом лопнуло. По обнаженной лодыжке поползли сетки трещин, будто там была не кожа, а пластик или стекло. Из круглой дырки под коленкой потекла мутная вязкая жидкость.

– Твою мать, – удивленно пробормотал мужичок, разглядывая дырку в ноге. – У тебя, этсамое, ствол? У него ствол!

Последнюю фразу он прокричал, бросаясь на Ярика с кулаками. И тогда Ярик выстрелил еще два раза, уже не прицельно, наугад. Мужичок как будто поломался – в его теле появились сколы и трещинки, ноги подкосились, он упал на пол с глухим пластмассовым стуком.

– С-сука!

– Дай пройти! – прохрипел Ярик, задыхаясь от давящего жара. – Дай, блин, пройти!

Казалось, кожа его вскипает и плавится.

Мужичок больше не походил на человека. Он был как будто прозрачной фигуркой, наполненной сосудами, кровью и мышцами. Там, где жидкость вытекала, можно было увидеть контуры этой самой фигурки, неровные швы склейки.

За спиной Ярика что-то шумно заворочалось. Он обернулся, уже понимая, кого увидит – и точно! Нина Федоровна стояла у плиты, согнув руки в локтях, как делают доктора в фильмах. Запястья ее были покрыты густой бордовой пеной, которая с шипением отваливалась кусками и шлепалась на пол.

– А вот и ты! – улыбнулась Нина Федоровна, и Ярик вспомнил все морщинки на ее лице, все тени, цвет глаз, горбинку на носу, родинки, трещинки на губах, складки под грудями, вены на висках, седые волоски и запах ее намыленных пальцев.

Мужичок, постанывая, пополз к дверям, оставляя за собой вязкий след, и вскоре исчез в темноте коридора.

Нина Федоровна и Ярик молча смотрели друг на друга. Ярик прикидывал в уме, хватит ли ему одного патрона, чтобы расколоть женщину так же, как он расколол мужичка.

– Тебе не нужно было влезать во все это, – наконец сказала Нина Федоровна. – Мое мыло не для всех. Оно для тех, кто действительно знает его ценность. Люди готовы платить огромные деньги, лишь бы отмыться от грязи, которая скопилась в их душах. А у тебя что? Так, мелочовка.

Ярик стер пот со лба. От духоты перед глазами плыли темные круги.

– Раз я мелочовка… Может быть, тогда отпустите меня? – спросил он, едва ворочая набухшим языком.

– Ты же сам пришел.

– Но я не мог… иначе. Я видел вас ночью. Это ведь был не сон.

– Я заходила посмотреть, кто ты такой. Молодой и красивый. Вся жизнь впереди. А теперь вот стоишь с пистолетом и угрожаешь женщине, которая может тебя спасти.

Что-то нелогичное было в ее словах. Что-то, чего Ярик не мог уловить. Ему было дурно, подкатывала тошнота.

Внезапно изменило зрение. Нина Федоровна как будто раздвоилась, и вся кухня распалась тоже на две копии. За спиной женщины выросло шесть котлов. Сквозь два окна лился бледный дневной свет. На столах лежали коробки, наполненные брусками разноцветного мыла.

Ярик мотнул головой и почувствовал, как кожа отслаивается от черепа. Она поползла вниз, будто мокрая тряпка. И на руках кожа тоже всколыхнулась волнами, потекла, сквозь поры проступила мыльная пена, в мелких пузырьках которой заиграла радуга.

– Жарко очень, – произнесла Нина Федоровна. Она вытерла руки о передник. – И потом, не могла же я поставить под угрозу свой бизнес. Случайных людей в нем не бывает.

Ее взгляд метнулся куда-то за спину Ярика. Ярик обернулся и увидел Веню, старого доброго приятеля Веню, лучшего человека и верного друга на свете!

– Господи, это ты! – пробулькал он. – Помоги мне!

И в этот момент у него отвалилась нижняя часть лица.


Веня хотел заорать, но от ужаса свело челюсти.

Он стоял и смотрел, как Ярик медленно превращается во что-то вязкое и жидкое – в мыльную основу, состоящую из размякших костей, мышц, внутренностей! Со звоном упал пистолет вместе с отвалившейся от плеча рукой. Подкосились ноги. Ярик таял, будто заправская ведьма Бастинда. Он еще пытался что-то сказать, мотнул головой, но она надломилась, запрокинулась назад и упала на пол с чавкающим звуком.

Прошло минуты две или даже меньше, а от Ярика – в привычном понимании – ничего не осталось. Лужа мыла, покрытая блестящей тонкой пленкой, растеклась по деревянному полу, к ножкам стола и табуретов, залилась под шкаф и стиральную машинку – вот и все.

В кухне наступила тишина, которую Веня уже слышал раньше. В этой тишине хлопались пузыри мыла в кастрюлях и шипел голубой газовый огонь.

– Вот и ты, – улыбнулась женщина. – Прекрасный экземпляр. В тебе столько чистого, неотработанного горя, что мне не терпится продолжить. Отличная заготовка для заказов!

Веня рванулся к пистолету и направил его на полную женщину.

– Я не знаю, что тут происходит. Может быть, бред или галлюцинация, но сейчас я хочу уйти, и чтобы никто меня больше не трогал. Хорошо?

Он то и дело бросал взгляд на лужицы мыла под ногами. Казалось, они шевелятся, по поверхности пробегала рябь.

– Можешь идти, – кивнула женщина. – Но уйдет ли твоя боль? Которая вот тут, в груди. Глубокая. Разъедает долгое время. Я все видела. Жену, комнату, тебя самого, кричащего. Чувство вины – самая злая штука на свете. И оно никогда не выберется из тебя. Улавливаешь?

– Что вы хотите?

– Вылечить. В конце концов, у тебя же было мое мыло. Значит, мне нужно отработать заказ. Давай я заберу всю ту гадость, что скопилась у тебя внутри, и уйдешь с миром. Мы больше никогда не увидимся.

Веня шевельнул плечом. Он до сих пор не был уверен, что находится в реальном мире. А если это бред или горячка, то ничего не мешает прямо сейчас ответить «да».

– Улавливаю, – пробормотал он, стряхивая капли пота с губ. – Попробуй.

Женщина подошла, расстегивая халат. У нее было отвратительное тело. Она прижалась к Вене, обхватила его руками как ребенка и коснулась губами его шеи. От женщины приятно пахло. Ее огромная обвисшая грудь терлась об него, заставив возбудиться против воли. Веня застонал.

– Немного, – хрипло шепнула женщина. – Немного…

Веня почувствовал, как что-то зашевелилось у него в груди, что-то большое и плотное. Оно начало пожирать его изнутри и выплевывать обратно, наполняя сосуд тела пережеванными внутренностями. Оно стремительно прогрызло легкие, грудную клетку, поползло по костям, отделяя мышцы.

Веня оттолкнул женщину и попятился. Пистолет выпал. Женщина улыбалась окровавленными губами.

– Бизнес, ничего личного, – сказала она. – Из тебя выйдет отличный экземпляр.

Из-за спины вдруг спросили:

– Что тут происходит?

Веня с трудом обернулся и увидел в дверях молодую симпатичную девушку с растрепанными волосами и в короткой юбке. Он заковылял к ней, выдавливая сквозь губы просьбу о помощи.

Веня чувствовал, как внутренности его превращаются в желе. Или все же в мыло?..

– Мама, ну я же просила не трогать обычных людей! – насупилась девушка, не обращая на Веню внимания. – Тем более на кухне. Опять все мыть!

Из-за ее спины показался мальчик на велосипеде. Он закричал, тыкая пальцем в Веню:

– Баба снова все испачкала! Пол – это лава! Не наступайте в лужи!

Нечто черное и вертлявое перемалывало внутренности как миксер, превращая Веню в кашу. Оставалась только внешняя оболочка со швами вдоль тела, будто это были скрепленные части формы для мыла. Веня упал руками в лужу, и вязкая жижа с радужной пленкой поползла по его рукам, поднялась наверх и залепила глаза. Он услышал, как булькает мыло в котлах на огне. А потом перестал слышать вовсе.


То, что было когда-то Веней, радовалось новой жизни. В ней не было больше боли и желания поскорее умереть. Не нужен был алкоголь, чтобы забыться. Можно было просто наслаждаться своим новым состоянием и следовать судьбе.

Целыми днями он бродил по фабрике На-Том-Свете и готовил мыло. В огромных промышленных котлах варились человеческие эмоции, а Веня добавлял к ним ароматизаторы и цвета, заливал в формы и ставил остывать.

По вечерам он осматривал комнаты коммуналки, где жили многочисленные родственники Нины Федоровны. Кормил, поил, общался. А когда все в коммуналке засыпали, пил чай на кухне, размышляя о своей новой, абсолютно чистой жизни. Это было замечательно. Просто идеально.

Права была Нина Федоровна, из него получился отличный новый экземпляр. Он обожал свою хозяйку – большую женщину, красавицу, бизнесвумен, прекрасную леди. Она делала по-настоящему великое дело – отмывала людей от грязи противоречий, от боли утраты, зависти и злости, случайных ошибок и неверных решений, от всего того, что хранится в душе и накапливается как ржавчина.

И это ведь не ее вина, что некоторые люди наполнены грязью от пяток до ушей. Приходится тратить много мыла, чтобы отмыть их, счищать до мягких бесформенных обмылков или блестящих лужиц, что растекались по коридорам коммуналки.

Нина Федоровна не виновата, что в людях столько злости, зависти, непонимания и обид. Она всего лишь делает самое лучшее мыло в городе – для особых целей и специальных клиентов.

Например, для вас.


Александр Матюхин

Зеленый шум

Лох роняет голову на грудь, так низко, что длинные мокрые волосы почти прикрывают промежность. Безо всякой брезгливости Радаев сгребает их в горсть, тянет вверх, открывая заплывшее от побоев лицо. Разомкнув опухшие губы, лох издает горлом булькающий звук. Данные его Радаев пробил давно, еще тем злополучным вечером (Андрей Пак, вопреки фамилии – русский, двадцати трех лет от роду, трудится клерком в местном филиале «Мегафона»), но по привычке продолжает называть лохом. Он и должен был оставаться таковым, очередным легковерным идиотом, в длинном ряду себе подобных. Но вышло как вышло.

По лицу лоха стекают розоватые струйки – кровь, пот, вода – все вперемешку, не разделить. Переплелись прямо как их судьбы. Радаев усмехается нелепому выспренному сравнению и свободной рукой трет наполненные песком мешки под глазами. Он бодрствует уже пятьдесят семь часов. Собственное тело кажется ему деревянной болванкой, обернутой наждачной бумагой. На зубах налет толщиной с ноготь, в желудке изжога от литров кофе и хлеба с колбасой. Лапин, дал же бог напарничка, не догадался купить хотя бы растворимого супа.

«Да и то верно, – думает Радаев. – Кто мог знать, во что это выльется?»

Упрямство лоха вызывает уважение, но больше раздражает. Хочется спать, как же хочется спать, кто бы знал! Но нельзя, нельзя ни в коем случае. Во сне багряный закат и запах сочной зелени, там когти пронзают толстую кору, которую не всякий топор возьмет. Там шелестит листва и свистят диковинные птицы, и ты не услышишь шороха, пока не станет слишком…

Радаев трясет головой, тяжелой словно гиря.

– Я перестану, прямо сейчас, – говорит он и сам поражается сухой шершавости своего голоса. – Только закончи все это.

Надо бы хлебнуть кофе, но желудок протестующе булькает, кислота поднимается к горлу. К черту кофе. К черту все. Веки лоха напоминают два грецких ореха фиолетового цвета. Он что-то сипит, и Радаев склоняется ближе.

– Н-не м-могу…

Злость захлестывает Радаева, как удавка, стискивает горло. Вблизи от лоха несет немытым телом, кровью и мочой. «Я тебя не боюсь! – рычит про себя Радаев. – Не боюсь тебя, гнида!» Но он боится. До мурашек по хребту боится связанного избитого парня, который годится ему в сыновья.

– Как с-с-скажеш-ш-шь! – сквозь сомкнутые зубы шипит Радаев.

И опускает голову лоха в ведро с водой.


А начиналось все неплохо. Да что там, отлично начиналось! В сумерках Бес зажал Козу в проходе между гаражами, на пограничной территории, между цивильным двором со шлагбаумом, урнами и размеченной парковкой и пустырем, где среди разросшегося пырея валялись ржавые консервные банки, рамы от велосипедов и собачьи черепа. Поначалу Коза отбивалась лихо, с азартом. Шипела и плевалась, когда Бес с силой стискивал крохотные сиськи. Извивалась, уворачиваясь от шарящей под юбкой ладони. Но чем больше потенциальных спасителей проходило мимо, тем тише становилась Коза и тем сильнее распалялся Бес.

Четыре здоровых мужика, один за другим, не пожелали встревать, поспешно ретировались, пряча глаза. Лишь один из них позвонил в полицию. Остальные позабыли робкие крики о помощи, едва дошли до своего подъезда. И вот когда Коза уже совсем отчаялась и перестала трепыхаться, появился он. Тощий волосатик схватил Беса за ворот, рывком отбросив в сторону. Тот покатился кубарем, матерясь в голос, но тут же вскочил на ноги. Беса вырастила улица, он дрался с дошкольного возраста и быстро оправлялся даже после сильных ударов. Он повел плечами, поднял руки, принимая боевую стойку, и без долгих раздумий ударил волосатика в скулу. Не сильно, чтобы подзадорить.

Только в этот раз что-то пошло не так. Нежданный заступник в подшаг сократил дистанцию, скрутил торс и выпрямился пружиной, отправляя кулак на встречу с челюстью Беса. Красивый, почти академический апперкот. Клацнули зубы. Восхищенно взвизгнула Коза, снимающая драку на мобильник. Благодаря разнице в весе Бес удержался на ногах, но поплыл. Тут же пропустил второй удар, голенью в коленный сгиб, отчего все-таки упал на четвереньки. Третий, ногой в живот, заставил его проблеваться и отбросил на грань болевого обморока.

«Ну, хватит, пожалуй…» – решил Радаев.

Коротко квакнула сирена, заметались по кирпичным стенам красно-голубые блики. Выпрыгнув из салона, Радаев поймал бегающий взгляд Лапина, суетливо щупающего кобуру. Лапин кивнул и включил ближний свет, накрыв замершую троицу серым силуэтом напарника.

– Та-а-ак, и что здесь происходит?! – Руку Радаев демонстративно держал на табельном «граче».

Троица зашевелилась одновременно. Громко рыгнул Бес, продолжая опустошать желудок. Видать, ему и впрямь сильно досталось. Волосатик бесстрашно шагнул вперед, щурясь от света фар, прикрывая глаза ладонью. Но раньше всех успела Коза. Нырнула Радаеву за спину и оттуда, из безопасного укрытия, затараторила:

– Господи, господи, как вы вовремя! Спасибо, спасибо, спасибо! Он меня изнасиловать хотел, говорил, что убьет! Я так испугалась, так испугалась!

– Кто? – строго спросил Радаев, сдвигая кустистые брови.

– Этот! – острый ноготок Козы обличающе указал на ее спасителя. – Этот подонок лохматый! Трусики на мне разорвал! Говорил, что убьет! Если бы не молодой человек, точно бы убил! Спасибо, спасибо вам, молодой человек!

Все еще на четвереньках, Бес попытался махнуть рукой, мол, не стоит благодарности, но не удержал равновесия, грудью рухнул в вонючую лужу под собой. Коза вцепилась в Радаева, как в спасательный круг, плечи ее сотрясались от рыданий. Дрожащие руки подсовывали телефон, на котором «все записано, я все записала, он его чуть до смерти не забил!». Глядя на вытянутое от удивления лицо «насильника», Радаев мысленно ухмыльнулся: «Нарекаю тебя лохом!»

Надо отдать должное, парень оправился быстро. Не истерил, говорил мало, слушал внимательно. Не лох, а золото, Радаев на него нарадоваться не мог. Если б не эта гаденькая брезгливая ухмылка, блуждающая по узким губам… Радаеву хотелось перехватить пистолет за ствол и рукояткой вколотить лошаре зубы в глотку.

Парень оказался красавчиком. Тонкоскулый, голубоглазый, с прямым носом и твердым подбородком. Даже длинные волосы не делали его нелепым или женственным, органично обрамляя лицо. Разглядев парня в свете салона, Коза украдкой вздохнула и сделала Радаеву умоляющие глаза. Тот благостно кивнул, лады, мол, жестить не стану.

Хорошая баба – Коза. Актриса, каких поискать. Они познакомились девять лет назад. Коза в очередной раз сбежала из детдома, просила «дяденьку мента» отпустить ее, предлагала отсосать. Сейчас ей восемнадцать, кажется, но она по-прежнему выглядит как школьница и сосет как водяной насос. В паху разлилось тепло, Радаев торопливым жестом велел Козе убираться. Сегодня они с Бесом отработали на все сто. Надо будет премировать.

– Итак, гражданин… – Радаев сделал вид, что вспоминает, заглянул в раскрытый паспорт. На деле лишний раз показал – вот ты у меня где! – …Пак, Андрей Сергеевич. Мы не в Штатах, так что права я вам зачитывать не буду, но вкратце расскажу, какое будущее вас ожидает…

– Не нужно, – перебил Андрей. – Сэкономим время.

Не боится, гаденыш! Вот ни на грамм не боится! Улыбочку эту свою давит презрительную, смотрит как на говно! Раздражение грозило перерасти в бешенство, а в бешенстве Радаев себя не контролировал и мог натворить глупостей.

– Нужно или не нужно – это уж позвольте нам решать, – кое-как Радаев подавил гнев. – Так вот. На данный момент в нашем распоряжении имеется видеозапись, на которой некий гражданин Пак жестоко избивает гражданина Бескаравайного. Имеются показания гражданки Филимоновой, той, которую вы пытались изнасиловать…

Парень дернул уголком рта, словно хотел протестовать, но передумал. Понял, наконец, что лучше не выеживаться, а сотрудничать со следствием? Лапин, все это время сидевший вполоборота, цыкнул зубом.

– Загремишь лет на десять. Знаешь, что на зоне с такими, как ты, делают?

– Как я?

– У тебя статья за изнасилование, а на зоне таких не любят, – пустился в объяснения Лапин.

– А какой номер статьи?

Лапин окончательно смешался, замычал что-то «вот там тебе и объяснят». У Радаева аж костяшки зачесались, так захотелось расквасить напарнику пятак. В каждой бочке затычка, сука! Всех делов – крутить баранку да рядом сидеть, для поддержки штанов, а этот осел в злого полицейского играть надумал! В который раз уже Радаев мысленно воздел руки к небу и возопил – за что?! Но нынче времена сложные, кадрами разбрасываться нельзя даже такими. Это в девяностые каждый второй в отделении подобные схемы мутил, а сейчас тотальный контроль и поголовное стукачество. Чуть засыпался – поехал в Карелию, на красную зону, варежки шить. Радаев взглядом велел напарнику завалить хлебало, а сам решил, что пора менять тон.

– В общем, Андрей Сергеевич, дела ваши плохи, конечно же, но не безнадежны. Вам, можно сказать, повезло.

Говорил уверенно, но уверенности не чувствовал. Казалось Радаеву, еще минута-другая, и он сам начнет мямлить, как тугодум Лапин. Отработанная схема летела по бороде. Невозмутимое спокойствие лоха заставляло Радаева дергаться. Он работал в органах почти двадцать лет и до сих пор оставался простым патрульным исключительно из меркантильных соображений: сидеть в кабинете, конечно, здорово, но и спрос там куда как выше. Застав беспредел девяностых на излете, Радаев быстро и надежно встроился в систему преступного мира. Словно деталька мозаики, как будто только его там и не хватало. Он закрывал глаза на мелкие правонарушения, а в крупных активно помогал. Знал, как подбросить наркотики, как усовестить несговорчивого должника и к кому обратиться, чтобы тело никогда не нашли. Да, высокопоставленные коррупционеры поднимали действительно серьезные бабки, зато Радаев ни с кем не делился и спал гораздо спокойнее.

Когда хотелось больше денег, он просто проворачивал одну из проверенных временем схем. Лох не мамонт – не вымрет. За годы Радаев изучил все возможные модели поведения и не без оснований считал себя этаким лоховедом. Волосатик Андрей с навыками бойца ММА и взглядом римского патриция не укладывался ни в один из привычных шаблонов. Может, крыша у пацана хорошая, родня при власти? Да нет, уже бы названивал. Сидит, глазами прожигает. Псих? Не одупляет, что ему грозит? Так ведь тоже нет, парень очень даже при памяти. С каждой минутой Радаеву все труднее становилось себя сдерживать.

– В общем, всего за пятьсот тысяч рублей мы с коллегой забудем про данное недоразумение.

Лапин округлил глаза, и было отчего. Изначально договаривались ломануть лоха тысяч на триста. Так быстрее и надежнее. Но полный ненависти и презрения взгляд вывел-таки Радаева из себя. Наглеца следовало проучить.

– Полмиллиона за видеозапись? – усмешка Андрея стала еще кривее. – Дороговато.

– Ну, такой предприимчивый молодой человек наверняка сможет раздобыть нужную сумму. Не все деньги мира. Продайте квартиру. Займите у родственников. Кредит возьмите, в конце концов.

Радаев вложил в паспорт визитку с одним лишь номером телефона, протянул Андрею. На мгновение позволил маске добродушного взяточника упасть, зыркнул голодным зверем.

– У тебя две недели. Как соберешь бабки, пришлешь эсэмэс с одним словом: «Готово». Дальше мы скажем, что делать. Уяснил? Свободен пока.

Неуловимо птичьим движением Андрей склонил голову к плечу. Взъерошенный черный ворон. Открывая дверцу, он уходил так, словно последнее слово осталось за ним. Радаев не мог этого допустить.

– Вот еще… Надумаешь убежать – я тебя найду. Надумаешь кинуть – я тебя найду. Что бы ты ни придумал, как бы ни прятался – я тебя найду. И тогда уже не буду таким вежливым.

Сцепив пальцы в замок, Андрей покивал. На секунду Радаеву показалось, что он наконец достучался до самоуверенного говнюка, но нет. Андрей нахмурился, словно решал сложную задачу или разгадывал незнакомое слово в кроссворде.

– Как так получается? Как такое вообще возможно?

– А? – не понял Радаев.

– Как четыре настолько аморальных, гнилых существа смогли найти друг друга?

Чувствуя, как от пара позвякивает крышечка на кастрюле гнева, Радаев прошипел:

– Шестьсот тысяч. Неделя. Пш-ш-шел вон.

Только когда Андрей скрылся в темноте, Радаеву пришло в голову, что тот даже не спросил, каким образом исчезнет видеозапись. Лошье всегда цепляется за какие-то мнимые гарантии в тщетной надежде, что уж в этот раз их не кинут. А этот не стал, нет. Некстати вспомнилась поговорка родом из девяностых: если в схеме не видишь лоха, значит, лох – это ты.


Только дома Радаев становится самим собой. На работе он «опытный сотрудник», «ценный кадр», «хороший мужик», «свой парень». Дома он – падишах. Безо всяких кавычек. Он нажимает кнопку дверного звонка – никогда не пользуется ключами, – и дверь открывается почти мгновенно. Жена, должно быть, ждет в прихожей. Она знает, когда муж возвращается с работы, даже если тот не говорит точное время, а он не говорит никогда. Научилась чувствовать. Радаев научил.

Ольга – пышная блондинка, за двадцать лет брака расплылась и подурнела, но Радаеву плевать. Брак для него не догма, он спит, с кем хочет. Он знает десятки молоденьких дурочек, чьи длинные ноги никак не держатся вместе. К жене как к женщине не прикасается уже несколько лет. Разве что по праздникам, и только чтобы вознаградить ее. Жена – привычка, жена – уют, жена – прислуга, но никак не женщина.

Еще она мать его принцессы, и это тоже важно. Восемь лет назад, узнав, что долгожданная беременность не принесет сына, Радаев отвез Ольгу в лес. Ночью отвез. Вручил лопату и велел копать яму. Шайтан его знает, почему они все же вернулись домой вместе. Сейчас Радаев вспоминает эту историю с сожалением, а когда из детской с криком «па-а-ап-ка-а-а!» вылетает дочка, даже со стыдом. Они назвали ее Жасмин, как принцессу из мультика про Аладдина. Хотя когда Радаева спрашивают об этом, он лишь пожимает плечами. Радаев не любит мультики. Его кинопристрастия ограничиваются старыми боевиками и порнухой.

Он звонко чмокает дочку в щеку, позволяя висеть на шее, пока жена расшнуровывает ему ботинки и подсовывает стоптанные домашние тапки. Из кухни пахнет жареным мясом и свежей зеленью. Ольга умеет готовить экзотические блюда, но Радаев не любит сложностей ни в кулинарии, ни в жизни. По окончании рабочего дня ему достаточно, чтобы на столе стояла тарелка жареного мяса, укроп, кинза, нарезанные огурцы и помидоры. Чтобы жена наливала в стопку тягучую водку прямиком из морозильника. И чтобы Жасмин, смеясь, трясла светлыми косичками, рассказывая о том, как прошел день в школе.

На следующей неделе нужно сдать читательский дневник. Обсуждают поездку всем классом на экскурсию в Питер. Классная руководительница хвалила и ставила в пример ее заполненную тетрадь. Соня Бойко принесла на продленку новую куклу Братц, а Мишка Колесников – дурак. Челюсти Радаева методично перетирают мясо, прерываясь лишь на короткий миг, чтобы пропустить в глотку рюмку леденящей водки. Радаев жмурится от удовольствия и едва заметно улыбается дочери.

Тихая Ольга подливает ему последнюю, пятую рюмку и уходит в гостиную. Вскоре оттуда раздаются звуки работающего телевизора, идут новости по НТВ. Радаев заканчивает трапезу, утирает рот салфеткой, мягко целует дочку в макушку и проходит в ванную. Стягивает одежду, сваливает кучей возле стиральной машинки – Ольга приберет. Краны поскрипывают, когда Радаев открывает их, и тугая струя ударяется о пластик. Забравшись внутрь, он с минуту лениво размышляет, стоит ли наказать Ольгу за то, что не приготовила ванну, но решает, что это не ее косяк. Обычно Радаев принимает душ, а сегодня хочет понежиться в горячей воде. Отмокнуть. Растворить кипучую злость, разбуженную волосатиком Андреем. Третий день на исходе, а от него ни слуху ни духу. Необычное поведение для человека, чьи яйца ты зажал в тисках. От воды поднимается пар. Ванна наполняется. Тонут щиколотки, затем колени. Мышцы ноют, расслабляясь после долгого дежурства. Радаев поводит головой, и шея разражается приятным хрустом. Вода подбирается к пупку…

…Зелень листвы прожигает сетчатку. Яркая, сочная – сожми с хрустом, потечет! – она колышется едва заметно. Легкий ветерок обдувает разгоряченное лицо Радаева. Вдаль, насколько хватает глаз, устремляется зелень, зелень, зелень, в которой, далеко не сразу, обнаруживается нечто длинное, коричневое, испещренное трещинами. Похожее на змею, оно тянется и тянется, и мозг Радаева, тоже далеко не сразу, понимает, что это ветка. Гигантская, толстая, в несколько обхватов ветка. Шелестит листва, лучи закатного солнца едва пробиваются сквозь зеленую гущу. Радаев вертит головой, скользя ошеломленным взглядом по новой окружающей действительности. Невероятно, он видит почти на триста шестьдесят градусов. Немного мешает темное вытянутое пятно, маячащее где-то внизу, между глаз, но задуматься нет времени. Обостренный слух Радаева улавливает далекий крик. Голос кажется знакомым… Неужели Коза? «Откуда она здесь? – удивляется Радаев и тут же ловит вторую, куда более ошеломительную мысль: – А я? Откуда здесь я?» Крик повторяется и Радаев решительно бросается вперед. Но, не удержавшись, сковыривается с толстой ветки и с перхающим клекотом летит вниз:

– Кха-кха-кха! Тьфу! Кха!

Приоткрывается дверь – в проеме маячит бледное, похожее на недожаренный блин лицо Ольги. Радаев недовольно машет: исчезни! Дверь бесшумно затворяется. Откашлявшись, Радаев умывает лицо, растирает гудящие виски. Струя из крана разбивается о воду лишь на два пальца ниже бортика. «Это ж надо, в ванне уснул! – думает Радаев. – Давно такого не было. И ведь не сильно устал вроде».

Он намыливает жилистое волосатое тело, стирает грязь прожитого дня, моет голову, но делает это механически, иногда надолго замирая с поднятой мочалкой. Давешний сон не дает покоя. Во рту стоит горечь сочной листвы. В глазах пляшут багряные лучи закатного светила. В ушах пульсирует крик испуганной женщины. Растирая себя полотенцем, бреясь, полируя зубы щеткой, Радаев не может отделаться от дурацкого сна. Укладываясь в постель на чистое, пахнущее отбеливателем белье, он уверен, что не сможет заснуть, но вопреки всему проваливается в сон, лишь коснувшись подушки затылком. Бессловесная Ольга укладывается рядом, прижимается к бедру мужа рыхлым задом и замирает.

Сон Радаева беспокоен. Глаза под веками бегают, сухие губы приоткрыты. Из горла доносится то ли хрип, то ли храп. Он видит огромное дерево. Не дерево – Древо! Листья щекочут тело, в подошвы впивается грубая кора, и где-то, уже совсем близко, взвивается наполненный паникой женский визг.


Первые ростки грядущей беды проклюнулись следующим вечером. Радаев всегда был осторожен, никто и никогда не связал бы его с парочкой бывших детдомовцев. Даже Лапин видел их вместе всего один раз, и то мельком. Потому информация о том, что Бес прирезал Козу и теперь скрывается, дошла до него с большим опозданием, по самым обычным каналам. Раскинувшись на диване, вяло пощелкивая пультом телевизора, Радаев попал на местные новости и задержался до криминальной сводки. Немолодая блондинка-телеведущая с харизмой полена, округляя густо подведенные глаза, поведала о чудовищном преступлении, в котором подозревался некий гражданин Бескаравайный, безработный двадцати пяти лет.

Пока Радаев ходил за ноутбуком, располагался в гостиной, мониторил местные форумы, червячок сомнения в голове вымахал до полноценной чешуйчатой гадины. Вроде бы и ничего такого, ну поцапалась семейка маргиналов. Да им подобные каждый день друг друга режут! Но что-то здесь было не так. У Беса не было мотива. К деньгам парочка относилась философски – легко пришли, легко ушли. От наркоты держались подальше, бухали умеренно. Ревность? Да какая ревность между шлюхой и сутенером?! При этом Коза сама решала, с кем ей трахаться, а Бес лишь обеспечивал безопасность. Чуйка Радаева завывала полицейской сиреной.

На официальных сайтах информация мало чем отличалась от услышанной по телевизору. Радаев нахмурился и копнул чуть глубже. Сайт chernu.ha прикидывался новостным порталом, но на деле освещал городскую жизнь довольно однобоко, аккумулируя факты погрязней да пожареннее. Здесь начиналась территория броских заголовков и многозначительных домыслов. Нужная Радаеву новость называлась «Мужчина расчленил и частично съел свою сожительницу». В комментариях к новости некто с ником «cop1993» клялся, что его шурин был на выезде и блевал дальше, чем видел. Радаев мысленно сплюнул и зарылся в городской форум.

Новость активно обсуждали и тут. Под топикстартером набралось под сотню комментариев, в основном брюзжания и нытья о том, куда катится мир, да чуток конспирологии на тему «власти скрывают». Главным ньюсмейкером был, видимо, комментатор с «Чернухи». Даже ник почти один в один – «police1993». Выдавая за источник информации мифического шурина, парень, похоже, лгал. Слишком много деталей, по которым Радаев догадался: комментатор работает в полиции и был на месте преступления лично.

Следов изнасилования нет, а вот следов насилия – на десяток психопатов хватит. Голова практически отделена от тела, нет глаз и языка. Вскрыта брюшная полость, внутренности отсутствуют. В частности, не хватает сердца и печени. Легкие и желудок сильно повреждены. На бедрах и предплечьях многочисленные рваные раны. Чем больше подробностей узнавал Радаев, тем сильнее утверждался в мысли, что Бес ни при чем. Кишка тонка и воображения маловато.

Самое странное, что соседи ничего не слышали. Коза и Бес жили в старой хрущобе с бумажными стенами и были на плохом счету у местного участкового. Окруженные пенсионерами со всех сторон, но любящие пошуметь, они стабильно, пару раз в неделю, общались с полицией. А тут убийство, чудовищное, жестокое – громкое наверняка! – и никто ни ухом ни рылом!

Закопавшись в Интернет, Радаев начисто выпал из реальности. В себя пришел, когда Жасмин подошла поцеловать его перед сном. Радаев рассеянно обнял дочь, поставил чайник и долго стоял, глядя на кафельный фартук. Крик незнакомки в зеленом мире из сна звенел у него в мозгу. Пока пухлая рука Ольги робко не протянулась и не выключила газ, Радаев не понимал, что это не крик, а свист. Чайник вскипел. Вот только пить ему совершенно не хотелось. Голова практически отделена от тела… не хватает сердца и печени… Сильнейшая изжога поползла к горлу. Радаев знал, твердо знал, что все это чушь. Но никак не мог отделаться от предчувствия – стоит смежить веки, в тот же миг Древо войдет в его сны.


Так и происходит. Как может, Радаев оттягивает неизбежный сон. Пьет чай с конфетами, не чувствуя вкуса, кружка за кружкой. Закидывается таблетками от изжоги, а когда не помогает – растворенной в воде содой. Смотрит ящик, бездумно переключая каналы, не вникая в суть передач и фильмов. Вяло проматывает сайты, но всякий раз оказывается на городском форуме.

Во втором часу ночи, устав и разозлившись на собственную нерешительность, Радаев отправляется в спальню. Ольга делает вид, что спит, но на самом деле притворяется. Радаев переворачивает ее на живот и долго трахает, впиваясь пальцами в бледные трясущиеся ягодицы. Трахает яростно и резко, отчего Ольга начинает стонать.

«Хоть кому-то хорошо», – думает Радаев.

Он злится на очередную глупую отсрочку, но ничего не может с собой поделать. Уютная чернота сна превратилась в полные опасностей джунгли. Ему совершенно туда не хочется.

Они кончают друг за другом, как раньше. Довольная Ольга не торопится в душ, гладит мужа по взмокшей груди. От ее прикосновений сон наваливается с утроенной силой. Радаев хочет рявкнуть на жену, но вместо этого бурчит что-то, что Ольга принимает за слова нежности. Радаев сдается, он действительно устал и вымотался. Он расслабляется и только сейчас понимает, что все это время у него был напряжен каждый мускул. Обмякшее тело растекается по матрасу, продавливает, просачивается сквозь него и вываливается с другой стороны. Среди зелени и листвяного шепота.

Радаев прислушивается, не кричит ли Коза. Не слыхать. Огромное дерево живет, скрипит, шумит, постукивает – иных звуков нет. Хотя… Радаев наклоняет голову набок. Точно! Далеко-далеко, так, что даже ему сложно разобрать, на несколько веток ниже кто-то… идет? Да, кто-то передвигается, и стук шагов, резонируя, летит вверх, в стороны, всюду, туда, где может находиться тот, кто услышит и сможет распознать.

Чья-то вытянутая когтистая лапа мягко вползает в поле зрения. Радаев вздрагивает, но быстро приходит в себя. Это не чья-то, это его лапа впивается в кору когтями, цепляясь за трещины и выступы. Не лапа даже… больше на крыло похоже, как у летучих мышей. Только вместо перепонок – зеленоватое оперение.

Радаев передвигает крыло вперед, потом второе, и вот уже скользит по стволу, перетекает, словно капля ртути. Ловко, стремительно он стелется по толстой ветке, без труда огибая наросты и ветви поменьше, перепрыгивая, а то и проползая под ними, вися вниз головой. Когда нужно спуститься ниже, он бесстрашно ложится на воздух и планирует, ловя щекотный ветер трепещущими перьями. Новое тело кажется ему настолько органичным, что Радаев даже не удивляется, когда понимает, что темное пятно, маячащее между глаз, это короткий, загнутый книзу клюв.

Топот идущего внизу становится все громче и ближе. Не сбавляя скорости, Радаев любуется своим смертоносным арсеналом. Играючи стесывает толстую кору, перерубает крупные, толщиной с коровью ногу, сучья. Красота! Такими лезвиями можно и башку снести, и брюхо распороть! Он удовлетворенно посвистывает, представляя, как перекусывает тонкую девичью шею. Или вспоминает? Радаев трясет головой, силясь разделить себя-птицу и себя-человека, но ничего не выходит. В голове стучит одно слово – коза.

Коза. Коза. Коза.

Желудок Радаева урчит, под тонким острым языком выступает слюна. Шаги уже совсем рядом. Цепляясь когтями за трещины в коре, Радаев свешивается вниз головой. Широкие крылья распахиваются, поднимая маленький ураган. Из клюва вырывается хищный клекот. Тот, кто стоит внизу, оборачивается и верещит от ужаса. На мгновение игла узнавания пронзает Радаева-человека. Но Радаев-птица лишь недоумевает.

Бес? Кто такой Бес?!

Радаев-человек и сам уже не очень уверен.

Бес – это вроде как муж Козы. Ерунда какая-то!

Зато Радаев-птица уверен на все сто.

Конечно, ерунда. Муж козы – козел! Сочный, упитанный, наполненный солоноватой кровью козел. Вон он бежит спотыкаясь, неповоротливый кусок мяса!

Когти отрываются от дерева. Крылья ловят поток восходящего воздуха. Зеленая тень бесшумно пикирует на обреченного человека.


Радаев был не из тех, кто рефлексирует, он привык принимать реальность, как она есть. В его любимых боевиках прямолинейный герой всегда действовал – бил морды, стрелял, трахался и снова бил морды, даже если силы неравны, – и так выходил победителем. В ужастиках герой вечно наматывал сопли на кулак, не веря, что с ним происходит какая-то чертовщина, пока эта чертовщина его не приканчивала. Поэтому фильмы ужасов Радаев терпеть не мог. Поэтому сразу принял, что сейчас чертовщина происходит с ним и надо принять это и жить дальше. Но увязать ее с лохом сумел не сразу.

Местные новости вовсю мурыжили вчерашнее убийство. Беса все еще не нашли, но Радаев знал, что искать там особо нечего, и заранее мысленно извинялся перед коллегами, которым придется этот фарш опознавать. Он… то, чем он становился во сне, странное крылатое существо, похожее на птицу лишь отдаленно, убивало Беса долго, с жестокостью, присущей скорее кошкам. И даже после того, как изувеченное, растерзанное тело перестало трепыхаться, крылатый демон раздирал когтями мясо, расшвыривал кости, валялся в ошметках. Играл.

Радаев не стал обманывать себя. Ему понравилось.

Рабочий день тонул в привычной рутине. У Радаева было полно времени, чтобы обкатать все в голове и понять – нет, ему не стыдно, не страшно и не отвратительно. Ему легко и… сыто? Пожалуй, так. Он перестал бояться зеленых сумерек. Напротив! Теперь его тянуло туда. Сладкий жар, сродни томлению по любимой, разливался по телу при мысли о ночи и том, что она принесет. Немного портила удовольствие стайка крамольных мыслишек, мечущаяся в океане его неги, – почему это случилось со мной? почему сейчас? кто следующий? – но они были слишком малы, а укусы их слишком слабы, чтобы Радаев расстроился всерьез.

Пожалуй, сегодня ничто не смогло бы испортить ему настроение. Даже когда криворукий Лапин едва не обварил ему яйца горячим кофе, Радаев не заорал, не заматюгался, а лишь хмыкнул язвительно:

– Хреново выглядишь. Не выспался?

Лапин, вытиравший пролитый кофе с коробки передач, вздрогнул. Будь у него еще один стакан, пролил бы и его. Напарник помолчал, будто раздумывая, стоит ли делиться переживаниями с таким человеком, как Радаев. Вздохнул протяжно.

– В точечку. Вроде ложусь рано, не просыпаюсь, а утром… ай, сука, сам видишь! Будто реально вторую ночь по этому дереву круги наматывал?

Радаев напрягся, но постарался не подать вида. Может, послышалось?

– Чего? По какому дереву?

– Да-а-а-а… блин… – замялся Лапин. – Шут его знает, если честно. Вторую ночь подряд снится. Здоровое такое, ни конца ни края не видать. По ветке, как по дороге, идешь. Ну, говорю же, сон! Во сне всякая хрень бывает.

У него вырвался смешок. По тоненькой нотке истерики Радаев уловил, что напарник, скорее, убеждает сам себя.

– Ну и чего ты там, на этом… дереве, яблоки собираешь?

– Ой, слышь, в жопу иди, а?

– Ладно, ладно! Не ерепенься. В натуре интересно. Че, в самом деле две ночи подряд один и тот же сон? – Он улыбнулся и даже пошутил, для разрядки: – Это вообще законно?

– Вторую ночь, – буркнул Лапин.

– И как?

Напарник долго молчал, и Радаев уже было решил, что обидел его всерьез, как Лапин вдруг тихо сказал:

– Страшно.

Помолчали. Лапин – словно собираясь с духом. Радаев – чтобы не вспугнуть.

– Понимаешь, там вроде красиво, цветы там и всякая такая муйня, ну, лианы, знаешь… Мне кажется, я даже запах чую. Красиво, серьезно. Когда впервые увидел, аж дыхание перехватило. А потом… сука, не знаю, как это описать. Вот… ты ж смотрел какой-нибудь там «Нэшнл географик» или «В мире животных»?

– Ну.

– Баранки гну, епть. Короче, вот смотришь ты передачу, и там тоже красиво. А диктор в это время говорит, что если ты в реальных джунглях будешь вот так хлеборезкой щелкать, то долго не протянешь. Потому что за каждым красивым кустом сидит сраный тигр!

– Какие, на хрен, тигры на деревьях? – усмехнулся Радаев.

Не сдержался. Он-то знал, какие. Зеленоперые, с шестиметровым размахом крыльев. Лапин зыркнул на него недобро и отвернулся к окну. Начал накрапывать дождик, и Радаев замечтался, представляя, какие, должно быть, радуги украшают Древо после дождя. Искоса поглядывая на Лапина, он усмехался про себя. Ох, знал бы напарник, что его персональный тигр гораздо ближе, чем он думает! Поделом полудурку.

Он почти задремал, убаюканный теплыми мыслями и дробью дождя по крыше, когда Лапин повернулся. На лице напарника читалась нешуточная борьба – сказать или не сказать. Наконец Лапин вздохнул и с опаской выдавил:

– Тут вот еще что… Ты только не подумай чего, вообще без всяких задних мыслей. Там это… короче…

– Хорош сиськи мять.

– В общем, оба раза там твою Жасмин видел…

Он еще что-то рассказывал, про соседние ветки, ведущие к странному наросту на неохватном стволе, напоминающему жутковатый то ли замок, то ли храм, клялся, что ничего такого во сне не представлял и вообще мог обознаться, но Радаев его едва слышал. Он вдруг вспомнил, как вчера, перед сном, целуя его в свежевыбритую щеку, дочка шепнула: «Добрых снов! Увидимся на деревце» – и ясно понял, что спать отныне не будет. Никогда.


Дверь в сарай открывается с протяжным скрипом. Это вместо звонка, Радаев специально не смазывает петли. Прозрачная лапша толстых полиэтиленовых штор колышется, когда он выходит из «мясницкой». Как-то, насмотревшись криминальных фильмов, он соорудил себе личный кабинет по образу и подобию – здесь Радаев самолично режет барашков на шашлык, а иногда, очень редко, чрезмерно зарвавшихся двуногих.

В «предбаннике», кряхтя и пиная дверь на мощном доводчике, возится Лапин. В руках два больших пакета из «Ленты». Радаев смотрит на торчащую из пакета палку копченой колбасы и чувствует тошноту. А еще отвращение к несырому, обработанному мясу. Голода не чувствует вовсе. Он проводит рукой по лицу – щетина мерзко шуршит по коже – и идет придержать дверь. Лапин, благодарно кивая, пристраивает пакеты на верстаке.

– Обожди!

Он снова ныряет на улицу и возвращается с двадцатилитровой канистрой бензина. Радаев недоверчиво смотрит на зеленый металлический бок, вслушивается в вязкое бульканье.

– Это еще зачем? Обсохнуть боишься?

Лапин пожимает плечами, дескать, мало ли, пригодится. На напарника он старается не смотреть. В льющемся с потолка холодном свете лицо его напоминает маску Фантомаса из старых французских комедий. Такое же синее и безжизненное. Радаев смотрит на него и думает, что выглядит не лучше. Шутка ли, четвертые сутки без сна?

– Ты, сука, издеваешься, что ли?

У Радаева нет сил, чтобы злиться на кого-то, кроме упрямого лоха. Виноватые глаза напарника снуют по стенам, по верстакам и шкафчикам. В те краткие мгновения, когда взгляды их пересекаются, Радаев видит в нем трусливую надежду – а вдруг?! Опрокинутая пинком канистра недовольно булькает.

– Чтоб я этого говна тут не видел, понял?

Послушный Лапин угрюмо кивает. И все же, возвращаясь в «мясницкую», Радаев спиной чувствует, как он, стараясь не шуметь, прячет канистру между верстаками. Словно взаправду верит, что Радаев сделает то, что просит – велит? приказывает? – лох.

В «мясницкой» висит густой аромат боли. Боль пахнет кровью, по́том и экскрементами. Голое тело лоха – словно учебное пособие юного инквизитора. Распухшие, лишенные ногтей отростки, растущие из кистей, ничем не напоминают пальцы. Скорее перекормленных пиявок. В них совсем не осталось углов. На левой руке явный некомплект: три из пяти. Под волосами не видно, но одного уха также не хватает. На его месте рубец, шов, наскоро схваченный раскаленным ножом. На первый взгляд кажется, что на лохе живого места не осталось, но Радаев знает, что это не так. До предела еще далеко. Эта гнида сломается раньше, чем у Радаева кончатся аргументы.

За спиной раздается приглушенный глотающий звук. Прижимая ладонь к губам, побледнев еще сильнее, Лапин корчится у двери. Радаев грозит ему кулаком.

– На улицу, мать твою! На улице рыгай!

Напарник выставляет перед собой ладонь. «Я в норме», – говорит он, хотя норма отныне понятие крайне размытое. «Вот малахольный, – отрешенно думает Радаев. – Раз десять уже заходил, а все блевануть норовит». Он собирает волосы лоха в горсть. Странно, вроде и ушей поубавилось, и зубов, но голова с каждым разом все тяжелее и тяжелее. Или это руки отекли? Радаев с сомнением смотрит на свою ладонь, вертит ею и наконец легонько похлопывает лоха по щеке. Тот, словно только того и ждал, что-то бессильно бормочет.

– Что-что? – Радаев наклоняется поближе. – Одумался, шакаленок?

Не в силах шевелить губами, лох издает звуки одним лишь горлом. Слова, тонущие в сипе и свисте, едва различимы. Слоги-кирпичики выстраиваются вкривь и вкось. И все же Радаев слышит и понимает каждое.

– Это… можешь… закончить… только… ты…

Не сдерживаясь, Радаев плюет от досады. Черт те что, детский сад какой-то! Ты! Нет, ты! А я говорю – ты!

– Мразь упертая, – скрежещет он и удивляется своему неживому, механическому голосу. – Но ничего-о-о… ничего, я поупертее буду.

Рука сама нащупывает на верстаке широкие садовые ножницы. Лезвия расходятся, хищно обнимая свисающие гениталии пленника. До этого момента Радаев не прибегал к мерам настолько крайним. Говорила в нем и мужская солидарность, и некая извращенная эмпатия, но куда больше – практичность. Толку чуть, а жертву угробить раньше времени – легче легкого. Но сейчас Радаеву хочется растоптать лоха. Унизить. Лишить его чего-то по-настоящему неотъемлемого для любого мужчины.

– Последний шанс. Слышишь меня, ты? Последний шанс даю!

Хриплый кашель, мокрота пополам с кровью.

– Не… могу… ты…

Радаев демонстративно пожимает плечами. Не для пленника – для Лапина, чтобы показать – у меня всё под контролем, я этого гада дожму. Он поворачивается к напарнику и успевает увидеть, как прямо в лоб ему летит пудовый кулак, перечеркнутый тусклой полосой серого металла. «Кастет», – отстраненно думает Радаев, прежде чем стенки его черепа расцветают изнутри радужными фейерверками, за которыми следует долгожданная, желанная, опасная темнота. Радаев изо всех сил цепляется за края стягивающейся воронки, но соскальзывает. Соскальзывает. Соскаль…

Где-то совсем рядом, радуясь встрече, шелестит Древо.


Вопреки всему, Радаев и впрямь был хорошим полицейским. Неуверенное знание теории многократно окупалось сильнейшей практикой. Выстроить нехитрую цепочку умозаключений сумел бы и тугодум Лапин, кабы знал о снах, единых для всех причастных. Но вот взять лоха по-тихому, чтобы не возбудить интерес соседей или, упаси боже, коллег по цеху, – это уже работенка для матерого волчары Радаева.

Напарника даже уламывать не пришлось. Третья ночь на Древе вытянула из него все мужество. Дерганый, красноглазый, Лапин шарахался от собственной тени и, когда Радаев, отчаянно переигрывая, признался ему, что тоже видит сны, вцепился в него как в спасательный круг. На деле Радаев прошлой ночью даже не ложился. Поздно вечером зашел в детскую, присел на пол у кровати и долго разговаривал с дочкой, чего не делал уже очень давно. Не просто слушал, наслаждаясь любимым голосом и домашним покоем, а безудержно болтал, улыбался бесхитростным шуткам, выдумывал небылицы про пойманных жуликов и, как бы невзначай, расспрашивал о снах.

В гостиную Радаев вернулся в совершенном раздрае. В душе нежилось теплое, похожее на ласкового кота, чувство. Разум истошно вопил: она там! Жасмин там! Она в опасности! До самого раннего утра, показавшегося на редкость хмурым, Радаев шерстил оккультные сайты. Не нашел ничего даже отдаленно похожего. Нет, поисковик выдал миллионы ссылок на Мировое Древо и его скандинавский вариант с непроизносимым названием, но ни слова про бесшумных зеленокрылых убийц, способных одним взмахом лапы оторвать человеку голову. Ближе всех подобрались иранцы, на их Мировом Древе жил царь птиц Семург, но он все больше занимался разбрасыванием семян, а с виду напоминал скорее псину с крыльями. Да и где тот Иран, а где этот волосатый лох Андрей? У него даже фамилия корейская.

Радаев не сильно расстроился. Никакой конкретики от Интернета он и не ждал. В конце концов, это не кино, где у всякой древней нечисти собственный сайт и страничка «Вконтакте». Скорее, он просто убивал время, прогоняя сон. На дежурствах ему доводилось подолгу обходиться без сна. Но то на дежурствах. Оказалось, что принудительно бодрствовать вне работы невероятно сложно.

А сейчас они с Лапиным стояли напротив девятиэтажного дома, где, если верить прописке, жил Андрей Сергеевич Пак. Помятые, осунувшиеся, с красной сеткой лопнувших капилляров, затянувшей глаза, напарники напоминали алкашей в поисках опохмела. Потому, чтобы не привлекать внимания, Радаев старался действовать быстро, но без видимой спешки. Домофон кифраловский, проблем быть не должно. Он открыл в телефоне сохраненный файлик, куда дотошно заносил универсальные коды для всех возможных марок домофонов. И от Интернета есть какая-то польза. Скрестив пальцы на удачу, Радаев ввел комбинацию цифр. Услышав немелодичный писк электронного замка, облегченно выдохнул и нырнул в подъезд. Поднимаясь в лифте на восьмой этаж, он старался не думать, что будет, если лох проживает не по прописке или, того хуже, предъявил фальшивый паспорт. Время ускользало, Радаев чуял это загривком. Долго без сна не протянуть. Еще пара ночей, быть может три, а потом организм попросту выключится. К счастью, удача оказалась на его стороне.

На первом же звонке открылась дверь. Лох, похоже, даже в глазок не глянул, за что Радаев тут же наказал его ударом электрошокера. Не давая опомниться, втолкнул в прихожую, досылая вдогонку редкие, но точные и сильные удары. Парень, конечно, спортсмен, боец, да только Радаев и не таких складывал. Наподдав упавшему на четвереньки лоху ногой по ребрам, Радаев следом за ним ввалился в комнату и остолбенел.

Скатанный к лоджии линолеум обнажал фанерный пол. Нарисованное зеленым маркером Древо было довольно схематичным, но Радаев узнал его в тот же миг. Как узнал раскинутые над ним крылья, словно у летучей мыши, оканчивающиеся сабельными когтями. Комната пахла листвой, буйной, солнечной. В ухе что-то щелкнуло, на тонкой комариной ноте зазвенел мир. Повис на ней, в любую секунду готовый сорваться в дикие заросли зеленого ада.

– Это же мое, сука! Ты где это взял?! Где взял, говори!

Звон отступил под истошным ревом Лапина. В одной руке напарника трепыхался кажущийся субтильным на его фоне лох. Другая потрясала массажной расческой, забитой светлыми волосами. Радаев хлопнул себя ладонью по виску, выбивая комариный писк из уха. Окинул комнату трезвым взглядом и тут же увидел то, что упустил, оглушенный примитивным рисунком: расчески в переплетении нарисованного корневища. Три штуки. Лапин узнал свою. Не надо быть гением, чтобы сообразить, что одна из двух оставшихся принадлежала Бесу и Козе. Потому что свою расческу Радаев тоже узнал.

Как сомнамбула, он взял напарника за плечи, отводя в сторону. Взвинченный Лапин подпрыгивал, совал Радаеву под нос расческу и что-то жалобно лопотал. Радаев не слышал. Все так же неторопливо он прошелся по комнате. Задержался возле столика, заваленного книгами: древние фолианты и тоненькие брошюры, пачки распечаток и золотое тиснение, все в кучу. Встречались даже копии, набранные характерным шрифтом печатной машинки, а то и вовсе пожелтевшие от времени рукописные страницы. Радаев раскрыл одну книгу наугад. На толстой кожаной обложке не было ни имени автора, ни названия, ни даже рисунка какого. Страницы отворились неохотно, сопротивляясь. Черно-белая гравюра – человеческое лицо в обрамлении столбцов текста, то ли иероглифы, то ли арабская вязь. Вроде ничего особенного, но навалилась убийственная слабость, даже руки затряслись. Радаев поспешно захлопнул книгу, отер выступивший на лбу пот рукавом. Он так и не понял до конца, какие детали, какие штрихи выбили его из равновесия, но повторно заглядывать под обложку не испытывал ни малейшего желания. Радаев скрипнул зубами, словно пытаясь перегрызть скользкий хвост паники. Не вышло.

– Да кто ты, сука, такой?!

Ответом ему была лишь бледная полоска стиснутых губ. Радаев присел перед лохом на корточки. Все внутренние резервы уходили на то, чтобы унять поднимающийся из сердца ледяной ужас.

– Откуда у тебя наши вещи?

– Есть способы. Умею подбирать ключи к дверям и к людям.

– Дочку мою на хрена в это впутал?

– Нехорошо получилось… не думал, что там ее волосы окажутся. В самом деле, нехорошо. Извини.

И так нелепо прозвучало это искреннее извинение, что Радаев захохотал. С минуту ржал в голос, до боли в боку, похлопывая себя по коленям. Изумленный напарник сдвинулся в сторонку и благоразумно помалкивал.

– Извини?! – утирая слезы, выдохнул Радаев. – Извини?! Ты чего, конченый? Давай вытаскивай ее оттуда. Всех нас вытаскивай, понял?

Лох яростно замотал головой.

– Не могу. Теперь это можешь закончить только ты.

– Вот так поворот! Так ты инструкцию дай, что ли? Мы все больше по жуликам работаем, с этим вашим вуду не знакомы…

– Это не вуду, – перебил лох, – это гораздо древнее.

– Да насрать, – в голосе Радаева зазвенел лёд. – Ты, главное, говори, что делать.

Лох отбросил волосы, впился в глаза Радаева пронзительным взглядом и, четко разделяя слова, сказал:

– Сожги себя.

– Чего?

– Облей себя бензином и подожги.

В упавшем молчании слышно было, как в квартире этажом ниже работает телевизор. А уже через секунду Радаев согнулся в повторном приступе хохота. Вскоре к нему присоединился нервный гогот Лапина.

– Ну ладно, – отсмеявшись, фыркнул Радаев. – Вижу, тут у нас разговор не склеится. Поднимайся-ка, поедешь с нами в отделение…

Он протянул лоху наручники, и тот покорно защелкнул их на запястьях.

– И чтобы без глупостей, усек?

Лох кивнул, пряча страх в глубине глаз. Страх, настоящий, чистый, животный. Радаев не мог ошибиться, и от этого узнавания разродился своей самой хищной ухмылкой. Парень ни на секунду не поверил трепу про отделение. На выходе из дома у Радаева мелькнула странная, где-то даже немного пугающая мысль. Лох словно ждал их. Ждал, боялся до одури, и все же не собирался бежать.


Видимо, в забытье он находится совсем недолго. Темнота даже не успевает пустить зеленые побеги. Подобно двум бронированным гермодверям, открываются веки – тяжело, неохотно. Радаеву чудится скрип несмазанных петель. Картинка размытая, да еще и вертикальная, как поставленный набок телевизор. Чугунная голова норовит пригнуть к полу, от которого пахнет… бензином.

Маслянистый запах срабатывает лучше нашатыря. В мозгу проясняется, Радаев начинает ощущать собственное тело. Он даже находит в себе силы встать, но бережет их для рывка. Даже с закрытыми глазами, даже с сотрясением можно многое узнать, если довериться чувствам. Стоит чуть дернуть губой, и лицо горит. Носа Радаев не чувствует, и даже не сомневается – сломан. Волосы мокрые и слиплись, а вот футболка сухая от воротника и ниже. Значит, бензином облили только голову. Если полыхнет, можно натянуть футболку как мешок, перекрывая кислород. Ожогов не избежать, зато жить будет.

Радаев вновь приоткрывает глаза. С пола кажется, будто Лапин и табуретка с пленником каким-то хитрым образом прикручены к стене. Веселый обман, как на фотках с аттракциона «Дом вверх дном». Склонившийся над пленником Лапин рубит ладонями воздух. Не лоха бьет, как сперва кажется Радаеву, а просто бурно жестикулирует. Сквозь туман сотрясения проскальзывают отдельные слова. От голоса Лапина – жалкого, испуганного – Радаеву становится мерзко. От голоса лоха – жесткого, властного – страшно.

– …сам… он сам… только он должен…

– Да какая разница, ну?! Я ж не хуже, я справлюсь! Тут же только колесиком черкануть! А, Андрюха? Давай я?!

– …не смей… пускай он сам… ритуал нельзя нарушать… только он…

– Ты посиди, Андрюха, ща-ща, пару сек! Ща, я тебя распутаю… Ты не серчай, слышишь? Ну, спороли хрень, бывает же, да? Ща… пару сек! Я все исправлю, Андрюха, ладно?! А он… сам – значит, сам, че… Уговорим!

Борясь с тошнотой, Радаев поднимается на четвереньки, встает на колени. «Андрюха, значит? Быстро сломался, напарничек, крыса, паскуда, тварь… Гнида трусливая…» Оброненные садовые ножницы весят, кажется, тонну. Потому, вместо того чтобы воткнуть их Лапину в шею, Радаев бьет, докуда дотягивается. В бедро, с внутренней стороны, надеясь зацепить артерию.

Расчет себя оправдывает. Сдвоенное лезвие жадно чавкает, впиваясь в мясо. Штанина мгновенно намокает по колено. Радаев успевает развести лезвия и снова сжать их, прежде чем Лапин начинает орать. «Словно металлический клюв, – думает Радаев. – Клюв огромного крылатого создания, опасного и голодного». Изнутри, возможно с той стороны, с самого Древа, приходит понимание – надо просто заснуть. Просто закрыть глаза и открыть их там, среди зеленого шума. Там утихнет боль, заживут раны, и все сразу же наладится. Губы Радаева расплываются в идиотской улыбке.

Кулак Лапина тут же сплющивает их в две кровавые оладьи. Кастет напарник снял, иначе к сломанному носу добавилась бы еще и челюсть. Боль молнией ввинчивается в размякший мозг, ненадолго встряхивая его. Радаев не хочет умирать. Он хочет летать, охотиться, рвать добычу, а умирать не хочет. Но Лапин, бледный как смерть, страшный как смерть, наползает на него, скалит желтые, нечищеные зубы, воняет прогорклым кофе, протягивает к горлу скрюченные пальцы.

Каким-то чудом Радаеву удается подтянуть колени к груди. Он отталкивает напарника, приподнимает тяжелое, истекающее кровью тело над собой. Заводит ножницы Лапину под подбородок, а когда острие упирается в горло, чуть выше кадыка, резко убирает ноги. Лишенное опоры, тело Лапина падает вниз, голова под собственным весом насаживается на лезвия, словно на шампур. Радаев чувствует стук металла о кость черепной коробки. Словно от удара током, руки и ноги Лапина разом вытягиваются в стороны и тут же обмякают. Рукоятки больно давят Радаеву на грудь, мешая дышать. Он вскрикивает, переваливая мертвого напарника на бок.

В голове образуется приятный вакуум. Две одинокие мысли носятся там, сталкиваясь друг с другом и отлетая, как мячики в автомате пинг-понга. Надо вставать и заканчивать дело. Но сил нет. Надо полежать минутку-другую, чтобы набраться сил. Нет, надо вставать, срочно вставать. Но сил нет. Значит, надо полежать минутку-другую. Минутку… другую… спи, глазок… надо вставать… спи, другой… надо…

Привязанный к стулу пленник с усилием запрокидывает изувеченное лицо. Силится открыть глаза, но заплывшие веки неподъемны. Он долго вслушивается в тишину, поворачивая голову то одной, то другой стороной. В его движениях проскальзывает что-то птичье. Наконец он тихо, обреченно смеется. Единственная уцелевшая ушная раковина доносит до него сиплое дыхание спящего Радаева.

– Вот дерьмо… – горько шепчет пленник.

Уронив голову на грудь, он перестает двигаться. Из разбитого рта на пол тянется кажущаяся бесконечной тонкая паутинка кровавой слюны.


Между квартирой Андрея и загородным домиком с оборудованной мясницкой была одна остановка. Радаев попросил напарника заехать на минутку к нему домой. Сказал, что забыл бумажник. Лапин знал, что он врет, но в подробности вдаваться не стал. Только шепнул, прежде чем разблокировать дверь:

– Ты только мухой давай, ладно? Не хочу с этим один сидеть.

Радаев кивнул, и не мухой даже – пулей взлетел, перепрыгивая через две ступеньки, до самой квартиры. На требовательный звонок дверь открылась не сразу. Еще бы, настолько рано его никто не ждал. Сонная Ольга в домашнем халате вжалась в стену, пропуская мужа. Кажется, сегодня суббота?

Не разуваясь Радаев протопал в кухню. Там, фыркая и отдуваясь, сполоснул лицо холодной водой. Дергая небритым кадыком, долго пил прямо из чайника. Понимая, что своим поведением пугает и без того перепуганную Ольгу, он, однако, добивался иного. Попросту пытался успокоиться, чтобы не придушить эту лицемерную крысу сию же секунду.

– Оля…

Он вдруг осознал, как давно не называл жену по имени. Округлое, мягкое, сейчас оно царапало горло, казалось чужим и незнакомым. Радаев откашлялся, глотнул воды, с грохотом поставил чайник на плиту.

– Оля, принеси расческу. Что-то я растрепался, пока бежал.

Не отрывая от стремительно бледнеющей жены взгляда, он взъерошил мокрые волосы. Стричься он старался коротко и расческой пользовался нечасто, лишь когда долго не мог добраться до парикмахерской. У него была старая металлическая гребенка, еще от бати осталась. Похожие на дельфинов завитушки, гравировки «50 коп.» с одной стороны, стилизованное слово «Гатчина», название фабрики, наверное, с другой. С левого краю не хватало зубца. Если бы у Радаева были друзья, он бы мог сказать, что знает ее лучше, чем старого друга.

– Вот…

Ольга ожидаемо принесла свою деревянную массажку с какой-то щетиной вместо зубьев. Пухлые руки жены подрагивали. Радаев принял расческу, провел по волосам, морщась от прикосновений жесткой щетины к раздраженной коже.

– Ну как?

Ольга неуверенно улыбнулась. Радаев улыбнулся в ответ и ударил. Удар получился не столько сильный, сколько болезненный; получив по лицу расческой, Ольга скорчилась на полу. Острые иглы разорвали ей губу, оставили на щеке множество мелких дырочек. Нависнув над женой, Радаев принялся охаживать ее по голове и плечам, но Ольга закрывалась, так что страдали в основном руки. От каждого удара она всхлипывала и заходилась дрожью, но молчала, не срывалась ни в плач, ни в крик. Привычно сносила наказание так, чтобы не услышала дочка.

– Почему, с-сука, почему?! Ты как посмела, дрянь?! Ты что там себе напридумывала?! НА МЕНЯ-А-А-А-А?! У-У-УБЬЮ-У-У-У!

Забылся. Сорвался. Заорал так, что, казалось, стекла посыплются. Ворот Ольгиного халата сам намотался ему на руку. Радаев выронил расческу и принялся лупить жену раскрытой ладонью. С каждым ударом ярость подавляла страх, делала его мелким, незначительным. «Я никого не боюсь! – в запале думал Радаев. – Это меня все боятся!»

Когда в него врезалось что-то маленькое, яростное, замолотило в спину, он едва не ударил наотмашь. Вовремя спохватился, выпустил Ольгу. Жасмин упала на мать, стараясь закрыть ее всем телом. Дочку трясло от рыданий, и среди всхлипов Радаев с трудом разобрал короткую отчаянную мантру:

– Не трогай маму! Не трогай маму! Не трогай маму!

Радаев отступил, виновато развел руками. Такого с ним еще не случалось. Жасмин ни разу не влезала в их тихие разборки. Ярость улетучивалась, словно гелий. Из неведомых глубин всплыло основательно подзабытое чувство вины.

– Принцесса, мы с мамой…

Он закашлялся. Дикий, растрепанный, с выпученными красными глазами.

Новая мантра оказалась еще короче:

– Уйди! Уйди-уйди-уйдиуйдиуйдиуйдиуйди!..

Мягко высвободилась Ольга. Стиснула дочку в объятиях, пряча ее заплаканное лицо у себя на груди. Словно невзначай прикрыла ей уши.

– Он сказал, что ты исчезнешь, – шмыгая кровью, гнусаво пробормотала она. – Исчезнешь из нашей жизни. Навсегда. А мне больше ничего и не надо.

– Хрен тебе на воротник, падла! Вернусь, мы еще с тобой договорим…

Радаев многообещающе оскалился. И все же, когда в спину ему прилетела брошенная слабой детской рукой злополучная расческа, втянул голову в плечи – так пес поджимает хвост. Вдогонку, стегая сильнее любой плети, несся дрожащий тоненький голосок:

– Уходи! Уходи от нас! Уходи совсем!


Древо принимает его как родного. Никогда, даже дома, в самые лучшие дни, он не погружался в умиротворение настолько полное, что в нем хочется раствориться. В дупле стоит приятная прохлада, остужающая горящие раны. Он висит вниз головой, когтями цепляясь за выступы, купаясь в стекающей сверху древесной крови. Живительные соки, бегущие по венам Древа, здесь просачиваются наружу, образуют тоненькие ручейки, дарующие исцеление всему живому. Пахнет мокрой корой, палой листвой и самую малость – дохлятиной. Он вспоминает, что иногда приносит сюда остатки добычи.

Подставляя голову под древесную кровь, он раскрывает клюв, ловя ее маслянистую живость. Уходит усталость, исчезает боль – все, как обещано. Довольный клекот вырывается из его глотки. Раскинув крылья, он так и не достает противоположных стен. Если только сложить вместе троих таких же… Радаев моргает и настороженно крутит головой, впервые задумываясь – а есть ли еще такие же, как он?

Но мысль не держится долго. Восстановление отнимает силы. Голод напоминает о себе – единственная достойная мотивация, чтобы покинуть уютное, похожее на утробу гнездо. Огромные когти, венчающие сгибы сложенных крыльев, впиваются в древесину. Скользя по куполу к выходу, он не может нарадоваться на свое новое тело – не чета старому неуклюжему, двуногому. Двуногие… С потолка ему открывается вид на украшающие стены вырезанные рисунки – сплошь двуногие, в странных одеяниях, склоняющие колени, протягивающие руки, полные подношений – младенцев, животных, частей тел. Их лица кажутся ему смутно знакомыми. Он видел одно такое, совсем недавно, изувеченное, залитое кровью.

Шурша оперением, он переползает к выходу, не замечая, как на потолке раскрывается изображение крылатого демона с искривленным клювом. Открытое пространство встречает его мягкими сумерками. Здесь, среди занавесок из листвы, всегда сумерки. Зеленые, как… Он силится найти сравнение, но уже с трудом вспоминает, что значит сравнивать. Пустое брюхо ворчит. Голод – вот что по-настоящему важно. Ловко вскарабкавшись на ветку повыше, он замирает среди листьев, сливается с ними, врастает в них перьями.

Для дальних перелетов он еще недостаточно силен. Инстинкт и память – не его, пока что еще не его память, – подсказывают, что нужно просто подождать, и они придут. Все они приходят сюда. Всегда. Не отрывая взгляда от ветки-тропы, он одним глазом смотрит на свое гнездо: вздутый кап невероятных размеров и еще более невероятной формы. Гнездо напоминает что-то из жизни его, двуногого. В том месте, где обитал он и ему подобные, встречались такие… укрытия? Он не понимает, для чего они предназначены. Двуногие там не живут, не едят и не спариваются. Скорее обращаются к кому-то могущественному, непознаваемому. Впрочем, эти мысли быстро теряют смысл. Его все больше занимает голод.

Неизвестно, сколько он сидит в засаде. Время тоже перестает что-либо значить. Когда на ветке-тропе раздаются шаги, он не выказывает нетерпения. Добыча сама подходит на расстояние удара. Уже совсем близко. Идет, беззаботно вертит головой и даже не смотрит наверх. Но даже направь она свой взгляд прямиком на его укрытие, нипочем не отличила бы маскировочное оперение от вездесущей листвы. Не взрослая особь, детеныш. Он чувствует легкое разочарование. Мяса едва хватит, чтобы заглушить голод. Он редко убивает детенышей, предпочитая добычу покрупнее, она дольше сопротивляется. Но сейчас важно восстановить силы.

Двуногий детеныш проходит прямо под ним и на мгновение запрокидывает голову, ловя лицом шальной солнечный зайчик. Когти, готовые отпустить ветку, крылья, готовые ловить воздух, клюв, готовый терзать плоть, – замирают. Отчаянно барахтаясь в ворохе птичьих мыслей, Радаев выныривает из сна.

– Жасмин! – с криком выдыхает он.

Радаев садится слишком резко – голова задевает угол верстака и взрывается болью. Он тут же топит ее, затирает и забывает. Оказывается, это очень легко – не чувствовать боль, когда есть что-то более важное. Когда Жасмин в ином мире, рядом с древнейшим капищем, в шаге от смерти. Придерживаясь за столешницу, Радаев поднимается. Его шатает от усталости. Ужас превращает колени в студень, но он упрямо, шаг за шагом, движется к своей жертве.

Теперь Радаев аккуратен, почти нежен. За подбородок приподнимая голову лоха, он уже знает, что тот мертв. Знает наверняка: Радаев видел много жмуров и не ошибается в таких вещах. Но он отчаянно надеется, что ошибся. Хотя бы в этот раз ошибся, как ошибся, выбрав в жертву этого страшного человека, чьи корни были связаны с Древом, возможно, даже раньше, чем в мир явился Готовый Умереть на Кресте. Радаев надеется, потому что перед глазами стоит запрокинутое лицо Жасмин, с желтоватым кружком солнечного зайчика на левой щеке, с беспечной улыбкой, заплаканными глазами и тоненькой жилкой, качающей кровь. И Радаев в ужасе оттого, что там для него имеет смысл только эта жилка. Это пока еще живое мясо. Эти хрупкие кости, таящие сладкий мозг.

– Очнись! Очнись! – Чуть не плача он трясет лоха за плечо. – Да очнись же ты! Сука, ты же крепкий мужик, давай, не вздумай сдохнуть!

Как всегда, он предельно честен с собой. Ему повезло. Просто повезло. Остатки отцовской любви в этот раз вытолкнули его в реальный мир. Во второй раз может не повезти. Черт! Да он уверен, что второго раза не будет. Потому что можно тысячу раз сказать «халва», но не испытать сладости. Потому что мир Древа не перестанет быть по-своему, но тоже реальным.

– Андрей! – брызгая слюной, орет Радаев. – АНДРЕЙ!!!

Трясущаяся рука находит нож, перепиливает веревки и пластиковые хомуты, стягивающие пленного. Тело валится набок, голова бьется о пол с такой силой, что последние сомнения отпадают – лох мертв. Радаев скулит, как раздавленный пес. Он не верит, что эти звуки рвутся из его груди, и мечется, мечется, мечется по мясницкой, сметая со столов окровавленные инструменты. В какой-то момент нога его ударяется о канистру, и Радаев машинально наклоняется, ловя ее за ручку. И тут же все понимает.

Боясь передумать, смалодушничать, он отщелкивает пробку и, собрав остатки сил, запрокидывает канистру к потолку. Бензин стекает по его лицу, попадает в глаза и рот, раздражает слизистую, вонью своей забивает ноздри. Одежда намокает стремительно. С радостным глыть-глыть-глыть пустеет тара. Радаев отфыркивается и яростно гонит от себя глупые мысли «зачем ты это делаешь?». Делает, потому что надо. Потому что он не оставил себе иного выхода.

Радаев подносит к лицу мокрые пальцы и едва не проваливается в панику. Потом бросается к Лапину, бесцеремонно вытирает о него руки и принимается шарить по карманам. Отыскав дешевую одноразовую зажигалку, он на долю мгновения испытывает мстительное торжество. «Что, черканул колесиком, падла?!» Не отрывая глаз от мертвого напарника, он подносит зажигалку к сердцу. Большой палец, придавивший ребристое колесо, почти не дрожит. «Я сам черкану!»

Пламя не вспыхивает. Неохотно скользит по одежде, по рукаву, охватывает кисть, все еще сжимающую зажигалку. Только теперь Радаев чувствует боль. Он передумал, он пытается погасить огонь, но делает только хуже. Словно вкусивший человеческой крови хищник, огонь вгрызается в его лицо. Собственный вопль пронзает перепонки Радаева. Но куда громче и страшнее звучит треск сгорающих волос.


Странное дело: охваченный огнем, бросающийся из стороны в сторону, Радаев больше ничего не поджег. Сваленная в углу ветошь, стопка старых журналов на верстаке, запас сухих дров для мангала даже не обуглились, хотя Радаев пылал. Горел так, как не может гореть человеческое тело. Как не хватит гореть одной лишь канистре бензина. Изнутри. Дотла.

Когда стало нечем кричать, он еще долго корчился на полу, царапая доски объятыми пламенем руками. Пожрав кожу, мышцы и сухожилия, испарив кровь, огонь вгрызся в кости, и скелет Радаева беззвучно сотрясался, выгибаясь от боли. И лишь когда на пол осыпалась куча праха, неслышный вой утих.

Из пепла показалась рука, невыносимо розовая на сером фоне. За ней вторая. Вместе они напряглись, рывком вытягивая из небытия голову и плечи. Длинные волосы закрыли лицо шторками, когда Андрей перевалился через незримую границу, окончательно вытаскивая тело в мир живых. Он долго лежал, тяжело дыша и ощупывая себя – пальцы, уши, нос, ребра. Сработало. Неужели сработало?

Он поднялся и, недоверчиво качая головой, начал собирать свою одежду. В правом кармане джинсов нашлась зажигалка. Из левого, потайного, непонятно зачем пришитого горе-дизайнерами, Андрей осторожно вынул длинный светлый волос. Пламя слизнуло подношение в долю секунды. «Спокойной ночи, Жасмин. Нормальных тебе снов».


Олег Кожин

Нечистые

Убить ведьму предложил Юрец. Вот так просто, невзначай, будто комара ладошками расплющил. Мы сперва подумали, что он шутит. Юрец вообще много болтал, особенно о девчонках, и верить всем его россказням могли только полные идиоты. Но потом он достал нож, воткнул его в стол, глянул на нас серьезно так и сказал, что видел, как бабка Софья потрошила курицу во дворе и умывалась кровью. И бабка Софья видела, что Юрец видел. После этого стало как-то не до смеха.

Юрцу было семнадцать, и он был крутой. Ездил на мотике, жил один, неделями пропадал на заработках где-то в области. В Церковище он появился год назад – примчался на красной «Яве». Весь такой важный, хоть и сильно побитый, в клёвом шлеме и кожаной куртке. Занял свободный дом прямо на берегу Усвячи – в том месте, где из реки друг за другом торчат три островка. Деревня у нас тихая, считай что заброшенная наполовину, хотя до границы с Белоруссией всего ничего. Люди тут сами по себе, если ты человек хороший, то и вопросов лишних задавать не будут. Вот и Юрцу не задавали, хотя тот и сам рад был почесать языком. И от бандитов он прятался, и в кругосветное путешествие собирался, и от богатой тетки скрывался, которой тройню заделал. В общем, брехло что твой пес.

Из-за трех лет разницы мы с Арбузом были для Юрца мелкотой, но он все равно дружил с нами. В Церковище народу осталось немного, человек пятьсот, и для пацанов примерно нашего возраста развлечений тут считай что и не было. Кто помладше – рыбу ловили, тритонов, гоняли мяч и бродячих котов. Кто постарше – девок в кустах щупали, самогонку пили, ходили в соседние деревни раздавать тумаков и их же огребать. Ну и какое-никакое хозяйство у всех: двор, огород, птица, животина. Дела найдутся всегда. Школа еще была, куда без нее. Старое деревянное здание сгорело четыре года назад, а новое забабахали там, где когда-то давно церковь стояла. Из кирпича забабахали, не хухры-мухры – к нам ведь еще и из соседних деревень учеников сгоняли. Школу я, понятное дело, не любил. То ли дело каникулы! Никаких занятий, а главное – приезжает Арбуз.

Я дружил со всеми понемножку, но ни с кем по-настоящему. Кроме Арбуза и Юрца. Даже не знаю, как так получилось. Не, с Юрцом-то понятно: мне хотелось стать таким же, сбежать куда глаза глядят, самостоятельным быть, деньги зарабатывать и девчонок на мотике катать. Ну а Арбуз был просто Арбузом. Прикольным таким балбесом из города. Во время каникул он жил в дачном поселке неподалеку и почти все свободное время лазил с нами по окрестностям. В Церковище ведь такая природа, что городскому и не снилось. Мы мастерили ловушки для слепней, кормили лошадей, лазили в заброшенные бани… И следили за ведьмой.

Я не знаю, как где, но у нас, у деревенской ребятни, любая странная бабка считалась ведьмой. О каждой ходили легенды, каждую хоть кто-нибудь видел на метле или у чугунка с варевом из детских пальчиков и крысиных хвостов. От звания ведьмы старух избавляла только смерть. С годами вся эта дурь из головы уходила, а вот бабка Софья в мир иной уходить не хотела.

У нас на нее накопилось целое досье. Она ни с кем не разговаривала, но все время что-то бубнила под нос. Словно заклинания какие-то. Она разводила только черных кур и почти каждый день что-то жгла на участке. Шептались, что во время пожара в школе бабку Софью видели рядом – всю в золе и в обгорелой одежде, точно черт из печки. Ей было лет двести на вид, но она легко таскала по два полных ведра воды в горку, рубила дрова и куриные головы, копала огород. А еще бабка Софья портила реку. Вываливала туда непонятное трюсево, бормотала что-то, палкой расчерчивала землю на берегу, изображая зверей и разные фигуры. Мы думали, что старуха совсем двинулась на голову, но потом пришло лето, а вода в Усвяче осталась ледяной – как в проруби. Опустишь ногу – и по телу пупырышки до самого горла выскакивают. Уже и июль почти кончился, дачников навалом, а никто не купается. Девки только загорают, пацаны кругами ходят, пялятся и трусы поправляют. Окунаются разве что закаленные, тут проще в бочку нырнуть. Самое интересное, что в год пожара было то же самое. Как будто солнце до речки не досвечивает.

Бабка была страшной, сгорбленной, всегда завернутой в черные тряпки. Только косы и не хватало. Пройдешь мимо – и сразу все зачешется, заколется, жуть всякая мерещиться начнет. Ты быстрей ходу давать, пока в таракана не превратился, а она вслед смотрит, губы жует. Ведьма и есть. Но убивать? Я, бывало, лягушек разрубал, когда траву косил. Признаю. Мышей давил в погребе, одну даже поленом по крыльцу размазал. Ну и все, не считая рыбы и всякого гнуса. Про Арбуза и говорить нечего.

– А чего мы-то? – спросил я. – Сама помрет.

Старый дом поскрипывал деревянными костями, в щелях выл ветер. Наши тени липли к стенам, вокруг свисающей с потолка лампочки кружила мошкара. Пахло сливовым вареньем. Мы сидели у Юрца и под чай жевали пирожки с капустой, которые принес Арбуз. Здесь он попадал в лапы бабушки и его кормили на убой. С каждым летом он становился круглее, еле-еле влезая в любимые полосатые футболки.

Юрец вытащил ножик из стола, ковырнул грязь под ногтем. Глянул на нас и сказал:

– Потому что надо. Я тут в городе шуры-муры крутил с одной, поняли, да? Про Церковище проболтался. А она такая: «Это ж про́клятая деревня!» Врубаетесь? Умирает здесь все. Самая пора пришла.

Я не очень врубался. Деревня умирала, потому что вокруг умирало хозяйство. Молочная ферма, совхоз, льняной завод – всё позакрывали. Вот люди и разъезжались по городам. Деньги зарабатывать, детей учить. Батя мой нашел работу электриком в райцентре, сутки через трое трудился. Укатил на велосипеде, смену отпахал, потом день с мужиками пропьянствовал – и назад, отсыпаться. Продукты привозил, деньги, генератор бензиновый упер где-то. В общем, нормально жили.

– Я ее потискал, пощекотал, поняли, да? Все рассказала. Нечистая сила тут живет, серьезная. Городские просто так трепаться не будут. Потому и утопленников летом много, и другие смерти странные.

Утопленников не то чтоб много было, но случались. Оно и ясно: если пьяным в Усвячу влезть, особенно когда та ледяная. Сразу можно ко дну пойти, что твой топор. Если бог пьяных и бережет, то точно не в воде. Ну а странные смерти… Кое-чего вспоминалось, было дело.

Юрец поднялся и подошел к окну, которое с той стороны подсвечивал малиновый закат.

– Я даже знаю, как эту нечистую зовут, – сказал он. – А теперь она за мной придет. Тут верь не верь, а придет.

Арбуз заерзал на месте, доедая пирожок. Его задница с трудом помещалась на табуретке. Он подавился, запил пирог чаем и пробормотал:

– Я фильм про ведьму смотрел. Она там в летучую мышь превращалась.

Юрец взял с дивана куртку и шлем, звякнул ключами.

– Мотоцикл не догонит, – проговорил он. – Я студенточку одну подвозил на днях, у нее сегодня родителей не будет. В гости позвала, поняли, да? И сиськи у нее как у Арбуза. Что надо сиськи, да, Арбуз?

Арбуз оттянул футболку, чтоб она не слишком облегала рыхлые телеса, и показал средний палец. Я хохотнул. Юрец открыл дверь, остановился на пороге.

– У нее подружки есть, сестры-близняшки. Взял бы вас, но мелковаты еще. Женилки не выросли.

– Иди уже, заливала!

– Пойду. – Он постучал шлемом о дверной косяк. – А ведьму надо убить. Прикиньте план пока. Я завтра вернусь.

Дом давно стал нашей штаб-квартирой. Юрец не возражал. Мы знали, где что лежит, могли приходить в любое время, брать что угодно, и были такими же хозяевами, как он. Убирались, приносили еду, заросли во дворе стригли. Все понемножку делали.

Арбуз забрался на печь, устроился на лежанке и стал глядеть в потолок, почесывая живот.

– Мих, а Мих, – сказал он, – думаешь, Юрец струсил? Бабки Софьи испугался? Она же может ночью прийти сюда, да?

– А черт его знает. Ты б не испугался, если б ведьма на твоих глазах кровью умылась, а потом зыркнула в твою сторону?

– Я бы? Я бы нет.

– Ну да, как же. Рассказывай тут.

– Спорим?

– Брехло.

– Сам брехло.

Мы молчали. За окном стрекотали насекомые, шумела речка. Под полом шуршали мыши.

– Мих, а Мих.

– Чего?

– Думаешь, это правда все?

– Про сестер-близняшек?

– Да нет. Про ведьму. И про про́клятую деревню.

Через три дома от нас завыл Джек. Он на той неделе цапнул дядь Славу, так что теперь сидел на цепи. Вот и жаловался.

– Мих.

Я вспомнил вопрос.

– Мож, и правда. Тебе-то чего? Укатишь в свой город, маманька с папанькой защитят. Да и не водятся у вас там ведьмы.

Моя маманька повесилась, когда мне шесть было. С утра приготовила оладьи, подмела в комнатах, ковер выбила. А потом пошла в сарай, сделала петлю на балке, на ведро перевернутое залезла и шагнула. Мы с батей так и не поняли, почему.

– Мих, а Мих.

– Ну чего тебе?

– А было бы круто здесь переночевать, да?

Я всегда любил дурацкие затеи.

Сначала мы двинули к Арбузу. Бабушке сказали, что у меня заночуем. Костер во дворе жечь будем, картошку запечем, хлеба пожарим. А батя за нами проследит. Бабушка разрешила, снарядив нам с собой пакет еды и заставив Арбуза взять ветровку.

Батя был на смене, так что ко мне мы забежали, только чтоб взять одеял. В штаб-квартире мы ночевали и раньше. Лежали кто где и слушали истории о похождениях Юрца. Было весело, считай что кино смотрели. В жанре фантастики.

Мы перетащили в дом две охапки поленьев и растопили печь. С Усвячи тянуло холодом, стены были хлипенькими, так что ночью можно было и задубеть. Да и как-то спокойней с печкой, уютней или типа того.

Решили нести дежурство у окон. Домик был маленький – одна комната с прихожей, зато выглядывать можно и на реку, и на улицу. Лампочку мы не включали, запалив несколько свечек и убрав их вглубь дома, чтоб снаружи не так заметно было. Когда солнце закатилось за ельник и Церковище окончательно накрыла темнота, стало чуточку не по себе. Шорохи сделались громче. Голосила ночная живность, хлопали крылья. На вой Джека будто откликался кто-то из леса.

Надолго нас не хватило. Торчать у окон оказалось страшновато – вдруг и впрямь кого за стеклом увидишь? На словах-то все здорово, а вот на деле… Да и в сон клонило, чего уж там. Мы разбрелись по лежанкам, поболтали ни о чем и стали засыпать. О плане по убийству ведьмы никто даже не заикнулся.

Глубокой ночью меня разбудил шум. Это Арбуз проверял щеколду на двери, словно та могла спасти от настоящей ведьмы. Кажется, ему было совсем не круто. Он обернулся со свечой в руках, и полоски на его футболке зашевелились. На лицо легли неровные тени.

– Мне в туалет надо, – сообщил он. – А там темно совсем.

– Ага. И силы зла уже ждут. Видал, как крыжовник разросся? Теперь там кто угодно схорониться может.

– А тебе не надо?

– Не-а, – ответил я. Хотя мне было надо.

Арбуз замолчал. Подошел к окну. В реке что-то плескалось, квакали лягушки. То и дело сверху прилетали крики сычей.

– Надо бы еще поленьев принести, – сказал он. – Мало осталось.

– Нормально осталось.

Арбуз вгляделся в черноту снаружи. Вздохнул, поставил свечку на подоконник и вышел на улицу. Я с трудом сдержал смех.

Но через минуту веселье как рукой смахнуло. Арбуз ввалился в дом и тут же запер дверь. Я вскочил и спросил:

– Она?

Арбуз кивнул. Я вдруг почувствовал холодок. Такой противный, с душком сырого подвала.

– У дома дяди Славы ходит. Лампа над калиткой горит, а она… Потому Джек и воет.

Из меня словно весь воздух выбили. Ладошки вмиг вспотели.

– Тебя заметила?

Арбуз пожал плечами. Я погасил свечи и подошел к окну. Кроме дядь Славиного дома, рядом стояли только брошенные – слишком темно, чтоб чего-то разобрать. Фонари здесь давно не работали.

– Мих, зря мы, наверное…

Зашелестела трава под окном со стороны реки. Кто-то продирался через крапиву. Мы затаились. Свет в штаб-квартире давали только пунцовые угольки в печной пасти. От сильного порыва ветра задрожал дом, и снаружи потянуло гарью.

По стеклу заелозило, точно мокрым пальцем грязь стирали. Арбуз медленно отшагнул от окна. Закряхтела половица, выдавая его с потрохами. С той стороны стены послышалось бормотание. Мокрый палец уткнулся во второе стекло.

– А если Юрец прикалывается? – спросил я.

Арбуз не ответил – он тихонько подгребал к себе кочергу. Вокруг дома кто-то шнырял. Пыхтел, ворчал, дотрагивался до ставен, под его весом прогибались доски крыльца. Но дверь никто не трогал.

Все затихло. Полная луна выкатила из-за туч, и возле дома чуть посветлело. Я подобрался к окну и разглядел на стекле черные рисунки. Какие-то символы, вписанные в круги звезды, фигурки зверей.

– Мих, Миха…

Арбуз стоял у самой двери.

– Если вдвоем выбежим, то не поймает, да? Не поймает же?

Я зачем-то кивнул, хотя в голове уже прикидывал, кого из нас бабка Софья схватит. Арбуз был толстый, неповоротливый, но у него кочерга. Я мог вылезти из любой дырки, мог за десять минут сбегать до магазина и обратно, но у Арбуза-то кочерга. Сидеть в доме было нельзя, я как будто чувствовал, что колдовские рисунки смотрят на нас из темноты. А вместе с ними смотрит кое-кто еще.

Мы хотели выждать момент, когда зашуршит и заскребет в другой части дома, но ведьма затаилась. Договорились вылететь на счет «три». Дернули дверь, припустили вперед… и тут же наткнулись на бабку Софью. Она поднялась с земли возле крыльца, перемазанная и жуткая. Я махнул через перекладину над ступеньками, но зацепился за нее и так вывернул ногу, что боль прошлась от пальцев до самого копчика. Рухнул в кусты и застонал. А потом увидел, как Арбуз, пытаясь протиснуться между перилами и ведьмой, умудрился врезаться и туда, и сюда. Бабка Софья вскрикнула, теряя равновесие. Из ее рук выпала банка, раскололась о доски – и ноги Арбуза окатила темная жижа. Кочерга свалилась в траву, бабка следом за ней. Арбуз подбежал ко мне, помог подняться, и мы дали деру куда глаза глядят.

Но далеко уйти не получилось. Ступня болела и как будто сделалась на пару размеров больше. Мы еле доковыляли до забора дядь Славы. Я оперся на него, чтоб отдышаться, и увидел знаки. Увидел их и Арбуз.

– Чего это? – спросил он.

Я сполз на траву и стал тереть ногу. Сперва было очень больно, потом просто покалывало, а теперь ниже голени начало неметь.

– Чего-чего, – ответил я, – отметины колдовские! Вот почему деревня пропадает! Юрец же говорил! Из-за этой все!

«Эта» не показывалась – растворилась в темноте у штаб-квартиры. Арбуз глянул вглубь деревни. Здесь жилых домов было мало. Какие-то на треть провалились в землю, какие-то ссохлись и впустили в себя растения. Можжевельник, папоротник, дикие розы оплетали брошенные избы со всех сторон. А впереди над домами поднимался огромный столб черного дыма.

Арбуз всхлипнул:

– Мама…

Дым напоминал колдовской смерч. Казалось, сейчас он сорвется с места и проглотит нас со всей деревней. Вокруг него бесновались вороны – они каркали, налетали друг на друга и бросались прямо в черное марево, будто пытаясь оторвать от него кусочек.

Арбуз застучал по забору, стал звать дядь Славу, но замолк, оказавшись у калитки. Лампа гудела, высвечивая заляпанные ноги, пятна на пальцах, знаки на досках…

– М-мих, это что, кровь?

В темноте у дома Юрца шевельнулось, закряхтело.

– Надо двигать, – сказал я. – Быстро!

Двигать оставалось только в одном направлении – к дачному поселку. Не в глухой же лес подаваться, не говоря уже о дымящем участке старой ведьмы. Арбуз помог мне встать, я обнял его за шею и запрыгал на одной ноге.

Мы ковыляли по узкой тропе сквозь ивняк у реки, а за нами следом трещали ветки. Бормотание и шамканье могло бы нас подгонять, если бы у Арбуза не кончались силы, а я все больше на него не наваливался. Ведьма догоняла.

У старого лодочного причала стало ясно, что дальше я не ходок. По крайней мере, без отдыха. Одна нога как будто потерялась по дороге, как будто и не было ее вообще, а вторая болела так, словно я месяц не снимал батин кирзовый сапог.

– Все, хана, – сказал я. – Дальше если только по воде.

Травы на берегу было по колено, на склоне лежали останки сгоревшей лодки. Сколоченный из старых досок настил уходил в воду и пропадал в тине. Вокруг плавали кувшинки, в лицо и глаза лез гнус. Арбуз посмотрел в холодную черноту под ногами и поморщился. Он тяжело дышал, держался за бок и явно не хотел открывать купальный сезон.

– Ты б дальше двигал, – проговорил я, – я сам как-нибудь.

– Один я не могу. Погоди… – Он глянул в сторону зарослей у болотной заводи, подпрыгнул и сорвался с места. – Сейчас!

Я улыбнулся, потому что тоже вспомнил. Прошлым летом мелкие в индейцев играли и где-то здесь бросили свое корыто. Лишь бы никто не упер.

Из кустов взлетела выпь с лягушкой в клюве. Арбуз вскрикнул, что тот индеец, и чуть не упал. Но вскоре запыхтел, волоча по земле маленькую лодчонку. Каноэ не каноэ, дырявая или нет, но хотя бы дно на месте.

В этот момент из ивняка вышла бабка Софья.

Мы кое-как сбросили лодку на воду и угнездились внутри. Вообще говоря, это было натуральное корыто, которое дядь Олег, батя одного из «индейцев», приспособил под игры в лягушатнике. Я отломал от настила доску и оттолкнулся. Лодку подхватила Усвяча, по дну тонкой струйкой поползла вода.

Бабка Софья стояла на берегу и смотрела на нас. Потом медленно опустилась на колени, подобрала прутик и стала выводить на земле свои каракули. Мы старались двигаться аккуратно, чтобы сразу на дно не пойти. Я подгребал к основному течению, а Арбуз вычерпывал воду.

Бабка Софья резко выпрямилась, насколько могла быть прямой горбатая карга. Мы отдалились от нее метров на тридцать, когда из Усвячи поднялись рога. Арбуз охнул и дернулся, едва не перевернув лодку. Меня скрутило холодом, но не из-за ледяной воды, которая пробивалась к нам снизу. На берег выходил огромный человек-козел. Мохнатый, что твой полушубок, рога – с полметра каждый. Он выбрался уже по пояс, а потом вдруг обернулся к нам. Арбуз застонал:

– Мама.

Черт – а как его еще назвать? – двинулся обратно. Громадные рога рассекали воду, пока не исчезли на глубине. Берег тоже был пуст. Бабка Софья схоронилась в темноте. Усвяча потянула нас вниз по течению, по прочерченной луной дорожке.

Мы проплыли всего ничего, но уже продрогли насквозь. Прямо под нами текла черная вода, то и дело окатывая борта лодки волнами. Просачиваясь сквозь дно, хватая за ноги. Руки посинели, пальцы долбились друг о дружку. Арбуз стучал зубами и говорил, как заика из моего класса. Вычерпывать воду становилось все труднее.

Столб черного дыма, вороны и колдовские знаки – все это оставалось позади. Но теперь меня волновало кое-что другое. Кое-что рогатое и косматое.

– М-мих, а Мих…

– А?

– Она, п-получается, выз-звала этого?

– Получается.

На такой конструкции далеко мы б не уплыли. Сколочена она была крепко, но наш вес для нее казался перебором. Да и вода все прибывала. Нужно было грести к берегу и надеяться, что бабка Софья не пошла следом.

– Мих. Это… д-дьявол? Я смотрел ф-фильм один…

– Достал ты со своими фильмами! Я что, в этой чертовщине должен разбираться?!

– Н-не знаю. Ты ж местный. Слыш-шишь, что народ говорит.

Луна спряталась. Тучи вспыхивали по очереди, но дождь сквозь них пока не просачивался. Нас прибивало к камышовому берегу, наверху сквозь черноту выплывало пепелище старой школы.

– Дед Макар чертей каждый вечер видит, у него спроси. Он тебя и познакомит заодно.

Руки отваливались. Я передал Арбузу доску, которая у нас была вместо весла. Лодка уже ползла через трясину, выбравшись из течения. У бортов всплывала трава, бегали водомерки. Рядом плескалась рыба. Можно было б попробовать доплыть до другого берега, но с щелями в днище мы б скорей ушли под воду посередине Усвячи и утопли в ледяной воде. Ну и поселок-то с бабкой Арбуза на этом берегу, на ведьмовском…

Рога поднялись справа по борту. Арбуз заорал, вскочил и повалился в воду. Ну а я просто застыл. Точно в ледышку превратился. Это как сидишь зимой в уличном туалете, тужишься над ямой, мерзнешь, а оттуда вдруг ветром в самое ого-го дунет. Вот такое же чувство. Страха уже не было, вышел весь.

Арбуз захлебывался, лупил руками по воде, звал меня, а я смотрел за тем, как рога болтаются на волнах. Никакие черти за нами не увязались, просто мы проплыли по ковру из речной зелени и оттуда вылезли поломанные ветки.

– Нормально все, Арбуз! Не кри…

Бабка Софья вынырнула из камышей, подцепила Арбуза и потянула в прибрежные заросли. Шмыг – и нет его, только круги на воде и кроссовка одна. Я сиганул в воду и взвыл от холода. Ноги не слушались, меня затягивало в ил. Рядом на волнах болталась доска. Я подобрал ее, воткнул в ил как опору и выбрался на берег. Думать времени не оставалось. Увидел ведьму над другом, увидел скрюченные пальцы на шее и груди, услышал вопли Арбуза – и махнул доской со всей силы. В стороны разлетелись щепки. Бабка Софья охнула, схватилась за голову и повернулась ко мне. Поднялась, забормотала. Я махнул доской еще раз, потом еще и еще, пока не хрустнуло. Ведьма оступилась, ее зашатало. Она пыталась что-то сказать, во рту надувались пузыри. Глаза на грязном лице казались мертвыми, слепыми. Она шагнула вниз по берегу, мимо меня, протягивая руку к воде. Вздрогнула всем телом последний раз и рухнула в реку.

Арбуз откашлялся, отплевался и встал рядом. Мы смотрели на тело ведьмы, которое утаскивала Усвяча. Река принимала ее в себя, чтобы пережевать и выплюнуть далеко-далеко, ниже по течению. Провожали ведьму склонившие головы ивы да камыши. Над водой, словно похоронное эхо, множились крики ночных птиц. Небо вновь сверкнуло, и в реку ударили первые капли. Бабку Софью забрала черная вода, и на поверхности Усвячи осталась болтаться только крохотная полузатопленная лодка.

Мы шагали по поляне у сгоревшей школы. После Усвячи дождь казался нагретой на печи водой. Я хромал вперед, опираясь на доску – настоящую палку-выручалку, как в том мультфильме, – и все время оборачиваясь к реке.

– Мих, а Мих.

– Чего тебе?

– Прикинь. Мы правда убили ведьму. Юрец обалдеет.

– Да не то слово.

Я не хотел пугать Арбуза, но в камышах мне померещился рогатый. Он не двигался, просто смотрел нам вслед. Когда я повернул голову опять, его уже не было.

– Наверное, теперь все ее заклинания не работают, да? Ну, знаки эти, с кровью.

Молния подсветила здание школы, и в окне второго этажа появилась рогатая тень. Я зажмурил глаза так сильно, как мог. Пытался выкинуть из памяти все, что сегодня случилось. Ведьму, страшилки от Юрца, черта из воды, убийство… Следующая вспышка высветила уже пустое окно. Потому что рогатый стоял в дверях первого этажа.

– Мих.

Я обернулся к Арбузу. Рогатый рос над ним мохнатой тушей и длинными пальцами гладил его по волосам. По лицу Арбуза текли слезы.

– Мих.

Козлиная голова наклонилась, из пасти вывалился язык и лизнул Арбузу лицо. Я перестал дышать. Рогатый шагнул ко мне, оставляя в дорожной колее следы копыт. На небе вновь вспыхнуло, но на этот раз погасло не все. Полоска горизонта будто нагрелась, накалилась. Где-то там, за лесной чащей, поднимался солнечный диск. Запели петухи. Я моргнул, и рогатый исчез.

Я упал в грязь, отбросил доску и разревелся как девчонка. Одна ночь, прошла всего лишь одна ночь. А для меня считай что лет десять.

– Мих.

Арбуз поднял доску. С одного края у нее торчал гвоздь. Арбуз ткнул в него пальцем, на землю капнула кровь.

– Ты прости, Мих, – сказал он. – Он из меня все забрал. Слизнул. Я пустой теперь.

Он поднес гвоздь к горлу, с силой надавил и вытащил. Брызнуло, потекло по шее, по футболке.

– Арбуз!

Я бросился к нему, попробовал отнять доску, но получил такой удар, что рухнул назад в грязь. Арбуз глядел прямо перед собой. Туда, где темноту вокруг заброшенных изб еще не прогнал рассвет. Где стучали о землю копыта, где когти скребли стекло, где рога царапали гнилые доски. Арбуз всматривался во мрак и видел свою смерть.

– Не надо…

Но Арбуз не послушал. Он превратил свою шею в решето и умер. А я просто сидел рядом с телом лучшего друга, испачканный в его крови. Дрожал, всхлипывал и молился, чтобы солнце скорее залило каждый уголок этой про́клятой деревни.

Через час или два я ковылял по разбитой асфальтированной дороге, которая уходила из Церковища. Шагал вперед и надеялся, что меня кто-нибудь заметит, подберет. Батя со смены, Юрец, мужик на продуктовом грузовике – кто угодно. Лишь бы выбраться из этого кошмара.

Утренний туман плыл по земле, укутывая основания столбов вдоль дороги. На их верхушках в гнездах ворочались аисты. Просыпались лесные обитатели.

Мотоцикл я узнал сразу. «Яву» Юрец прислонил к старому колодцу у дороги, а сам встал посреди развалин дома, от которого сохранилась только печь. Он смотрел в лес.

– Високосный год, понял, да?!

Я сошел с дороги и двинулся к нему.

– Ламес! Праздник урожая!

Я поравнялся с ним и наконец увидел его лицо. Юрец плакал.

– Каждый високосный год. Ламес. Вот когда нечистым раздолье.

Юрец говорил, не поворачивая ко мне головы. Он смотрел в чащу, где в темноте кто-то большой пробирался через листву.

– У студенточки сиськи все-таки лучше, чем у Арбуза. Мы с ней поиграли немного, понял, да? Она тоже Церковище знает. Показала мне статьи в компьютере. В високосный год всегда смерти, понял, да? С Ламеса начинаются, тринадцать дней.

Юрец повернулся и сунул мне шлем.

– Зачем? – спросил я.

Юрец покачал головой. Моргнул. У него были совершенно пустые глаза.

– Не надо было шлем снимать, – проговорил он. – Как бы этот тогда лизнул? Может, не забрал бы все, понял, да?

Юрец доковылял до колодца, сел на мотоцикл и оглянулся на дорогу. Вдалеке, за пригорком, шумела машина.

– Смотри, как умею.

Заурчала «Ява». Юрец выкатился на дорогу, отъехал подальше и развернулся.

– Понял, да?!

Он погнал «Яву» вперед и на полной скорости влетел в дерево. Мотоцикл смяло как консервную банку, а голову Юрца вывернуло в обратную сторону. В чаще все стихло. Я так и стоял с его шлемом в руках, когда рядом затормозила машина и все закончилось…

…Я правда думал, что все закончилось. Потому что ничего не знал. Прошло четыре года, а я помню все до детальки. Хотел бы забыть, но никак. После той ночи батю моего нашли в петле там же, где повесилась мама. Тогда в Церковище много кого нашли, в газетах писали о двух сотнях. Кто на косу упал, кто дом по пьяни спалил, кого собаки загрызли. И все из-за меня.

После интерната я вернулся. Теперь это мертвая деревня, жилых домов наберется десятка полтора, да и те используют только как летние дачи. Я занял нашу старую штаб-квартиру. Юрец бы не возражал, да и Арбуз тоже. Ради них, ради родителей, ради всех мертвых и всех, кто еще живет в ближайших деревнях, я и приехал. Потому что пришел очередной високосный год, праздник урожая. Ламес. И вода в Усвяче такая же ледяная, как и четыре года назад.

В доме бабки Софьи я нашел книги и дневники, по ним и готовился. Из них узнал, что рогатые выходят из проклятых водоемов по всему миру и везде есть те, кто их сдерживает.

В високосные годы после Ламеса в Церковище умирало по пять-семь человек, а рогатому семь душ за весь цикл – только аппетит нагулять. Но четыре года назад он попировал знатно.

У меня все было готово. В комнате среди оберегов стояла и фотография бабки Софьи. Той, которая рисовала на домах защитные символы, спасала тонущего Арбуза из воды, в одиночку держала рогатого в Усвяче, но не смогла довести ритуал до конца, потому что я убил ее.

Солнце закатилось за ельник, Церковище накрыла темнота. Шорохи сделались громче. Голосила ночная живность, хлопали крылья. Все как тогда. Но теперь будет по-другому.

Я умылся кровью черной курицы, запалил костры, взял все необходимое и отправился к реке. Вокруг стрекотали насекомые, квакали лягушки. Полная луна светила мне в спину.

Я шел встречать нечистого.


Александр Подольский

Перепечь

– Перепечь надо, – сказала старуха, наклонившись над Юрочкой.

Кира вздрогнула и дернула коляску к себе. Двухмесячный сын, которого она с таким трудом убаюкала, сонно заворочался и зачмокал, закряхтел, пискнул – и снова замолчал.

– Перепечь, – сурово повторила бабка и, постукивая клюкой, направилась к подъезду. Кира наблюдала за ней, пытаясь унять дрожь в руках, – она никак не могла отпустить ручку коляски, пальцы словно свело судорогой. Старуху она знала – не по имени, в лицо. Сколько Кира себя помнила, та жила в этом подъезде – и всегда, всегда, все эти двадцать пять лет, оставалась такой же – жилистой, сгорбленной, лохматой, с крючковатым носом и бородавкой на левой щеке.

«Ведьма!» – беззлобно кричала ей вслед маленькая Кира, надежно укрытая оравой такой же мелкоты. «Ведьма!» – весело хохотали они, истерично повизгивая, когда старуха грозила им клюкой. «Ведьма!» – шептались ее школьные подруги, идя к Кире в гости и натыкаясь на цепкий, исподлобья, взгляд с балкона.

– Ведьма, – улыбнувшись, сказала она Вове, когда, гуляя с ним под руку, придержала старухе дверь подъезда – а та, что-то прошептав, плюнула им под ноги. Вова ничего не ответил.

Старуха не любила никого – но, справедливости ради, никому и не делала подлостей. Она невозмутимо смотрела на собак, гадящих на клумбы, равнодушно отводила взгляд от пьяных компаний и даже когда у соседей сверху прорвало трубу – всего лишь меланхолично пожелала тем сдохнуть. Правда, через полгода после этого случая соседи внезапно уехали, так что исполнилось ли пожелание, узнать уже было невозможно.

И вдруг эта старуха обратила внимание на Юрочку?

«Ерунда», – убедила себя Кира. Или убедила себя, что убедила?


Вечером Юрочка никак не мог заснуть. Стонал, вертелся – и едва слышно подвывал. Кира вставала, гладила его по голове, носила на руках – тихонько мурлыкая: «Спи, моя радость, усни». Сын кряхтел в такт песне, захлебывался слюнями и соплями – а потом начал орать. Громко, неудержимо, истошно – он орал на одной ноте так, что у Киры заложило уши. И поэтому она не сразу услышала телефонный звонок.

– А я говорила, что Вова выбрал не ту девушку, – сурово сообщила в трубку свекровь.

Кира скрипнула зубами, но заставила себя улыбнуться.

– Нина Генриховна, что вы, – умильно проворковала она. – Просто у Юрочки что-то болит.

– Недоносок ваш Юрочка, – жестко припечатала та. – Я Вове говорила – прежде чем трахаться, своди бабу на анализы. Может, больна чем.

– Я не больна! – истерично выкрикнула Кира.

– А что ж выпердыша такого родила? – ехидно спросила свекровь. – Надо было тебя на аборт выпихнуть, надо.

– Так поздно уже было, – пролепетала Кира.

– Ну так это потому, что таилась все, живот прятала, чуяла, сучка, что добром не кончится.

– Да я… – Кира поперхнулась. – Да что вы такое говорите, Нина Генриховна! Это же ваш внук! Я и не собиралась делать аборт!

Даже по телефону было понятно, что свекровь поджала губы.

– Уж лучше никакого внука, чем порченый, – прошипела она.

– Да не порченый он никакой, вы что! – Кира с трудом сдерживала слезы. – Ну слабенький немного, ну и что? Ваш Вова тоже часто болеет!

И прикусила язык, поняв, что сморозила что-то не то.

– Часто болеет? – вкрадчиво прошипела свекровь. – Часто болеет, значит? А что же мне ни слова, а?

– Но… – пискнула Кира.

– Значит, самой умной себя считаешь? Вову к себе переманила, пузом на себе женила – и теперь думаешь, что можешь мне указывать?

– Я не…

– Так вот, милочка… – В трубке что-то зашуршало, послышался щелчок зажигалки – и свекровь, глубоко затянувшись, продолжила: – То, что твой выкидыш юридически считается моим внуком, – ровным счетом ничего не значит. Я еще поговорю с Вовой, чтобы он тест сделал. Нагуляла ты ущербного своего на стороне – а ему подпихнула.

– Я не…

– Молчи и слушай. Мой сын утверждает, что он тебя, – свекровь еле выдавила из себя это слово: «любит», – но это до первой нормальной женщины. Так что язык засунь куда подальше и не вякай. Может быть, после развода тебе что-то и перепадет. Если я захочу.

– У нас ребенок, – Кира начала закипать. – Нам с Юрочкой по закону положено.

– Ну это мы еще посмотрим, – ядовито процедила свекровь и бросила трубку.


Киру колотило еще полчаса. Она жадно, крупными глотками пила воду прямо из фильтра, проливая себе на грудь, на ноги, на пол. Свекровь всегда ненавидела ее: смерила холодным взглядом во время первого знакомства, с поджатыми губами сидела на свадьбе, ни разу не позвонила в роддом и не пришла взглянуть на внука. Ее интересовал только Вова – и то только как вещь, которую используют не по инструкции и которую хотелось бы вернуть назад.

Кира пробовала смириться – занималась аутотренингом, читала в Интернете истории о неадекватных родственниках, чтобы убедить себя, что у нее всё, в принципе, сносно, – но получалось плохо. Очень плохо. Никак.


Когда с работы вернулся Вова, она мыла руки. Намыливала земляничным мылом, долго терла друг о друга, смывала густую комковатую пену – намыливала снова, терла, смывала, намыливала, терла, смывала.

– Опять? – спросил Вова, встав в дверях и принюхиваясь к резкой, едкой земляничной отдушке.

– Опять, – кивнула Кира.

Намылить, потереть, смыть.

– Я же говорил – не принимай близко к сердцу. – Он отодвинул ее и брезгливо прополоскал кончики пальцев под струей воды.

Намылить, потереть, смыть.

– Не могу, – ответила она. – Не могу.

Намылить, потереть, смыть.

– Ну и дура, – пожал он плечами и вытер руки о ее футболку. – Есть хочу, – бросил он, выходя из ванной. – Есть чо?

Накладывая ему котлеты, она увидела содранную кожу на своих костяшках – словно только что с остервенением била кого-то. Он тоже заметил.

– Смажь чем-нибудь, – наставительно сообщил, ковыряясь вилкой в еде и стараясь не смотреть на ее руки. – Инфекцию занесешь. И вообще неприятно.

– Перепечь, – сказали четко и ясно над ее левым ухом.

Кира дернулась, ударилась виском о кухонный шкафчик, ойкнула – и осела на пол, схватившись за голову.

Вова поморщился и отправил кусок котлеты в рот.


Ночью она дремала в кресле рядом с Юрочкиной кроваткой.

Вова храпел один в постели, вольготно развалившись и сбив одеяло к ногам.

Она то проваливалась в тяжелый, липкий, вязкий сон – то, вздрогнув, просыпалась и терла сухие, саднящие глаза. Юрочка ворочался, вздыхал, чуть постанывал – как всегда. Вова что-то зло бормотал во сне – тоже, впрочем, как всегда. Кира пыталась понять, как все это произошло с ней. Откуда, почему, как у нее вдруг оказались нелюбящий муж, ненавидящая свекровь – и ребенок, который, кажется, тоже терпеть ее не может? «Нет, нет!» – вдруг испугавшись своих мыслей, хлопнула она себя по губам. Нет, Юрочка просто болеет! Его болезнь – это не отношение к ней, это просто болезнь, а болезнь не может любить или ненавидеть людей, она их просто жрет!

– Нет, нет… – бормотала она, засыпая. Бормотала и слабо шлепала себя по губам.


В детской поликлинике Кира долго ждала своей очереди. Ей было нехорошо – глаза слипались, в ушах звенело, в горле стоял едкий ком. К счастью, Юрочка умудрился уснуть – и Кира краем глаза следила за мамашей слева, ребенок которой орал без умолку. Юра его словно не слышал – у Киры же каждый вопль отдавался где-то глубоко в голове. Лицо младенца шло пятнами – то багровыми, то белыми, он выгибался дугой и сучил сжатыми кулачками – но его мать это словно не волновало: в ее наушниках бухал тяжелый рок, а по губам гуляла блаженная улыбка. Кажется, она даже уснула.

– Пропустить, может, – пробормотал какой-то парень, качающий разом два кулька.

– Сиди, благодетель, – одернула его жена и отобрала одного из близнецов. – А то перепечь в самый конец и до вечера сидеть будем.

– Что? – Кира повернула к ней голову.

– Что? – с вызовом ответила та.

Младенец слева перешел на хрип – словно заскрипела старая несмазанная дверь.

И тут Кира отчетливо услышала:

– Перепечь, перепечь, перепечь! – раздавалось сквозь уханье басов.

Кира дернулась в сторону, больно вжавшись ребрами в острый подлокотник дивана.

Девушка ошарашенно вынула наушник из уха.

– Перепечь, перепечь, перепечь… – шуршало оттуда.

Девушка озадаченно посмотрела вокруг. Ребенок икнул и резко замолчал – словно выключили пластинку.

– Это… что? – шепотом спросила Кира. – Что вы слушаете? Аудиокнига?

Девушка пожала плечами, достала телефон и лихорадочно застучала пальцами по экрану, обернув руки вокруг замершего младенца.

– Перепечь, перепечь, перепечь! – бесновалось тем временем в наушниках.

Девушка выругалась – и прожала кнопку выключения. Экран почернел.

– Перепе-е-е-е-е-ечь! – язвительно продолжили петь наушники.


Сегодня Юрочка почти и не плакал – видимо, урыдался за вчерашний вечер. Сипел, кряхтел, куксился, пускал слюни – но не орал. Кира взволнованно перечислила педиатру все симптомы – даже немного сгущая краски, – но тот лишь пожал плечами. Осмотрел, ощупал, измерил, даже понюхал – здоров ваш сын, мамаша, зря мое время тратите. Попейте успокоительное, что ли. Ну и у психиатра проверьтесь – а то, не ровен час, из окна выйдете.


Домой Кире идти не хотелось. Ей казалось, что стоит вернуться в квартиру – и там ее обязательно подстережет звонок свекрови и разрыдается, корчась от боли, Юрочка – а потом придет Вова и скажет, что любит, поцеловав в щеку холодными губами. А потом наступит ночь, и придет завтра, и снова, и снова, и снова…

Она сидела около дома и качала коляску, наслаждаясь покоем и сопением Юрочки.

– Перепечь, – услышала она за плечом тихий шепот.

Кира вздрогнула, дернула к себе коляску, оглянулась. Ничего и никого. Лишь ветер шевелил ветки облезлых кустов.

– Кто тут? – негромко спросила она – скорее чтобы успокоить себя. Ответа не было.

Кира закрыла глаза, глубоко вдохнула, на выдохе открыла их – и поперхнулась. Перед ней сидела кошка. Трехцветная, пушистая, откормленная. Кошка не смотрела на Киру. Она пялилась на коляску – напряженно, не мигая, вздернув уши торчком. Кира зажмурилась – с силой, до боли, до белых и алых пятен под веками.

– Перепечь! – послышалось ей снова, на этот раз спереди. Точно оттуда, где сидела кошка.

Кира сглотнула ставшую вязкой слюну.

– Кисонька-мурысонька.

Сердце у Киры заколотилось так, словно кто-то пытался выломать дверь изнутри грудной клетки – плечом, с ноги.

– Где была?

Голос показался ей знакомым. Еще крепче ухватившись за ручку коляски, словно это могло ее защитить, она открыла глаза.

– А подглядывать нехорошо. – Старуха соседка с бородавкой на щеке стояла рядом с кошкой и укоризненно качала косматой головой.

Кошка потянулась, зевнула и начала умываться. Величавое спокойствие кошки передалось Кире – всё вдруг обернулось для нее наивным сумасшествием старухи.

– Кисонька-мурысонька, – повторила старуха, на этот раз строго. – Где была?

– Коней пасла, – вдруг хрипло ответила кошка.

Кира ахнула, съежившись. Ноги в одно мгновение стали ватными, руки задрожали. Безумие… передается?

– Где кони? – спросила старуха.

– За ворота ушли. – Кошка перестала умываться и выгнула спину, потягиваясь.

– Где ворота?

Кошка ответила не сразу – начала судорожно дергать головой и шеей в попытках сблевать.

– Где ворота? – нетерпеливо повторила бабка.

Кошка засипела, закашляла – и выхаркнула огромный черный клубок волос. Кире вдруг показалось – человеческих. Женских.

– Огонь сжег, – продолжая откашливаться, ответила кошка.

– Где огонь?

– Вода залила.

– Где вода?

– Быки выпили.

– Где быки?

– За гору ушли.

Это была какая-то детская присказка – да, именно так, Кира когда-то слышала ее! Бабка и кошка перебрасывались вопросами и ответами как мячиком, ведя свою странную, безумную игру. Слова булькали – смысл ускользал. Кире казалось, что ее баюкают, баюкают, баюкают, веки тяжелели, мысли становились вялыми и неповоротливыми. Она пыталась бороться с этим сном – нельзя спать, нельзя, нельзя, Юрочка тут, вдруг что случится с Юрочкой?

– Где гора?

– Черви выточили.

Юрочка закряхтел, недовольно заворочался – и Кира очнулась ото сна.

– Где черви?

– Простите! – перебила ее Кира. – Простите… она что… разговаривает?

Старуха повернулась к ней и улыбнулась. Кира вздрогнула – на секунду ей показалось, что зубы у бабки были длинными – слишком длинными, длиннее, чем у… людей, – и сейчас втягивались, укорачивались прямо на глазах.

– И подслушивать нехорошо, – сказала старуха и погрозила желтым скрюченным пальцем. – Не-хо-ро-шо…

А потом развернулась и пошаркала в подъезд. Кира проводила ее долгим растерянным взглядом. Деменция? Но… она же тоже это все слышала? Или то был сон?

– Сон? – спросила она, поворачиваясь к кошке.

Кошка вытянула лапы перед собой, выпустила когти и пробороздила ими асфальт.

И тот вскрылся. Как какой-то гнилой, почерневший фрукт, как обивка на старом заплесневевшем диване – каждая борозда лопалась и обнажала жирные, вязкие битумные внутренности. А потом полезли черви.

Размером с Юрочкин палец, полупрозрачные, пульсирующие алым и багровым, они расползались из-под когтей кошки и оставляли после себя кровавые следы. Черви копошились, клубились, связывались в тугие узлы и снова расправлялись, судорожно подергиваясь.

Кира брезгливо ахнула.

Черви замерли. А потом медленно, словно исполняя причудливый танец, выпрямились, вытянулись – и поползли к Кире. Точнее – на Киру. Будто какая-то призрачная, полупрозрачная, пульсирующая алым и багровым армия, они шли на нее – упорно, бесстрастно, неумолимо.

Кира взвизгнула, вскочила – и бросилась к подъезду, волоча за собой коляску. Юрочка проснулся и захныкал – с каждой секундой все громче и громче.

Замок домофона заело – Кира дергала его с остервенением: ей казалось, что холодные, липкие черви вот-вот коснутся ее ног, обовьют их – и поползут все выше, выше и выше…

– Утки склевали, – захихикали ей в спину.

Кира обернулась.

Червей не было. Только кошка сидела – теперь уже на лавке – и нагло ухмылялась. Затем она облизнулась, оставив на усах кровавый след.

– Квартира восемьдесят три, – сказала кошка. – Должна помнить.


Кира стояла в подъезде, прижавшись лбом к холодной стене. Юрочка молчал, будто затаившись. Хотя было бы лучше, если б он плакал. Плакал – и изгонял из Кириной головы воспоминания.

Да, она должна была помнить. И помнила. Пусть даже смутно, обрывками – но помнила.

Орава мелких пигалиц, стоящая у двери с потускневшими цифрами 8 и 3. Сдавленный хохот. Громкое, демонстративное фуканье. И она, тогда сколько? – шести- или семилетняя? – поднимающаяся с корточек и оправляющая платье.

А потом резко распахнувшаяся дверь. И злобный взгляд. И визг – восторженный, радостный визг разбегающейся оравы. И рука, цепко схватившая ее за ворот. А потом тряхнувшая так, что новенький сандалик попадает прямо в свежую какашку, так старательно уложенную на полу перед дверью. И испуг – что попадет дома от мамы. И злой, отчаянный крик прямо в сморщенное старушечье лицо. И омерзительные слова, вылетающие с этим криком, – слова, услышанные от пьянчуг у магазина. И разжавшаяся рука. И бег вниз по лестнице – туда, где ждут подружки. И тихое шипение в спину: «Коготок увяз…»


Дверь открылась, едва Кира поднесла руку к кнопке звонка. Открылась, словно старуха стояла там, на пороге, и поджидала ее.

– Простите, – сказала Кира, до боли сжав ручку коляски. – Вы что-то хотели мне сказать?

Это было тупо – но она не могла придумать ничего лучше. Да и что можно придумать, когда тебе велела прийти сюда говорящая кошка. Кира уже твердо решила, что, вернувшись домой, нагуглит первого же психотерапевта и попросит рецепт на успокоительные. Ну и бесплатную консультацию, конечно же.

– Хотела, – вдруг ответила старуха. – А чего ж это не хотеть-то? Ребятенок-то твой порченый, што ль? Что ж орет-то так, надрывается?

– Заболел, – вдруг неожиданно для себя призналась Кира. Она и не думала, что доведена до такого отчаяния, что готова жаловаться на жизнь первому встречному – да что там первому встречному – мерзкой старухе! – Хотя врач говорит, что все в порядке.

– Дурак твой врач, – сплюнула старуха. – Тело может быть здорово, а дух порчен. Дай взглянуть на ребятенка, а?

Кира замялась.

– Коль не боишься, конечно, – добавила старуха. И это решило все.

– Не боюсь, – чуть ли не с вызовом сказала Кира и сделала шаг в сторону. – Смотрите.

Если бы старуха хоть пальцем коснулась Юрочки, Кира бы мгновенно прервала все это, дернула коляску и кинулась домой – но бабка лишь бросила быстрый взгляд и кивнула.

– Порченый, – небрежно сказала она.

– Что? – переспросила Кира.

– Порченый, – повторила старуха. – Обычное дело. Невзлюбил тебя кто-то, девчушка. И ребятенка твоего невзлюбил.

– Кто? – хрипло переспросила Кира. Во рту у нее пересохло.

– Тебе лучше знать, – пожала плечами старуха.

Она знала. Конечно, знала.

«Уж лучше никакого внука, чем порченый, – застучало у нее в голове. – Недоносок, выпердыш, выкидыш». Ей казалось, что она воочию видит, как издевательски усмехается свекровь, как презрительно поджимает та тонкие губы – и как шепчет, шепчет что-то злобное, ядовитое, смертельное…

– А как это… – робко спросила она у бабки. – Как это можно… убрать? Это же можно убрать, да?

– Можно, – кивнула старуха.

– А это… сложно? Опасно?

– Кому как, – пожала плечами та. – Никогда не угадаешь.

Кира промолчала. Молчала и старуха. Молчал и Юрочка. Подъезд замер, погрузившись в оглушающую, звенящую тишину. В воздухе повисло ожидание – и Кира вдруг обнаружила, что говорит:

– Приходите к нам как-нибудь.


Юрочка спал, вольготно разметавшись в кроватке. Кира гуглила.

«Порченый», «порча», «детская порча», «как убрать порчу на ребенка» – страницы мелькали, мелькали, мелькали.

«Порченый».

«Порча».

«Прч».

«Прч».

«Перепечь».

«Перепечь».

И пальцы сами собой набрали: «перепечь ребенка».

И прежде чем Кира удивилась этой фразе, и стерла ее, и изменила на что-то более понятное – была нажата кнопка поиска, и запрос отправился в Сеть.

И Сеть отозвалась.


Кира пришла в себя лишь через полчаса, отвалившись от страничек, картинок, историй, легенд, как насосавшийся комар. В голове теснились образы и байки, здравые мысли были окончательно и бесповоротно раздавлены между ними. Лишь одно слово было четким и ясным. Одно слово – которое могло бы все исправить, если бы… если бы она в него поверила?

– Пе-ре-печь, – повторила она это слово вслух, словно пережевала.

– Ага, перепечь! – Она скорее почувствовала дуновение смрада, чем услышала радостное старушечье шипение прямо у себя в ухе. – Пе! Ре! Печь! – старуха скандировала, хлопала темными ладошками и вяло топала ногами, скрытыми в недрах многослойных юбок.

– Как вы сюда попали? – удивилась Кира. Экран телефона моргнул и погас.

– Сама позвала, али забыла? И дверь вон нараспашку оставила – умничка, гостеприимная, видать, хозяюшка.

Кира обернулась на входную дверь – она действительно была распахнута и поскрипывала несмазанными петлями: Вова был никудышным хозяином.

– Иди-ко, дочка, прикрой дверцу, нам гостей боле не надобно.

Кира послушно встала, вышла в прихожую и захлопнула дверь, подергав для верности ручку.

– Дай его сюда, – сказала бабка.

– Что?

– Не что, а кого! Перепекать-то кого будем? Узнала, что это такое? Поняла? Старый обряд, еще предками нашими завещанный, порчу из дитяти вытянет, здоровья ему принесет.

– Но… – Откуда вообще старуха знала, что Кира сейчас читала? Подкралась тайком и подглядывала? Но как, как?

– Давай, давай, – поторопила старуха. – Распеленай только прежде.

– Но… – неуверенно повторила Кира. Ее учили, ее всю жизнь учили, что бабок – бабушек! стареньких, седых бабушек, которые воевали или трудились в тылу для фронта, – их нужно слушаться. Им нужно уступать место, переводить через дорогу, носить тяжелые сумки, помогать, подсказывать, – но самое главное – слушаться.

И именно поэтому ее руки сами собой поднесли голого Юрочку старухе.

Та важно кивнула. Словно ни на что другое и не рассчитывала.

– Но… – Кира дрожала. – Но…

– Все будет хорошо, – сказала бабка, беря младенца. – Где у тебя печка?

– Печки нет, духовка только. Не подойдет? – тупо спросила Кира. И ужаснулась сама себе.

– Духовка! – презрительно сплюнула старуха аккурат Юрочке в пупок. Коричневая слюна потекла по нежно-розовому детскому тельцу. Кира не могла отвести глаз от этих потеков, ей казалось, что они разъедают Юрочкину тонкую кожицу. – Давай свою духовку!

Кира прошла на кухню и включила духовку на двести двадцать градусов.

– Что ж ты за мать такая? – проворчала старуха, сунув Юру ей в руки. – Сгубить дитя задумала?

– Так вы же сами…

– Сами с усами. У кошки моей мозгов побольше твово будет. – Бабка повернула регулятор на минимум. – Как нагреется, выключай, да время засеки остудить чуток.

Кира положила Юрочку на кухонную тумбу. Он сучил ножками, лепетал обыкновенную свою бессмыслицу и улыбался – не Кире, не бабке, а сам для себя. Бабка уже безо всякого спроса шуровала по шкафчикам – нашла муку, соль, соду, таз, ловко замесила тесто и сосредоточенно мяла его сомнительной чистоты руками.

– Что морщишься? Есть-то ты его, чай, не собираешься?

– А он не замерзнет? – несмело спросила Кира. – Он же весь в мурашках, – она цеплялась за эти слова, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. В которой не было жуткой старухи, серого теста, горячего нутра духовки. Реальность, в которой она лишь спит и видит дурацкий сон. Она хотела крикнуть: «Уходите!» – но слова застряли в горле колючим комом. И так Кира окончательно поверила, что видит сон.

– Сейчас согреем, – бабка раскатала тесто по столешнице в огромную лепешку, положила ребенка в центр и принялась облеплять его тестом с ног до головы – оставив только щели для глаз и ноздрей. Кира молча смотрела на это – а в голове вяло шевелилась мысль: почему сын, обычно такой нервный, не сопротивляется, не ноет и не кричит, не машет руками, да и вообще почти что не шевелится – послушно давая тесту схватиться на себе и не разорваться от малейших движений. Но да, это же сон. Всего лишь сон. Ведь и она не сопротивляется, не кричит и не шевелится – лишь тупо смотрит, не давая разорваться ткани сновидения.

Бабка отшагнула от тумбы и полюбовалась на свое творение, затем вернулась, взяла тестяной кулек с Юрой на руки и цыкнула на Киру – мол, не лезь больше, не мешайся. Кира медленно опустилась на табуретку. Прижалась виском к прохладной стене.

– Баю-баюшки-баю, – заскрипела старуха. – Не ложися на краю! Придет серенький волчок и ухватит за бочок…

И тут что-то произошло. Большое серое пятно медленно вплыло в реальность кухни. Кира заметила его краем глаза, повернула голову, но пятно ускользнуло. Кира повернулась еще и еще – но пятно никак не поддавалось ей, оно все время пряталось в углу глаза, на периферии взгляда – словно не хотело, чтобы его видели.

А потом в нос ударил едкий запах мокрой псины.

– Он ухватит за бочок, – продолжала бабка. – И потащит во лесок. Под ракитовый кусток. К нам, волчок, не ходи! Нашего… как зовут сына? – быстро спросила она.

– Ю-юрочка, – пролепетала Кира.

– Нашего Юрочку не буди! Баю-баюшки-баю, не ложися на краю! Придет серенький волчок и ухватит за бочок. Он ухватит за бочок и потащит во лесок.

Серое пятно зашевелилось. К вони мокрой псины прибавился смрад гнилого мяса.

– А там бабушка живет, – умильно пела бабка. – И калачики печет. И детишкам продает… Ну, а Юре так дает.

– Скажите… – тихо спросила Кира. – Что стоит у меня за левым плечом?

Серое пятно утробно вздохнуло. Пахнуло сырой землей.

– Не стоит называть его имени, – ответила бабка.

– Это что… волк?

Пятно содрогнулось и исчезло.

Бабка разочарованно зацокала языком.

– Ты хочешь, чтобы в твоей жизни все наладилось? – ядовито спросила.

– Д-да…

– Тогда заткнись и не мешай! Мало ли что тебе тут привидится, малахольной! Может, мне и тебя перепечь заодно? Подержи! – Она пихнула младенца Кире, открыла дверь духовки, сунула туда голову целиком, посопела, почмокала и вернулась. – Сойдет. А теперь будем перепекать! – возвестила старуха.

И в этот момент Кира услышала, как в двери провернулся ключ.

– Вова! – вскинулась Кира. – Вова пришел! Погодите!

– Перепе-е-е-ечь! – пропела старуха, выхватив у Киры замурованного в тесто Юрочку.

– Подождите! – Кира бросилась к ней, вцепилась в руку, захлопнула дверцу духовки. – Подождите! Муж! Муж пришел! Он не поймет!

– Перепе-е-ечь! – рыкнула старуха и с силой, неимоверной для немощного на вид тела, оттолкнула Киру. Та отшатнулась, покачнулась, не удержавшись на ногах, взмахнула руками – и с грохотом растянулась на полу.

– Эй! – выкрикнул из прихожей Вова. – Что там у тебя?

– Все в порядке! – срывающимся голосом прохрипела Кира, в первый раз в жизни радуясь, что муж никогда не спешил на помощь.

– Что за вонь тут? – сварливо бубнил Вова из глубин квартиры, разуваясь и не торопясь заходить на кухню.

Бабка осклабилась, прислушиваясь.

– Я его сейчас займу чем-нибудь, – шепнула Кира, судорожно соображая – чем же.

– Не надо, – пропела бабка. – Пусть идет сюда.

– Но…

– Пусть идет сюда, касатик. Эй! – бабка вдруг неожиданно громко и зычно рявкнула: – Подь сюды!

– Что? – Вова появился в дверях кухни, вытирая полотенцем руки. – Добрый вечер. Вы кто? И… – Тут его взгляд остановился на облепленном тестом Юрочке. – Что тут вообще происходит?

Старуха мелко захихикала.

– Бобылиха! – торжествующе выкрикнула она. – Бобылихин подменыш!

– Что? – Вова сделал шаг к старухе и замер.

– Подменыш! – повторила бабка.

А потом быстро – одним огромным, невероятным прыжком – подскочила к Вове и ударила его раскрытой ладонью в лоб.

И тот упал.

Точнее, падать начал Вова – большой, немного нескладный и неуклюжий, с модной трехдневной щетиной и сломанным в детстве ухом – а на пол грюкнулась большая, с облупившейся корой колода.


Кира ахнула.

Колода лупала глазами и скрипела.

– Я чокнулась? – спросила Кира, ни к кому не обращаясь. Как можно обращаться к собственным галлюцинациям?

– Нет, – спокойно ответила старуха, шевеля носком ноги колоду. – Девка ты со странностями, конечно. Но не чокнулась.

Зазвонил телефон – резко, настойчиво, Кире на мгновение показалось, что это не звонок, а истеричный вопль. Она в растерянности оглянулась на бабку – та медленно и с каким-то достоинством кивнула.

Кира сняла трубку.

– Дай мне ее, дай! – бушевала на том конце свекровь. – Дай мне эту тварь!

– Кого? – не поняла Кира.

– Дай ту тварь, что у тебя сидит, дай! – прохрипела Нина Генриховна. – Я ее уничтожу.

Кира растерянно протянула трубку бабке. Ей казалось, что она движется в каком-то мареве, в густом овсяном киселе – мир чуть плыл вокруг нее, в голове клубился туман, а рука с трубкой казалась тяжелой, как рельса.

Бабка взяла телефон, поднесла трубку к уху и усмехнулась. А потом расплылась в какой-то плотоядной улыбке – Кире показалось, или зубов у бабки было больше, чем нужно? – потыкала сухими пальцами по кнопкам – и положила телефон на стол.

– Ты слышишь меня? – взвился к потолку истошный визг. Кира поняла: бабка включила громкую связь.

Бабка кивнула – словно свекровь на другом конце города могла это увидеть.

– Верни все! – потребовала свекровь.

– Не-а, – издевательски протянула старуха. – Не-а, Бобылиха. Я твоего подменыша обратно в чурку превратила.

Трубка замолкла.

– Верни, – беспомощно пробормотала свекровь.

– Сама знаешь, что никак, – хихикнула старуха. – На этот раз я тебя, Бобылиха, обошла. Не взыщи, давно пора было.

– Допрыгаешься, карга, – свекровь, кажется, снова стала закипать. – Я тебе этого не прощу!

Старуха продолжала хихикать. Только делала она это с закрытым ртом. И без тени улыбки в глазах. Хихиканье шло откуда-то из ее нутра – будто что-то там, в глубине гнилого старушечьего тела, ломалось и трещало.

Свекровь визжала и слала проклятия – а старуха продолжала хихикать.

Кира понимала, мучительно понимала, что происходит. Ей казалось, что она попала в эпицентр шторма – и да, пока в безумной схватке сталкиваются вода и небо, волны и тучи, но она сама всего лишь хрупкое утлое суденышко, и лишь вопрос времени, когда ее раздавит, перемолотит, уничтожит.

– Нового сделаешь, – безжалостно сообщила старуха трубке. – Делов-то опытной бабе. Или уже невмочь?

Свекровь осеклась на полуслове.

– Ладно, – процедила холодным голосом. – Твоя взяла, старая дрянь. Пока – твоя.

«Абонент не существует», – бесстрастно сообщил автомат.

– Ну вот и все. – Бабка весело потерла вымазанные в муке и тесте ладони. – Вот и дельце сделано. Пошла я.

– Но… – Кира ошалело развела руками. – Но…

– Что «но»? – язвительно переспросила старуха. – Хозяйка ты или нет? Кухню поскреби, дитятко отмой – делов-то. А я устала, я пошла.

– Погодите! – Кира вцепилась ей в рукав. – Но…

Колода лежала на полу и жалобно скрипела, хлопая глазами – человеческими, Вовиными, глазами!

– Что мне… делать? – шепнула Кира.

– Ах, с этим, – мотнула бабка головой в сторону колоды. – Выкинь. Сожги. Что угодно. Баба ты умная. Фантазия есть. Сама догадаешься.


Кира сидела на кухне всю ночь. Вымытый до скрипа Юрочка мирно спал в кроватке – а она тупо смотрела на колоду. А та – на нее.

Пришел рассвет, проснулся Юрочка, Кира покормила его, он снова уснул, потом проснулся, потом снова уснул, а потом наступил полдень – и в коридоре зазвонил телефон.

Кира, медленно ступая, прошла в прихожую, вытащила из куртки мужа сотовый, вернулась на кухню. Она никак не могла заставить себя надолго покинуть ее.

– Ты совсем охренел? – сухо спросили в трубке.

– Э-э-э… что? – растерянно переспросила она.

– Простите, – голос смягчился. – Мне нужен Владимир, это с работы. Можете передать ему телефон?

– Э-э-э-э… – Она бросила взгляд на колоду. Та хлопала глазами. – Нет.

– Его нет дома? – Кажется, человек на той стороне начал раздражаться, но пытался удержать себя в руках.

– Нет.

– Так. С ним что-то случилось?

– Случилось.

– Хм. Заболел?

– Да.

– Сильно?

– Да.

– Тогда ладно. Я ему выпишу на сегодня отгул за свой счет. Но передайте, если он и завтра не придет на работу, то пусть позаботится о больничном. А то отгул превратится в прогул.

– Хорошо.

Она смотрела на погасший экран телефона – и ее трясло.

То, что до недавнего момента казалось сном, превратилось в реальность. И кажется, эта реальность готова была сожрать их с Юрочкой.


Она стояла у старой, обшарпанной, обитой линолеумом и перетянутой проволокой мелкими ромбиками двери с тусклыми цифрами 8 и 3 – и не решалась позвонить. Юрочка мирно сопел в одеяле – а она боялась, как бы крупная дрожь ее рук не разбудила его.

Наконец она потянулась к звонку.

И тут дверь распахнулась.

– Чего надо? – На пороге стояла бабка.

– Я… – Кира растерялась. Она была не готова к разговору.

– Ты, – ответила бабка. – Вижу. Проходи.


Когда-то, еще девчонкой, она с подругами гадала – что же там, за дверью у ведьмы? Кто-то говорил, что жуткая пещера, кто-то – что просто хламовник. Кто-то предполагал, что там не протолкнуться от черных кошек, а кто-то – что там везде человеческие черепа.

Никто не оказался прав.

Это была простая – и на удивление пустая и чистая квартира. Светлые обои, светлый линолеум, бедная, но опрятная мебель. Диван чуть скрипнул, когда Кира опустилась на него.

– Ох, как раньше было просто, – недовольно бормотала старуха. – Был человек – не стало человека – и все. Куда делся, куда делся – в лес ушел! Медведь порвал. В болоте утоп. Водки ужрался, в яму упал. Нечего искать, негде искать. А сейчас – документы, начальники, телефоны… Чего хочешь-то?

– Мне бы вернуть его…

Вокруг нее что-то происходило. Казалось, что стоит ей повернуть голову – как всё там, откуда только что ушел ее взгляд, менялось. Обои сползали со стен, обнажая гнилые доски, линолеум дыбился, выпуская пузырящуюся болотную жижу – и что-то мелкое, черное, противное начинало сновать то тут, то там.

– Что, неужели этого хочешь? – ехидно переспросила старуха. – Чтобы все сначала пошло? Бобылиха чтобы снова кровушку твою сосала? Чтобы он на тебя не смотрел, а? А тот, кто на женку-то свою во время соития не смотрит, тот эдак ее и бить скоро будет! И сыночка тоже будет, не сумлевайся!

Кира скрипнула зубами. Мелкое, черное, противное заскрипело тоже.

– Нет, – шепнула она. – Нет. Но что мне делать, когда опять с работы позвонят? Что сказать? Вы можете так сделать, чтобы… все забыли, что он вообще был?

– Не выйдет, – мотнула косматой головой старуха. – Глаза отводить, память стирать. Много слишком людей, много.

Кира застонала. Юрочка захныкал и заворочался. Гнилые доски задрожали, трещины на них лопнули и превратились в морщинистые веки. Кира зажмурилась – а потом снова открыла глаза. На светлых обоях играли тени от дерева за окном.

– Но что мне делать, что? Помогите мне! Пожалуйста! Хоть как-нибудь?

Старуха пожала плечами.

– Ох, ненавижу Бобылиху, тварь подколодную… но могу сделать, как она.

– Как? – шепотом спросила Кира.

– Чурку-то свою с глазами не выкинула еще?

– Нет… – повинилась Кира. – Не могу… оно ими… лупает…

– Верно, лупает, – кивнула бабка. – Просто так душу не вынуть обратно, что-то да останется. Ну хотя бы, чтобы лупать.

– Вот поэтому и не могу… – всхлипнула Кира.

– Но коли не можешь, – снова кивнула бабка, – то пусть оно и сгодится еще раз. Могу запихнуть туда другую душу. Память у этой чурки останется прежняя, так что мало кто догадается, что это уже другой твой Вова – ну а тебе какая разница уже?

– Д-другую? – переспросила Кира.

– Другую, милая, другую. И власти Бобылихи над ней уже не будет.

– Да! – выкрикнула Кира. Юрочка вздрогнул и засопел. Она покачала его успокаивая и добавила уже тише: – Какую другую?

– Ну не собачью же, – пожала плечами старуха. – Человечью.

– Но… – Кира пыталась осознать происходящее. – Где ее взять?

Старуха перевела взгляд на Юрочку.

– Нет! – Кира прижала сверток с сыном к груди. – Нет!

– Ну, думай, – вкрадчиво сказала старуха. – Не сегодня-завтра к вам придут, спросят, а куда муж делся? А еще Бобылиху спросят – а она-то не просто расскажет, что ты сыночку ее сгноила, – она еще и глаза отведет им всем, так что они поверят, что ты его не только убила, но еще и сожрала. И в холодильнике вместо курицы его мясо увидят!

– Нет… – пробормотала Кира.

– И подумай, что тогда с твоим сыночкой будет? Тебя в тюрьму – а его в детдом.

– Нет!

– Или Бобылихе, – безжалостно добавила старуха.

– Нет! – Кира вскочила с дивана. Тот разочарованно вздохнул. Линолеум под ногами чавкнул и просел. Юрочка дернулся и заверещал, словно его ударили. – Тихо, тихо… Нет. Только не это, нет.

– Решай, – равнодушно пожала плечами старуха.

Кира перевела взгляд на сына. Тот смотрел на нее своими голубыми глазами и кривился. Ему тут не нравилось.

– А душа… – медленно спросила Кира. – Душа… обязательно его? Другая не подойдет?

Старуха хитро взглянула на нее. Острый кончик языка быстро облизал тонкие губы – и спрятался за желтыми зубами.

– Подойдет, – ответила. – Конечно, подойдет. Чего бы и не подойти. Только сможешь ли добыть?

– Смо… – голос Киры сорвался. – Смогу! Конечно, смогу!

– Хорошо, – кивнула старуха. – Принеси мне колоду, приведи человека – а дальше я сама все сделаю.

Кира попятилась к двери, кивая в ответ. Коридор пульсировал, обои натягивались на серые пятна плесени, паутина скрывалась под тенями от плафона, линолеум вздыхал и шел волнами.

– У тебя есть время до семи часов, – сказала бабка. – Чтобы сутки не успели минуть. Как минуют сутки – тут я тебе не помощник.


Кира стояла у магазина, баюкая Юрочку. Люди шли мимо нее – с сумками, телефонами, собаками, – а она скользила по ним взглядом и с каждой минутой все больше и больше впадала в тихую удушающую панику. Как ей привести к бабке человека? Что сказать? Как уговорить его – или ее – пойти с Кирой? Ей казалось, что стоит заговорить хоть с кем – и тот поймет причину этого разговора, догадается, зачем она подошла к нему, – и закричит, позовет на помощь, и все узнают, что случилось, зачем она тут и что лежит и хлопает глазами сейчас в той жуткой ведьминой квартире…

– Уйди, голубь, – услышала вдруг она тоненький голосок. – Уйди, а то Оля на тебя наступит.

Кира обернулась. По дорожке шла маленькая девочка, а впереди нее неспешно семенил голубь. Девочка старалась обогнать птицу, но та точно издевалась над ней, залезая прямо под ноги.

– Уйди, голубь… – снова попросила девочка.

В голове Киры словно что-то щелкнуло.

– Оля? – тихо позвала она.

Девочка обернулась.

– Оля? – увереннее повторила Кира.

– Вы… меня знаете? – уточнила девочка.

– Конечно! Ты меня не помнишь? – воскликнула Кира, подходя к ней. – Я же тетя… Нина. Забыла?

Девочка рассеянно посмотрела на нее.

– А это твой братик, Вовочка. – Кира наклонила Юрочку так, чтобы девочка увидела его лицо. – Мама тебе не говорила о нем?

Девочка помотала головой.

– У меня что, есть братик? – с тихим восторгом спросила она.

– Ага! – Голос Киры дрожал от радости – ей удалось нащупать верный путь! – Неужели мама совсем-совсем ничего не говорила?

– Нет…

– Ах! – Кира хлопнула себя по лбу. – Прости! Наверное, она хотела сделать тебе сюрприз! Хотела, чтобы я пришла к вам в гости – и это было бы сюрпризом.

– Да, – кивнула девочка. – Мама любит сюрпризы. А можно мне еще на братика посмотреть?

– Да, конечно! – Кира присела на корточки, чтобы девочке было лучше видно. – А давай мы маме сами сделаем сюрприз?

– Какой?

– Давай мы сейчас придем к вам домой – и покажем Вовочку?

– Да! Да! – Девочка захлопала в ладоши. – Давайте!

– Прекрасно. – Кира улыбнулась, вставая. В глубине души она надеялась, что улыбка вышла не слишком плотоядной. – Только ты не возражаешь, если мы сначала зайдем к нам? Мне надо взять бутылочку, чтобы Вова у вас покушал.

– Конечно, – кивнула девочка. – А вы далеко живете?

– Нет-нет, совсем рядом. Пять минут.


Кира вела девочку за гаражами, за кустами, за трансформаторной будкой, за помойкой – терпя режущую нос вонь, хрустящие под ногами осколки стекла, колючие ветки, то и дело цепляющиеся за футболку, – лишь бы никто не увидел, лишь бы никто не заметил, только бы никто не остановил.


Старуха открыла дверь, едва Кира поднесла палец к кнопке звонка.

– Ути-пути, какая милая, – защебетала она, шлепая губами. – Какая девочка Оленька, а?

– Да, я Оля, – гордо сказала девочка. – А вы – бабушка тети Нины?

– Да-да, – кивнула старуха, обнимая девочку за плечи и переводя через порог. – Я всехняя бабушка. Пошли, я тебе кое-что покажу…

И дверь захлопнулась перед носом Киры. Юрочка вздохнул и зачмокал губами.


Через три часа в дверь позвонили.

На пороге стоял Вова.

– Привет, – сказал он, улыбаясь. – Я пришел, любимая.

Кира улыбнулась в ответ.

– Проходи, – сказала она.


Через неделю поздно вечером ей снова позвонили в дверь.

На пороге стоял полицейский.

– Кира Бакушева? – спросил он, вглядываясь в бумаги.

– Д-да, – ответила она.

– Вы знаете Олю Круглову?

– Н-нет… – Она подозревала, что это рано или поздно случится, и даже готовилась к этому, каждый день прокручивала в голове, как будет себя вести – но почему сейчас, почему так скоро?

– Однако есть свидетели, которые видели, как вы с ней разговаривали тридцатого июня около магазина, а потом она пошла с вами.

– А!.. Девочка! – Кира сделала вид, что вспомнила.

– Да. Шесть лет.

– Да, я помню девочку. Она спросила, не видела ли я ее друзей. Что они поехали кататься на велосипедах, а она их потеряла.

– И?

– А незадолго до этого мимо меня как раз проехали три мальчика на велосипедах… а у одного из них на багажнике сидела девочка. В мой двор.

– Так.

– Ну я сказала девочке… Юле?

– Оле. Оле Кругловой.

– Да. Сказала ей, что видела кого-то на велосипеде, что проехали в мой двор. Она сказала спасибо – а потом шла со мной рядом.

– А потом?

– А потом я пошла к себе, а она – не знаю. – Кира пыталась судорожно вспомнить – видел ли кто, как она зашла с девочкой в подъезд. Кажется, никого не было… но лучше… лучше подстраховаться. – А! Она мне дверь еще подержала!

– А потом?

– Не знаю. У меня ребенок проснулся, заплакал, я стала успокаивать.

– Так. – Полицейский что-то пометил в бумагах. – Она ничего не говорила? Куда пойти собирается?

– Она очень много болтала… ну, пока шла рядом… так… А! Они собирались поехать в парк!

Полицейский нахмурился.

– В парк?

– Да. А что случилось?

– Если увидите девочку, дайте нам знать, – сказал полицейский, захлопывая папку. – До свидания.


Бабка опять открыла дверь за секунду до звонка.

– Приходил следователь, – сказала Кира.

Бабка усмехнулась:

– И что?

– Ищет девочку.

– Ну что ж, – пожала плечами ведьма.

– Ее… можно вернуть?

– Нет.

– Но… как тогда, как с мужем! Я готова найти кого-то другого! Заменить ее! Найти бомжа, да-да, бомжа – его же никто не будет искать! Никто не будет о нем переживать!

– Зачем мне твой бомж нужен? – хихикнула бабка. – Грязный, вонючий, большой. А девочка сладенькая, девочка маленькая, девочка куколка.

– Но полицейский! – взмолилась Кира.

– Как пришел, так и ушел, – ответила бабка, развернулась и пошла в глубь квартиры. – Как пришел, так и ушел. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

– Что? – спросила Кира ей в спину.

Ей показалось – или на этот раз квартира была чуть другая? Обои потемнели, на них проступил тяжелый золотой узор, вместо линолеума под ногами поскрипывал паркет – откуда старый паркет в типовой девятиэтажке? – и… потолок стал выше?

Кира потерла виски. Неужели все-таки сон? Она слышала о таком – от недосыпания человек проваливается в мутный бред, в котором ему кажется, что он спит, потом кажется, что просыпается – но все равно, все равно на самом деле он продолжает спать…

– Где ты там? – зычно крикнула старуха. – Что, в болоте застряла?

Кира вздрогнула – и нервно оглянулась на дверь. Может быть, уйти? Уйти, убежать домой, туда, где Вова – новый, странно милый и добрый Вова – тетешкается с Юрочкой? Она уже свыклась, смирилась с тем, что ее муж – не человек. Что под одеждой, кожей и волосами рядом с ней ходит, говорит и дышит – колода с глазами. Кира проверяла – дышит. И это дыхание – ровное сопение по ночам – успокаивало ее больше, чем добрые слова, мягкие поцелуи и нежный секс.

– Струсила? – захихикала старуха.

И это опять решило все. Кира гордо вскинула голову и пошла на голос.

И снова где-то там, на краю зрения, шевелились обои и переползал из края в край, пульсируя, тяжелый золотой узор, а скрип паркета захлебывался в бульканье, и пузырилась оттуда болотная жижа.

Старуха была в самой дальней комнате – и Кира шла туда, а коридор все вытягивался и вытягивался, и вот она уже миновала не одну дверь, а две, три, четыре, но разве в типовых девятиэтажках бывают пятикомнатные квартиры? И пахло из-за дверей жженой бумагой, прелой травой, перестоявшей водой, гнилым мясом и сырым тестом. И ворочалось там что-то, скрипело, шуршало и шебуршало, и тоненький-тоненький писк, как котячий плач, клубился над головой.

– Дошла наконец, – хихикнула старуха, когда Кира переступила порог комнаты. – Что ж так долго-то? Комнаты-то заперты были. Али заглянула в них?

Кира помотала головой.

– Ну и славно, – ответила старуха. – А то гости всякие бывают. Некоторым дай волю – двери приоткроют, в комнаты заглянут, – а потом кричат, воют, волосья рвут, по полу катаются.

Кира молчала. Она не могла оторвать взгляд от того, что было у старухи в руках.

Та держала и качала маленькую Олю.

Сероватая кожа, большие карие глаза, руки и ноги, гнущиеся в невозможных, немыслимых для человека местах – небрежно слепленная кукла, но так похожая на пропавшую девочку!

– Спи, моя радость, усни! – запела старуха, баюкая куклу. – В доме погасли огни… Птички затихли в саду, рыбки уснули в пруду…

«Уснули… – застучало в голове у Киры. – Рыбки уснули в пруду. Рыбки уснули. Рыбки засыпают, когда умирают. Смерть».

– Мышка за печкою спит, – продолжала старуха. – Месяц в окошко глядит… Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни!

И тут Оля закрыла глаза. Большие, грубо намалеванные кукольные глаза вдруг захлопнулись – и теперь Кира явственно видела, что старуха качает труп.

– Усни, усни! – пропела ведьма.

Кира сжала виски руками.

Мелодия колыбельной ввинчивалась в голову, слова приобретали иной, жуткий, но при этом предельно простой смысл. Смерть. Смерть. Смерть. Без начала и без конца – как начало и конец всего.

– Утром ты будешь опять бегать, смеяться, играть…

Паркет треснул под ногами, запахло свежей землей.

– Завтра тебе я в саду много цветочков найду.

В нос ударил запах сухих цветов. По обоям побежали тени – кресты, кресты, кладбищенские кресты с кровлей.

– Все-то отдать поспешишь, лишь бы не плакал малыш!

Ног Киры коснулись чьи-то холодные пальцы. «Мамочка, мамочка, – залепетало в ушах. – А почему ты не приходишь? Мне тут так страшно. Тут темно и холодно. Мамочка, приходи».

– Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни! – Старуха отвернулась от Киры, продолжая качать девочку. Из косматого, нечесаного затылка на Киру глянул внимательный зоркий глаз. А потом подмигнул ей.

Кира сдавленно ахнула, зажала рот ладонью.

– В доме все стихло давно, в кухне, в подвале темно, – старуха так и стояла к ней спиной, согнувшись над Олей. Ее слова становились все неразборчивее, и Кира скорее угадывала и вспоминала, что поет ведьма, чем разбирала слова. – В лунный серебряный свет каждый листочек одет.

Старуха громко зачавкала – а потом раздался жуткий булькающий звук, словно кто-то втягивал через трубочку остатки жидкости в стакане.

– Кто-то вздохнул за стеной…

За стеной задышали – шумно, глубоко, хрипло. Стена – уже не обои, а стена! – вздулась, вспучилась, словно вместо нее была тонкая пленка, которую кто-то – с той стороны – проверял на прочность.

– Что нам за дело, родной? – пропела бабка. – Глазки скорее сомкни, спи, моя радость, усни!

– Усни, усни! – вдруг отчетливо повторила Оленька.

Она вывернулась из рук старухи и с гулким грохотом упала на пол. Встала на четвереньки и поползла к Кире – на Киру, как когда-то, кажется, целую вечность назад, это делали черви.

– Усни, усни, – повторяла Оленька. Сквозь щели паркета проступила болотная жижа – и нарисованные глаза девочки потекли. Левый сполз на щеку, правый превратился в бесформенное грязное пятно.

– Усни. – Что-то внутри Оленьки треснуло – и голос сорвался. – Уснхри-и-и, – прохрипела она.

Как давеча – кошка.

Кира попятилась.

Кажется, она даже орала, срывая голос. Кажется, несколько раз упала, пока бежала по коридору – а тот вытягивался, изгибался, вилял. Кажется, и дверь открылась не сразу – а лишь когда она начала колотиться в нее, биться всем телом, поджимая ногу, которой уже касались мокрые – почему они были мокрыми? – пальцы Оленьки. И хохотала, громко хохотала старуха – и хохот этот несся из квартиры, метался зычным ревом по лестнице и уносился под крышу, сминая тушки живших там голубей, как комки серой оберточной бумаги.


– Что-то случилось? – спросил Вова, выглядывая из комнаты и качая Юрочку.

Кира посмотрела на свои руки, перевела взгляд на ноги. Грязь, глина, трава, пучки соломы, жирный извивающийся дождевой червь. Смерть.

– Всё в порядке, – сказала она, оттирая вязкую грязь. – Всё в порядке. Коготок увяз – всей птичке пропасть.

Вова почему-то улыбнулся. И, кажется, зубов у него было больше, чем у обычного человека.


Бабка умерла через три месяца. Кира поняла это, проснувшись ночью – оттого, что кто-то словно погладил ее по шее холодными пальцами.

Черный дым полз по спальне, клубился у потолка, тянул к ней холодные, терпко пахнущие какими-то травами щупальца. Кира лежала, смотрела на него – и просыпалась. Просыпалась от долгого муторного, тягучего сна, в котором пребывала… год? два? десять? Да больше, больше, впала в него, когда не успела тогда скатиться с лестницы, когда цепкая рука, протянувшись через два пролета, ухватила за шиворот, втянула обратно, затащила в квартиру – и сделала что-то. А потом отпустила.

И не было никакого Вовы, и Нины Генриховны Бобылихи тоже никогда не существовало, и не рождался Юрочка, и не мучилась Кира от его болезни и своей неприкаянности.

Перепекла ее старая ведьма. Перепекла, выжгла до угольков всю человечность. Поймала в искусно расставленные сети, наигралась вдоволь – и теперь ползет, мертвая, в заранее подготовленную оболочку. Хиленькая оболочка: протянет, дай бог, еще лет тридцать – не то что раньше были, кровь с молоком, бабы деревенские, но ничего-ничего, в следующий раз получше подберет, посвежее. Переиграла немного, передавила, заморочила голову, сна и покоя лишила – но ведь вкусно, вкусно было играться с этой девицей, сладко смотреть на ее мучения, пьяно дергать за веревочки.

Морок сползал с Киры как змеиная кожа – и обнажал старую, почти истлевшую память. Да и память эта скоро исчезнет, как прыщ, – выдавит ее ведьмин разум, истечет она гноем раскаяния и сожаления. Девчонку мелкую, Оленьку, сгубила – и ради чего, ради теней, фантомов, трусости собственной, гнили собственной. Почуяла эту гниль старуха двадцать лет назад, разглядела в пигалице, что поганые слова кричала да за спины других пряталась. Сытной эта гниль оказалась – вон как старуха питалась, столько лет питалась, играла, мороки наводила, целую жизнь выдумала. Но всему приходит смерть.

Пальцы ощутили бородавку на левой щеке.

Ее губы разлепились – и она выдохнула:

– Перепечь.


Елена Щетинина, Наталья Волочаевская

Среди теней

– Сколько же здесь комнат? – воскликнула Люба, озираясь.

Квартира была огромной. Коридор, казалось, мог целиком вместить однушку, где Люба ютилась с мамой до переезда. Что уж говорить про нору, которую она арендовала тут, в Питере. Высокие потолки, запертые двери. Часы отмерили полдень, но в квартире царили сумерки. Непогода за окнами заселила вытянутый и изгибающийся коридор тенями. Они притаились по углам, как призраки бывших жильцов, тех, кто обитал в доме за его полуторавековую историю.

– Восемь комнат, – сказала Пименова спокойно. – Два туалета.

Люба присвистнула. И смутилась вдруг собственной провинциальной восторженности.

Пименова одарила девушку снисходительной полуулыбкой. Хозяйка квартиры была старше Любы лет на десять: тридцать с хвостиком примерно. Худощавая выше талии, но с грузными бедрами. Волосы коротко острижены, холодные глаза прячутся под очками в изящной оправе. Люба еще на улице заметила, что черты лица у Зои Пименовой непропорциональные: разного калибра ноздри, скулы скошены. Впрочем, это не мешало женщине выглядеть эффектно, величаво.

«Вот что значит осанка», – подумала Люба.

Пименова медлила, позволяя гостье осмотреться. Квартира напоминала музей. Под потолком гнездились птицы: чучела уток и вальдшнепов. Грозная сова развернула крылья и прицелилась крючковатыми когтями.

К дубовым панелям крепились картины. Портрет джентльмена в котелке. Его лицо маскировало яблоко, словно художник устал рисовать и приделал с бухты-барахты зеленый плод. На соседнем холсте прижимались друг к другу два окаменевших чудовища: ноги и животы у них были человеческими, а все прочее досталось от рыб, включая задранные морды и плавники. Позади сюрреалистичной парочки клубились облака и плыл парусник.

– Сальвадор Дали? – попробовала угадать Люба.

– Почти, – сдержанно ответила Пименова.

Люба двинулась по коридору, и паркет скорбно заскрипел. Дискант рассохшихся досок заглушил скрежет труб и стенания карниза, дребезжащего под напором дождя.

Справа висели фотографии в рамках. Хозяйка апартаментов позировала на фоне римского Колизея и незнакомых Любе античных руин. Без очков, без брючного костюма она выглядела милее и проще.

Люба замешкалась у снимка, на котором Пименова позировала, приобняв известного актера и телеведущего.

– Это что, Марат Башаров?

– Да, он, – подтвердила женщина, приближаясь.

– Так вы…

– Участвовала в одиннадцатом сезоне «Экстрасенсов».

«Ого, – подумала Люба, – настоящая телезвезда!»

В марте Люба встретила на канале Грибоедова Викторию Боню из «Дома-2», но вот так общалась со знаменитостью впервые.

– То-то у вас глаза…

– Какие? – Пименова вскинула бровь.

Люба затревожилась, что сболтнула лишнего.

– Пронзительные… экстрасенсорные.

– Это из-за линз. – Улыбка Пименовой стала доброжелательнее.

– А там взаправду?

– Нет, что ты. – Взмах усыпанной перстнями кисти. – Шоу.

– Жаль. Хочется верить во что-то такое…

Пименова покосилась на часы, и Люба встрепенулась:

– Простите, я ужасная болтушка.

– Сама люблю поболтать. Но в три у меня самолет.

Она пошла по шумному паркету. Люба заторопилась следом.

– Вам доводилось работать с пожилыми людьми?

– Ухаживала за прабабкой в Печорах.

– Печоры! – Судя по тону, Пименова гадала, откуда у ее гостьи такой акцент.

«Ничего, – утешилась Люба, – годик-второй, и меня не отличат от коренной петербурженки».

– Тогда вы понимаете, что старики бывают… странными. И не все, что они говорят или просят, стоит принимать всерьез.

– Естественно.

Коридор сделал резкий разворот. Висящая над ломберным столиком картина изображала женскую голову. Вместо лица был торс с молочными железами глаз и рыжими лобковыми волосами в районе рта. Люба мысленно фыркнула.

Пименова остановилась перед двустворчатой дверью. Вынула ключи и продемонстрировала их гостье.

– Покидая комнаты, обязательно запирайте. Да, они немощные. Но зазеваешься, и они уже разгуливают по проспекту.

Хозяйка забренчала связкой. Отворила створки. Заинтригованная, Люба привстала на цыпочки. Комната пахла лекарствами, мятой и совсем немного – мочой. Окно было плотно зашторено. Из приоткрытой форточки струился аромат дождя.

В полутьме вырисовывались шкаф, тумбочка и кровать. Щуплая старуха лежала под одеялом. Сбивчивое дыхание вырывалось из губ, таких же морщинистых, как и все ее личико цвета воска. Седые пряди змеились по перине.

Пименова подошла вплотную к постели и пригладила белоснежную паутину волос. Старуха замычала неразборчиво.

– Моя бабушка Нина, – с нежностью в голосе сказала Пименова.

– Здравствуйте, – громко поприветствовала Люба.

Ресницы старухи затрепетали.

– Бабушке Нине – восемьдесят шесть, – пояснила Пименова, – она глухая, так что не надрывайся. Я подробно расписала рацион, найдешь указания на кухне. Подгузники в ящике. Надеюсь, ты не брезглива?

– Никаких проблем, – заверила Люба, и это была сущая правда.

Пименова жестом поманила ее через скрипучие паркетины, к двери напротив.

– Ключ номер два.

Вторая спальня была копией предыдущей, и вторая старушка, полненькая и крошечная, лежала в той же позе, что бабушка Нина.

– Катюша, – заулыбалась она при виде визитеров, – а я пописяла.

– Умничка, – похвалила Пименова.

Люба ощутила стыд: поначалу она приняла нанимательницу за высокомерную бездушную стерву.

– Позвольте. – Девушка опередила Пименову. – Я помогу. Меня Любой зовут.

– А я – Мария Павловна.

Кожа на ногах старухи была слегка воспалена, бедро опоясывали красные точки сыпи.

– Смажем кремом, – сказала хозяйка.

Под чутким присмотром Люба поменяла Марии Павловне подгузник. Грязный бросила в пакет и заново укутала подопечную, поправив одеяло. Старушка оказалась совсем легкой, а у Любы были крепкие руки.

– Спасибо, Катюш, – блаженно засияла Мария Павловна.

– Для нее все – Катюши, – сказала Пименова. И кивнула на окно: – Форточка должна быть открытой. Постоянно. Им необходим свежий воздух.

Запирая замок, хозяйка перехватила взор Любы.

– Поверь, – произнесла она, – это для их же пользы. Зимой я нашла бабушку Машу в подъезде.

– А она кто?

– Сестра Нины, моя двоюродная бабушка. К слову, телевизор ей запрещен. Это если будет клянчить. Она нервничает, когда смотрит передачи.

Пименова и Люба переместились к синим дверям в тупике.

– И, наконец, муж бабушки Маши, дед Ваня. С ним поосторожнее. Угрозы – пустое, он до порога не доковыляет. Но плюется как верблюд.

Костлявый старик в майке и трусах сидел на кровати. Белые носки доставали до середины тощих голеней. Шишковатый череп обрамлял редкий пушок. Щеки и подбородок обросли щетиной. Дед Ваня близоруко сощурился на гостий. И неожиданно выругался.

– И тебе не хворать, – хмыкнула Пименова. А напрягшейся Любе шепнула: – Он только с виду злой. Сорок лет в школе проработал. Учитель литературы, между прочим. Шекспира наизусть цитировал.

Старик наградил гостий отнюдь не литературной и не шекспировской конструкцией. У Любы екнуло сердце.

«Лучше умереть в шестьдесят, чем дожить до такого».

– А почему они по отдельности? – спросила Люба в коридоре.

– Дед Ваня и бабушка Маша? Потому что при всей беспомощности они бывают опасны. Не для тебя, молодой и сильной. А друг для друга. Грустно это, но ничего не попишешь.

На кухне, словно спроектированной под великанов, Пименова посвятила Любу в тонкости работы. Ничего сложного. Забегать трижды в день, до и после пар, и вечером. Следить за гигиеной. Утром и в обед менять Марии Павловне подгузники, обмывать, смазывать кремом от пролежней. Если понадобится, вечером тоже. Готовить еду из полуфабрикатов. Давать таблетки – эти и вот эти, – деду Ване можно в чай растолочь, если станет буянить.

– Главное, чтобы они не покидали свои комнаты. Некуда им лазить и незачем. Возникнут вопросы – свяжись со мной по вайберу. И, да, – Пименова просканировала Любу пронзительными глазами, – стоит ли предупреждать, что в квартиру никого нельзя приводить и что ночевать здесь тоже нельзя?

– Само собой, – сказала девушка.


На лестнице Люба разминулась с коренастым брюнетом, который вел под руку девочку лет двенадцати. Девочка была бледна, под бейсболкой угадывался абсолютно лысый череп. Но она улыбалась, и ее спутник выглядел счастливым.

Люба поздоровалась, поднимаясь на третий этаж. Она продрогла до костей под мерзким дождем, а Зоя Пименова уже, наверное, грелась где-нибудь в Риме.

Старый дом перешептывался, чавкал и кряхтел. Трубы отхаркивали мокроту. Тени роились в закутках. Не бесплотные призраки, а чудовища, оживленные богатым воображением студентки.

Вчера, вернувшись от Пименовой, Люба рассказала соседке о своей новой работе. Наташку, бойкую девочку из Киева, история не удивила.

– Правильно делают, что запирают их. Постоянно слышу о пропавших стариках. Вышли в магазин, запамятовали, где живут, – и финита ля комедия, ищи-свищи. У одногруппницы вон дедушка пропал без вести.

Оно, может, и так, но как же печально на старости лет быть арестантом, покрываться пылью в четырех стенах…

Сова парила под потолком, высматривая добычу. Люба внимательнее изучила полотна. Парочка людей-рыб на фоне корабля и облаков. Другая парочка – целующаяся; их головы обернуты простынями, губы соприкасаются сквозь ткань. Джентльмен в костюме, с яблоком посреди физиономии.

Люба предположила, что художник рисовал сны. Это частично объясняло алогичность и причудливость сюжетов, но не меняло отношения девушки к картинам: они были слишком странными, а в компании с темными панелями и чучелами птиц еще и тревожными.

Люба быстро прошла на кухню. Паркет старался известить глухих жильцов о ее присутствии. Восьмикомнатный пансионат для престарелых пах сыростью и полиролью. В запертых помещениях что-то тихонько потрескивало.

Навороченный японский холодильник казался чужеродным элементом, белым пятном на сумрачной кухне. Особенно в сочетании с громоздкой плитой. Мойка была не меньше детской ванночки. Кран гнул над ней медный клювик.

Люба загремела посудой. Водрузила на конфорку сковороду. Подле поставила облупленные кастрюльки и вместительный чайник. Завтрак в пансионате состоял из яиц всмятку, гренок и овсянки. Для бабушки Нины – только овсянка. Обнаружив на холодильных полках банку огурцов, она внесла в меню нотку самодеятельности: смочила хлеб рассолом, так его жарила мама, так гораздо вкуснее.

Пока варилась каша, Люба оперлась о подоконник. Кухня выходила окнами в замкнутый двор. Четыре здания образовывали восьмиугольное пространство. Попасть в колодец можно было только через подъезды.

Прильнув к двойному стеклу, Люба увидела засыпанную прелой листвой песочницу, покривившуюся горку, по которой малыши съезжали бы точно в лужу, и качели. Ребятня редко пользовалась детской площадкой. По центру территории возвышалась хозяйственная постройка, ровесница дореволюционных зданий. Приземистая, двухэтажная. Три оконца внизу были закупорены листами фанеры, а верхний ряд – вообще замурован. Штукатурка отслоилась, выставляя напоказ кирпич. Крыша в лишайнике и окурках. Подростки таки навещали изолированный двор: кладку украшали размашистые надписи: «Психея» и «Алиса».

Чайник засвистел, возвращая в реальность. Люба загрузила на поднос тарелки и чашку и пошла к первой подопечной.

Бабушка Нина бодрствовала. Таращилась в потолок мутными блеклыми глазками и безмолвно шевелила губами. Не сопротивлялась, когда Люба аккуратно усадила ее, протиснув под сгорбленную спину подушку.

– Я – Люба, помните? Ваша внучка уехала ненадолго, я буду вас кормить.

Старушка смотрела мимо гостьи, на колышущиеся шторы.

– Вам не холодно?

Ноль реакции. Люба раскутала женщину, смазала кремом сыпь и переодела. Убедилась, что чай остыл, подала чашку и лекарства. Скрюченные артритом лапки не шелохнулись.

– Хорошо. Давайте я сама.

Она опустила на язык старухи таблетку. Влила немного чая. Проверила ротовую полость.

– Да вы – лапушка. А теперь – за маму!

Люба присела на край кровати и принялась кормить старушку с ложечки. Отправляла в беззубый рот кашу, ждала, вытирала салфеткой подбородок. После десятой ложки Нина перестала жевать.

– Наелись? Ладно. Запейте.

Капли чая попали на бежевую сорочку. Отороченные седым пухом веки начали слипаться.

Кушать, спать и гадить. Разве бывает что-то хуже старости?

– Я пойду, – сказала Люба, укладывая Нину в прежнее положение. – Скоро на пары, а нужно еще покормить вашу родню.

Старушка проигнорировала ее, мирно посапывая.


Вечером квартира экстрасенса была неприветлива, как дед Ваня. Она голосила железными жилами, упакованными в кирпичную плоть, и половицами, и водостоками. Как раскашлявшийся доходяга на последней стадии перед издыханием. Тени окружали гостью. Люба вспомнила передачу о какой-то итальянской гробнице, где мертвецы были похоронены стоймя. Тени в анфиладе казались такими стоячими мертвяками; будешь идти мимо, и они зашепчут на ухо или схватят за косу.

Кто знает, что прячет яблоко на портрете? Свиной пятачок да клыки? А целующиеся влюбленные – зачем они напялили простыни? Им есть что скрывать?

Новенький холодильник урчал затравленно, словно говорил по-японски, что ему не место здесь, около допотопной мойки.

– Не впадай в детство, – велела себе Люба и закатала рукава. Начала, как и прежде, с Нины. Подгузники, таблетки, овсянка. Крем не помогал; сыпь расползлась по ноге, мелкие воспаленные язвочки издырявили кожу.

– Я спрошу в аптеке, как быть.

Потчуя подопечную, Люба размышляла вслух о трудностях переезда, о жизни в Северной Пальмире.

– Без друзей, конечно, одиноко, вы со мной согласитесь. И без мамы. Но главное – что? Главное – не падать духом. Завтра пятница. Я, знаете, куда намылилась? В клуб виртуальной реальности. Вы там были? Наташа говорит – офигенно. Хочу в «Стар Трек» поиграть. Играли в «Стар Трек»?

Прерывая болтовню, завибрировал телефон. На звонке стояла «Тема зеленого шершня» Эла Херта, и мелодия явно понравилась Нине: старушка замерла, прекратив чмокать, подобралась и будто бы принюхалась к музыке. Впервые она отреагировала на внешние раздражители.

– Это из «Убить Билла». – Люба не спешила отвечать на звонок, наблюдала за подопечной. – Квентин Тарантино, я его обожаю. А вы не такая глухая, да?

Старушка слушала, склонив голову к плечу.

– Простите, ваша внучка звонит. Я приду, чтобы вас уложить.

Она выскользнула в коридор и прижала телефон к уху:

– Да, извините, я как раз кормила бабушку Нину.

Люба представила Пименову, наслаждающуюся римским солнышком в открытом кафе, посасывающую вино.

«Везет же некоторым…»

– Нет-нет, отлично. Поела, да. Запираю. Днем накричал на меня, я поднос на тумбочке оставила и ушла. Не проверяла… Ага. Ага. Да, растолкла и добавила в чай. Хорошо, естественно.

Пименова отключилась, пожелав удачи.

– Я тебя слышу, тварь! – рявкнул дед Ваня из-за синей двери. Паркет выдал Любу траурным скрипом.

– Я к вам скоро зайду! – крикнула она и показала язык женщине с лицом-торсом.

Завершив свои дела у Нины, Люба наведалась к ее сестре. Ужин Марии Павловны был разнообразнее: куриная котлета, омлет, лапша.

– Катюша, солнышко, где ж ты пропадала?

– Училась, Марь Паллна.

– Учеба – это же прекрасно! Ты в каком классе, деточка?

Она уже трижды отвечала на этот вопрос.

– Я – студентка.

– Боже мой, – восхитилась старушка, притискивая к щеке кулачок в пигментных пятнышках. – Ой, пахнет как вкусно.

«Точно ребенок», – вздохнула Люба, переодевая женщину.

Мария Павловна самостоятельно проглотила таблетки и расправилась с едой. На аппетит она не жаловалась. Чтобы оттянуть поход к скверному деду Ване, Люба достала телефон и загуглила имя Зои Пименовой.

– Несладкий, Катюш, – старушка отхлебнула чай.

– Три ложки сахара кинула, куда уж больше? Вы с конфеткой вприкуску, вон ириска.

– Твердая слишком! – Мария Павловна прищурилась. – Что это у тебя, Катюш, телевизор?

– Интернет.

– А что крутят?

Крутили эпизод «Экстрасенсов». Люба подсела к подопечной, и они вместе посмотрели, как Пименова лихо проходит испытание, показывая, в багажнике какого автомобиля лежит человек.

– «Потомственная ведьма», – повторила Люба слова ведущего и покосилась на Марию Павловну. Потомственная? Эта крошка бабулька тоже колдунья?

Меньше всего пенсионерка напоминала человека с паранормальными способностями. У нее-то и обычные способности сводились к минимуму. Люба ухмыльнулась невесело.

– Ваша внучатая племянница – молодец, – сказала она.

– Не сладко, – прошамкала Мария Павловна.


В пятницу отменили первую пару, и, обслужив старушек, Люба прогулялась по квартире. В выданной ей связке были ключи от входного замка, магнитная таблетка для подъездных дверей и три помеченных цифрами ключика, чтобы отпирать спальни пенсионеров. Оставшиеся пять комнат были недоступны гостье, и она вообразила, что в них располагаются метлы, ступы, хрустальные шары для предсказания будущего, карты таро и прочее, чем пользуются в быту ведьмы.

Чучела птиц нахохлились в темноте коридора. Облупившиеся гармошки батарей булькали враждебно. Зеркало над раковиной оказалось с дефектом: в его зернистой поверхности лицо Любы делалось непропорциональным, как у Пименовой.

Подивившись ваннам на львиных ножках, Люба вновь притопала к плите.

«Он же голодный», – устыдила она себя за черствость.

Вооружилась подносом и поскрипела в коридорный тупик.

– Легка на помине, тварь.

Старик прислонился к стене, желтый на фоне желтых обоев. Дряблая грудь поросла завитками седых волос.

Дважды Люба оставляла ему еду, и дважды тарелки были опустошены. Заметив, что она смотрит на вчерашний поднос, старик покраснел и разозлился пуще прежнего.

– Иди отсюда, сука, на…

Обида кольнула сердце, но Люба напомнила себе, что дядя Ваня нездоров и вряд ли соображает, что говорит. В его позе, в том, как он скрестил на животе худые руки, было больше растерянности и страха, чем настоящей ярости. Умирая, прабабушка твердила, что внучка, Любина мама, ворует у нее масло. Старость разжижает мозг, увы.

Не обращая внимания на ругань, Люба проверила стоявший под столом горшок. В нем плескалась моча, но экскрементов, как и вчера, не было.

– Дед Вань, у вас что-нибудь болит? Давайте я вам порошок дам для стула. Ну, чтоб оправляться, и…

Старик целился в Любу, но плевок повис на изножье кровати.

– Я вас услышала.

Она забрала грязные тарелки и выставила на стол завтрак. Прихватила горшок.

– Как ваше отчество? – спросила, помешкав на пороге.

– Не твое собачье, дура!

«Сам ты дурак», – ворчала она, спускаясь по лестнице, поигрывая ключами. Пальцы сжали магнитный кружок. Она подумала о виде, открывающемся из кухни Пименовой, и непреодолимая сила потащила вдруг в противоположную от парадного входа сторону. Колодцы дворов привлекали ее задолго до переезда. Символ Питера, стакан дождевой воды с окнами по вогнутым стенкам…

За парадной лестницей хоронилась служебная. На рифленых ступеньках вытравлено название завода, лившего чугун. С ятями, как надо.

Черный ход, которым пользовалась прислуга столетие тому назад, закрывала железная дверь. Замок пискнул, повинуясь прикосновению таблетки, и выпустил во дворик. Небо не моросило, но свинцовые тучи кочевали над черепицей. Люба так долго стояла с запрокинутой головой, что картинка поплыла перед глазами. Пришлось массировать веки.

До лекции оставался час. Она присела на доску качели – цепи ржаво ойкнули.

Тень буро-рыжей постройки падала на детскую площадку. От домишки веяло мрачной древностью. Явилась нелепая мысль: именно из-за тени здесь не играют дети.

«Вздор», – отмахнулась она.

И присмотрелась к хибаре. Снизу ей стали видны кривые водостоки и двери в кирпичном торце, заколоченные крест-накрест досками. По фасаду ветвилась трещина, расщеплявшая букву «я» в надписи «Психея».

Запищало запорное устройство двери. Люба встрепенулась.

– Не помешаю?

Из подъезда Пименовой вышел брюнет в дождевике – тот самый, что сопровождал лысую девочку вчера утром. Он смолил сигаретой и с любопытством разглядывал Любу.

– Вы что же, к нам переехали?

– Нет. – Люба спрыгнула на рыхлую землю. – Я ухаживаю за стариками из девятой квартиры.

– А, экстрасенс, – покивал брюнет, – у нас тут одни селебрити обитают. Поэты, телеперсоны. Даже художник жил.

– Художник? – Люба подумала о картинах в коридоре. – Он рисовал непонятные портреты, как Дали?

– Да нет, – пыхнул дымком мужчина, – иллюстрации рисовал к сказкам народов мира.

– А вы – из селебрити?

– Я? – мужчина расхохотался. – Вот уж нет. Я следователь.

– Круто.

Люба зашагала к подъезду. Под козырьком она, поколебавшись, спросила:

– Что это за здание во дворе?

– О. – Вблизи брюнет оказался весьма симпатичным. – Раньше там был мерзлотник.

– Кто?

– Ледник. А моя покойная бабка упорно говорила: мерзлотник. Я внутри никогда не был. Но вроде как там лестница и холодная комната под землей. До революции в ней лед хранили и скоропортящиеся продукты. Потом склад был, при Хруще – бункер.

– При ком? – заморгала Люба.

– Не важно, – улыбнулся брюнет. – Мерзлотник, как видите, заколочен давно. А это знаете что?

Он стряхнул пепел и ткнул сигаретой в полуметровое каменное яйцо, примостившееся на углу хибары. По овалу шли зазубрины, отчего издалека он напоминал кактус.

– Какое-то дизайнерское украшение?

– И да и нет. Это отбойник для телег. В прежние времена его устанавливали, чтобы повозки не отбивали домам углы.

– Прикольно, – сказала из вежливости Люба. И собралась было уходить, но внезапная мысль вынудила снова обернуться.

– Повозки? Какие повозки?

Брюнет, явно довольный ее проницательностью, окинул жестом сплошные стены двора-колодца:

– Дома-то построили вокруг мерзлотника. А он старше них. Ему вообще неизвестно сколько лет.


Нина перестала жевать и наблюдала за действиями девушки. Овсянка прилипла к дрожащим губам.

Люба подмигнула и провела рукой по кассетному магнитофону, будто гладила кота.

– Одолжила у своей хозяйки, – пояснила она, – все равно пылится в шкафу.

Она вставила штепсель в розетку и занесла палец над клавишей:

– Чтобы оно заработало, вы должны проглотить кашу.

Старушка безропотно сглотнула.

– Абракадабра…

Люба щелкнула кнопкой, и из динамиков полилась музыка. Саксофон, контрабас, труба…

Нина замурчала изумленно. Артритные лапки копошились по постели. Увлажнившиеся глаза взирали на источник мелодии как на волшебство.

– Эта станция без перерывов крутит джаз, – сказала Люба. – Я оставлю радио включенным до вечера.

Нина не слушала, ее внимание было приковано к магнитофону.

– Вот и здорово, – подытожила Люба.

Для Марии Павловны у нее тоже имелся подарок.

– Что это, Катюш? – оживилась женщина.

– Бульварное чтиво. – Люба торжественно выгрузила на кровать стопку глянцевых журналов. Скандалы, сплетни, сенсации – все, что вы хотели и не хотели прочесть о российском шоу-бизнесе. Журналами была завалена кладовка съемной квартиры. Бегло полистав их, Люба вырвала страницы с полуголыми барышнями.

– Правда, они за две тысячи девятый год, но…

Мария Павловна уже подхватила номер, на обложке которого красовался Дима Билан, и открыла с почти религиозным трепетом. Подушечки пальцев заскользили по ярким фотографиям.

– Картинки, – выговорила счастливая старушка.

– А где ваши очки? – спросила Люба. Так прекрасно она себя давно не чувствовала.

– Катюша отобрала, – буркнула Мария Павловна и вновь углубилась в личную жизнь знаменитостей.

«А теперь самое сложное», – подумала Люба.

Дед Ваня лежал лицом к стене, притворяясь спящим.

– Иван… не знаю, как ваше отчество… мы же с вами практически коллеги. Я в педагогическом учусь. Нам Шекспира задали, а времени нет. Вы не будете против, если я здесь почитаю вслух?

Старик молчал. Ждал. Лопатки топорщились под майкой.

– Вы простите, я чтец не очень, – она распахнула взятую в библиотеке книгу на первой попавшейся странице и прочистила горло. – «Я разгадал тебя: ты самозванец. Тайком пробрался ты на этот остров, чтоб у меня отнять мои владенья. Фердинанд: О нет, клянусь!»

Люба посмотрела на дядю Ваню и прикусила щеки, чтобы не улыбаться.

– «Миранда: В таком прекрасном храме злой дух не может обитать. Иначе где ж обитало бы добро?»

Старик перевернулся на спину. Его синие глаза оттаивали. Люба представила стену, которая рушится под напором шекспировских строк. Не вспугнуть бы…

– «Просперо – Фердинанду: Идем! Миранде: А ты не заступайся – он обманщик. Фердинанду: Идем! Тебя я в цепи закую, ты будешь пить одну морскую воду, ты будешь есть ракушки, да коренья, да скорлупу от желудей. Ступай!»

– «Буря», – прошептал дед Ваня, кривясь, словно от болезненных воспоминаний. И продекламировал, смежив веки: – «Кто эти существа? Живые куклы. Теперь и я поверю в чудеса: в единорогов, в царственную птицу, что Фениксом зовется и живет в Аравии…» Кто эти существа?

К десяти часам Люба узнала, что отчество деда Вани – Терентьевич.


– Как там дом с привидениями? – спросила Наташа, поглощая чипсы.

– Честно, мне даже не хочется, чтобы хозяйка возвращалась.

– Прикипела к старичкам?

– Они классные. Бабушка Нина вовсе не глухая. Не позволяет мне магнитофон выключать. Сразу начинает хныкать. Я ей на ночь оставила радио, пускай слушает. Под джаз спится хорошо.

– А тот, с синдромом Туретта?

– Нет у него никакого синдрома. Излечила. Иван Терентьевич главами Шекспира шпарит. Я собираюсь электрическую бритву достать, побрить его. Мария Павловна сегодня гренки попросила. Говорит: «Вкусные поджарь, чтоб огурчиками пахли». Запомнила, что я ей гренки в рассоле готовила на прошлой неделе.

– Они тебе скоро сниться будут.

– Лучше они, чем то, что мне снится.

– Кошмары?

– Ага. Словно мне сороки на грудь садятся и выклевывают язык.


Недоумевающая Люба опустилась на корточки. Кассетник валялся возле батареи, отворив деку, как черный ротик. Притихшая Нина затравленно смотрела на девушку. Точно пыталась что-то сообщить. Вчера магнитофон стоял у кровати, насыщая комнату негромким джазом. Утром он лежал в трех метрах от тумбы, будто некто разъяренный швырнул технику через всю комнату. Выдранная с корнем розетка свисала из гнезда.

«Некто?» – переспросила Люба.

Межкомнатные двери она, как оговорено, запирала. Нина была единственным подозреваемым.

Но Нина не прихлопнула бы и комара…

Дождь барабанил по карнизу. Тени расплодились, бесформенные и неистребимые. Они толпились в изголовье кровати ордой призраков. Маленькая старушка лежала среди перин, испуганная, словно осведомленная, что над ней склоняются черные души этого мрачного дома.

«Не умри мне здесь до приезда Пименовой», – подумала Люба и сказала мягко:

– Все хорошо. Магнитофон упал.

За окном, заштрихованный нудной моросью, рыжел мерзлотник. Дождь топтался по его замшелой крыше. Люба вообразила винтовую лестницу, уходящую вниз, в холодные недра, в сердцевину Санкт-Петербурга.

– Все хорошо, – произнесла она.


Вечером дождь усилился до полновесного ливня. В чехлах каналов бурлили реки, вода изрыгалась из труб, и в ливневках похоронно стонали жители канализаций. У метро «Лиговский проспект» сумасшедшая старуха кричала, царапая ногтями скальп.

Дом скрипел, привечая раскаты грома, а тени злорадно перешептывались, танцуя по квартире. Люба жарила котлеты, периодически поглядывая в коридор. Память тасовала ошметки снов, в которых над Колизеем парили огромные, величиной с чаек, сороки, а Люба металась по арене, ища укрытие.

Вешалка у входных дверей прикидывалась сутулым незнакомцем. Скрипели половицы, отвечая на чьи-то передвижения. И три старика в сумеречных комнатах ждали еду и добрые слова…

Фармацевтическое меню Пименовой четко указывало, какие лекарства кому и когда давать. Люба вытряхнула таблетки из бумажного пакета с надписью: «Дядя Ваня, понедельник, перед сном».

«Интересно, от чего это?» – подумала она, орудуя пестом, превращая таблетки в порошок, чтобы позже добавить в чай. Подло, но что поделаешь?

Прежде чем накормить Нину, она закрыла форточку. Плевать, что там рекомендовала Пименова – экстрасенс вообще не в курсе, что ее бабушка чудесно слышит.

– Так будет теплее.

Мария Павловна наслаждалась глянцевым бытом эстрадных див. Зрение не позволяло ей читать текст, поэтому она изучала фотографии, любовно трогая страницы. Но прервалась, чтобы сменить подгузник и слопать ужин. На животе Марии Павловны обнаружилась такая же сыпь, как у ее сестры, с багровыми вулканчиками нарывов.

– Не болит, Катюш, – сказала старушка, отхлебывая чай.

– Марь Паллна, а вы хотели бы мужа увидеть?

– Мужа? – переспросила женщина. – Умер мой муж, лапушка. Царствие небесное.

– Никуда не уходите.

Иван Терентьевич весь вытянулся при появлении гостьи.

– Соскучились?

– Опять котлетами развонялась, – проворчал беззлобно старик.

– Да погодите вы со своими котлетами, обжора. – Люба поставила поднос на стол и подбоченилась: – Вы умеете секреты хранить?

– Что? Какие секреты?

– Я собираюсь вам устроить небольшое свидание с женой. По-моему, вам пойдет на пользу. Готовы?

– Д-да. – Старик напрягся, рябые щеки зардели. Он дышал тяжело, и Люба затревожилась, правильно ли она поступает. Но ретироваться было поздно. Взяв Ивана Терентьевича под локоть, она повела его к порогу. Бывший учитель ковылял, с трудом переставляя ноги. Взгляд рыскал по коридору. Пальцы вцепились в девичье плечо.

«Будут синяки», – вздохнула мысленно Люба.

– Секунду. – Она отклеилась от старика, проследив, чтобы тот не упал, и зазвенела ключами. – Учтите, у Марии Павловны склероз, и она…

Картина с головой-торсом рубанула Любу по затылку. Угол рамы рассек кожу. Она вскрикнула от боли и от обиды.

– Хватит! – рявкнул старик, сбросивший как маску притворную немощь. Он ударил наотмашь; рама стукнула в висок. Люба прислонилась к стене, изумленно моргая. Выставила перед собой руки. В розовом мареве, заполнившем коридор, она потеряла полоумного пенсионера из вида, но справа доносилось яростное: «Хватит! Хватит! Хватит!»

Заскрипел паркет. Старик хромал обратно. Люба оттолкнулась от дверного косяка и пошла вперед. Затылок пульсировал и висок саднило.

«За что?»

Шаги зачастили, половицы скрипнули совсем рядом, и клешня, схватив девушку, развернула на сто восемьдесят градусов. Перекошенное лицо в седой щетине затмило кругозор. Пахнуло несвежим дыханием и кислым потом. Старик намотал ее волосы на кулак и дергал лихорадочно.

– Кис-кис-кис! – шипел он.

Что-то теплое оплескало платье. Кровь? Нет, чай!

В свободной руке Иван Терентьевич держал чашку с цветочным орнаментом.

– Пожалуйста, не нужно, – прошептала Люба.

– Открой ротик, – сказал старик, ухмыляясь. – Здесь у меня есть что-то – оно развяжет тебе язык, киска. Открой рот. Поверь моему слову, это снадобье стряхнет с тебя твою трясучку; ручаюсь – стряхнет. Ты не понимаешь, кто тебе друг, а кто враг. Ну же, открой пасть еще разок.

Чашка прижалась к губам. Глотая чай, Люба подумала с ужасом, что старик цитирует Шекспира. Он вынудил ее выпить до дна, и на зубах захрустел нерастаявший порошок вперемешку с сахаром.

– Да, – сказал старик устало.

Вспышка агрессии отняла у него силы. Он отпихнул заплакавшую девушку и побрел по коридору. Трусы болтались на костлявых ягодицах.

– Не уходите! – сказала Люба вслед. – Это опасно.

Но он, конечно, ушел. Грохнула входная дверь, громыхнуло снаружи, и дом завибрировал. Упираясь в стену, Люба сделала осторожный шажок. Черепную коробку словно напичкали ватой и тьмой, сознание гасло, отдаваясь шустрым щупальцам мрака. Люба встала на колени, потом неповоротливо улеглась среди кусков рамы, свернулась калачиком.

Ей снилось, что картины ожили. На холодильнике сидели, болтая ногами, люди-рыбы. Их морды с толстогубыми ртами были задраны к потолку, но глаза косились на Любу. Джентльмен в котелке вылепился из коридорных теней, и она увидела, что яблоко – зеленая опухоль, присосавшаяся к переносице. Плутая по бесконечным лабиринтам, Люба напоролась на целующуюся парочку. Ткань медленно стекала с их соприкоснувшихся голов. Тела конвульсивно подергивались. В мужчине Люба узнала Ивана Терентьевича. Женщиной была Зоя Пименова. Нити слюны повисли, соединяя мокрые рты.

– Ах… – Люба шевельнулась на полу.

Память восстанавливалась кусками. Иван Терентьевич… чай…

– Боже. – Она рывком села. Сплюнула горькую слюну. Дезориентированная, уязвимая. Темнота скрадывала коридор, прятала холсты и межкомнатные двери. Единственным источником света была люстра, горевшая в спальне старика.

Ночь наступила. Люба потерла ссадину на затылке и поморщилась.

«Как долго я была в отключке?»

Разрядившийся телефон не давал ответов. Она выпрямилась, убедившись, что разум очистился от тумана.

Судя по звукам, дождь унялся. Паркет пел свои паркетьи песни. Тени кружили хоровод.

Но ей было не до теней. Старик сбежал. Шляется сейчас по ночному городу. Читает сфинксам Шекспира.

Что она скажет нанимательнице?

Как ей быть?

«Бежать к соседям, – подсказал голос в ноющем черепе, – к тому симпатичному следователю! Вызвать полицию!»

Но сперва проверить подопечных. Она, хоть убей, не могла вспомнить, отперла ли спальню Марии Павловны перед тем, как экс-учитель нанес удар.

В пустых комнатах поскрипывал пол.

Дверь была заперта. Ключ торчал в замке, и Люба провернула его.

«Но двоих старичков я таки доглядела…»

Она нащупала выключатель. Лампочка расцвела в пыльном плафоне. Мария Павловна лежала на боку, лицом к Любе. Глазные яблоки двигались под морщинистыми веками. На старухе восседала красная сколопендра величиной с овчарку. Толстое тело из блестящих в электрическом свете сегментов протянулось по ребрам и бедру женщины. У многоножки были длинные паучьи лапы, которыми она перебирала, словно месила тесто. Обрамленный жвалами ротик ерзал, зарываясь в седые букли. Омерзительный гибрид паука и сколопендры питался, прижав брюхо к сухой плоти.

Когда Люба завизжала, тварь вздыбилась, выгнулась дугой, и под брюхом раскрылась вертикальная щель, вся утыканная отростками-нитями. Алый язык выпал из гноящейся пасти на животе и слизал с покрасневшей кожи росу. Там, где существо касалось старухи, образовались мелкие дырочки, десятки едва заметных ранок.

Сколопендра грациозно соскользнула с кровати и ринулась к батарее, заползла на подоконник, вытекла на окно, орудуя лапами. Занавеска колыхалась, и Люба кричала, не слыша собственного крика.

Тварь споро просочилась в форточку, ее долгое тело проползло с другой стороны стекла.

Тук-тук-тук – форточка била по трубе отопления.

Мария Павловна почмокала губами во сне.

Люба опрометью выскочила из спальни. Мозг вымаливал рациональное объяснение и подобрал самое простое: чудовище, жуткий паразит, был химерой, созданной лекарствами деда Вани.

Галлюцинацией.

Хрупкая версия рассыпалась на гранулы порошка.

Люба застыла, различив силуэт. В коридорной тьме кто-то стоял.

Ошеломленная, она представила человека с наростом в форме яблока. Или человека с рыбьей мордой и плавниками. Или…

– Привет, – сказал темноволосый следователь, ступая в полосу света, и Люба расплакалась от радости.


В живую темноту
За Асмодеем пойду,
А тебя найду,
Раба божьего… найду.

Зоя Пименова вела автомобиль по Аптекарскому острову, зорким взглядом перебирая редких прохожих. Навигатором служили огоньки, мигающие в голове. Маячки, которые ее ни разу не подводили.

Пешеходы, как потерянные души, слонялись под фонарями. Нева спорила с дождем.

Иногда в этом грозном городе пропадали люди. Иногда их находили… не те, кто искал из любви.

Пименова знала, что случится в ее квартире, задолго до того, как это случилось. Услышав джаз, струившийся прямо из пористых терм Каракаллы, она забронировала билет и первым же рейсом примчалась домой.

Она знала заранее, потому что бабушка, настоящая бабушка, заключила договор кое с кем, обитающим внизу. Прячась от немецких бомб в осажденном, шатающемся от голода Ленинграде, молодая бабушка попросила – и тьма откликнулась. Тьма приказала присягнуть ей; из мерзлотника бабушка вышла совсем другой. Теперь у нее была власть. И дар. И компаньон.

Автомобильные фары ввинчивались в дождь.

«Ты один, – шептали губы Пименовой, – никто не видит тебя, никто к тебе не подходит…»

Бабуля говорила, что за все необходимо платить. Компаньон был расплатой за волшебство. Он требовал еды. И бабушка кормила его. А потом его кормила мама. А потом – Зоя.

У всякой ведьмы есть фамильяр. Черный кот, жаба, сова или сорока.

В детстве Зоя спрашивала:

– А если Жучок рассердится, он нас съест? Как съел дедулю и папу?

– Чего бы ему сердиться? – хмурилась бабуля. – Он сыт, и пусть будет сыт всегда.

Еще бабуля учила, что должники лучше друзей. Не забывала взыскивать с тех, кто задолжал ей. Люди, чьих детей, жен, родителей она вырывала из когтей смерти, готовы были пожертвовать жизнью ради Пименовых.

Огоньки ослепительно полыхнули в сознании.

А через минуту Зоя сбавила скорость. Одинокий старик стоял у Гренадерского моста, глядя в воду Большой Невки, цепляясь ослабевшими руками за ограду. Сиреневый – женский – плащ трепетал вокруг его голых мосластых ног. Белые, до голеней, носки почернели.

Невидимый купол покуда уберегал старика от чужих глаз. И людей не было на набережной, люди предпочли уйти от того, чего не понимали.

Крепкий купол. Напитавшийся Жучок.

Зоя припарковала машину, вышла под морось. Никому не нужный старик, загнанный, испуганный, ссутулился, и шестеренки скрежетали в его черепушке, надсадно пытаясь ответить на вопрос: что творится и что стало с миром.

Зоя выставила перед собой ладонь, шагнула к старику. Рука уперлась в тощую спину.

Реки тоже надо кормить.


Люба очнулась с диковинной мыслью: «Я ела насекомых».

Да, ела, извлекала из паутины мертвых мотыльков и алчно совала в рот, работала челюстями, смачивая слюной сухие крылышки, превращая их в кашицу, и за всем этим угрюмо наблюдали сороки с перекрученных ветвей.

Язык словно лакал пыль.

Люба попробовала закашлять, но мышцы не повиновались. Максимум, что она смогла, – разлепить веки.

Вечерело. Тени стояли в углах, как колонны, или как статуи острова Пасхи, или как исполинские куклы.

Люба догадывалась, что еще больше теней сгрудилось над изголовьем, но повернуть голову не получалось. Шея предала ее заодно с конечностями. Пальцы ног сжались слабо – это все, на что она была способна теперь.

Скосив глаза, Люба рассмотрела стол в полутьме, и пахнущую травами миску, и что-то вроде крупногабаритного шприца. За запертыми межкомнатными дверями (таковы правила) заговорила Пименова. Люба похолодела отчего-то. Наверное, потому, что ей придется объясняться перед нанимательницей, куда девался Иван Терентьевич и почему она, Люба, лежит в его кровати, как девочка из сказки, залезшая в логово медведей.

Но когда она услышала мужской голос, боязнь испарилась.

Брюнет. Следователь. Хороший человек и, кажется, хороший отец.

За стеной Пименова и ее сосед вели беседу, но смысл ускользал от Любы. Что-то про болтливую дурочку, про Печоры, про: помни свои обязательства, Миша.

«Миша, – про себя улыбнулась она. – Славное русское имя».

– Не волнуйся, – сказал издали брюнет, – я все устрою. Здесь ее не станут искать.

«Надежный», – подумала Люба мечтательно.

Паркет заскрипел.

Она уже проваливалась в сон, в паутину, полную мумифицированных мотыльков и алчных сорок. Сквозь щелочки глаз она видела Пименову, зыбкую и размытую; женщина пересекла комнату, чтобы отворить форточку, пустить в это пристанище тьмы струю свежего воздуха.

Люба уснула безмятежно, а тени ожили.

Одновременно начался дождь. Капли падали в колодец двора и стучали по крыше кирпичной постройки, словно пробуждали кого-то.


Максим Кабир

Шуудан

На марки я наткнулся, когда искал тетрадь для конспекта; чистые закончились, а в букинистических завалах книжного шкафа могло попасться что-то годное: вырвал пару страниц – и порядок.

Коллекция осталась от отца: два альбома и перетянутая тесьмой толстая стопка конвертов.

Устроившись на диване, я взял альбом в светло-синей, с двумя золотыми полосками обложке. Черные страницы с прозрачными полочками. Made in Germany. Своенравная, кстати, вещица: соседние кальки постоянно слипаются, вытягивают из кармашков марки; полоски деформируются. Помнится, мама шутила, что такой альбом – отличный подарок мужу, которого хочешь отвадить от филателии. Или не шутила, а вспоминала с грустью в голосе…

Я выборочно пролистал до конца, задерживаясь на страницах с послушной калькой. Набор динозавров, Tanzania, 1981. Подводный мир, Navidad, 1964–1965. Десятикопеечные и двадцатикопеечные зверюшки…

Второй альбом (филателисты зовут их как-то иначе), размером с ладонь, в черной съемной обложке, с тиснением «Марки» на форзаце, был родным, потерянно-советским, цена 1 р. 30 к. Его картонную жилплощадь наполняли марки транспортной тематики.

На меня накатила ностальгия.

В детстве я собирал вымпелы, сигаретные пачки, значки, этикетки от спичечных коробков, пивные банки, монеты, фантики, зажигалки… А вот филателистом не был. Альбомы хранил в память об отце. Иногда, наткнувшись на них в пыльной вечности шкафов, листал, поправляя марки на прозрачных полочках. Содержимое конвертов, не вместившиеся в альбомы выпуски, изучал бегло.

Давненько не виделись, ребята, ох давненько; правда, не будем лукавить, особой дружбы ведь никогда не водили: «память об отце» – это я слишком громко… какая память, в два года-то?..

Всему свое время. Почтовым ребятишкам из бумажных домиков – сегодня.

Я взял верхний конверт. В нем лежала серия из пяти марок обычного размера и одной крупного формата. Как называются эти листки с маркой внутри? Заглавные? Не суть… В общем, поезда. Почта СССР, 1983.

Я бережно сложил марки обратно и открыл следующий конверт. «Magyar Posta», 1977. Я не сразу сообразил, что это Венгрия. Конные экипажи: кареты, омнибусы, повозки.

В третьем конверте нашлись крупные квадратные марки с живностью морей и океанов, СССР, Expo’75, и одинокая красно-синяя «Зимняя спартакиада народов СССР», 1962.

Четвертый конверт, пятый…

Лошади, дирижабли, маски, мореплаватели, фрукты, олимпийцы, попугаи, фараоны…

Болгария, Польша, Корея, Либерия, Куба, Нигерия, Кампучия, Руанда…

Некоторые марки были использованы, уплотнены слоем клея и конвертной бумаги. Умудренные старички, не понаслышке знакомые с солоноватым трудолюбием колесных пароходов, неспешной настойчивостью караванов, жужжащим зноем индийских колоний. На их фоне марки из восьмидесятых – девяностых ходили кричаще-яркими щеголями.

Из этих нарисованных и сфотографированных кусочков можно было собрать целый мир, историю; наверное, так и задумывалось.

Длинная марка без зубцовки (правильно?), сложенная в четыре раза, чтобы вместилась в конверт. Миниатюрная картина, на которой под незримым оком вьетнамской почты (Buu-Chinh), трудились мужчины, женщины и слоны.

Дальше.

Блок из четырех перфорированных марок с картинами Рубенса, напечатанный на островах Сан-Томе и Принсипи, которые легко можно было принять за имена художников.

Дальше.

Следующий конверт был запечатан. Такой важный? Или отец не успел его вскрыть? Не помнил я никакого запечатанного конверта, хотя чему удивляться…

Белый, немаркированный, без адресных полей, с синей иллюстрацией (что-то похожее на барабан, лютню, дудку) и надписью «Музыкальные инструменты народов СССР». Адрес отправителя был написан в правом нижнем углу, криво, дерганым почерком. Фамилия смутно знакомая, улица – пять или шесть остановок троллейбуса от меня.

Хм, почему нет адреса получателя? Бросили в почтовый ящик лично? Отправитель тогда зачем? Хватило бы и имени, чтобы отец понял. Или он не знал того, кто послал конверт?

Я сходил за ножом, разрезал клапан и вытряс содержимое на диван.

Несколько тематических наборов. Привет из Монголии! Мне всегда нравились марки «Монгол Шуудан». Особенно космическая серия.

Обладать монгольскими марками было престижно. Со слов мамы я представлял, как отец нашептывает заветное «Монгол Шуудан» у ларьков «Союзпечати», будто приманивает…

Один из выпусков посвящался зимним Олимпийским играм в японском Саппоро. Семь марок другого – медведям. Героем третьего было похожее на оленя животное, «Moschus Moschiferus»; я не поленился и посмотрел в Сети: сибирская кабарга. Четвертый выпуск демонстрировал сценки из монгольских народных игр. Меднолицые монголы в национальных костюмах состязались в ловкости, скакали на маленьких косматых лошадках, боролись на фоне степи и юрт.

В детстве я думал, что «Монгол Шуудан» – имя древнего монгольского демона или, наоборот, героя – кто напечатает имя демона на марке? Иллюзия развеялась у Дома культуры, где собирались марочные маньяки и куда я однажды наведался с альбомами (конверты не брал), но не решился сменять или продать ни одного выпуска. Меня просветил неприятный косоглазый дядька, который пытался выудить из отцовского кляссера (вспомнил!) сюжет с самолетами.

Монгол Шуудан. Почта Монголии. Мог бы и догадаться.

Старые «шуудановские» марки были бледными, чаще одноцветными. Вот как те, что я отложил отдельно, – бракованные. Таких оказалось три: две обычные и одна большая.

Черный контур, синий фон. С первой марки на меня грозно смотрела голова быка, трехглазого, в ожерелье из черепов, увитая языками пламени. На второй и заглавной медитировал сидящий в позе лотоса дядька с буддийским пятнышком между глаз и обвислыми мочками. Техническая ошибка была забавной: поверх трехглазого быка и буддиста на марках напечатали портрет Ленина.

Редкие марки с браком всегда ценились дороже, коллекционеры бились за обладание ими, как бездомные за стеклотару. Сколько за них можно выручить?

Продать? Мама крутилась как могла, но денег всегда не хватало. Призрак стипендии бродил по карманам. На каникулах придется искать подработку; в парк, к водному шару и детворе, возвращаться не хотелось, но если не подвернется что-то получше…

А как же отец, память? Мама бережно хранила его вещи: фотоаппараты, фотоувеличитель, пленки, слайды, проигрыватель, пластинки, а я… А что я? Кому станет хуже, если продать несколько марок, которые отец даже не видел (как я не видел – не помнил – его самого)?

– Никому, – сказал я вслух.

Отца не стало, когда мне было два года. Он работал в Монголии, водителем на автобазе Улан-Баторской железной дороги, и дома бывал очень редко. Как он успел с женитьбой, за тысячи километров? «Встретились и влюбились», – коротко отвечала мама. Познакомились на похоронах отцовской матери – вот такая романтика. Отец вернулся окончательно в начале девяностых: российско-монгольские отношения охладели, его вроде как никто не гнал с железки, но он все равно уехал. Ко мне и к маме. Умер в первый же Новый год после возвращения – сердце.

Я взял вскрытый конверт и еще раз посмотрел на адрес отправителя. Кто послал марки отцу? Если я решил их продать, то могу хотя бы попытаться выяснить это.

– Да будет так, – сказал я пустой комнате.


Двор и дом я вспомнил по фотографиям. Двор почти не изменился: детская горка, песочница, будка теплового пункта, площадка для выбивания ковров и шеренга кирпичных гаражей – в стене крайнего зияла огромная дыра, внутри серел всякий хлам. Старенькую девятиэтажку подбодрили капитальным ремонтом, выкрасив в противно-розовый цвет.

Мы переехали отсюда после смерти отца, в тот же год. Скорее всего, конверт с марками опустил в ящик или подсунул под дверь наш бывший сосед. Почему я хотел поговорить с этим человеком? Из-за отца, попытки узнать о нем чуточку больше? Или из-за бракованных марок?

Похоже, всё вместе.

Я набрал номер квартиры. Домофон без вопросов пискнул, пропуская. Шестой этаж, квартира направо.

Дверь открыла Настя Тавина, моя одногруппница.

Так вот почему фамилия показалась знакомой! Странно, что я сразу не подумал о Насте, ведь… ну-у… хорошо-хорошо, я пускал слюни по Тавиной, довольны?

– Батагов? – удивилась она. – Ты чего здесь забыл?

– Я тут… адрес… сейчас…

– Какой адрес?

Я не мог найти в сумке конверт.

– Мы здесь жили, давно, в этом подъезде… а вчера я нашел… вот! – Я выудил конверт и даже умудрился пошутить: – Владислава Дмитриевича Тавина хочу.

Настя убрала с лица смоляной локон.

– Это мой отчим. Что у тебя к нему? Или решил подкатить?

Она заметила мой воровато-изучающий взгляд, направленный за ее спину, и, кажется, смутилась. Прихожая выглядела бедно, по-совковому.

– Я думаю, мой отец знал твоего отчима.

– Что в конверте?

– Марки, – обрадовался смене темы я.

– Ну да… могла бы и догадаться.

На ней был халат из толстой ткани с каким-то национальным орнаментом. В группе сошлись на том, что новенькая, восстановленная на третьем курсе Настя – казашка. Спросить лично побаивались.

Точеная фигура – и под бесформенным халатом, как сейчас, и под обтягивающим платьем. Высокие скулы, раскосые глаза со странной грустинкой, маленький носик, полуовал темных бровей – ну, вы поняли. И – чтобы закрыть эту тему – большой, кхм-кхм, бюст.

– Отчима сейчас нет, – сказала она. – Зайдешь на чай?

Ладно, вру. Никакого «зайдешь на чай». А жаль.

– Ясно. Тогда потом…

Настя оглянулась в коридор, наверное, на часы.

– Подожди, я с тобой пройдусь, покажу. Как раз по пути.

Она хлопнула дверью, но та не закрылась, демонстрируя кусочек прихожей. Большое овальное зеркало, самодельная подставка для обуви… Я отошел к подъездному электрощиту, чтобы не подсматривать.

По шипящему радио пел Николай Носков: «А на меньшее я не согласен…»

Настя оделась подозрительно быстро – словно прятала джинсы и голубую кофточку под халатом – и, похоже, не красилась.

– Пошли, почтальон.

В лифте я пялился на свои ненужные руки и ее утонченно-наглые лодыжки.

– Так что у тебя к Пирату? – спросила она на улице.

– Пирату?

– Увидишь – поймешь.

Я сбивчиво объяснил: книжный шкаф, альбомы, марки, запечатанный конверт, отец…

– А у меня мама умерла, я крохой была, – сказала она, глядя через дорогу на витрины. – Ты же тоже девяностого года?

– Девяносто первого.

Настя кивнула.

– Точно. Я ведь восстановилась. – И замолчала.

Я искоса поглядывал на ее гибкие руки, шею и затылок и, чего уж там, гордился, что иду рядом. Вот бы кто из пацанов нас увидел. Тогда раздуют в группе, а я буду вяло отрицать: «Просто гуляли», а они не поверят. Тут я вспомнил про темно-болотный внедорожник, и энтузиазм пропал.

Облицованные плиткой фасады уродовали блямбы штукатурки. Дворами мы вышли к детскому садику, срезали напрямик по разрисованной классиками дорожке и направились вдоль сквера. Пахло скошенной травой и ее духами; мне нравились оба аромата.

– Ну? – сказала Настя. – Показывай марки специалисту.

Мы остановились у парапета, Настя сложила аккуратные, будто нарисованные, губки бантиком и протянула ладонь.

Я открыл конверт, передал Насте первый набор.

– Этнографическая серия, – сказала она, глядя на резвящихся монголов. – Стали печатать в восьмидесятых. А потом накрылся Союз.

– Их сейчас выпускают?

Она пожала плечами.

Бракованные марки я выудил последними. Две обычных и…

– Вот, еще заглавная.

Она звонко рассмеялась.

– Не заглавная, а почтовый или памятный блок. Филателистов побаловать… Ого!

– Что?

Я подступил ближе, наши локти коснулись, меня тряхануло током. Настя не заметила.

– Видишь номер? Номерные блоки выпускают ограниченными тиражами. А тут еще и брак – надпечатка Ильича поверх Шанджи-Туба…

– Шанжи кого?

– Шанджи-Туба, прародителя всех высших богов, в которых верят в Монголии. Такие марки на вес золота, если только… – Она не договорила, подняла на меня неприступные глаза. – Веришь в проклятия?

– А?

– В дурные вещи, которые притягивают зло?

– А что такое?

– Да ничего. Расслабься, Батагов. – Настя толкнула меня в бок, под кофточкой колыхнулись…

Я, дурак дураком, отвел взгляд, едва сдержавшись, чтоб не откашляться.

– Это все бредни коллекционеров или одного коллекционера, который привез мою маму из Хэнтэйского аймака, когда мне было три годика. Иногда, под этим делом, – Настя по-пацански щелкнула под подбородком, – он болтал о проклятых шууданских марках. Какой-то просвещенный лама заклинал уничтожить бракованный выпуск, но марки пошли по рукам загадочных филателистов.

– О как, – только и сказал я, глядя на почтовый блок с наигранным страхом.

Дурные марки? Что, правда?

– Прико-ольно. – Настя вернула марки, и мы пошли дальше. – Не доведи Пирата до инфаркта. Хочешь их продать?

– Даже не знаю, – уклончиво сказал я.

Мы свернули на Коммунистическую. Мимо промчался мопед.

– Не впадлу трахать ее после меня?! – прокричал сидящий за водителем подросток и загоготал.

– Уроды! – крикнула вслед Настя.

На секунду мне показалось, что у подростка два лица: второе, оскаленное, трехглазое, болталось на затылке, как живая маска. Поэтому я лишь оторопело проводил мопед взглядом.

В группе трепались о хахале Насти. Никто его не видел, только внедорожник цвета хаки с тонированными стеклами, в который после пар садилась Настя. Подкатывать к новенькой побаивались.

– А как работает проклятие? – спросил я, чтобы не молчать.

– Что-то вроде черной метки, если я правильно… извини. – Она достала телефон и ускорила шаг. Не хотела, чтобы я слышал.

Я поплелся следом, загипнотизированный вихляниями ее зада.

Проклятые марки. Смерть отца. «Ты ведь не серьезно об этом думаешь?» – спросил я себя. Нет, конечно…

Но фантомная тень не уходила, на душе было неприятно, тяжело.

Настя остановилась у центрального входа в парк. Чтобы не мешать, я присел на лавку неподалеку. Опустил голову, закрыл глаза…

– Батагов, я побегу, – тут же раздалось сверху. – А ты по аллее… знаешь, где в парке маркофилы собираются?

Я кивнул.

– Ладно, давай.

– Спасибо, – поблагодарил я, но не уверен, что она услышала.


Коллекционеры слетались по выходным в шахматно-шашечный клуб «Чайный домик». В хорошую погоду они облюбовывали длинную, на восемь шахматных досок, беседку и парапеты у одноэтажного здания с китайской крышей.

Настя оказалась права: Пирата я узнал сразу. С тем же успехом его могли называть Змей Плискин. Черная кожаная повязка на правом глазу была весьма красноречива.

Рубашка в красно-черную клетку, большая, полинялая. Подозрительный глаз, похожий на сруб ветки, под которым ленивцем болтался темный мешок. Пират беседовал с сутулым мужичком в очках, перевитых желтой изолентой. На столе лежали раскрытые альбомы.

Я направился прямиком к отчиму Насти. Других филателистов в беседке не было.

– Что-то конкретное интересует, молодой человек? – спросил Пират.

Он перевернул альбомный лист, бережно поправил кальку. Всю страницу занимали «Международные полеты в космос».

Мужичок в увечных очках засуетился и, подергивая мочку уха, засеменил к раскладному матерчатому столику под окнами «Чайного домика».

– Хочу кое-что показать.

– Валяйте, если мы говорим о марках, а не о разных штуках, что любят показывать больные ребята в плащах.

– О марках, – подтвердил я.

– Ну да, плаща на вас нет. – Он гаденько усмехнулся.

Я опустил сумку на лавку и откинул клапан. Взялся за край конверта с шуудановскими выпусками, но замер – взгляд сместился правее. Из трубы, играющей роль ножки скамейки, на меня смотрели осы. Три черно-желтых сгустка злобы. Они неподвижно сидели на набившемся в трубу мусоре, как матросы в марсовой корзине, и пялились на меня.

Ладони закололо от осознания не свершившейся, но еще реальной беды. Я ведь чуть было не опустил зад на трубу-логово. Вот была бы потеха. «Гражданин судья, а он не может сесть».

– Шо там? – спросил отчим Насти. – Птицы насрали?

Я осторожно взял сумку и переместился в торец стола, подальше от пристальных осиных глаз и подрагивающих в полумраке трубы жал.

Марки я вытряс на руку, не хотел, чтобы Пират увидел свой адрес на конверте. Это подождет.

– Так-так.

Отчим Насти поднес марки к носу.

Просмотренные он клал пинцетом на обложку закрытого кляссера. Смотрел – откладывал.

А потом он увидел почтовый блок с лукавым Ильичом поверх буддийского дядьки.

Сначала я подумал, что слышу шум в засорившейся вентиляционной трубе. Его издавало горло Пирата. Инфаркт он не заработал, но, судя по выражению лица, был близок к этому. И вовсе не из-за большой ценности марок.

– Ах-х-хр… кто… – вырвалось из забившейся гортани, будто воздух и слова стали твердыми.

Руки тряслись, отчим Насти рассыпал марки, отшатнулся, едва не упал с лавки, стал сгребать в матерчатую сумку альбомы. Лицо подергивалось. Он напоминал слепого. Перепуганного насмерть хрипящего слепого.

– Вам плохо?

Я шагнул к нему. Пират застонал, стек с лавки и стал отползать на четвереньках, волоча за собой сумку. На квадратной площадке с нарисованной краской шахматной доской он вскочил на ноги, поле е4, и припустил по аллее.

Я моргая смотрел ему вслед. Потом пересекся взглядом с очкастым нумизматом. Тот потупился и стал тоже сворачивать удочки. Испугался за компанию, от непонимания бегства товарища.

По столу были рассыпаны разноцветные хлопья. Бо́льшая часть марок лежала на альбоме, который Пират даже не пытался забрать, потому что на нем были… дурные марки.

Что делать?

Бежать, подсказывала трусливая часть моего «я».

На несколько мгновений я был с ней всецело согласен: собирался оставить марки, больше никогда к ним не притрагиваться (осы, они могут ужалить).

Повестись на такую чушь? Я рассмеялся. Словно кто-то открыл кран. Напряжение схлынуло, но оставило слизкий налет.

Я сгреб марки в конверт, сунул в сумку оставленный отчимом Насти альбом. На двери клуба висело объявление, предлагающее абонемент на месяц, прокат часов, шашек и шахмат. Я заглянул в окно. Через вертикальные жалюзи виднелись турнирные столы, на дальнем лежало что-то похожее на человеческий палец.

Я отошел от окна и нервно облизал губы.

Все, хватит. Пройдусь до дома пешком, проветрю голову.

Парк жил шумом аттракционов, детскими голосами, из палаток зазывали: «Пострелять не хотите?», «Выиграйте панду!». Возможно, через месяц к ним присоединится и мой голос. Я представил себя с сумкой-кошельком на животе и скривился.

Над плацем парили воздушные шары, синие, красные, зеленые, ядовито-черные… Я моргнул. Померещилось. Все празднично и пестро: намечалось какое-то мероприятие. Здесь тоже пахло скошенной травой, но уже не так сладко, а с едва уловимой гнильцой.

Обогнув мертвую тушу колеса обозрения, на демонтаж которой не могли найти денег, я зашагал между рябинами и грецкими орехами к ржавой калитке.

Со скамейки поднялся алкаш с отекшим помятым лицом.

– Ноу проблем? – спросил минуту назад кемаривший зюзя.

На вид ему было от тридцати до сорока; спортивный костюм, сандалии.

– Никаких, – ответил я, собираясь пройти мимо.

Он встал и перегородил дорогу. Рукава мастерки были закатаны по локоть. Меня насторожил злой туманный взгляд и синие татуировки на руках – не просто безобидный алкаш, а бывший зэк.

– Раша тюрьма, – сказал он, убого изображая иностранца, затем ткнул себя в грудь. – Марокко.

Какое на хер Марокко, подумал я, но только вяло кивнул и попытался его обойти.

Не удалось. Я остановился в шаге от зэка. Между нами висело кислое облако красноречивых ароматов. Правую руку он держал в кармане мастерки. Выкидуха или кастет – твердило воображение. Ноу проблем? Как же…

– Смок? – спросил он.

– Нет, – ответил я, чувствуя себя погано, униженно, готовый сорваться с места и побежать, как Пират десять минут назад… Меня сдерживал стыд, а еще этот прищур, недовольный рот, рыбьи глаза.

– Мани? Гив ми мани.

Вот на хрен весь этот цирк? Или костистый зэк – тонкий психолог? Потому что его дурацкий английский для начинающих действительно пугал.

– Нет… – промямлил я.

С левым глазом «марокканца» было что-то не так. Он стал подергиваться, оплывать.

На лавке лежала кепка. Я перевел взгляд на нее, зэк тоже, и тогда я рванул. Проскочил справа, целясь в калитку.

– Э-э, сучара!

Он не побежал, я понял это по окрику. Фак ю, петух.

– Сюда-а…

Голос оборвался, неправильно, жутковато.

Я обернулся на бегу.

Зэк стоял ко мне спиной.

А затем повернулся. Но не так, как сделал бы любой человек, а… продавился в обратную сторону, сложился и раскрылся, точно ширма из плоти, и теперь смотрел на меня. Лицо колебалось, словно мембрана звуковой колонки при сильных басах. Что-то выползало из ноздрей, черные точки, которые кружили над головой.

Осы.

Пожалуйста… что это… почему…

Зэк открыл рот:

– Шуудан хургэгч ойр!

Я бросился прочь. Не смотреть. Не оглядываться. Бежать, бежать, бежать.

Остановился я только у очистной станции, в пяти минутах ходьбы от дома.


Дома я поклялся себе, что больше не испугаюсь всякой пьяной мрази. Баста! В следующий раз не убегу от надуманных страхов, не доведу мозг до режима галлюцинаций.

Мамы не было: отрабатывала за плюс один выходной к прошедшему празднику. Я выпил две кружки крепкого чая и немного успокоился. Лежал на диване и размышлял на фоне телевизионного шума.

С Пиратом я еще потолкую. Забытый им альбом – повод, но главное… что? Проклятие «Монгол Шуудан»? Адрес на конверте? Задница Насти? Пластичные амазонки, азиатские манекенщицы…

Я замотал головой, отгоняя навеянные полудремой образы.

Слишком много Монголии. Марки, работа отца, Настя… Она сказала, что отчим привез ее маму из какого-то улуса, аласа или чего-то еще, значит, Пират тоже был в Монголии… по работе? С моим отцом?

Я провалился в сон, тут же вынырнул. Час дня, а меня рубит. Непорядок. Я подгреб ступней мобильный и зашел в Сеть (ломало садиться за ноутбук).

Монгольские боги, монгольские демоны…

Начал я с местной нечисти. Чутгуров, как подсказал «Гугл». Чутгурами называли и злых демонов (мам, шолмос, алмас, ад), и души шаманов, и их духов-помощников (онгонов). Онгонами могли быть усмиренные сильным шаманом савдаки, духи гор и лесов. На водоемах хозяйничали лусы. Рассерженные лусы и савдаки могли причинить человеку зло: утащить к себе, вызвать наваждение, наслать болезнь. Их задабривали подношениями: молоком, чаем, пищей, хорошей песней. В старину монголы не ловили рыбу и не охотились на оленей, потому что на олене ездил Хангай-эзэн, повелитель духов местности.

Будучи в подчинении шамана, савдаки принимали облик маленьких животных или младенцев, вселялись или превращались в части человеческого тела: голову, руку, ногу. Демоны проникали в тела своих жертв, насылали кошмары. После смерти шаман сам становился духом местности, самые сильные сохраняли своих онгонов.

Злые духи могли быть везде. «Где бог, там и черт», – говорили монголы. Бурхант газар чѳтгѳр байдаг л юм.

Природному знанию шамана противопоставлялось книжное знание лам. Под знаменами желтой веры ламы сражались с черными шаманами, с грозными бурханами (божествами), демонами – и, разумеется, побеждали.

За стеной сосед, мент, кричал, что выпотрошит свою сожительницу. Женщина визжала.

Я сходил на кухню и вернулся с кружкой чая.

Рядом с колдунами и демонами в местной культуре уживались ребята второго эшелона, низшей мифологии. Буг, тикающий демон, квартирующий в забытых вещах. Галын бурхан, божество огня, которого оберегали от чужаков и кормили жиром. Мангас, многоголовое черное чудище. Шулмус, ведьма-оборотень, соблазняющая людей в более презентабельном образе. Или демоническая мам, голая, поросшая шерстью ведьма с черными отвислыми грудями, которые она забрасывала на плечи, когда гналась за очередным одиноким мужчиной, путешествующим по монгольской степи. Мам, в которой часто видели грозную буддийскую богиню Балдан-Лхамо, могла родить от человека, но, если ее бросали, – разрывала ребенка на куски…

Я отложил телефон и закрыл глаза. Темная фигура в углу, которую я воспринимал как своего отца, сказала: «Беги», а я ответил: «Не буду» – и открыл глаза.

На подлокотнике дивана лежал конверт с марками. Я не помнил, доставал ли его из сумки.

– Ты конченая, грязная, – шептал за стеной сосед, и я почему-то его слышал. – Видишь, что у тебя внутри?

Женщина не отвечала.

Я снова отключился и увидел Настю между своих ног. Она раскладывала на моем животе карты с алой «рубашкой», облизывала губы и качала головой. Кружевное белье на ней тоже было алым.

Проснулся я на кровати. В окно спальни затекал уставший свет фонарей. На груди лежал мобильный, в строке поиска набрано: «Монгольские порноактрисы». Я удалил запрос, буква за буквой, затем сходил в туалет и сделал так, чтобы думать о Насте без болезненного напряжения.

Попытался продолжить чтение, но слова, сливаясь, теряли смысл. Превращались во что-то новое, пугающее. Громко ухали настенные часы, внутри дребезжало.

– Когда вы уходите, – говорил мужской голос самовольно открывшегося рекламного окна, – мама расчесывает волосы медным клювом.

Мам или мама?

Что… какая разница…

Я погасил экран телефона и не раздеваясь полез под одеяло. На пол что-то спланировало. Грязно-белое, прямоугольное…

Ночью мне снилось, что я лежу в одинокой монгольской степи, где высоко в горах рождаются реки и песни мертвых, а сверху лежит Настя. Обнаженная, властная, с черными грудями, вонзающимися в мои ребра острыми алыми сосками. Она лизала мою шею, плечо, и там, где оставалась ее слюна, вырастали черные жесткие волосы.


Проснувшись окончательно, я смутно помнил, что мама ушла – несчастный случай на работе, чьи-то поминки.

За окном под шторкой тумана лениво всходило воскресное утро.

Я заварил чай, добавил молоко и позвонил Насте.

– Батагов, ты меня преследуешь?

– Нет, я… Вчера ты сказала про черную метку…

– Ты серьезно?

– Угу.

– Бугу!.. Ладно, – смягчилась Настя. – Но если ты потом пригласишь меня на свидание, я разочаруюсь.

Это значило: пригласи меня? Или нет? О женских хитростях, намеках, полунамеках я знал лишь одно – они существуют. Как и больные диабетом. Но как опознать их в толпе?

– Та-ак, что там отчим говорил… Ага…

В динамике стих шум льющейся из крана воды. Я представил ее в ванной: запотевшее зеркало, запотевшие полузакрытые глаза, руку, спускающуюся по бледному пологу…

– Если вкратце, то марки накликают смерть на того, кому их отправили. Это как послать бомбу с таймером. Есть определенный срок, кажется, две недели – столько требовалось конным гонцам, чтобы доставить письмо с одного конца Монгольской империи в другой. Если вернуть марки обратно в указанный срок, то проклятие перекинется на отправителя. Как-то так. Или немного по-другому – не бомба, а маячок, на который придет чутгур, черт.

Чутгур… Слово перевернулось в моей голове, будто противотанковый еж.

– А если не вкратце?

– Тогда не помню. Батагов, у тебя что-то случилось?

Я попытался собрать странности вчерашнего дня.

– Не знаю.

– Перед экзаменами с ума сходишь? Или все-таки свидание?

И почему я подумал, что она прикусила нижнюю губу?

– Что делать, если получил дурные марки? – спросил я.

Настя усмехнулась.

– Избавься от них, сожги там, не знаю, пошли своему врагу. Или попробуй погасить.

– Погасить? Это когда печать на почте ставят?

– Ага.

– Я-асно, – протянул я. – А откуда ты все это знаешь? Про духов и…

– Кто-то слушает в одно ухо, – весело ответила она. – Забыл, откуда я?

– Но ты ведь была крохой, когда…

– Да понятно. Отчим не утруждал себя рассказами о моей родине, единственное, о чем трепался без умолку, – это марки. Но многое мне рассказала мама… в снах. – Из голоса Насти исчезли нотки веселья. – Веришь снам?

Я вспомнил вчерашний сон. Черные как смола прелести Насти.

– Наверное…

Я вдруг поймал себя на мысли, что мы разговариваем уже третий раз за два дня. Не просто «привет», «пока», «какая следующая пара?», а по-настоящему.

– С гашением это я сама сочинила… Извини, Батагов, на домашний звонят.

Я не слышал никакого звонка. Сказал «спасибо» и сбросил.

Сидел, откинувшись в кресле, за письменным столом и думал, что делать дальше. Завтра на пары, а я не готов к тесту по высшей математике.

Поднял крышку ноутбука. Внутри лежал конверт. Я взял его, сходил в прихожую и положил в сумку. Вернувшись за стол, ввел в поисковик «Монгол Шуудан» и стал читать.

Одна из самых старых почтовых служб в мире. Исток – в тринадцатом веке, создатель – третий сын Чингисхана. Конные курьеры, степь, ямские станции, эстафеты. Татаро-монгольские захватчики, Русь, почтовые дороги, распад Золотой Орды. Дальше. Девятнадцатый век, русские купцы, тюки с газетами и письмами. Дальше. Народная революция, помощь России, возрождение монгольской почты, МНР, первые местные марки. Серию миниатюр с буддийским символом Элдэв-очир печатали в Шанхае. Надпись «Монгол Шуудан» появилась в сорок третьем году. Через три года издали первые памятные марки, через восемь – первую монгольскую марку с портретом Ленина, через восемнадцать – первый сувенирный блок.

Я покрутился на кресле. Чтоб я так рефераты готовил.

До развала народной республики отпечатали уйму марок, посвященных успехам Союза на космической ниве, монгольско-советской дружбе, Ильичу и другим темам.

А еще несколько бракованных дурных марок, подумал я.

В две тысячи третьем компания «Монгол Шуудан» стала официальным государственным оператором почтовой связи…

И тут мои мысли прорвало: мертвый отец, проклятие, шаманы, духи-основатели, конверт, марки, пошли своему врагу, ужас в глазах Пирата… Пират… Черт! Ах ты паскуда!

Обувшись, я выскочил на лестничную площадку. Вернулся, глянул в зеркало, чтобы отвадить несчастье (глупость, но хуже не будет), схватил сумку, закрыл замок.

Из тамбура напротив пятился раком сосед-мент. Он тащил объемный пакет для строительного мусора, который не давал закрыться двери. На соседе была васильковая служебная рубашка, надетая шиворот-навыворот, и влажные плавательные шорты. На правой икре краснела рана или след от укуса. Я не видел его лица, только всклокоченные волосы и пунцовое ухо. Он выволок мешок из тамбура, уперся руками в колени, пробормотал: «Воскресенье, грешно убираться, но столько грязи», взялся за ручки-веревки и потянул – к лифту или мусоропроводу.

Неожиданно его левая рука вскинулась и потянулась в мою сторону, безумно шевеля пальцами. Сосед даже не повернул голову, словно понятия не имел о проделке конечности.

Мое обещание не убегать протянуло меньше суток.


Я следил за беседкой шахматно-шашечного клуба из-за теннисных кортов. Когда коллекционеры словно по команде стали собирать вещи, Пират запихал в сумку альбомы и поплелся за двумя пенсионерами.

Я шел по параллельной аллее, оборачиваясь на беззвучно скалившуюся шавку, что крутилась неподалеку последние два часа. С нижней челюсти псины свисали нити зеленой слюны.

Миновав калитку, пенсионеры свернули направо, к автобусной остановке. Отчим Насти поозирался и двинул налево.

За однополосной дорогой к парку подступали бесчисленные склады и автосервисы. Улица была пуста. Я вышел из тени ореха и ускорил шаг – лучшего места для беседы с Пиратом не найти.

Шавка ткнулась мне в ногу и немного прикусила, словно пробовала. Я вскрикнул, развернулся и пнул ее в бок. Пес отскочил, по-прежнему без какого-либо звука – лая, скулежа, шума дыхания, – и щелкнул пастью. Он вперил в меня красные гноящиеся глазки, затем бросился за Пиратом.

Тот заметил слежку, а теперь и погоню и прихрамывая побежал через дорогу. Следом шавка. Замыкал я.

За крайними складами возвышалось заброшенное здание бывшего лампового завода. На пустыре горбились кучи песка, щебня и строительного мусора. Отчим Насти – возможно, убийца моего отца – скрылся за самой высокой.

– Чего тебе надо?! – закричал он, когда я его догнал.

Псина куда-то делась.

– Здесь ваш адрес и фамилия. – Я потряс конвертом. – Это вы послали их моему отцу!

– Почему ты принес их? Ты его видел?

– Кого?

– Шуудан хургэгч, почтальона…

Он пятился. Я наступал.

– Рассказывай!

– Что… – Отчим Насти выглядел неважно: потный, бледный, трясущийся. – Что…

– Все рассказывай!

Его взгляд остановился на конверте. Кажется, теперь он узнал его.

– Слишком поздно! – Между губами Пирата вибрировали белесые нити. – Нельзя вернуть смерть! Срок вышел!

Он споткнулся о кусок трубы и повалился на песочную гору, едва не распоров ладонь об осколки водочной бутылки.

Я надвигался. Рок. Возмездие. Или перепуганный, непонимающий, злой третьекурсник машиностроительного факультета.

– Конверт… Твой отец видел марки?

– Нет, его открыл я.

Он бессильно сполз по склону, куда пытался забраться на четвереньках задом наперед.

– Хорошо, хорошо… Только убери их… Обещай, что уйдешь после того, как я расскажу.

– Хрен тебе, а не обещание.

Я навис над ним, и конверт с марками был моим клинком. В пролежнях между завалами сгущались тени.

– Что ты хочешь услышать? Что я работал с твоим отцом? Что он встретил другую женщину? Что я тоже ее любил, но она выбрала его? Что она забеременела, а он бросил ее и вернулся к вам? Что я забрал ее с Навчаа?..

– С кем?

– Так звали малютку, Настю… «Лист» по-монгольски… – Он заплакал, некрасиво, жалко. – Надо было остаться с ней в Монголии, нельзя было возвращаться в этот дом, где… Она увидела твоего отца и сломалась… Она перестала со мной разговаривать, даже на дочь не смотрела… – Пират посмотрел на меня с ненавистью и выхаркал слова: – Да, это я послал твоему отцу марки! Я ненавидел его! Но это она убила его, раз конверт запечатан… вошла духом, отравила собой… Они оба умерли!

– Значит… Настя – моя сводная сестра?

– Чего тебе еще надо?! – закричал он. С вершины кучи сыпались темные комья.

– Ты хотел убить моего отца! – Я швырнул в него конверт и поднял горлышко разбитой бутылки, точно не зная, что собираюсь сделать. Ударить его? Убить?

– Нет! Они не мои! – заверещал отчим Насти. – Не он вернул их! Так не считается!

Он смотрел не на меня.

На шавку, стоящую на вершине горы.

На песок, шевелящийся выше и справа. Выше и слева. Между ног.

Глаз Пирата выкатился.

– Нет… нет…

Из песка выкопалась рука. Короткий, синий от тюремных наколок удав подползал к лежащему на спине человеку.

Я выронил розочку и шагнул назад.

Барханчик левее головы отчима Насти провалился внутрь, родив голую ступню, затем голень, оканчивающуюся серой бахромой из кожи и мышц. Обрубок извивался, будто не мог определиться с направлением. Я узнал след от зубов на икре, а потом меня вырвало.

Кто-то позвал Пирата по имени. Кто-то со степным ветром в глотке.

Отчим Насти перестал метаться взглядом между частями человеческих тел, которые выбрались из песка, и с мольбой в глазах посмотрел на меня.

– Помоги…

Продолжая пятиться, я сплевывал кислые сгустки.

Кто-то приближался.

– Кто? – спросил я одними губами.

– Почтальон, – ответил он. – Мертвец. Шама…

Песчаный холмик между ног Пирата вдруг взорвался серым облаком, из которого выпрыгнула другая татуированная рука вчерашнего зэка.

Она впилась Пирату в лицо. Тот заверещал, судорожно, беззвучно, будто подражая псине, которая теперь спускалась по насыпи с головой очкарика в зубах. Рот нумизмата открывался и закрывался.

Я чувствовал, как отмирает мое лицо, кожа и мышцы, а под ними огненными петлями пляшет страх. Беги, сказал я себе, но вместо этого перестал отходить назад. Вбил ноги в землю и мусор: солдат Урфина Джюса, на которого не хватило порошка.

Из-за горы гравия появилась изломанная фигура.

За пустырем тянулись бурые вены железнодорожной колеи. Я видел их сквозь приближающегося призрака. На костюме шамана был изображен человеческий скелет, между ребер и костей пестрели лоскутки, ленточки, мешочки, камни. Воздух звенел от дрожи колокольчиков, пришитых к наконечникам стрел и трубочек. Они спугнули накинувшихся на Пирата духов-помощников: руки и нога отползли от содрогающегося тела и соединились в треугольник, в центр которого собака опустила голову очкарика.

Из носа и рта призрака сочилась кровь. Из глаз тоже, черных, злых. Когти на длинных руках росли наружу – кривые стальные крючки. На плече болталась старая кожаная сумка, распухшая и потертая. Сумка шевелилась. За чутгуром на веревке волочился череп лошади.

Почтальон посмотрел на меня, а потом налетел на Пирата и обволок его серым, пыльным, воющим. С лица Пирата слетела повязка, и на долю секунды я увидел второй глаз – красный, дерганый, дикий.

Я чувствовал себя ребенком, барахтающимся в водном шаре. Пытался встать на ноги, но не мог.

Это все морок, насланные кошмары…

Ко мне полз треугольник из кусков разных людей. Оторванная голова нумизмата смотрела через треснувшие стекла очков, дужки которых запихнули в глазницы.

Я запел первое, что пришло в голову: «Верит в глупые сны до сих пор детвора, жаль, что я к этим снам не причастен…»

Савдаки остановились. Лицо очкарика сморщилось.

Я попробовал пошевелиться, и у меня получилось. Сделал шаг, второй, третий, не спуская взгляда ни с трупного конструктора, ни с почтальона-призрака, который, словно гигантская личинка, закапывался в песок вместе со своей добычей, наполовину упрятанной в сумку.

Я пел.

Пел и отступал.

Единственное, что могло меня утешить, – делал я это медленно. И даже когда повернулся спиной к пустырю, не побежал.


Джип цвета хаки, огромный, сердитый, замер напротив подъезда Насти. Хлопнула дверца, и по ступенькам поднялся здоровенный детина с монолитом бритой головы и шеи. Таким не кричат: «Не впадлу трахать ее после меня?»

– Ты к кому? – ткнул вопросом, будто ножом, бритоголовый, архаичный, неуместный в сегодняшнем дне, как и альбомы с марками.

– Ни к кому, – ответил я, внутри все дрожало.

Он глянул на конверт в моей руке, который я бросил под ноги Пирату, но после нашел в сумке.

– Почтальон, что ли?

Я не успел ответить. Хахаль Насти хрюкнул-усмехнулся и повернулся к домофону. Набрал код и зашел. С металлическим вздохом захлопнулась дверь.

Я посмотрел на внедорожник, на оставленное опущенным на два пальца окно. Проветривает, не боится.

Если зачеркнуть старый адрес и написать новый, затем подойти к джипу и протолкнуть конверт в салон…

Или сжечь, как советовала Настя?

Пыльно выл ветер. Я стоял под козырьком дома, в котором провел первые годы жизни, глядя то на машину, то на карман ветровки с зажигалкой. Машина. Карман. Машина. Карман.

Вскоре взгляд остановился.


Российско-монгольскую границу я пересек в канун Нового года – цагаан сар.

Разрешение на въезд стоило десять долларов. Билет в Улан-Батор – немного дороже, но деньги у меня были. Я начинал работать, как только ступал на землю из машины, автобуса, поезда; брался за все подряд – на переезды и жизнь хватало.

По вагонам прошли пограничники и таможенники, поезд тронулся.

Из пустого купе я вышел в коридор. Станцию Наушки уволакивало в сторону, огни уменьшались, бледнели.

– Куда едете? – спросил монгол на сносном русском. Он ехал в соседнем купе.

– В Улан-Батор, – ответил я.

– В гости? Работать?

– По делам.

Монгол положил руки на подоконный поручень, обратил лицо к черному стеклу и кивнул:

– С Новым годом.

Я сдержался, чтобы не ответить на монгольском, поздравить с Белым месяцем.

– И вас.

Левая рука монгола потянулась ко мне. Попутчик смотрел в окно.

Пальцы шарили в воздухе. Мизинец расцарапал ладонь до крови.

Я шагнул в купе и закрыл дверь на защелку.

Руки-змеи, лица-маски – это цветочки.

В дверь застучали.

Или не цветочки? Вблизи монгольских лесов и гор савдаки становятся сильнее? Вдалеке от хозяина они были лишь злобными зверьками, способными покусать, но не убить. А почтальона, шуудан хургэгч, прежде чем сменить направление, я увел далеко. Во всяком случае, надеялся на это.

Удары не прекращались.

Сжимая в руке ритуальный нож, за который я выложил месячную зарплату маляра, но не был уверен в нем ни на миллиметр заостренной верблюжьей кости, я приоткрыл дверь.

– Скоро приезжаем, – сказал проводник и сунул в щель билет.

Я опустился на койку.

К черту обещания. Я только и делал, что бежал. И старался бежать в верном направлении. Я рос и умнел на бегу, учил монгольский, читал книги, собирал слухи и легенды.

Не храбрец, не охотник. В этом не было необходимости: охотились за мной.

Почему?

Мой скудный опыт знакомства с проклятиями научил одному: проклятия – это радиация. Вернуть, передарить или отвернуться – не получится. Что делать? Работать с источником.

Вагон проталкивался сквозь ночь. Мчал по стране, где поездам мешали стада диких коз, где пустыню Гоби топтали копыта верблюдов, где по-прежнему чтили маршала Жукова, где когда-то работал мой отец, человек, которого я не знал.

За время перманентного бегства я кое-что выяснил. В отличие от духов-помощников почтальон довольно медлительный. Целеустремленный, но медлительный. Можно уйти в отрыв и оставить задел.

Я должен попытаться его остановить.

Потому что поступил неправильно.

Потому что почти два года не видел маму.

Потому что боюсь услышать в трубке голос сводной сестры.

Потому что должен…

Попытаться. Погасить штемпелем «Монгол Шуудан» марки, которые восемь месяцев назад нашел в почтовом ящике халупы, что снимал в убогой болгарской деревушке. Разыскать аймак, в котором жила мама Насти, любовница отца. Отправить почтальона – шамана, в руки которого некогда попали бракованные марки, – в зазеркалье, нижний мир, или найти того, кто сможет в этом помочь.

Есть разговор к одному из лам.

«Где бог, там и черт». Меня устроит обратное.

Где черт, там и бог.


Дмитрий Костюкевич

Ворожеи не оставляй в живых

Михаил остановился у обелиска с православным крестом на вершине. Синяя краска облупилась, обнажив ржавое железо. Памятник прятался среди берез, росших вдоль трассы. В грязной пол-литровой банке у подножия застыли искусственные выцветшие ирисы. Внимание привлекла фотография на памятнике. Мужчина, погибший на дороге, был запечатлен спиной. Вместо хмурого лица – плешивый затылок и ссутуленные плечи.

– Сырыми костями пахнет, – сказала Алиса. Михаил не заметил, как она подошла.

По трассе промчалась фура, за ней последовала «окушка».

Порыв ветра сорвал и закружил пыльную листву.

Хмурое октябрьское утро и впрямь пахло сырыми костями.

– Это она, – прошептала Алиса, наклонившись к обелиску. Иногда объяснение из девушки можно было выбить только кулаками, порой она включала Капитана Очевидность.

Ее настоящего имени Михаил не знал, не спрашивал. Алисой ее прозвал Артем, дурак, веривший, что не все ведьмы злые. От героини Кэрролла в девушке было только сознание, настроенное на волну Страны чудес. Столбик термометра держался около нуля, а на ней не было ничего, кроме короткого белого платья без рукавов, не скрывавшего синяки и шрамы на руках и бедрах.

Алиса дотронулась до фотографии и тут же отдернула пальцы. Черты лица исказила боль, но прошло несколько секунд, и они приняли привычное отстраненное выражение. Алиса спряталась за длинными белыми волосами, отгородившись от злого и страшного мира.

«Я в домике, меня нет», как говорила Ириска, опуская вьющиеся локоны на лукавые глазки. Воспоминание оставило во рту привкус горечи. Не похожа Алиса на его дочку, ничуть не похожа.

– Идем, – сказал он.

Они продолжили путь вдоль трассы Москва – Урал. «Калину» Михаил оставил на проселочной дороге метрах в пятистах от съезда с трассы в город Н… Вадим Николаевич остался в машине. Старик сильно сдал в последние дни: не прекращавшаяся уже третий месяц охота на ведьму давала себя знать.

Ворожеи не оставляй в живых.

Михаил столько раз слышал эту фразу в кино, что она, как и прочие затертые цитаты из Библии, утратила для него свою суть.

Еще год назад он вместе с Ириской читал Пратчетта. Вместе с дочкой смеялся над проделками вещих сестричек, смущаясь, пропускал остроты Гиты Ягг. Удивлялся чудесам Незримого Университета и с грустью поглядывал на дочку, стоило Смерти заговорить заглавными буквами. Читал Пратчетта, а должен был «Ведьм» Роальда Даля.

– Пап, давай нарисуем цвет волшебства, – попросила Ириска вечером, когда зло подкралось к дачному домику, где они проводили лето.

Томный июньский вечер, сладкий, как пенки от клубничного варенья, разлился по дачному поселку. В соседнем лесу отсчитывала чьи-то годы кукушка.

– Октариновый, октариновый, – шептала под нос Ириска, сидя на открытой веранде за шатким столиком. Девочка макала кисточку в новые акварельки, высунув от усердия кончик языка, заглядывая в книгу «Шляпа, полная небес». На альбомном листе змеились фиолетовые стебли, распускались сиренево-желтые цветы. Рисунок напоминал шедевр закинувшегося «маркой» авангардиста.

Михаил поцеловал дочку в теплую макушку и пошел в дом готовить ужин. Минут через двадцать услышал, что Ириска разговаривает с какой-то женщиной, должно быть, тетя Лида пришла спросить что-то по хозяйству. Михаил не вышел поздороваться, не хотел, чтобы пенсионерка с притворным сочувствием расспрашивала о бывшей жене. Он вышел на веранду, только когда высыпал на сковороду нарезанный соломкой картофель. Ириски за столом не было. Он ее позвал, дочка не ответила. Михаил вернулся в дом. Он не беспокоился, мало ли, в туалет пошла (деревянный «домик» стоял на другом конце участка) или к тете Лиде, та часто угощала Ириску конфетами. Михаил дожарил картофель, залил яйцами, посыпал зеленым луком.

– Вещая сестричка, пошли есть, – позвал Михаил, уверенный, что Ириска уже вернулась.

На улице совсем стемнело. Он вышел на веранду – никого, прошел по огороду до туалета – пусто. Тревога начала перерастать в панику. Михаил пошел к соседке.

В доме у тети Лиды свет не горел. Михаил постучал, позвал. Никто не ответил. Он открыл дверь, из комнаты повеяло холодом. Нащупав выключатель, Михаил включил свет. Тетя Лида сидела за обеденным столом, по мертвому, искаженному ужасом лицу ползали земляные черви.

Ириску нашли через два дня в лесу, со следами человеческих зубов на обглоданных костях.

Следователь сказал, что она была жива, когда ее ели. Он был младше Михаила. Лет двадцать пять – тридцать. Если это было и не первое его дело, то одно из первых. Служба еще не наложила на его лицо отпечаток сурового равнодушия.

– Зови меня Артем, – сказал следователь, запер дверь кабинета, нервно закурил и рассказал, кого подозревает в убийствах.

Ведьма.

Слово повисло в сигаретном дыму.

Михаил готов был дать следователю в морду, подумав, что это какой-то жестокий полицейский юмор. И врезал бы, если бы не оцепенение, сковавшее его после похорон. Артем говорил что-то о пропавших в городе детях и свидетелях, видевших женщину с рыжей косой, доходившей почти до икр. Михаил не прислушивался. В голове звучал крик бывшей жены, вспомнившей о дочери, только когда та умерла. Яна обвиняла его в смерти Ириски, называла убийцей. Захлебываясь рыданиями, вырывалась из рук любовника. Крики гулко отдавались в стенах церкви. Он еле сдерживался, чтобы не врезать по ее раскрасневшемуся, мокрому от слез лицу. Ему хотелось наорать, обвинить ее. Это она их бросила, предала.

– Нет тела – нет дела, – нервно пошутил Артем. – Ирина первая, кого нашли. Теперь можно ту бабу рыжую прижучить.

Ирина? Какая Ирина? — не мог понять Михаил. Убили Ириску. Его дочку. Ирина – чужое имя, так звали тещу, старую стерву.

– Старичок, конечно, не от мира сего, и, если бы к другому следаку привязался, его бы в дурку сдали. Не веришь? Я и сам не верил, пока… впрочем, ладно, – Артем все говорил и говорил.

Рассказывал о старике, повадившемся ходить в РОВД, когда начали пропадать дети. Артем его тогда приметил – мало ли извращенцев в городе. Думал, что потянуло деда на детей не просто так.

– Ты сам с ним поговори, – следователь протянул Михаилу клочок бумажки с выведенным округлым почерком именем – Вадим Николаевич Вый. На обороте – номер телефона и адрес.

Перед глазами расплывались октариновые круги, в ушах звенело.

Ты ее убил, козел!

Стоило Михаилу закрыть глаза, как он видел руку с черными жесткими волосками на толстых пальцах. Священник бросал горсть песка на белое кружевное покрывало.

Прах к праху.

Под покрывалом лежало истерзанное тело его дочери.

Видение захватывало, не давало спать. Михаил согласился поехать к старику, лишь бы не возвращаться в опустевшую квартиру.

Ворожеи не оставляй в живых.

Чем больше он узнавал, тем больший смысл обретали эти слова.

Минуло три месяца с тех пор, как он, заперев квартиру, с головой ушел в охоту на ведьму, метавшуюся по стране, в каждом городе оставляя обглоданные детские кости. Он быстро понял, что не сможет спасти всех, быстрее только осознал, что живым ему домой не вернуться. Все, чего он хотел, – отомстить за Ириску.

На полу в пустой квартире пылились оторванные от корешка черные глянцевые обложки и обрывки страниц с приключениями вещих сестричек.


Слева за лесополосой виднелся серый высокий забор, за ним – хмурые корпуса фабрики игрушек. Справа по дороге проносились легковушки и газельки, ползли междугородние автобусы и фуры. Ни одна машина не свернула в город, некоторые притормаживали, включали поворотные огни, но, простояв несколько секунд, продолжали путь вперед. Ни одна машина не выехала из города.

Чары, не пускавшие в Н… незваных гостей, дали о себе знать, едва Михаил сделал шаг с обочины трассы на дорогу, ведущую в город. Воздух загустел. В костях и суставах появился зуд. Возникло желание развернуться и бежать без оглядки. Если бы не Алиса, он бы так и поступил. Девушка подошла к нему и взяла за руку, уверенно свернула к городу, увлекая Михаила за собой. Ее босые ступни бесшумно ступали по щербатому асфальту. Михаил шел следом. Давление нарастало с каждым шагом. Смолк шум машин. Уши заложило, во рту появился привкус гноя. Поток ледяного ветра принес запах дыма: где-то жгли сухую листву. Дорогу заволокло серыми клубами. Зуд в костях усилился. Глаза слезились от едкого дыма, каждый вдох давался с трудом. Он крепче сжал руку Алисы. Девушка шла вперед. Михаил попытался сосредоточиться на ее ногах, скользящих во мгле. Внимательно рассматривал синяки на внутренней стороне бедер, узловатый, плохо заживший шрам на левой икре. Давление ослабло. Зуд в костях прошел. Дым рассеялся. Михаил осмотрелся вокруг. Они шли по широкой улице между высокими кирпичными заборами с ржавой колючей проволокой наверху. «Ул. Лазо, 25» – гласила синяя табличка на станции техобслуживания с противоположной стороны дороги. Они в городе, внутри кокона.

Для окружающего мира город жил обычной жизнью. Местные телеканалы и радиостанции вещали, в соцсетях публиковались посты. Только обещавшие навестить родственников в других городах жители Н… задерживались на пару дней. Некоторые дороги, ведущие в город, были перекрыты из-за ремонтных работ или крупных аварий. Другие – защищали чары. Ведьма очень постаралась, чтобы скрыть от посторонних, что происходит в Н… Это не глухая деревня, о жителях которой никто не вспомнит, а административный центр Н…ского района, по данным последней переписи, здесь проживало более пятидесяти тысяч человек.

Вадим Николаевич долго рылся в картах и потертых фолиантах, пытаясь понять, что могло заинтересовать ведьму в провинциальном городе. Выискивал сведения о древних могильниках или местах силы. Бубнил что-то о дырах и путях. Но так ничего и не нашел, поэтому теперь они шли вслепую, надеясь, что Алиса почувствует ведьму на месте.

С неба, плотно затянутого облаками, сочился скупой свет.

В городе было заметно теплее, чем в окрестностях.

Тишина. Не слышно ни гудков автомобилей, ни шума колес, ни полицейских «крякалок», ни голосов.

Посреди дороги застыли брошенные машины с распахнутыми дверцами. Михаил готов был спорить, что в домах на столах стоят тарелки с недоеденным ужином, постели разобраны ко сну, в барах и ресторанах ждут пропавших посетителей бокалы с напитками, телевизоры показывают сериалы пустым диванам, ноутбуки «булькают», когда в социальных сетях приходят сообщения.

На перекрестке у фонарного столба лежал дохлый сенбернар, скатавшаяся шерсть блестела от прошедшего прошлым вечером дождя. Чуть дальше, под колесами замершего с распахнутыми дверцами «ниссана», на мокром асфальте валялись три вороны с поднятыми вверх лапками. Михаил подошел к машине, заглянул внутрь. На заднем сиденье в автокресле лежал окоченевший труп младенца. Розовый комбинезон был разорван, из клочьев ткани торчали скрюченные пальчики. Казалось, ребенок отчаянно пытался выбраться, но ремни не пустили. На посиневшем личике застыла обиженная гримаса, чуть косящие поблекшие глаза спрашивали: почему?

– Потому что потому, все кончается на «у», – ответил Михаил, как отвечал Ириске, когда не мог найти ответ на ее вопрос.

Почему соль соленая?

Почему мальчики другие?

Почему мама меня бросила?

Почему я умерла?

Алиса обошла машину и открыла дверцу, наклонилась над автокреслом и, прежде чем Михаил успел ее остановить, дотронулась губами до лба мертвого ребенка, высунула язык и лизнула синюшную кожу.

Михаил едва подавил отвращение и желание ее ударить. Она посмотрела на него через салон автомобиля. В темных глазах – ожидание. Можно подумать, что глаза у нее карие, но Михаил знал: они темно-вишневые, как венозная кровь. Алиса отрицательно покачала головой, если ребенка и убили чары, от них уже не осталось следа.

На улице заметно потемнело. Чары набирали силу.

Алиса шла не останавливаясь. Белый силуэт среди сгущавшегося мрака. Михаил тяжело ступал следом, он не боялся ее потерять. Цепь, привязывавшая ведьму к нему, была невидима, но крепка. Стоило ему сосредоточиться, как Алиса с тревогой трогала себя за шею. На коже проступал багровый след от удавки, будто ее вытащили из петли после неудавшегося самоубийства. Надо только напоминать, что поводок он держит крепкой рукой. Михаил не забыл, что стало с Артемом, когда тот решил, что в общении с Алисой можно использовать не только кнут. Пряник дорого ему обошелся. Так же дорого, как детям, попавшим к ведьме до Гензеля и Гретель.


За мрачными громадами заводов располагался спальный район, застроенный типовыми брежневками. «Арбеково» – подсказал 2GIS. Михаил изучал карту в смартфоне, пытаясь найти короткую дорогу к центру города, не обращая внимания на трупы кошек и собак, свернувшихся клубочками, на мертвых голубей и ворон с мокрыми, тяжелыми перьями, которые валялись на тротуарах и крышах автомобилей. Он уже видел такое в Судьбино. Дохлая скотина в хлевах, птицы, кошки и собаки на размытых дорогах. Только там среди трупов домашних животных скрючились и их владельцы, в приступе кровавого безумия загрызшие друг друга. Закостеневшие тела вращали мертвыми глазами, когда они проходили мимо. Всего три дня назад, а казалось, что прошла вечность.

Начался дождь. Капли падали тяжело, будто стекали по парафиновым свечам. Михаил убрал смартфон в карман куртки, застегнул молнию до самого подбородка, заросшего жесткой щетиной. Когда он брился в последний раз? Михаил не помнил. После смерти дочери такие вещи, как бритье, чистка зубов, душ, стали неважны. Дни ползли, как полупереваренные трупы в кишечнике огромного белого червя, безразличные ко всему, кроме обжигающей агонии.

Алиса стояла у остановки общественного транспорта, изучая доску объявлений. Афиши звали окунуться в мир фальшивого веселья. На пестром плакате с рекламой бразильского цирка белые тигры сидели спиной. Спинами повернулись отечественные поп-звезды, собиравшиеся в город с концертами. На всех афишах вместо фальшивых улыбок и изображающих радость лиц – затылки.

В кино герой наверняка бы сказал: «Что за?» Михаил слишком привык к чертовщине, чтобы удивляться. Он ждал, пока Алиса скажет, чувствует она ведьму или нет. Девушка отвернулась от доски объявлений и пошла по пешеходной дорожке, перешагивая трупы птиц. Вот и ответ.

В окнах пустых квартир горел свет, вывески супермаркетов мигали и приглашали за товарами. На афишах, баннерах, рекламных щитах люди отвернулись, разглядывая что-то в исподней реальности. Их всех объединял секрет, которым они не хотели делиться. Губернатор области, обещавший краю достойную жизнь; полуобнаженная девушка, демонстрирующая модный купальник; лысый амбал, грозивший баллоном с распылителем расползавшимся в стороны крысам. Все что-то скрывали, все были «в домике».

Около полудня они вышли к площади имени Ленина в центре города – закатанному в асфальт прямоугольнику, по сторонам которого стояли дореволюционные кирпичные здания.

В центре площади была разбита клумба. Трехметровый вождь мирового пролетариата лежал у подножия подпорной стенки, уткнувшись бронзовым лицом в жухлую траву и цветы, похожие на распотрошенную цветную капусту.

Алиса подошла к клумбе, встала на колени рядом с упавшим памятником, низко склонилась к земле, белокурые волосы запутались в мертвой траве. Платье задралось, приоткрыв бледные ягодицы.

– Эй, – окликнул Алису Михаил.

Она не повернулась, лишь ниже склонила голову, прислушиваясь к чему-то.

Михаил подошел к девушке. Рядом с памятником в земле зияла яма диаметром около полуметра, рядом – невысокий холмик почвы, раскисший от дождя. Алиса посмотрела на него из-под упавших на лицо волос, глаза из темно-вишневых стали алыми, полными ярости.

След от удавки побледнел до светло-лилового. Не раздумывая Михаил ударил ее кулаком в скулу, за секунду до того, как она на него бросилась.

Подскочил, схватил за волосы, стащил с клумбы на асфальт. Алиса вырвалась, зашипела, кинулась на него, метя в глаза. Михаил увернулся, перехватил ее поперек талии, бросил на землю, врезал ногой в живот. Алиса согнулась пополам задыхаясь, протянула руку, пытаясь схватить за мокрые джинсы.

– Тварь! – закричал Михаил. – Лучшего места не нашла?!

Он пнул ее ногой, заставляя перевернуться на живот. Алиса попыталась отползти, но Михаил встал рядом на колени, схватил ее за ноги, притянул к себе и вынул из ножен на поясе охотничий нож. Навалился сверху, левой рукой перехватил ведьму за шею и с силой прижал ее лицо к асфальту, а правой – разрезал платье у нее на спине, обнажив покрытую шрамами кожу. Алиса застонала, все еще пытаясь вырваться.

– Не дергайся.

Как же он ненавидел все это, ненавидел себя, Алису, рыжую ведьму!

Его рука не дрожала, когда он сделал глубокий надрез на спине Алисы. Отвращение не накатило, когда он прижался губами к ране и начал пить кровь. Жалость и отвращение – чувства, которые он не мог себе позволить. Алиса перестала дергаться, след от удавки на ее шее потемнел до багрового, стал почти черным. Михаил оторвался от раны, чувствуя, как внутри разливается тепло. По венам заструился жидкий огонь, чуждая сила. Тыльной стороной ладони он вытер перепачканный кровью рот, напоминая себе упыря из бабушкиных рассказов.

Алиса не шевелилась, хрипло дышала, сжавшись в дрожащий комочек, из крепко зажмуренных глаз текли слезы.


– Сучка знать своего хозяина должна, если ее не бить, не учить, то она тебя слушаться не будет, – наставлял Михаила Вадим Николаевич, раскуривая вонючую «козью ножку». – Нам с той дрянью, что детей жрет, не справиться. Ее ни пуля, ни нож, ни огонь не возьмет. Клин клином вышибать надо, одну ведьму на другую натравить. – Он указал морщинистым сухим пальцем на девушку, лежавшую на полу, связанную вымоченными в отварах веревками, которые старик приготовил загодя. Путы не давали ей колдовать. В глазах нереального, как у героини анимэ, темно-вишневого цвета застыл ужас.

– Ну, чего ждешь?

Михаил поглядел на Артема, тот изучал служебный пистолет, направленный в грудь ведьмы. Такой уверенный, когда они вломились в дом, сейчас следователь явно сомневался, искоса поглядывал на старика, наверняка думал о том, что они совершили ошибку, что вся эта история с ведьмой – бред. Верил и не верил записям с камер видеонаблюдения, на которых женщина с рыжей косой растворялась в воздухе, держа на руках похищенных детей. Они несколько раз пересматривали ролик, где ведьма превратила в пса прохожего, остановившегося, когда она околдовывала девочку лет восьми рядом с супермаркетом. У Михаила мурашки побежали по коже, когда они через пару дней приехали на место похищения. Пес, ободранный и тощий, так и кружился у входа в супермаркет, поскуливая и заглядывая в глаза прохожим.

– За дочку отомстить хочешь? Ты не гляди, что молодая да пригожая, думаешь, силу свою она откуда берет? Если не детей жрет, то жертвы кровавые приносит, – прошамкал Вадим Николаевич, подавая Михаилу узкий ремешок из сырой кожи. На нем черной тушью были намалеваны надписи на старославянском. Михаил попытался прочитать, но смысл ускользал, буквы расплывались перед глазами.

– Петля ведьму воле твоей подчинит, тенетами невидимыми привяжет, а кровь порвать их не даст.

Михаил накинул ремешок на шею девушки и затянул. Она начала задыхаться, царапать связанными руками впившуюся в плоть сырую кожу, ремешок врастал в ее мышцы, пока на шее не осталась только черная полоса.

– Теперь кровь.

Нож Михаил доставал как во сне. Делая надрез над ключицей ведьмы, он старался не обращать внимания на мольбы и стоны. Ее кровь по вкусу напоминала кокосовую воду.

– Ее еще трахнуть надо. – Старик осклабился, слюнявые тонкие губы раскрылись, обнажив кривые желтые зубы. Было в этом Вадиме Николаевиче что-то мерзкое. Вроде старик как старик. На почти лысом черепе – коричневые пятна, кожа на шее висит щетинистой складкой. Но глаза его были глазами блудодея с яркими живыми зрачками.

– Я не насильник, – сказал Михаил, сплюнув кровь.

Вадим Николаевич, пожав плечами, добавил:

– Пока ты тут Муму дрочишь, ведьма еще чью-то дочку жрет. Трахнуть, говорю, ее надо, волю сломать, чтоб как собака тебе служила. А надо – значит, трахай. Ты ту суку сам не убьешь. Инквизиторы такие резвые были потому, что баб простых жгли, если бы им хоть одна настоящая ведьма попалась, то костры их кости бы глодали. Ты рыжую ведьму не убьешь, а она может, – старик показал «козьей ножкой» на девушку, – но заставить надо.

Пальцы дрожали, когда Михаил расстегивал пряжку ремня и молнию на джинсах. Артем вышел из комнаты с перекосившимся лицом.

От отвращения к себе хотелось блевать. Но старик был прав: поздно поворачивать назад. Нет больше Ириски, которая могла спросить:

– Папа, почему ты сделал тете больно?


Кровь приходилось пить не реже чем раз в два-три дня, иначе заклятие ослабевало. Каждый раз Алиса сопротивлялась, чтобы ее усмирить, Михаил использовал силу, ненавидел себя за это, презирал, но напоминал себе: только так он сможет отомстить за дочь.

Следователь жалел Алису, промывал ее раны и смазывал мазью синяки. В конце концов доброта его сгубила.

Неделю назад, когда они решили заночевать в заброшенной деревне, Алиса учуяла след ведьмы – и впрямь как собака. Но они снова опоздали. Как бы они ни спешили, всегда отставали на шаг. Надо было решать, что делать дальше.

Вадим Николаевич беспокойно тер сухие ладони, бормоча что-то себе под нос. Вечер переходил в ночь, со старого погоста слышалось чавканье и треск ломаемой древесины. Старик ходил из угла в угол, то садился на продавленный диван, то шаркал к низкому окошку, то замахивался на Алису. Артем курил, стряхивая пепел на пол. Михаил просматривал ленты новостей, сигнал был слабый, страницы грузились по несколько минут. Ничего. Ведьма как сквозь землю провалилась. Возможно, почувствовала, что ее преследуют?

– Не поняла она ничего, – сказал Вадим Николаевич, словно прочел его мысли, – не до того ей, к цели своей она уже близко, силу накопленную зря расходовать боится. Брось тыкалку свою, пойдем посмотрим, что на погосте делается.

Михаил со стариком вышли во двор, Артем остался в доме с Алисой, отговорился головной болью.

На погосте два медведя разрывали могилу, на земле в глубоких бороздах от когтей валялись переломанные кости, разбитые крышки гробов, поваленные кресты. Звери не обращали на людей внимания, продолжали рыть.

– Ее работа. Дыру ищет, да нащупать пока не может. Помощников подбирает. Беда будет, Миша, если мы ее не поймаем.

Послышалось, или голос старика дрожал от страха?

– Идем, нечего нам тут делать, опоздали мы.

Когда они вернулись в дом, Алисы внутри не было, а Артем, корчась на полу, хватался за кровавое месиво на месте мошонки.

Старик присел рядом со следователем, погладил по мокрым от пота волосам, проговорил:

– Ничего, не ссы, бабу тебе найдем без манды, но работящую.

Артем улыбнулся посиневшими губами и умер.

Михаил нашел Алису за домом, она лежала в траве, царапая шею скрюченными пальцами, глаза лезли из орбит, воздух с хрипами входил в сдавленное невидимой удавкой горло. Дать бы суке задохнуться! Но он ослабил мысленный поводок: убить ее Михаил всегда успеет, а сможет ли без нее отомстить рыжей ведьме – вопрос.

Утром Алиса почувствовала след.


– Что там? – спросил Михаил, вглядываясь во тьму, заливавшую яму рядом с поверженным памятником. Он включил фонарик на смартфоне, посветил вниз. Луч выхватил неровные стенки и капли дождя. Дна было не видно. Алиса встала на четвереньки и осторожно, боясь потревожить свежие ушибы и раны, подползла к яме. Окровавленными пальцами схватилась за края. В вишневых глазах больше не было злобы – только страх. Она зажмурилась, отключаясь от всего, что могло помешать уловить следы чар. Октариновые нитки, сказала бы Ириска.

Несколько минут ведьма не шевелилась, лишь пальцы все глубже утопали в грязи. На скуле у нее набух синяк, царапины на щеке сочились сукровицей. Внезапно девушка дернулась всем телом, вскрикнула, отпрянула от ямы и быстро отползла обратно на асфальт.

Из дыры потянуло холодом, запахом разрытой земли и тухлого мяса.

Не найдя слов, Алиса дала Михаилу почувствовать.

Красный свет звал его за собой, под землю, сквозь ледяные реки, сквозь камни. Глубже, ниже. Михаил рыл землю руками. На пальцах стерлось мясо. Сточились кости, но он рыл и рыл. Грыз, глотал. Земля вываливалась из его разорванного живота. Он рыл дальше.

Дождь бил по раскрытым глазам, стекал по лицу, обращенному к цинковому небу. Сознание возвращалось к Михаилу медленно, во рту он все еще чувствовал привкус сырой земли, ноздри будто были забиты почвой, в желудке извивались проглоченные черви. Он лежал на спине, Алиса сидела рядом, укрывшись за мокрыми волосами.

– Нам надо на вокзал, туда пришел поезд, – сказала девушка, будто ничего не произошло.

Сил спросить, зачем им поезд, не было. Михаил встал, помог подняться ей. Сплюнул, стараясь очистить рот, но привкус земли не пропал.


Дорога от площади до вокзала заняла полчаса. Короб из стекла, железа и бетона стоял такой же пустой, как и все здания в городе. Они вошли в стеклянные двери. В зале ожидания стояли дорожные сумки и чемоданы. На полу лежали мертвые воробьи, недоеденные бутерброды, картонные стаканчики из-под кофе, сканворды.

На путях застыл поезд Москва – Пенза.

Пахло мазутом и гарью.

Некоторые пассажиры спустились с перрона на пути и руками разгребали щебень. Там, где рельсы были проложены по земле, люди зарывались в почву, отшвыривая прочь трупы голубей и ворон. Те, кого заклятие настигло на заасфальтированной площадке напротив здания вокзала, окровавленными пальцами пытались расцарапать твердую поверхность.

Алиса подошла к седому мужчине в растянутых трениках и синей толстовке, встала на колени рядом, склонилась к его руке и слизнула кровь. Мужчина ее не заметил.

– Я знаю, где она, – сказала Алиса вставая, – но и она теперь знает про нас.

Мертвый голубь, лежавший у ее ног, открыл молочно-белые глаза. Встал, пьяно покачнувшись, на подрагивающие лапы, распрямил мокрые крылья и взлетел.

Сотни мертвых птиц, тяжело взмахивая крыльями, поднялись с земли в небо. Они закружили над вокзалом, сталкиваясь друг с другом, падая на землю и снова взлетая, собираясь в стаю.

От стаи отделилась ворона, кинулась на Алису. Ведьма сделала отвращающий жест. Птицу отбросило прочь и разорвало на части. Месиво из крови, мяса, костей и перьев зависло в воздухе, напоминая кляксу из теста Роршаха. «Клякса», глухо чавкнув, упала на перрон. Михаил и Алиса почти достигли входа, когда стая бросилась на них. Алиса сжала кулаки, выкрикнула первое вспомнившееся заклинание. Нескольких птиц впечатало в асфальт. Ведьма едва успела вслед за Михаилом проскользнуть в двери, захлопнув их за собой. Стая налетела на здание.

Птицы бились в окна и стены. По стеклу в кровоподтеках и перьях побежали трещины.

Алиса посмотрела на Михаила с сомнением, тихо сказала:

– Отвори мне кровь.

Думать было некогда. Михаил вытащил нож. Алиса протянула к нему руки. Он сделал по глубокому разрезу вдоль вен.

«Как для удачного самоубийства», – вкралась в сознание мысль.

Кровь заструилась по запястьям и пальцам.

– Закрой глаза, – сказала девушка, но он не послушал.

– Живая руда – злая вода, в жилах бейся, в уста черту лейся… – зашептала Алиса.

Кровь текла по ее рукам, но не падала на пол. Багровые ручейки исчезали, не достигая плитки. Девушка закрыла глаза, отдаваясь заклинанию, ускользая из реальности. Воздух вокруг загудел, окна задребезжали.

В дальнем конце зала ожидания стекло не выдержало, разбилось. Птицы ринулись в дыру. На полу зашевелились мертвые воробьи.

– …смурному другу – ледащую супругу, вдовице – супостата, мне – вдовьего брата…

Язычки черного тумана затрепетали под ногами девушки, зазмеились в воздухе, собирая кровь жадными лакающими рывками. Обвили ее руки, проникли под разрезанную кожу, ввинтились в вены. Раны перестали кровоточить, затянулись. Алиса открыла алые глаза. Повернулась лицом к дверям, приложила ладони к стеклу, лопнувшему с громким треском. Осколки разлетелись пылью, окутавшей стаю. Птицы ссохлись, рассыпались трухой.


Ночь наползла на мертвый город. Михаил выглянул в окно: на улице царила непроницаемая темнота. Электричество отключилось час назад. С неба все еще лил дождь.

Они укрылись в квартире одной из многоэтажек в центре города.

– Я не знаю, как ее остановить. Мне надо увидеть, что видят люди, которые смотрят в черноту, – сказала Алиса, стоило им зайти в квартиру. – Нужны зеркала.

В ванной из крана капала вода, Алиса расставила зажженные свечи по краю раковины, расплавленный воск собирался лужицами на кафеле. Она встала спиной к висящему над раковиной зеркалу, держа в руках маленькое зеркальце так, чтобы видеть свое отражение в большом зеркале сзади.

Михаил стоял рядом с дверью, не глядя на то, что происходит в ванной. Его замутило, когда в зеркале он вместо лица увидел свой лохматый затылок.

Несколько минут Алиса молчала, вглядываясь в свое отражение, по бледному лицу скользили тени. Михаил вздрогнул, когда она наконец заговорила, монотонно, как в трансе:

– Она в обмен на силу согласилась отдать черту своего нерожденного ребенка, но чем ближе становился срок оплаты, тем сильнее становилось ее чувство к дочери. Даже имя ей придумала. Аглая. Глашенька. Колыбельные ей пела, когда малышка беспокоилась, словно той от матери паника передавалась. Ведьма договор расторгнуть хотела. Но, когда подошел срок, черт младенца из ее живота достал и забрал в ад. Несколько лет она пыталась найти туда дорогу и способ вернуть дочь. Силу копила.

Знал Михаил источник этой силы: Ириска и десятки, а может, и сотни детей.

– Ненависть в ней все чувства убила. Она от горя и боли с ума сошла. Не боится, что кто-нибудь узнает. Не думает о том, как мир изменится, если нарушить законы бытия. Что?..

Алиса запнулась. Послышался звон битого стекла, Михаил заглянул в ванную: девушка стояла покачиваясь, закрыв лицо ладонями, осколки зеркала искрились у ее ног. Сквозь ладони слышался истерический смех, Алиса опустила руки, по бледному лицу текли слезы:

– Старик! Вадим Николаевич! Он тот черт, что ее дочь украл, скотина жадная, но сил самому не хватило с ней справиться, поэтому вас ко мне привел, он… – Смех перешел в рыдания. – Уроды вы все! – прокричала Алиса. – И сдохнете как уроды. Никому прощения от нее не будет! Она, как Тиамат, монстров породит. Они солнце и луну сожрут, а когда ни дня, ни ночи уже не будет, новых монстров высрут!

– Успокоилась? – спросил Михаил, когда рыдания утихли.

– Мы опоздали, все уже идет не так. Мир уже меняется, и дело не только в чарах. – Алиса замолчала, посмотрела на огонек свечи. – Красный свет зовет за собой, заставляя каждого искать то, что нужно ему, но в итоге они все исполняют ее волю как рабы. Свет вытесняет все, от него даже смерть не спасает. Нам нужна защита, иначе мы к ней близко не подойдем. А когда подойдем, не смотри на свет. Она их сломала, и мир сломает, как ты сломал меня…


Алиса, сидя на кровати, плела сеть из найденных в квартире нитей мулине. Она смыла кровь и переоделась в найденные в шкафу джинсы и рубашку. Пальцы дергали за нитки, завязывали узелки, приспускали петли, затягивали.

Темнота ей не мешала, зато Михаилу действовала на нервы. Он достал смартфон, зарядки осталось совсем мало, но какого лешего? Михаил включил фонарик, луч света дернулся по стене, скользнул по бледному лицу Алисы. От побоев не осталось и следа. Магия крови – самая сильная магия.

Октаринового цвета, папа?

– Да, милая. – Михаил понял, что сказал это вслух, когда Алиса посмотрела на него.

Михаил посветил на икону, висевшую на стене. Божья Матерь повернулась спиной к миру и закрылась пурпурным платом. Младенец плакал в плоской черноте с обратной стороны расписанной доски.

– Если ты сегодня ее убьешь, я сниму заклятие и дам тебе отомстить, – сказал Михаил, когда зарядка кончилась и фонарь погас. Чернота проглотила слова. Алиса, казалось, и не заметила ничего, она продолжала плести сеть.

– Я знаю, сколько зла тебе причинил, одной свободой за такое не расплатишься. Преврати в козла, сожги, сними кожу, не знаю… делай, что хочешь. Я не буду сопротивляться. Лишь об одном прошу: убей ее, отомсти за Ириску. Я звал ее Ириской. Иришка-Ириска. Она была сладкой, упрямой и мягкой, как ириска «Кис-кис».

Желчь поднялась к горлу.

Сладкой, упрямой, мягкой… Такой же Ириска показалась и сожравшей ее ведьме?

Михаил провел ладонью по лицу, прогоняя дурные мысли.

– Я съем по кусочку твою душу. – Алиса смотрела на него, темно-вишневое сияние лилось из глаз ведьмы.

Михаил кивнул, любые слова были неуместны.

Она склонила голову, прислушиваясь к шуму из-под земли. Завязала еще один узел, по разноцветной сети пробежали искры, по комнате разлилось сияние.

– Готово, обними меня, – сказала Алиса, вставая с кровати, – это спрячет нас от ее глаз.

Михаил подошел к девушке и обнял, сияние накрыло их саваном.


Дождь наконец-то перестал. Михаил и Алиса шли к городскому парку. Под ногами ползали трупы птиц и домашних животных. Пахло гнилым мясом и мокрой псиной. Кошки и собаки провожали их глазницами, выеденными червями. В сырой черноте щелкали клыки.

– Она так близко к цели, что не может отвлечься, чтобы закрыть нам путь, – сказала Алиса, когда они подошли к кованым воротам, ведущим в парк.

Створки скреплял толстый белый червь, обвивая прутья как цепь. Алиса подошла к воротам. Червь вскинул голову ей навстречу, раскрыл пасть, полную шершавых наростов. Ведьма позволила ему обвить ее руку. Прошептала:

– Отопри.

Тварь задергалась, застыла костяной дугой, рассыпалась на части.

Изломанные аттракционы, наполовину ушедшие в землю, напоминали скелеты великих древних. Покореженное чертово колесо подпирало хмурое небо. Поваленные, вырванные с корнем деревья тянули к Алисе и Михаилу кривые ветви. Они шли по заасфальтированной аллее, напоминавшей мост над пропастью. По обеим сторонам аллеи земля была изрыта. Сотни, тысячи нор образовывали в почве провалы и каньоны, полные вязкой грязи. Запах сырой земли вызывал тошноту.

Михаил шел за девушкой, боясь споткнуться и упасть в одну из ям. Каждый шаг давался с трудом, перед глазами полыхал манящий красный свет. Звал вниз – там под землей ждала Ириска. Тянула к нему грязные ручки, просила достать ее. Отворачивалась обиженно. Рвала обглоданными пальцами соломинку. Игриво щурила глаза, затянутые катарактными пленками. Пряталась «в домике» из ладошек от перламутровых искр. Желание спрыгнуть к ней было невыносимым.

– Он хотел, чтобы я ему отсосала, – слова доходили до мозга, будто из другого измерения, – тот мент. Когда вы со старикашкой ушли, он полез ко мне; раз тебе можно меня трахать, то почему ему нельзя?

– Что?

Михаил не мог понять, о чем она говорит.

Какой мент? Какой старик?

Он смотрел, как Ириска пускала бумажный кораблик по воде в одной из ям.

– Иди ко мне, папочка, достань меня, откопай.

– У меня нет лопаты, Ириска.

– А ты руками, руками лучше, руками ты меня из ада достанешь, я в аду, папочка.

– Я иду, милая. – Михаил присел на краю ямы, примеряясь, как спуститься, где копать начать.

– Эй!

Холодные ладони закрыли ему глаза, красный свет не проникал сквозь плотно сжатые пальцы, он больше не видел Ириску.

– Ты копать начнешь, я за тобой полезу, – Алиса выплюнула слова с отвращением и ненавистью, – ты мне обещал, что дашь себя прикончить, забыл? Просто слушай мой голос и не сворачивай.

Алиса убрала ладони от его глаз. Михаил посмотрел в яму: покосившаяся карусель наполовину ушла в воду. Лошадки, вынырнувшие из грязи, пытались убежать прочь, но мчались по кругу. Ириски не было.

– Он же хорошо к тебе относился, защищал, – связная речь давалась ему с трудом.

– Хорошо относился – это когда дрочить ходил в другую комнату, пока ты мою кровь пил?

Алиса помогла ему подняться. Колени казались мягкими как кисель.

– Или кусок жрачки кидал как собаке? Козлы вы все трое, стоило тебе за порог выйти, как он ко мне в трусы лез, а старый черт его подбадривал. Ты тогда про кровь несколько дней не вспоминал – заклятие ослабело. Он сказал, что не гордый и на минет согласен. Анекдот еще тот паскудный вспомнил. И я лизала, сосала, за щечкой катала, а потом – кусала, – Алиса улыбнулась.

От этой улыбки без тени веселости у Михаила побежали мурашки.

– Мы на месте.

Девушка остановилась на краю котлована глубиной с девятиэтажный дом. Развела в стороны руки и хлопнула в ладоши. Вокруг котлована взвилось пламя, озарившее сотни мертвецов, карабкавшихся из сердца ямы на поверхность. Черные от грязи тела ползли друг по другу, извиваясь, как личинки. От некоторых горожан остались только скелеты с едва державшимися на костях кусками мяса.

На противоположной стороне котлована стояла высокая обнаженная женщина с рыжими, почти красными, волосами. Мертвецы ползли в ее сторону.

Ни разу за три месяца Михаил не был к ней так близко. Злость и ненависть требовали выхода. Он хотел броситься на нее, растерзать голыми руками.

Ведьма не обращала внимания на чужаков, ее взгляд высматривал что-то среди мертвецов. Увидев то, что искала, она радостно вскрикнула. Отталкиваясь от черепов и переломанных костей, вверх полз скелет с младенцем на руках. Он достиг края котлована и протянул ребенка ведьме. Та взяла дочь на руки, прижала к полной груди. От ее живота к животу ребенка протянулась черная пульсирующая пуповина. Одной рукой все еще держа дочь у груди, второй ведьма разорвала свой живот, развела в стороны кожу и мышцы, кровь ручьями заструилась по бедрам. Ведьма вложила младенца обратно в матку. Рана закрылась, заросла.

Высоко в небе загрохотало, тучи озарила кровавая зарница. Из-под земли нарастал сдавленный гул, что-то рвалось из недр, будто сам дьявол ринулся в погоню за мертвецами, укравшими у него ребенка. Небо на горизонте побелело.

Михаила словно парализовало. На глаза навернулись слезы. Алиса провела пальцами по горлу, нашла слабое место в удавке и отделила ее от шеи. Кожаный ремешок, исписанный чернилами, повис в ее пальцах. Михаил потянулся за ножом – остановить, но рука, выхватившая нож, повисла бесполезной плетью.

– Мать из ада живое дитя вернула, сами законы мироздания теперь изменились. Все чары и молитвы силы лишились. Черное стало белым, цветом смерти. Сейчас единственный момент, когда ее убить можно, она слишком много сил отдала, потом новую Матерь и пальцем не тронуть. Но сделаю я это не для того, чтобы за дочку твою отомстить, а чтобы другие ошейника не носили, который мне шею натер. Пусть каждый тому богу молится, которого сам выберет, а не попы и родители. Или сам станет богом. Все возможно будет. Все.

Михаил посмотрел на другую сторону котлована:

– Похрен почему, просто сделай, дай мне увидеть, как сука сдохнет.

Рыжая ведьма поглаживала раздутый живот, поглощенная счастьем вновь обретенного материнства, до Михаила долетели слова колыбельной песни:

Баю-баюшки-баю…

– Взять! – крикнула Алиса.

В ту же секунду черепа повернулись к рыжей ведьме, щелкнули щербатые рты. Мертвецы, ломая друг другу истертые кости, поползли вверх. Оскальзываясь в грязи, цепляясь за размытые края котлована. Карабкались, пока не достигли цели. Первые скелеты, бросившиеся на ведьму, рассыпались в прах, стоило им к ней приблизиться. Она закрыла живот руками, защищая дитя. Но из котлована вылезали десятки, сотни мертвецов. Черных от грязи тел оказалось так много, что ведьмы стало уже не видно, зато слышались крики ярости и отчаяния, а затем боли. Михаил вслушивался в вопли и стоны умиравшей матери с таким же вниманием и радостью, как когда-то ловил первые слова Ириски.

Небо окрасилось в молочно-белый цвет, но светлее в парке не стало. Наоборот, тьма сгустилась. Из этой неестественной черноты вышла Ириска, подошла к Алисе, взяла ведьму за руку. Девочка склонила голову, повязанную белой косынкой, пряча лицо от взгляда отца.

– Теперь все можно: можно мертвых вернуть, можно ангелов небесных в грязь низвергнуть, саму Божью Матерь от сына заставить отвернуться, как отвернулись от всего они, – Алиса кивнула на мертвецов, бессмысленно возившихся в грязи.

У Михаила смутное мелькнуло воспоминание о стоявших спиной людях на фотографиях. Он рухнул на колени, ему было все равно, что привычный мир исчезал. Смысл имела только девочка в белой косынке, которая отворачивалась, боялась посмотреть на него. Или это он боялся заглянуть ей в глаза и увидеть в них осуждение? Знала ли Ириска о том, что он творил? Говорят, что с того света все видно. Видела ли она, что ее смерть ему дала право стать зверем?

Алиса посмотрела на небо, белое, как кожа покойника. Среди туч хлопали крылья, слышался грохот и звон. Снова пошел дождь. Кровавые капли падали на бледное лицо ведьмы, в багровый цвет выкрасили косынку на голове девочки.

– Меня за городом один черт старый ждет. Некогда мне с вами. Ириска, иди к папе, расскажи ему, как сейчас ангелов в небесах на куски режут. Папа тебя любит, он тебя собой кормить будет, кровь свою тебе отдавать. Будешь душу его есть, как он мою ел.

Алиса подтолкнула девочку к Михаилу. Ириска посмотрела на отца: на бледном лице чернели следы укусов, на правой щеке болтался лоскут кожи, на лбу – ленточка с заупокойной молитвой, в глазах с октариновыми зрачками – лютый голод.


Екатерина Кузнецова

Удержаться на хавсиду[1]

После работы Гена Соболев решил зайти в сельпо, выпросить у продавщицы Нинки пачку-другую «Примы». Дыхалка не принимала махорку. Но без курева здесь никак – как только выйдешь на улицу, накроет колпаком гнуса. А местная мошкара почтительно сторонилась дыма.

Гена чертыхнулся: по дороге тянулось стадо буренок. Его сопровождало зудение жирных слепней и нестерпимый запах навоза, к которому так трудно привыкнуть горожанину.

Много с чем пришлось свыкнуться в Большом Хатыми, куда Гена приехал на практику. Сначала с тем, что он оказался ненужным в полевой партии и пришлось сидеть в конторе, подшивать отчеты в папки.

Затем – с трудностями общения.

Вот как здесь судить о людях, если обросший грязью, вонючий бродяга почтительно обслуживался в местной столовке за отдельным столиком, а после доверительного знакомства с лощеным сверстником Гена лишился бумажника?

Парень, одетый в модные расклешенные брюки и яркий импортный батник, сказал, что приехал в Хатыми к родственникам. Он даже посоветовался с Геной насчет поделочных камней, которые собрался купить в артели кустарей.

Но по уверениям бабки Улексы, предоставившей Гене жилье, у Лутковых не было никакого племянника. Прости-прощай пятьдесят рублей синими пятерками, собранными мамой в дорогу.

В конторе помогли: быстро выписали и тут же вручили аванс. Гена так удивился, что позабыл растрогаться и сердечно поблагодарить товарищей по работе, хотя привык к безденежью. Дома время от маминой получки до аванса тянулось очень долго, а всю стипуху он отдавал за съемную квартиру в областном центре.

Так что теперь Генин карман полон. Но толку мало: в пропахшем чертовой махрой сельпо не было ни ряженки, ни колбасы, ни свежего хлеба, ни чая. Только груды покрытых солидолом консервных банок со свининой да коробки сухого молока, сложенные штабелями.

Едва Гена перешел дорогу, как под ноги сунулся придурковатый эвенк Аялка, который вечно отирался у сельпо. Ему совали монетки, в дни завоза отсыпали крупы или отламывали краюшку. Но выпивкой не угощали, несмотря на то, что Аялкино лицо при виде бутылок морщилось особо умильными гримасами, а сам он, приседая и подпрыгивая, нарезал круги – танцевал.

Гена терпеть не мог приставалу, а вот Аялку, казалось, магнитом тянуло к практиканту, который всего через месяц покинет поселок «Востоксамоцвета». Навсегда – это стопроцентно.

Аялка улыбался так, что его глаза полностью исчезали под толстыми веками без ресниц. Он подкидывал на деревянной лопатке-хавсиду костяную фигурку, щерил беззубый рот и радостно гыкал.

Гена постарался обойти сумасшедшего, но Аялка снова заступил ему дорогу.

Нинка, продавщица-якутка, вышла подымить на крыльцо и с любопытством уставилась на происходящее. «Ее еще тут не хватало», – с раздражением подумал Гена и попытался сделать новый обходной маневр.

Идиот на полусогнутых ногах ловко скакнул вбок и опять преградил путь.

Да что же это такое? Гена хотел было оттолкнуть лопатку – ничто на свете не заставило бы его коснуться вонючего придурка, – но на миг замер.

Фигурка, которая подлетела вверх и вновь опускалась на деревяшку, оказалась миниатюрной копией его самого, каким он сошел с поезда в Нерюнгри – в кедах, ветровке, с рюкзаком за плечами и авоськой с продуктами.

Костяной Гена подпрыгивал все выше от злых рывков лопатки. Сначала откололся и упал к ногам Аялки, в серую пыль, миниатюрный рюкзачок, потом фигурка треснула сразу в нескольких местах. И вот уже на серой древесине затряслись жалкие кусочки, дробясь в еще более мелкие, разлетаясь прахом.

Гене стало муторно: он глаз не мог отвести от того, как его подобие превращается в ничто. А еще почувствовал, что тело отозвалось на это разрушение саднящей болью. Когда крохотная кепчонка отлетела вместе с частью лба, Генина голова точно взорвалась от жесточайшего приступа мигрени.

Хватит! Прекрати!

Все вокруг потемнело, и нежданные сумерки, содрогаясь и грохоча, словно накинулись со всех сторон – разодрать на части, размолоть.

Гена не понял, что на него нашло. Выхватил лопатку и, почти ничего не различая перед глазами, он стал хлестать ею по телу, которое скорчилось возле его ног. В лицо полетели теплые багровые капли.

Очнулся, когда не смог двинуться: его крепко ухватили за руки, чуть не придушили мощным локтевым захватом.

Гена захрипел, попытался вывернуться, но ничего не вышло.

Муть немного рассеялась. И тут же в уши вонзился Нинкин пронзительный вопль.

Гена, смаргивая пот и что-то липкое с век, увидел на земле Аялку. Голова бедолаги напомнила мясо-костный фарш, который мама когда-то покупала для собаки.

Гена перевел взгляд на сельпо, попытался осмыслить, что произошло и происходит с ним и миром, который миг назад был простым и по-обыденному надоевшим.

Нинка заткнулась и уставилась на Гену круглыми глазами. Это показалось жутко смешным. Как вышло, что Нинкины гляделки, раскосые и узкие, как семечки, вдруг изменили форму?

Гена рассмеялся. Прямо затрясся от судорожного веселья. Голова запрокинулась, через зажмуренные веки засочились слезы, горло и грудь задергались в безумном хохоте, похожем на лай.

Разгоряченного, мокрого лица коснулась грубая ткань, стало трудно дышать. Видимо, на голову набросили мешок. Гена хотел закричать, но в рот попали колкие вонючие волокна и песчинки. Его несколько раз сильно ударили по ребрам, под дых, по голове.

Да что же такое творится?

Гена потерял сознание.

Утром следующего дня его повели на допрос. За ночь в сырой и холодной комнатенке, пропахшей блевотиной и псиной, он успел отлежаться и даже немного, совсем чуть-чуть, обдумать вечерние события. Не стал колотить в дверь, требовать освобождения или немедленного разбирательства. А зачем? Вот утром все станет на свои места.

Он покалечил… ладно, нечего надеяться на какое-то чудо – он убил человека. Вот нашло, накатило – и убил.

Преступник. Нелюдь. Фашист. Так скажут о нем люди и будут правы. Но… ведь он не хотел! Он же совсем другой, не как эти… Аялка сам довел его до приступа сумасшествия. А теперь последует наказание.

Прощай прежний мир: мама, техникум, мечты о высшем образовании, друзья. Всего этого было безумно жаль. Но еще больше – до слез, до отчаяния – себя. За что ему это – отчисление из техникума, исключение из рядов ВЛКСМ, следствие, суд… Позор. Выдержит ли мама?

Дальше мысли превращались в мерзкую багровую кашу, и Гена старался не думать вообще.

Несколько секунд, за которые он прошагал коридор и поворот дощатого здания, показались длиннющими.

И Гена был рад очутиться в кабинете Петровича, участкового Большого Хатыми, или начальника опорного пункта народной дружины. Как говорила бабка Улекса, местных в нее записывали чуть ли не силком, по голове с каждого двора. Кто-то выбывал из-за браконьерства, пьяного дебоша, невыхода на дежурства, чтобы спустя некоторое время быть записанным по новой. Наверное, это дружинники вчера повязали Гену.

Дворник, сторож и разнорабочий дядя Вася Гурулев, который его привел, стал хозяйничать: налил из ведра воды в чайник, поставил его на самодельную электроплитку, достал из шкафчика банки и посуду.

Его сочувственные взгляды и невнятное бормотание – дядя Вася постоянно говорил сам с собой – заставили Гену поверить: вот сейчас придет Петрович и разберется. Поймет, что Гена вовсе никакой не убийца. Иначе на него бы надели наручники, увезли в район. А все, что случилось, – просто недоразумение.

Может, вообще ничего не было. Нет, на это слабая надежда. Если Гена даст слабину и позволит себе вспомнить, то снова увидит мясо-костную мешанину…

Чайник закипел, дядя Вася бережно засыпал чай из банки в заварничек, накрыл его рыжей от старости меховой шапкой.

Вошел Петрович и заговорил с разнорабочим по-якутски. На Гену даже не глянул. Сполоснул под навесным умывальником мосластые руки, присел к столу.

Гена вдруг ощутил, что лицо прямо саднит от грязи. Спросил Петровича, можно ли ему тоже умыться. Участковый не обратил внимания на его слова.

Гена не удивился: он уже столкнулся с тем, что местный северный люд способен на необъяснимое поведение – то бурно радуется незнакомцу, то просто не замечает соседа.

А дядя Вася махнул рукой – конечно, можно.

Гена встал, подошел к умывальнику, поддел задрожавшими руками штырек. Вода в горсти стала красной. Кое-как поплескался, но не решился взять полотенце, утерся краем рубахи. Снова уселся и стал ждать, глядя, как Петрович прихлебывает из кружки.

Зазвонил черный телефон. Петрович взял трубку. Досада на его скуластом широком лице сменилась неудовольствием, потом гневом. Петрович сказал: «Понял. Слушаюсь» – и, видимо, из-за расстройства перешел на русскую речь, вызверился на дядю Васю:

– Ну почему ты всегда три кружки на стол ставишь? И хватит с углами разговаривать, надоело уже. В район поеду. Меня не дожидайся, закрой все – и свободен.

Гена хотел возмутиться – а как же он? Что, так и сидеть взаперти? Отпустили бы под эту… подписку, что ли. Но дядя Вася приложил палец к губам – молчи. Гена пожал плечами. Движение отозвалось тянущей болью в ребрах.

Петрович и дядя Вася вышли.

Что творится-то? Ведут себя так, будто не было ничего. А может, и вправду?.. Не убивал он Аялку, не ощущал, как тяжелеет от прилипшей плоти лопатка. Приснилось все, привиделось…

Бабка Улекса говорила, что в здешних местах у каждого холма, каждой сопки или низины свой дух. Да еще люди разных национальностей, стянувшиеся на разработки месторождений, которые возникали по всей Якутии как грибы после дождя, привели за собой своих. Вот духи и навели морок. Так же как покойница шаманка, главный персонаж здешних баек, заставляет плутать охотника и загоняет в поставленный им самим капкан.

Нет, Гена – комсомолец и во всякую ерунду не верит. Вот и Улексе однажды объяснил, откуда берутся всякие суеверия.

Позади послышался шорох, будто некто, сидевший в углу на корточках, переменил положение тела, устроился поудобнее. Гена сначала не придал значения постороннему звуку. Но когда донеслись вздох и зевок – затяжной, с хрипами заядлого курильщика – стало не по себе. И Гена обернулся.

За спинкой его стула, между низким сейфом, крашенным в гнойно-зеленый цвет, и этажеркой, притулилась копна тряпок. Генины ноздри брезгливо дрогнули: потянуло смесью закоптившейся у костров одежды, нечистот и тухлятины.

Копна шевельнулась, и Гена разглядел облезлую меховую шапку.

Горло сдавил спазм, стало трудно дышать. Гена все же сглотнул и шумно набрал воздуха в легкие.

Шапка откинулась, и на Гену глянули… узкие глазенки эвенка Аялки! В них стояла вечная тьма северных Нижних миров, таились отзвуки чьего-то полного муки крика, мерцали отблески огней, требующих крови и чужой жизни.

Но сердце радостно трепыхнулось. Ага, стало быть, жив этот местный придурок! Сразу прошибло потом, руки-ноги сотрясла дрожь, какая бывает после тяжелой физической нагрузки.

Ура! Значит, убийства не было и он свободен! Скорей отсюда, в контору, к привычному столу с горами всяких бланков и папок! А еще лучше вообще уехать из этого поселка. Предоставили ему практику по специальности? Нет. Принудили выполнять работу секретарши. Вот и до свидания! Аванс почти отработан, остатки можно выслать переводом.

Какая-то часть Гениного сознания застыдилась: ну чего это он навыдумывал, собрался увильнуть от трудностей, спасовал. Практика-то как-никак государственная! Директор техникума так и сказал: вас ждет госпрактика, первое испытание на вашу пригодность к героической и славной профессии геолога. Гена нащупал комсомольский значок. Откуда-то взялись сила и уверенность.

Ладно, хватит тут рассиживать. Нужно идти на работу. Аялка пусть здесь остается. Для беседы с участковым и вообще… Как тунеядец и пьяница.

Сумасшедший эвенк завозился, вытянул из-за спины лопатку.

Гена даже застонал.

Нет, только не это!

Убери, убери прочь хавсиду! Довольно дурацкой игры!

Аялка рукой, похожей на клешню, положил на свою деревяшку костяную фигурку и хитровато посмотрел снизу вверх на Гену.

Как же трудно отвести взгляд от узких гляделок этого идиота!

А фигурка невысоко подпрыгнула и тихонько стукнула о лопатку. А потом еще раз. И еще…

Гене бы взять да выбежать из кабинета участкового. Но он не смог. Как завороженный уставился на лопатку.

Хавсиду… Эвенкийская игра. Побеждает тот, кто сможет дольше подкидывать костяшку. Кто сказал, что в хавсиду играют только люди?

Гена осознал, что сам подскакивает в такт движению лопатки.

Да это же сумасшествие какое-то!

Стой! Прекрати!

Лопатка так и мелькала, фигурка взвивалась вверх-вниз, звонко ударялась о деревянное полотнище, Генины ступни горели, макушка покрывалась побелочной пылью с потолка.

А вот уже половицы затрещали. Сейчас проломятся и Гена рухнет в Нижний мир, во тьму и лютую смерть, которую будет переживать бесконечно, вновь и вновь…

Господи! Да за что же?!

Не-е-ет!

Аялка повизгивал от счастья. Его голова моталась вверх-вниз, из ощеренного беззубого рта стекала слюна.

Нужно остановить этого урода, иначе…

Гена сжал челюсти, чтобы не раскрошились лязгавшие зубы. Напрягся, при очередном прыжке бросился на Аялку и так ударился лбом о стену, что перестал видеть.

Но руки нащупали худющую жилистую шею, острый кадык. Пальцы вцепились в хрящ. Ногти разодрали податливую, как промокашка, кожу.

А через миг зрение вернулось.

Гена лежал на полу. В тесном кабинете оказалась прорва народу.

Гена уселся, недоуменно разглядывая кусок кожи в руке. А рядом… рядом запрокинул синее лицо Аялка. Изъязвленные десны плотно сжаты в мученическом оскале рта. Вместо шеи – кровавые лохмотья. На них – пена пузырями.

Несмотря на то что Гене однажды пришлось нюхнуть запаха потрохов, когда разделывали оленя, сломавшего ногу, он задохнулся от нутряной вони и рухнул в небытие.

К нему, во тьму, в потоке света приходила мама. Беззвучно звала, плакала, протягивала руки. Было безумно жаль ее, но как вырваться из мрака, который опутал покрепче, чем веревки? Гена только глотал слезы и сжимал челюсти, чтобы не заорать и не расстроить маму еще больше, ведь она сердечница.

А потом он поспал, или не поспал, а прогулялся по событиям прошлых дней: как приехал в Большой Хатыми, как его привели к бабке Улексе. Так звучало на местном говоре ее имя – Александра.


Старуха была раздосадована появлением постояльца. Быстро залопотала что-то. В ее речи было столько звуков «гх», «хк», «фх», что показалось, будто она отплевывается. Григорий Воронцов, определенный Гене в начальники, терпеливо переждал, пока Улекса выскажется, и разразился своим потоком «гх-гх-гх».

Гена, пока ехал в поезде, почему-то думал, что студенту-геологу будут все рады, и во время переговоров просто не знал, куда деться от неудобства и обиды. Но его усадили за стол, выдали фарфоровую посуду из навесного шкафчика.

Улекса накормила постояльца и Воронцова какой-то кислой мешаниной, в которой различались жесткий полевой лук, яйца и картошка. Все остальное отдавало рыбой и сывороткой одновременно. Потом Гена узнал, что его попотчевали окрошкой на хатымский лад – из рыбы, разных трав, на кислом молоке. Тьфу, гадость, которую он проглотил только из вежливости.

После того как Воронцов ушел, Улекса вдруг сказала на чистейшем, даже без акцента, русском языке:

– А поезжай-ка домой, пока не поздно.

Гена обиделся в который раз за суматошный день:

– У меня практика. Без нее не переведут на второй курс.

– А у меня абаасы [2] все камни перевернули, – заявила бабка и так злобно глянула на Гену, будто он и заставил этих абаасы ей навредить.

Позже он подобрал сходное по звучанию русское слово для этих вездесущих и многочисленных духов. От их количества, будь они материальны, в избе и во дворе было бы не повернуться.

Однажды Улекса громогласно заругалась:

– Какая тварь в огороде шастала?

Имелась в виду шельмоватая собачонка, но Гена про себя подумал: «Обоссы, конечно».

А после мощного ливня, который пригвоздил посадки к земле, в ответ на вопли Улексы: «Опять моркву позаливало», – он тихо-тихо засмеялся:

– Обоссы до очка не добежали.

Улекса так грозно и непримиримо на него посмотрела, когда вошла в дом, что Гена подумал, не обладает ли бабка слухом более чутким, чем якутские охотничьи собаки. Нет, этого просто не могло быть: Гена пробормотал, как говорится, себе под нос, едва слышно, а Улекса была на другом конце огорода в пятнадцать соток.

Этим же вечером с Геной произошло невероятное.

Улекса принесла от соседки гостинец – сушеные пенки коровьего молока. Гена с удовольствием похрустел желтыми сладковатыми кусочками. А потом началась буря в животе. Гена чуть не снес плечом три двери и бросился к очку, которое, как и везде, было в левом углу огорода.

После первых метров по покрытой оплывавшей грязью дорожке ноги вдруг увязли по щиколотку. Гена рванулся, и жижа отпустила, с хлюпаньем засосав тапки. При следующем шаге он провалился до колен. И отчаянный рывок не помог. Гена упал в топь, которой обернулся раскисший огород.

Нос и рот сразу же забились мешаниной из воды и земли. Сверху поливал дождь, снизу поднимались потоки ледяного холода. А в груди разбухало сердце, готовое лопнуть от удушья.

– Не добежал? Бывает… – раздался голос Улексы. – Вода нагрета. Иди в баню, мойся.

Перепуганный и опозорившийся Гена поднялся из грязи и почапал в баню, дивясь, куда же подевалась топь.

Рвануть бы ему еще тогда из этого Большого Хатыми, в котором все не по-человечески. А уж о том, чтобы подходить к жизни поселка с мерками материалистического мировоззрения и норм жизни социалистической страны, и речи быть не могло.

Вот почему не реагирует общественность на тунеядцев вроде Аялки? Воронцов, Генин наставник, однажды разговорился и объяснил с улыбкой:

– Про Нижний мир ты уже слышал. Так вот, здешние верят, что там все наоборот: сильный выглядит увечным, богач – бедняком, красавец – уродом. А поскольку выходцы Нижнего часто объявляются в Среднем, то есть нашем мире, то народ предусмотрительно проявляет почтение к любому забулдыге. Не ровен час, вдруг оборванец окажется бывшим тойоном или председателем профкома. Байки все это, пережитки прошлого. Но они живучи настолько, что нельзя с ними не считаться.

Гена, который вступил в комсомол еще в школе, сказал с идейной непримиримостью, что считаться не станет. Наоборот, поборется с предрассудками. И начнет с бабки Улексы, которая из-за каких-то перевернутых камней каждое утро норовит исподтишка подкрасться и плеснуть ему в лицо вчерашним чаем. Порчу, видите ли, снять. А то он не сможет уцелеть – с сухими-то щеками и без чаинок на реденьких усиках, которыми, впрочем, Гена гордился.

Но побороться не пришлось. Случился конфуз в огороде. Да и Улекса прекратила брызгаться чаем. Стала неразговорчивой и пугливой.

Но Гене в это время ни до чего не было дела. Он вдруг оказался популярным на главном мероприятии здешней молодежи числом двенадцать человек, которое случалось каждую пятницу в клубе. На «танцах».

Клуб был всего лишь деревянным бараком, поделенным на три части. В одном торце – библиотека, в другом – помещение для «агитпоезда», а посередине – зал со сломанными стульями и лавками, который в пятницу назывался танцевальным, а в субботу и воскресенье – кинозалом.

Посмотреть фильмы, поглазеть на дерганье молодежи под музыку из «Романтика» стягивались почти все жители поселка. Летящие звуки «Sunny, yesterday my life…» вязли в клубах табачного дыма под низким некрашеным потолком, Генины ноги ловко выплясывали кренделя «шейка», шесть пар раскосых девичьих глаз не отрывались от него – городского, ловкого и раскованного.

Не приходилось стыдиться за брюки-дудочки и немодную нейлоновую рубашку, за отсутствие яркого шейного платка – а именно по этой причине Гена не ходил на праздничные вечера в техникуме. Еще и рост подкачал, и худоба… По сравнению с однокурсниками в семнадцать лет он выглядел сущим подростком.

Но на медленный танец он никого не приглашал. Не нравились ему якутки. До той минуты, пока не вышел покурить во время «медляка» и не увидел поодаль от крыльца девушку в национальной одежке. Ее почему-то никто, кроме него, не заметил. Гену как магнитом притянули глаза, мерцавшие на белом, словно туман, лице, черные брови вразлет, мягкая улыбка на пухлых ярко-алых губах.

Он подошел поздороваться и познакомиться, но почему-то брякнул:

– Привет. Ты чего так вырядилась?

Девушка не ответила, только поманила его за собой.

Гена шагнул к ней…

И очнулся утром на крыльце Улексы.

Брюки измяты и порваны, у выходных туфель сбиты подошвы, руки и лицо все в ссадинах.

Выскочила Улекса и заголосила, но зажала рот ладонью, втянула Гену в дом.

Пока Гена приходил в себя и пытался вспомнить, что с ним случилось этой ночью, бабка успела поставить около него семь посудин с водой, затопить печь и бросить в нее вонючие связки трав.

Выходные он провел в постели. Улекса беспрерывно сновала возле него, поила горько-кислыми отварами, растирала обрывками каких-то кож, обкладывала нагретыми камнями. Вечером натопила баню и велела как следует вымыться.

Гена все послушно исполнил, будто его лишили воли. И выслушал бабкины бредни без ответной пропаганды атеизма и материализма.

А Улекса поведала, что на него положил глаз злобный дух здешних мест по имени Алезея, который кем хочешь прикинется, отберет волю, разум и душу, напустит «таежное помешательство». В качестве доказательства потрясла перед носом рубашкой, на которой алело пятно крови. Прямо напротив сердца. И если Гена хочет остаться живым-здоровым, то никогда и ни за что нельзя откликаться на чей-либо зов. Нужно ходить по струночке – изба и контора. А вот как Улекса его вылечит, то бежать отсюда без оглядки.

Гена потрогал коросту на груди и подумал, что в темноте запросто мог напороться на сук дерева, сломанную жердь чьего-то огорода, просто упасть на что-то острое, в конце концов. Но решил смолчать, не перечить. Потому что объяснений, где и по какой причине он плутал, у него не было. Да и думать, а уж тем более шевелиться не хотелось. Наверное, из-за бабкиных трав.

Вечером пришел Воронцов, но Улекса не пустила его в дом. Они долго толковали о чем-то на крыльце: бабка умоляла начальника, грозила, ругалась. Гена понял это только по интонации, потому что, кроме обычных «гк-фк», ничего услышать не смог.

А в понедельник Воронцов пропал. Говорили, что уехал на рыбалку и будто провалился.


Гена услышал звук отпираемого замка и понял: снова утро. Сейчас войдет дядя Вася и опять поведет к Петровичу. Хоть бы скорее все прояснилось. Если Гена – убийца и преступник, то пусть его отвезут в район. Только бы не повторилась вновь история с этим чокнутым Аялкой.

Или он сам… сумасшедший? Ведь бывает же такое: жил себе человек, жил… а потом спятил. Из-за травмы, к примеру, или какого-нибудь потрясения. Гена ведь так и не вспомнил, что с ним случилось той ночью, когда он где-то плутал. Так мог расшибиться, что мозг повредился. И не только мозг – грудь слева, где сердце, саднило и под кожей прощупывалось какое-то уплотнение.

Да, именно этим объясняется, почему он раз за разом убивает придурка Аялку.

Или здешние духи постарались – свели с ума.

А еще…

Вошел дядя Вася, привычно бубня себе что-то под нос. А следом – бабка Улекса.

Пока она жалостливо рассматривала Гену и доставала свертки из хозяйственной сумки, он с внезапной злобой подумал, что никогда не нравился старухе. И на постой она его пустила с неохотой, только из-за просьб Воронцова, и поила всякой дрянью, и байками своими пичкала. А еще брызгала чаем прямо в лицо…

Точно, все здесь ненормальные. Поживи-ка в такой глуши. И темные, необразованные. Верят во всякую чушь. Гена понял, что с самого появления в поселке он ощущал ко всему, что его окружало, глубокое презрение и отвращение. Нет, лучше нормальная кутузка и суд, чем жизнь в Хатыми.

Улекса положила на топчан, на котором ночевал Гена, пирожки и пластмассовую фляжку. На полу постелила тряпицу и выставила конусообразные камешки. Они тотчас повалились.

Улекса и дядя Вася посмотрели друг на друга, а потом на Гену. «Вытаращились, как дед Мазай на жареного зайца», – сердито подумал он.

Бабка бережно собрала камни, а тряпицу вдруг набросила на Генину голову. Он в бешенстве сорвал ее и хотел швырнуть бабке в лицо, но плотная ткань вдруг рассыпалась прахом. Множество бранных слов, знакомых и только что придуманных Геной, завертелись у него на языке.

– Может, вспомнишь… – со слезой прошептала Улекса и вышла вон так быстро, что Гена не успел выругаться.

За нею, обреченно покачивая головой, последовал дядя Вася.

А Гена остолбенел. Мысли вдруг стали ясными, четкими. Он действительно вспомнил, что случилось. Но не в ночь на субботу, а в понедельник с утра.

Когда он, еле переставляя ноги, притащился к конторе, то увидел на дороге Воронцова. Начальник практики сидел на стареньком «Иже» и явно дожидался Гену. Так и есть, заговорщицки махнул рукой. И начал с места в карьер:

– Тебя ведь Алезея заарканила? Да не ври, бабка рассказала.

Гена хотел возразить, но Воронцов зачастил, перемежая речь местными словечками:

– Ты фартовый и меченый, я сразу это понял. Явился сюда один. Такого сроду нигде не бывало, чтоб студентиков не табуном присылали, а в одиночку. Да еще в поисковую партию. Бабка Улекса как глянула, так и развопилась: отправляй мальца назад, да торопись: печать на нем. Сгинет пацан.

Гена обиделся и хотел вставить свое слово, но Воронцов, блестя шалыми глазами, продолжил:

– Давай садись. Отвезу тебя кой-куда. Там и поговорим.

И Гена послушно угнездился на латаном сиденье мотоцикла, отметив и телогрейку, и ящичек с инструментами, примотанные к багажнику.

Ехали совсем недолго. Миновали околицу, и мотоцикл остановился. Но места оказались совершенно незнакомые: над плоской долиной поднимался туман, одинокая сопка прятала макушку в грязно-сером облаке. Тут и там в проплешинах меж ядовито-зеленой травы чернели валуны. Исчезли ко всему привычные мелкие цветочки, среди которых, по словам Улексы, были лекарственные – от всех болезней разом. Куда они подевались-то?

И кто расправился с вездесущим кустарником – заросли ведь не цветы, которые могут потерять отцветшие бутоны? Одна радость: нет вражеских полчищ гнуса, от которых даже лоси и медведи могут «сойти с ума» – нестись прочь, не разбирая дороги, с одной целью – освободиться от мошки, плотными комками ворочающейся в ушах, ноздрях…

Гена стал растерянно озираться: что за ерунда, он ведь в первые дни приезда облазил все окрест Большого Хатыми. Черт, куда сам поселок-то провалился?

А Воронцов радостно оскалился:

– Да не верти головой, отвалится. В этих местах все не такое, каким на первый взгляд кажется. Разные глаза видят разное.

Гену замутило. Но он преодолел дурноту и спросил:

– Григорий Иванович, а о чем поговорить хотели?

Воронцов уселся прямо в мокрую от росы траву и улыбнулся:

– Хочу, чтобы ты мне рассказал об Алезее. Куда она тебя водила, где останавливалась. Не молчи, поведай. Ведь один не справишься, сгинешь. Если смолчишь и отступишься – навек слабоумным станешь. А вместе мы такое найти сможем… Помнишь, я тебе байки травил про Алезею?

Гена, конечно, помнил эти россказни. Почти такие же, как про Хозяйку Медной горы. Только местная Хозяйка была покровожаднее: она сводила с ума всех, кто искал драгоценные камни, когда-то рассыпанные одним богом по якутским землям. Пожирала человеческую плоть, а кости разбрасывала. Они и становились потом друзами горного хрусталя и других самоцветов. Но были счастливчики, которые нравились ей. Шаманка таскала их за собой год, два, три. Если люди выживали и припоминали, где им удалось побывать, то открывали новые месторождения. Любимцев Алезеи было мало, и о них слагались легенды.

В этот момент, когда Воронцов буквально поедал практиканта горящими глазами, нетерпеливо ерзал, Гена вдруг решил дать бой и мраку невежества, и собственническим настроениям руководителя, и всему этому Большому Хатыми с его байками и предрассудками.

Вот подумалось, что если бросить в лицо Воронцову гневные слова о нарушении закона о недрах, о недопустимости ненаучных методов изысканий, то руководитель тотчас устыдится. А Гена все же уедет из этого поселка. И плевать на практику.

– Никакой Алезеи я не видел, – заявил он. – Потому что ее вообще нет. И рассказывать мне не о чем. Я приехал сюда учиться у опытных геологов, а вы…

Гена смолк, потому что все вокруг будто загудело.

Воронцов тоже услышал этот звук, который, казалось, исходил из-под земли. Нахмурился, покачал головой и сказал угрожающе:

– Ты, парень, полегче… От Алезеи отречься нельзя. Здесь ее места, ее власть. Сдохнуть хочешь или дурачком прожить остаток жизни?

– Григорий Иванович, – четко и громко, как на комсомольском собрании, начал Гена. – Как вам не стыдно…

Но продолжить не удалось. Воронцов подскочил, его рука потянулась под ветровку. Глядя на Гену со злобным прищуром, он сказал:

– Десять лет я здесь хлещусь… Хватит. Не скажешь, где был с Алезеей, – твоя воля. А моя такова: коль не удалось тебя разговорить, могу сам достать то, что шаманка всем избранным оставляет.

Гена почувствовал себя слабым и уязвимым перед громадным мужиком с ножом в руке. Решимость, гнев и сознание своей правоты куда-то улетучились. Остались только страх и противная дрожь в ногах. Еще сильно заболело под почти отвалившейся коростой. Утром там обнаружилась твердая шишка, и Гена решил показаться фельдшеру, как только тот появится в поселке.

– Алезея рубины дарит. Они сами начинают расти в телах тех, кого она отметила, – продолжил Воронцов, наступая на Гену. – Иногда камешки находят средь костей там, где избранный расстался с жизнью. А иногда просто достают.

При последнем слове Воронцов резко выбросил вперед руку с ножом.

Гена вскрикнул, отпрянул назад и шлепнулся на землю. Нащупал шишку на груди, которая точно пульсировала под кожей.

Воронцов засмеялся:

– И чего Алезея нашла в таком зайце?

Гена с надеждой уставился на Воронцова: может, раз шутит, не убьет его? Только попугает хорошенько? Но увидел сумасшедшую, безжалостную решимость в глазах.

Неужели сейчас Гена умрет? Нет, не надо… Ему ведь только семнадцать!.. А мама? Нет!

Гена шумно и часто дышал, безумно колотилось сердце. Наверное, оно точно так же бьется и у попавшего в силок зайца.

Мир почему-то становился красным. Этот багровый свет поднимался от его рубашки. Во мглисто-алом свечении замедлилось время – Гена понял это по застывшим в воздухе каплям пота, которые сорвались со лба Воронцова, по остановившемуся страшному замаху руки.

Замерло и его сердце, которое выплясывало безумную чечетку.

А возле убийцы появилась та якутка, что поманила его возле клуба. В кровавом зареве она показалась еще красивее. Гена даже удивился: только что ему было страшно как никогда – и вот уже он не может отвести глаз от девчонки. Забыл сразу и про близкую смерть, и про свои семнадцать, и про маму.

Незнакомка, невысокая, хрупкая, протянула руку к груди окаменевшего Воронцова. Ее тоненькие пальчики стали игриво перебирать ветровку и рубашку, поползли вверх, к шее, а взгляд не отрывался от Гены. Поэтому он, завороженный лучистыми глазищами, не заметил, как якутка вырвала у Воронцова кадык. Заорал во всю мощь легких только тогда, когда осознал, что красавица жадно слизывает кровь с хряща, зажатого в ладони, а бывший начальник валяется у ее ног с развороченным горлом.

Гена не поверил в происходившее, зашептал сухими губами: «Нет! Нет!» – и стал отползать подальше. Этого не может быть!

Якутка отбросила побелевший кусок, улыбнулась зазывно.

Гена попытался встать, но не смог.

А зловещая красавица принялась развязывать блестящие шнурки на косом вороте рубахи.

Что она делает? Удрать бы… Если это вовсе не девчонка, а дух, про которого говорила Улекса, значит, от него можно убежать – ведь удалось же ему уцелеть в первый раз?

Якутка вдруг взялась за ворот и разорвала свою рубаху.

Гена, которому только что стало подчиняться его тело, снова оцепенел. Такой красоты он еще не видел. Конечно, в техникуме ходили по рукам черно-белые фотографии голых девиц. Да и довелось подглядывать за соседкой в коммуналке. Но все это было связано с липко-постыдным, недозволенным чувством. А сейчас он ощутил безграничное восхищение. И полную свободу.

У худенькой девчонки оказалась налитая грудь, гладкий живот с глубоким пупком. И Гена почувствовал, что ему можно все и она вовсе не против, если сжать ее грудь, провести ладонью по животу, между сиявших атласной кожей ног. Вот бы бросить ее на землю, ощутить, как выгибается тонкая талия, как раздвигаются бедра.

Морок!

Сквозь шум крови, прилившей к голове, Гене показалось, что он услышал голос бабки Улексы. Возбуждение тотчас прошло. Но голая девчонка не исчезла. Только злобно сверкнули ее сузившиеся глаза да пропала улыбка.

Гена вскочил и хотел было броситься прочь от этой якутки. Но она швырнула в него каким-то предметом, неизвестно откуда взявшимся в ее руках.

Гена успел схватить его, иначе выхлестнуло бы глаза. Это была лопатка-хавсиду. В какую-то секунду, пока он разглядывал вещицу для игры, мир стал рушиться.

Валуны обернулись зловонными дымившимися ямами, из которых, как черви, полезли белесые извивающиеся твари. Взвившийся ураганный ветер подхватил их и понес прямо на Гену.

Морок!

Гена не стал дожидаться, пока похожие на сгустки тумана мрази навалятся на него. Бросил чертову хавсиду и помчался прочь. Бежал так, что не успевал хватать ртом воздух и что-либо различать перед глазами.

А потом полыхнул ослепительный свет.

Гена сразу остановился. Зажмурился, набрался решимости и глянул в сияние.

Это же солнце, обычное солнце!

Гена до слез обрадовался яркому небу, домам с огородами, зудящему столбу мошкары над головой. И деревянному зданию «Востоксамоцвета», рыже-серому гравию возле него, и разъезженному шоссе с коровьими лепехами, и сельпо с облезлым крыльцом.

О том, где был и что делал до того времени, когда в глаза хлынул солнечный свет, а в душу – возносившая вверх радость, Гена даже думать не стал. Если спросят, почему одежда влажная, а сам он отдышаться не может, то ответит, что опаздывал на работу и пришлось пробежаться.

Гена вошел в контору, тихонько, чтобы не заметили его задержки до полудня, пробрался к своему рабочему месту. Но напрасно остерегался: сегодня все были заняты обычными делами и на него просто не обратили внимания. Из разговоров он узнал, что пропал Воронцов, что получку привезут на день раньше, что скоро вернется начальник партии из Москвы.

Гена подивился слою пыли на его столе, протер все тряпочкой, переложил папки и амбарные книги, закрепил оторвавшуюся марлю на распахнутом окне. И занялся подшивкой отчетов, которых почему-то не стало меньше с первого дня его практики.

А после работы решил зайти в сельпо.


Все это он вспомнил, сидя на топчане в участке. Выходило, что Гена и впрямь тронулся умом. Временно, конечно, – ведь сейчас-то может здраво рассудить, где странные видения и где реальность. Чертова якутка, собравшийся прикончить его Воронцов, дважды убитый Аялка – это «таежное помешательство», которое иногда случается со здешним людом. Заботливая Улекса, контора, опорный пункт народной дружины, где он сейчас в заточении, – то, что есть на самом деле.

А вдруг?..

Но ведь можно проверить. Если Гена ничего не натворил, то сумеет спокойно выйти отсюда.

Он так и сделал.

Толкнул рукой дверь – она открылась, будто и не была заперта.

Прошел коридором, стараясь не попасть ногой в провалившиеся половицы.

Миновал пустой кабинет Петровича, из которого исчезли навесной шкаф, сейф и рукомойник.

Выбрался из-под обрушившегося дверного проема.

Зажмурился от яркого света.

Шагнул вперед и все-таки угодил в дыру на крыльце. Хрустнула кость, но боли Гена не ощутил. Вытянул ногу, заковылял дальше. Идти с переломом было трудно: весь мир как бы покачивался из стороны в сторону. Да еще мешала странная одежда – полы чудно́го кафтана, которому, судя по дырам и заплатам, было сто лет, волочились по земле. На глаза сползала кожаная шапка. Гена не стал заморачиваться, с чего бы это он так вырядился.

Все вокруг поменяло свой облик. Улица покрылась кустистой жесткой осокой. Вместо огородов – заросли молочая и таежных трав. Окна домов заколочены, сараи развалились.

Полное безлюдье ничуть не обеспокоило Гену. Показалось досадным лишь то, что он почувствовал едва заметное сотрясение земли. Как будто мир стал огромной хавсиду, которая в любой момент может швырнуть Гену неизвестно куда.

Он сунул руку в карман и обнаружил костяные фигурки. Это же для эвенкийской игры! Жаль, нет у него лопатки. Ну как так нет – вот она, привязана к поясу. С кем бы поиграть?

Гена добрался до конторы, на которой почему-то не оказалось вывески. Зато зарешеченные окна сохранили бурые от пыли стекла. Дверь распахнута, на крыльце – ворох почерневшей листвы. Но видно, что кто-то только что вошел в здание.

Рядом Гена увидел необыкновенный автомобиль, похожий на маленький автобус. Посмотреть на такой не доводилось даже в кино. Из открытой дверцы вырывались громкие, бьющие в уши звуки музыки и отрывистый речитатив на английском языке. Возле автомобиля стоял парнишка, его сверстник. Только вот, судя по одежде, он побывал за границей – в джинсах, яркой куртке. Ну или оделся во все заграничное.

Паренек вытаращил на Гену глаза, как будто увидел привидение. Потом на его лице попеременно отразились брезгливость и презрение.

Гена наугад вытащил фигурку из кармана. Она оказалась подобием незнакомца – в синих штанах, удивительных высоких ботинках, заграничных куртке и кепочке. Гена стал подбрасывать раскрашенную костяшку, лукаво глядя на паренька.

Долго ли этот модный незнакомец продержится на хавсиду?


Лариса Львова

Голодные

Глава первая, в которой Галя ломает заборы

Галя, зевая, рассматривала гусей, которые занимались своими гусиными делами и никакого внимания на припаркованную у сарая машину не обращали. Шушенков с утра не торопился. Галя неуверенно дотронулась пальцами до клаксона и перевела взгляд на дверь шушенковского дома, выкрашенную когда-то давно зеленой краской, но уже облупившейся и свернувшейся на солнце в бахрому, похожую на новогоднюю мишуру. Сама дверь определенно была закрыта.

– Ну и где ты, черт этакий? – Галя, мгновение помедлив, надавила-таки на клаксон – и в ту же секунду распахнувшаяся дверь выпустила на улицу Шушенкова.

Небольшого роста, приземистый и всклокоченный – сейчас он напоминал скорее тракториста, чем участкового. Сходство с колхозным рабочим усиливала недельная щетина и полуистлевшая сигарета в уголке рта. Он, не глядя, ногой захлопнул за собой дверь и не спеша, раскачивающейся походкой, приблизился к машине.

– Чего сигналишь? – спросил он, залезая на пассажирское. – Выходил ведь уже!

– Ты полчаса как уже выходишь. – Галя сняла машину с ручника и плавно, чтобы не задавить запаниковавших от звука клаксона гусей, вырулила на дорогу. – Вечно кота за яйца по утрам тянешь. И пепел в окошко стряхивай, машину засрешь.

– Кто бы говорил. Сама вся – будто из подпола выбралась.

Галя нахмурилась и посмотрела на колени, испачканные в земле.

– Это я действительно в подполе ночью лазила, мышей гоняла. Ползают, грызут чего-то – хрен уснешь.

– И как война с мышами окончилась? Победила?

– Пепел, говорю, в окно стряхивай! – Галя опустила окно со стороны пассажира. – Их не победишь. Только залезешь – а они уже по норам спрятались. И выходить не торопятся, и слов не слушаются. Прямо как ты.

– Ну ладно, – примирительно сказал Шушенков и выкинул окурок в окно. – Бланки взяла?

– Ага.

– Много? А то они там затупки те еще… Раза два переписывать будут, эт точно.

– Штук двенадцать. – Галя вновь зевнула. – Как выходные проходят – так одно и то же вечно. Месят друг друга по пьяни, а как трезвеют – заднюю врубают. Когда они упьются уже? Откуда здоровье-то?

– Такие не упьются, – хмыкнул Шушенков. – Этот хер, как там его… Светкин хахаль, короче, – как с армии пришел, так и забухал. И батя его так же в свое время дембельнулся. И до пенсии дожить сумел. И инвалидность получил. А умер от гриппа. Вот так вот, – подвел Шушенков итог и с выражением посмотрел на Галю.

– Пашка его зовут, – сказала Галя и вздохнула. – Хахаля Светкиного. Получается, если судить по бате, то лет двадцать он еще протянет. Хотя – тогда и самогон другой был. Сейчас раньше мрут.

– Ну на самом деле – это снаружи они здоровые-крепкие. – Шушенков зевнул, пялясь на однообразную дорогу, сдавленную с обеих сторон туманными полями, заросшими бурьяном. – А внутри – может, там предынсультное состояние уже или тромбы в каждом втором сосуде. Может и до восьмидесяти дожить, а может, сдохнет в любой момент. Пойдет в лес за грибами, вспотеет – и подкосится, да мордой в лужу. Я помню, лет семь назад так один мужик коней двинул. Если бы дома, глядишь, и откачали, а так – в луже захлебнулся… Правда, он толстый был и не пил особенно…

– «Не особенно» – это значит, не каждый день?

– Ну да, по выходным да праздникам… Не разгоняйся здесь, знак уже был…

– Если бы ты побыстрее собрался – и спешить бы не пришлось, – буркнула Галя, однако скорость сбавила. Деревня была уже совсем близко. – К тому же – говорю ж, сейчас всякой гадости в магазине – полки ломятся. Газированная спиртяга и все такое прочее. От этого и сердце встать в любой момент может. А самогон – другое дело, если свой. С него и травануться сложнее, и сердцу легче. Помню, девкой бегала за самогоном, туда вон, за коровник колхозный, так там прямо из-под ведра вытягивали, теплый еще был, а когда уже в нулевых решила…

– Девка! – заорал Шушенков, но Галя уже и сама увидела перебегающую дорогу фигуру и, нажав на тормоз, вывернула руль. Девчонка, перебегавшая дорогу, будто бы и не заметила их, с разбегу прыгнув с обочины и мгновенно растворившись в утреннем тумане.

– Вот же! – Галя распахнула дверь, отщелкнула ремень и выскочила на влажный поутру асфальт. – Эй! Иди сюда, коза мелкая!

– Да пусть ее! – Шушенков уже успокоился. – Полезай, ехать пора!

Галя, не слушая его, спрыгнула с обочины, зашагала по влажной густой траве и прислушалась. Впереди темнели ивовые кусты, чуть правее туман старался укрыть перепаханное поле. Шустрой девки уже и след простыл.

– Твою ж мать. – Галя полезла вверх по насыпи, выбралась на асфальт. – Только ботинки измочила новые…

– Это, кажись, Милядова! – подал из машины голос Шушенков, который уже успел опять закурить. – Дочка Андрея которая. Не помню только, как звать. Можно к ним заехать будет, спросить, чего это их девка по утрам вместо школы по дорогам носится.

– Если время останется, – проворчала Галя, усаживаясь в машину. – Ладно, бог с ней. Давай сначала с делами разберемся, а там – как получится. – Она поправила зеркало заднего вида и вздрогнула. Обернувшись через плечо, посмотрела на теряющуюся в тумане дорогу. – Там, что ли, еще кто-то пробежал…

– Кто? – спросил Шушенков, отрываясь от созерцания туманного пейзажа. От его сигареты в салоне клубились облачка пахучего дыма. – Обратно, что ли, побегла?

– Да нет, как будто… будто бы в ту же сторону… Только… – Галя помялась, закусив губу. – Ладно, может – показалось.

– А что такое? – заинтересовался Шушенков. – Знакомый кто?

– Да вроде нет… Просто показалось, что он на четвереньках был…

– Полз, что ли? – хохотнул Шушенков. – Тогда это явно Ветерок. Только он с утра по асфальту ползать может.

– Да нет, не полз… бежал…

Шушенков перестал улыбаться и повернулся к Гале.

– Это как – бежал? На четвереньках бежал? Через дорогу?

– Говорю же – показалось, – ответила Галя и махнула рукой. – Ладно, проехали. Выкидывай сигарету и окно закрой. Сыро.

Они вновь тронулись по направлению к Мишино. Сама деревня показалась через пару минут – деревянные домики с шиферными крышами прижимались к асфальтовой дороге, будто однажды планировали запрыгнуть на нее – и укатить куда-нибудь подальше от этой усталой, серой смоленской весны с ее вечными туманами и чавкающей под ногами грязью. Чуть дальше разноцветные домики, будто исчерпав к дороге все доверие, отворачивали от нее прочь – и нестройной гурьбой облепляли несколько небольших озер и речку, убегающую в сторону виднеющегося вдалеке леса.

Галя свернула на грунтовую дорогу, ведущую от асфальта в сторону первого озерца, и, отсчитав третий дом справа, припарковала машину у деревянного забора с несколькими заваленными в траву пролетами. Взяла свой служебный портфель, проверила, на месте ли шариковые ручки и бланки. Шушенков уже курил на улице, подтягивая штаны, висящие на внушительном пузике.

– Сыро-то как сегодня, и правда, – сказал он, смотря по сторонам. – А в Москве, говорят, жара уже… Плюс двадцать четыре.

– В Москве, говорят, и у девок жопы краше. – Галя выбралась из машины, натягивая ремешок от портфеля на плечо. – А ты все здесь, соседке своей голову по пьяни морочишь.

– Ну ты это… – Шушенков осмотрелся по сторонам. – Давай тише. Я ж тебе по секрету. Да и вообще – она от него уезжать вздумала, к тетке своей в Мурманск. Я ей вроде как с этим помогаю…

– Гляди – вернется ее мужик с вахты не вовремя, буду и на вас с ним бланки выписывать. Как здесь открывается? – Галя подергала калитку. – На веревке, что ли? Зачем они ее завязали так?

– Да какая разница? – Шушенков подошел к заваленному пролету и прямо по лежащему штакетнику направился во двор. Под его ногами захрустели, ломаясь, доски.

– Порча имущества же, – скривилась Галя. – Вдруг кто сфоткает? Потом в Инете оправдываться будешь перед школолетками.

– Как говоришь? – рассмеялся Шушенков. – Перед школолетками?

– Ну да. – Галя посмотрела по сторонам. Деревня уже давно не спала, скотина была на полях, домашние птицы сгрудились у бережков озера, но их хозяева на улицу в такую сырь не торопились. – Ладно уж, давай по-твоему…

– Школолетки! Ха! Надо запомнить, как-нибудь вверну куда, по случаю. – Шушенков, улыбаясь, направился прямо к крыльцу.

Галя прошла по заваленному штакетнику вслед за Шушенковым, и на этот раз хрустнуло отчетливее.

– Вот черт! – Галя наклонилась к забору. – Верхнюю перекладину сломила. Теперь уж обратно не поставят.

– Да черт с ней, за два года не подняли – и сейчас не собираются! – ответил Шушенков, который уже забрался на крыльцо и стучал в дверь. – Эй, хозяева! Открывайте, милиция!

– Полиция, – поправила Галя, поднимаясь вслед за ним по крыльцу. – Опять ты милиция…

– Тьфу ты, да! Открывайте, полиция!

Галя, склонившись с верхней ступеньки крыльца, постаралась заглянуть в окно терраски.

– Кажется… – Она сощурилась. – Кажись, нет никого…

– А куда они делись? – Шушенков спрыгнул с крыльца и, подойдя к окну, прижал к нему лицо, отгородившись от света ладошками. – И точно – нет никого! Обувь даже не стоит. И вон печка, видишь, открытая? Не топили сегодня.

– Там такие живут, – махнула рукой Галя, подходя к окну. – Могли и без обуви убежать, и в одежде вырубиться.

Некоторое время они рассматривали дом сквозь окно. Первым сдался Шушенков.

– Видимо, забухали, – сказал он неуверенно и отошел от окна. – Или где-то в дальней комнате оба дрыхнут, или у алкашей местных остались.

– Не вышло бы. – Галя тоже отошла от окна. – Я запретила.

– Ту-у! Бухать разве запретишь?

– Продавать запретила. – Галя протянула руку и хозяйским жестом вытащила из кармана шушенковской рубахи пачку сигарет. – Возьму одну?

– Да уж бери, – вздохнул Шушенков.

Галя достала из пачки сигарету и тонкую зажигалку, прикурила – и засунула обратно в карман коллеге все, кроме сигареты.

– Я позавчера, как приезжала, прошла по точкам всем – объяснила, что Козловым не отпускать. Ни ей, ни ему. А то в бланк их занесу как подстрекателей и собутыльников. Вроде бы поняли. По крайней мере – лица у всех были понимающие.

– И не в лом ходить было? – Шушенков достал свой айфон, проведя пальцем по экрану, разблокировал его. – Смотри. У меня вот тут чатик есть. Я сюда всех продавщиц добавляю. Чтобы если что – спросить сразу, видели кого или нет… Ну то есть не всех, а так… самых прогрессивных.

– Прогрессивных? – Галя прикусила губу, чтобы не рассмеяться. – Как ты, что ли?

– Ну – хотя бы как я. С современными смартфонами, так сказать, которые поддерживают мессенджеры, – сказал Шушенков с сильным ударением на первую «е», не замечая Галиной улыбки. – Вообще – очень помогает в работе, давно бы уже…

– Давно бы уже пятнарик на игрушку выкинула, ага. Если б она у меня вообще была, – Галя махнула рукой и посмотрела на деревню. – Где ж их искать-то теперь?

Утренний туман уже рассеивался. Солнца все так же не было видно за низкими облаками, но все равно – стало значительно светлее. Где-то загремела колодезная цепь, с другой стороны долетел приглушенный, незлобный мат. Деревня оживала.

– Думаешь, убегли? – спросил Шушенков.

Галя задумалась. Потом покачала головой.

– Не думаю. Он бы сам, наверное, и мог дернуть в город, с понтом – авось уляжется. А ей-то куда? Ей и здесь еле-еле жилось, с печкой и домом. А в город, за ним – сомневаюсь.

Они еще помолчали. Шушенков кинул бычок в траву, выдохнул остатки никотина и взглянул на Галю.

– Сильно он ее отмудохал-то? В субботу?

– Порядочно, – кивнула Галя. – На лице почти незаметно, разве что бровь опухла, а по ребрам ногами отходил – дай боже. Он же ее ногами, когда уже повалил… Прямо при собутыльниках. Три мужика взрослых сидели и смотрели. По-хорошему – их тоже надо притягивать, но без ее показаний – даже его не сможем. Светка в воскресенье даже слезть ко мне не в состоянии была, так и материлась на этого придурка с печки… Нет, не смогла бы она убежать сама – а он бы тащить ее на себе заленился. Он даже дров принести ленится, в холоде спит, не раздеваясь, а тут – баба целая. Что-то другое здесь…

– А я думаю – убежал. – Шушенков вновь поправил спадающие штаны. – Позвонил брату в город – тот и подскочил на четверке, или что там у него. Светку на заднее погрузили – и поехали. Месяц в городе по вокзалам, да у брата в общаге – а к лету и вернутся.

– Брат его в марте машину вскрыл. Хотел угнать – а в итоге доехал до соседнего двора, печку врубил – и уснул. Так теплого и взяли. Присел в том же месяце на четыре с половиной.

– Ты смотри! – Шушенков хохотнул. – Опять за угон! Уже в третий раз!

– Небось, холодно на воле в марте. – Галя тоже докурила и выкинула бычок в траву. – Ясно, что они свалили куда-то, но неясно – куда. Думаю, бухают у кого-то из местных. Или прячутся. Он же, было дело, уже уговаривал ее заявление забрать – в прошлом году, когда ухо ей сломал. Сейчас опять, наверное, уговорил…

– И как они вечно соглашаются? – Шушенков направился к машине. – Ни кожи ни рожи ведь…

– Пьющие, – просто ответила Галя. – На что угодно согласятся, если налить пообещаешь. Особенно – когда херово и тело ломит. Алкаши. Голодные до водки, хоть без штанов остаться готовы – лишь бы с чекушкой в зубах.

– Ага. – Шушенков уже пристегивался. – С голодухи – на что только не подпишешься – это да. Ну что, в город теперь?

– Рано еще. – Галя снова прошлась по валяющемуся на земле забору, на этот раз специально стараясь сломать побольше штакетин. – Сначала в магазин райповский заедем, спросим – не видел ли их кто. И к Милядовым потом.

– Не простила девку, – вздохнул Шушенков.

– Тут в год четыре человека давят, – буркнула Галя. – Из-за того, что прощаем.

– В основном – пьяных, – не согласился Шушенков. – Детей уж давно не сбивали. В четырнадцатом году Кулешову Юльку сбили – ну так она сама пьяная была и вроде как сдуру под колеса бросилась.

– Ну и не будем портить статистику, – сказала Галя, сдавая назад. – Пропишем ей профилактическую беседу в школе. Посидит часа два с Игорем Константиновичем – он про ПДД рассуждать ой как любит…

– И школьницы ему нравятся, – ухмыльнулся Шушенков и, поймав взгляд Гали, пожал плечами. – А что такого? Он же их не трогает. Просто любит. По-отечески. Да и старый он для того, чтобы…

– Ладно уж, хватит. – Галя выехала на асфальт, включила поворотник и развернулась в сторону магазина.

– Нарушаешь, капитан, – вновь подал голос Шушенков. – Нет здесь разворота.

– Пешком пойдешь, – пригрозила Галя и закашлялась. Во рту был стойкий вкус сигареты – как всегда бывало, если покурить после долгого перерыва. Бросить полностью никак не получалось, но она периодически старалась. – Сейчас в райповский, оттуда к Милядовым – и, может, еще раз к Светке. Авось объявятся к обеду…

– Галь, – сказал вдруг Шушенков спокойным мягким голосом. – А ты как вообще? Сама то есть?

– А что случилось?

– Да просто… ничего, но сегодня ж день… Ну, понимаешь… Дата то есть…

– Нормально все со мной. – Галя кинула взгляд на телефон в руках Шушенкова. – Это тебе бандура твоя напоминает, что за день сегодня?

– Нет, это я так… вспомнил вдруг, когда девчонка пробежала. – Шушенков придвинулся к Гале поближе. – Слушай, может, ну его? Поставим машину, возьмем винишка – пойдем на природе посидим, а? Я тут в леске такие местечки знаю – дух захватит! Уходить не захочется! Тишина, покой, люди все далеко, машин не слышно – только птички того самого… – Он поводил рукой в воздухе. – Летают туда-сюда. Если что – прикроем друг друга, мол – в город катались, а там разъехались по своим делам кто куда, а?

– Нет. – Галя провела ладонью по лицу, будто прогоняя какие-то мысли. – Не хочу в лес. Сегодня – точно никаких лесов, птичек и всего прочего. Быстро сейчас все сделаем – и ты к своей соседке на вахту двинешься, а я – к мышам опять полезу. Чувствую, сегодня или найду их лаз – или дом спалю к чертям, – она вздохнула. – Да и не люблю я лес больше… После того как… сам понимаешь.

Шушенков вздохнул, но спорить не стал. Так молча и поехали.

Глава вторая, в которой Галя внимательно слушает

Магазин стоял на краю деревни, у самой дороги, развернув вывеску «Брянское пиво на разлив» поближе к проезжающим автомобилям. Летом, правда, вывеску было почти не видно из-за разросшихся вдоль дороги деревьев, поэтому ближе к июню владельцы обычно выставляли раскладную рекламу прямо на обочину. Сейчас же ветки уже покрылись зеленью, но листья пока были мелкими и редкими, и вывеска с дороги все-таки проглядывалась. Где-то уже виднелись первые цветки. Лето было уже совсем рядом.

Галя перешагнула через порог и вошла в мягкий, уютный сумрак сельского продуктового, в котором пахло крупами, сушеной рыбой и свежим хлебом. За прилавком высокая худая продавщица доставала из коробок свежие сладости – пряники, вафли и какие-то темные, немного влажные пироженки.

– Здорово, Надь, – сказала Галя и ткнула пальцем куда-то вниз. – Ничего нового не появилось?

– Не-а. – Продавщица наклонилась и вытащила из-под прилавка коробку с сигаретами. – Из импортных – только «Бонд» с кнопкой новый. Арбузный.

– Не, мне бы толстых. – Галя вздохнула. – Тонкие – только нервы треплют.

– Прямо как с мужиками, – сказал Шушенков с порога. – Привет, Надюх! Как твое ничего?

– А тебе какое дело? – лениво отозвалась женщина из-за прилавка. – Вроде держимся.

– Ну и то хорошо, – кивнул Шушенков, и его взгляд, пошарив по магазину, прилип к холодильнику. – Пиво, смотрю, приезжало? Есть «Пшеничное» в бутылках?

– Рано, – оборвала его Галя. – Дело вперед.

– Ту-у, это я просто так… на будущее…

– Надь, давай мне «Петра» тогда. – Галя положила на блюдечко мятую купюру. – Синий лучше.

Продавщица положила перед ней синюю пачку «Петр Первый» и насыпала в протянутую ладонь сдачу. Галя не спеша сняла с пачки слюду, оторвала акциз и, заломив бумажный козырек, оторвала прикрывающую сигареты фольгу. Затем кинула все это в коробку из-под чупа-чупсов, наполовину заполненную пробитыми чеками, и как бы между делом, не обращаясь ни к кому, заговорила:

– Светка-то опять вроде запила…

– Вот шкура! – равнодушно сказала Надя, потом бросила взгляд на Галю и посерьезнела. – У меня она не брала, точно говорю. Ее уже три дня совсем не видать.

– Да я и не думала, что это ты продавала. – Галя вытащила одну сигарету и засунула ее в зубы. – Не видела ее? Или хахаля этого, или кого другого с города?

– Пашку? Пашку вчера видела, ага. Заходил за жратвой.

– Один?

– Один, да.

– А за какой жратвой?

– Да за обычной.

– В смысле – за закуской, или там макарон с маслом взял?

Надя задумалась.

– Пряников взял, значит. Хлеба и консервов рыбных – кильки и сайры. Еще сигарет. Два пакета сока вот этого, кубанского. И сарделек полкило. Вроде все. А, нет, еще – шоколадку маленькую взял!

– Шоколадку? – Галя так и стояла с незажженной сигаретой в зубах. – Горькую?

– Нет, не горькую. Вообще – не плитку. Вот эту вот, батончик желтый. «Нестле» который.

Галя посмотрела под стекло, куда указывал Надин палец. Там, в окружении сникерсов и киндер-сюрпризов, желтел маленький шоколадный батончик с мультяшным зайцем на упаковке.

– Дорогой, – сказала Галя задумчиво.

– Где он дорогой? – нахмурилась Надя. – Нормальная цена. Дешевле – в город едь, в сетевики.

– Да нет, для алкашей – дорогой. – Галя махнула рукой и двинулась к выходу. – Не бери в голову, Надь.

– А что случилось-то? – крикнула ей в спину продавщица.

Галя вытянула сигарету из зубов и помахала ею над своей головой, показывая, что черт его знает.

– Увидишь Светку или хахаля ее – скинь мне звонок на сотовый, хорошо? Я тогда перезвоню.

– Да ничего особенного не случилось. – Шушенков подошел к прилавку. – Ты скажи лучше, чего ты чат редко так проверяешь? Я тебя раза три про пиво уже там спрашивал.

– А я тебе десять раз говорила – не смотрю я туда. – Продавщица сложила руки на груди. – Сам наустанавливал чего-то, теперь написывает. Только зарядку жрет.

– Привыкнешь еще, – махнул рукой Шушенков. – Только заходить надо почаще. Потом сама будешь не понимать, как жила без них все это время. Ну ладно, я еще напишу. – Он, улыбнувшись напоследок в сторону продавщицы, поспешил на улицу вслед за Галей. Та уже прикурила сигарету и теперь с кислым выражением лица выпускала дым через сжатые зубы, засунув обе руки в карманы и пялясь на подсохшую от солнца дорогу.

– Говно сигареты, – сказала она подошедшему Шушенкову. – А сто́ят – жесть. Как «Винстон». Хотя и «Винстон» в последнее время – тоже говно.

– А шоколадка? – спросил Шушенков. – Чего ты до нее докопалась?

– Ты этого Пашку видел? – обернулась к нему Галя. – Он деньги только на бухло тратит и на то, чем можно закусить. Если бы он где коньяка упер и хотел шоколадкой закусывать – купил бы плитку горького за тридцатку и грыз бы. Или вообще – конфет вроде «Ласточки». Зачем ему батончик за сорок три рубля? Да еще и молочный – после него слюна липкая совсем, даже коньяк в горло с трудом затекает. Если бы захотел шикануть – взял бы сникерс какой. А тут – мелкая шоколадка. С какой-то наклейкой еще. На фига ему наклейка?

Шушенков почесал голову.

– Может, Светка попросила? А он виноватый – вот и побежал?

– Светка бы водки попросила. Ладно, не важно. – Галя сдавила пальцами выступающий изо рта фильтр и направилась к машине, продолжая часто и глубоко затягиваться.

– Куда теперь? – Шушенков поспешил вслед за ней. – Будем еще куда заезжать?

– К этим… – Галя кивнула в сторону домов. – У которых девочка… как их?

– Милядовы?

– Да, точно. – Галя замерла рядом с открытой дверью, рассматривая что-то на дороге. Дымящийся окурок так и застрял в уголке ее рта.

– К Милядовым, боюсь, рано еще. Андрей небось пашет у кого-то, а Тамарка на базаре. Она к трем обычно возвращается, когда детей встречать. Может, тогда сначала пожрать заедем? – Шушенков открыл пассажирскую дверь и взглянул на Галю. – Я просто не завтракал сегодня, если честно.

– Что? – спросила отстраненно Галя и взглянула на него.

– Поесть, говорю, надо. В пузе свербит. Голодный я – жуть.

– Слушай, а это не Ветерок ли? Вон там? – Галя кивнула на дорогу.

Шушенков обернулся и посмотрел в сторону дороги, на которой торчала квадратная остановка, похожая на деталь от старого советского конструктора. За ней, прямо по полю, спотыкаясь и озираясь, брел какой-то человек.

– Черт его знает… – сощурился Шушенков. – Вроде бы похож…

Человек вылез на дорогу, цепляясь руками за насыпь, и, выпрямившись, огляделся по сторонам. Он будто бы не знал, куда он идет и где сейчас находится. Взглянул на остановку, потом повернулся и посмотрел туда, откуда пришел. Сделал два коротких, судорожных шага, будто отшатнувшись от чего-то, и, развернувшись, заковылял к остановке. Подойдя к ней, человек наконец-то взглянул в сторону магазина – и замер, выпучив глаза.

Ветерка в округе знали все. Это был деревенский бездомный, прозванный так за уникальную способность в один и тот же день встретиться двум десяткам людей в десяти разных местах по всем ближайшим деревням. В поисках пропитания и выпивки он ежедневно обшаривал всю прилегающую местность, а жил в заброшенных дачниками домах, растапливая печи досками с пола или старой мебелью. За это его часто били. Иногда его били и просто так, чтобы не расслаблялся, – или от скуки. Ветерок относился к жизни философски и зла на обидчиков не держал – ведь каждый из них, при нужном раскладе, мог стать его собутыльником, надо было только верно подгадать момент, когда и где появиться. Поэтому он даже после серьезных побоев через день-другой вновь начинал бегать по домам в поисках свадьбы, дня рождения и особенно – похорон, а то и просто – проверяя бутылки в мусорке у остановок, в надежде, что местные школотроны не допили «Балтику девятку» или какой-нибудь засахаренный коктейль.

Но сейчас Ветерок не был похож на себя самого. Засаленная серая рубаха, которую он носил с марта по ноябрь уже лет пятнадцать, была разорвана на груди, штаны перепачканы землей и глиной, на одной ноге не хватало ботинка. Лицо его, обычно добродушно-отстраненное, сейчас было синюшно-бледным, приоткрытый рот подрагивал и кривился, а круглые и немного мутные глаза смотрели на мир с детским, беспомощным выражением ужаса.

Дотлевший окурок обжег губы, и Галя, чертыхнувшись, сплюнула его на землю.

– Ветерок! – крикнула она. – Сюда иди, быстро!

Ветерок сглотнул и попятился к остановке.

– Сюда иди, слышь! – закричал Шушенков и тоже захлопнул дверь. – Чего натворил, признавайся?

И тогда Ветерок вдруг всхлипнул, покачнулся и повалился на колени, подняв руки ладонями вверх, будто показывая их участковым, а заодно – и всему миру. Его лицо перекосило, он наклонил голову к одному плечу и беззвучно зарыдал, трясясь всем своим высохшим от водки телом.

– Да что за… – Галя вдруг почувствовала холодок внутри себя, но, усилием воли оборвав нервную дрожь, бегом бросилась к бездомному, тихонько матерясь. – Стой, где стоишь! Не вздумай бежать!

Ветерок, и не думавший убегать, при ее приближении зашевелил губами, но из-за рыданий не смог выдавить ни слова. Галя схватила его за плечо и, силой подняв на ноги, потащила к остановке.

– Давай, придурок, шевелись, ну? – она обернулась через плечо к перебегающему через дорогу Шушенкову. – Кажись, натворил чего. Давай сажаем его сюда… Бутылки только подвинь…

Вдвоем они усадили Ветерка на скамейку под навесом остановки, отодвинув в сторону пустую тару, оставшуюся, видимо, с чьих-то ночных посиделок. Бездомный все так же плакал, покачивая в воздухе грязными руками. Присмотревшись к его ладоням, Галя нахмурилась – руки были не просто выпачканы, они были все перемазаны в земле, грязь забилась под ногти и большими кусками прилипла к запястьям, покрытым мелкими царапинками и синяками.

– Ты что, картошку садил, что ли? – недоуменно спросил его Шушенков. – Что случилось у тебя? Опять отхватил?

Ветерок все это время глядел в лицо Гали – жадным, ищущим взглядом, не обращая внимания ни на что другое. Наконец Галя, осмотрев его ладони, подняла голову вверх – и их глаза встретились. В тот же момент она окончательно и бесповоротно поняла, что произошло что-то очень и очень нехорошее.

– Рассказывай, Борис. – Под удивленным взглядом Шушенкова она взяла бездомного за руки. – Постарайся говорить четко и понятно. Что произошло?

– Они… – Ветерок задергал шеей, глотая рыдания и стараясь говорить членораздельно. – Они меня там съесть хотели.

Галя вновь посмотрела на испачканные в земле руки. Несмотря на царапины, крови на них не было.

– Кто-то пострадал? Откуда ты пришел?

Ветерок втянул воздух сквозь зубы и вдруг наклонился к Гале, горячо и быстро шепча ей в лицо.

– Они меня съесть хотели, Галя! По-настоящему съесть, всего! Отварить и сожрать, представляешь? Или еще чего хуже! Хотели меня обдурить сначала, а когда я не обдурился – то в дровник загнали! Они не люди совсем! – видимо, на этом его силы закончились, и он опять начал трястись, постоянно сбиваясь на полуслове. – Я сначала подумал, что… что люди, а они… они людей едят, они совсем… другие, совсем. Они ненастоящие, только кажутся… они… просто ловят… и жрут… а если не жрут, то… то еще хуже, чем… чем если бы…

– Так! – Галя сильно сжала его руки, до боли – и Ветерок замолчал. – Хватит! Как ребенок себя ведешь! Как там Сашка-то? Кудриков который? Не трогает больше тебя? – спросила она внезапно совсем другим голосом, спокойным и мягким.

– Сашка? – Ветерок облизнул губы и слегка нахмурился. – Сашки там не было…

– А в магазине сегодня был? Не видел, случаем, – «Пшеничное» не завозили? А то Шушенков его уже месяц ждет. Только обязательно в бутылках.

Ветерок посмотрел на Шушенкова, затем – вновь на Галю.

– Да вроде не должны были… Его ж вместе с «энергетиками» возят, в первых числах. Наверное, в прошлый раз просто не привезли, одни «энергетики» были. Теперь ждать…

– Вот и отлично, – сказала Галя, не обращая внимания на разочарованный вздох коллеги. Ветерок, отвлеченный ее вопросами, перестал дрожать и задыхаться. – А теперь – я буду спрашивать, а ты отвечать. Усек?

Ветерок кивнул. Глаза его не отрывались от лица Гали.

– Откуда ты пришел?

– Оттуда, – Ветерок махнул рукой в сторону домов. – Галенька, они там людей едят!

– Кто людей ест? Имена можешь сказать?

– Полянский Мишка… и семья его! Все они людей жрут!

Галя посмотрела на Шушенкова. Тот пожал плечами, кивнул на Ветерка и покрутил пальцем у виска.

– Знаю, что вы думаете, – обмяк вдруг Ветерок. – Думаете – упился Борька. Чертей гонять стал, да?

– Ну была такая мысля, – хмыкнула Галя.

– А может, и правда свихнулся, а? – спросил он с надеждой. – Отвезете меня тогда в больничку в город? Может, они посмотрят и скажут – здесь вот и вот здесь спятил, и таблетки пропишут. Только прямо сейчас везите, хорошо? Я здесь оставаться не стану.

– Так что произошло? – Галя присела на корточки рядом с Ветерком. – Ты как у этих Полянских оказался вообще?

– Они сами позвали, – с готовностью ответил он. – Меня Мишка встретил у колодца вон того, который за озером. Говорит – хочешь выпить водки? Я говорю – да кто ж ее не хочет! А он тогда денег дал мне, пять сотен, – иди, говорит, за водкой и остальным всем – и приходи…

– Чего-о? – Шушенков подошел поближе. – Мишка? Пять сотен тебе сунул – и к себе бухать пригласил?

– А я вот и подумал тоже – странно! – закивал Ветерок. – Еще что странно – он сначала полтинник тянул. Я думал – издевается. Смотрю на купюру – и не беру. А он весь такой улыбается да спрашивает – что, не хватит? Может, вот эту дать? И уже пятисотенную протягивает. Тут уж я и взял… Лучше бы в лицо ему плюнул…

– И что, часто тебе так деньги-то дают? – спросила Галя.

– Нет, никогда, – вновь замотал головой Ветерок. – Но я подумал – наверное, жена от него ушла, или что-то вроде того. Иногда людей защемляет внутри – и они срываются как оголодавшие. В такие запои уходят – страсть!

– Ну а ты – тут как тут, – хмыкнул Шушенков.

– А я – тут как тут, – медленно кивнул Ветерок и вдруг, схватившись руками за голову, завыл: – Это мне за грехи мои, за пьянство мое безбожное!

– Окстись, идиот. – Галя силой опустила его руки обратно на колени. – Так что, сходил ты в магазин в итоге? Чего купил?

– Водки да еды всякой, – ответил Ветерок, не поднимая глаз. – Потом к нему пошел.

– Дошел? – спросил Шушенков. – Или по дороге так уработался?

– Дошел… лучше б не доходил… У него там дома и Любка сидела, и мать его, баб Аня, на печке вот так лежала, только ноги видно, и дочка старшая еще потом прибегла. Забыл, как зовут. Но она тоже участвовала! Младшую только не видал… наверное, съели уже.

– В чем участвовала? – спросила Галя, решив не переспрашивать пока про «съели».

– В этой, как ее… вакханалии!

– Какой еще вакханалии? Там вакханалия была?

– Потом уже… – Ветерок вдохнул. – Когда Светка с Пашкой к ним дошли. Оказывается, Мишка и их встретил где-то и тоже позвал…

Галя с Шушенковым переглянулись.

– А когда они туда пришли? Пашка со Светкой?

– Да уже темнело…

– Вчера то есть?

– Вчера, да… И они тогда начали мясо предлагать. Я-то не стал…

– Погоди, – поморщилась Галя. – Я уже запуталась. Значит, дома были все Полянские – Мишка с Любкой, баб Аня и старшая дочь. Младшей только не было. Кто кому чего предлагал?

– Полянские предлагали. Только дочка их позже подошла, я ж говорю. – Он облизнул губы. – Я как только в дом вошел – почуял неладное. Они всю еду, какая была, на стол выставили. Из холодильника, и не только. Даже банки всякие из подпола, которые после зимы остались. Мишка их как раз вытягивал – и радостно так, будто праздник какой на дворе. Тягает банки – одну за одной, и смеется. Картошка по полу везде рассыпана. Я говорю – у вас что, холодильник сломался? Или переезжаете? А они смотрят, лыбятся да кивают. Любка вся такая вежливая, за стол посадила и ну мне тарелку с мясом каким-то предлагать. А из тарелки уже ел кто-то, и вилка грязная в ней лежит. А мясо – вроде тушенки, жирное совсем. Я говорю – я пока не голодный, только трубы горят. А она ржет – это, говорит, ты пока не голодный, и все подталкивает мне тарелку. А я вижу – еда вся на столе, на скатерке зеленой, стоит – присмотрелся, да только не скатерть это, а карта лесничая… Я подумал – чего это Мишка на картах своих жрет, не жалко ему? Там все пометки лесничьи его. Спросил – а он только захохотал из погреба да смотрит на меня поверх досок отваленных…

– Так, подожди, – оборвал его Шушенков. – Ты ж нам про Светку с Пашкой рассказывать начинал.

– Ну так вот я и говорю – сел я, начал пить. Пару рюмок опрокинул – вроде полегче стало, и хозяева напрягать перестали. Ну – странные сегодня немного, может, случилось чего. Подумал в голове у себя – вдруг в лотерею квартиру выиграли? Бывает же такое, случается… Любка со мной за стол уселась – и тоже пьет, да только не закусывает ничем, одним хохотом сыта, как мать моя покойница говорила… А я только лучком в майонезе водочку перекладаю, с перепою – самое то вообще. И тогда Светка с Пашкой заваливаются – Светка синяя вся, опухшая, а Пашка песни распевает. И еще жратвы несут – вот мол, купили, что заказывал… Любка засуетилась, давай все купленное туда же, на карту, выставлять. А Пашка в то время галоши сымает и говорит – а чего это баб Аня на печке валяется? А Люба ему и отвечает – мама, говорит, накушалась, теперь ждать надо. Как будто это что-то значит особое, для чего им ее ждать. Только ждать вообще не стали, сразу за стол уселись, и Любка ему мясо это, которое я жрать не стал, – раз и пододвигает, на, мол, с ходу – опробуй. С охоты, говорит, принесли… Пашка и сожрал…

Ветерок облизнул губы, тяжело вздохнул.

– Светка не ела ничего. Как и я, видать, похмелькой измучалась. А Пашка все это мясо сожрал, только сала кусок оставил. И повеселел еще больше – песни начал тянуть… Светка уже с трех стаканов нажралась и прямо на скамью голову опустила – и заснула. Я тогда до ветра вышел, и в дверях как раз с дочкой их старшей столкнулся – та с подружкой привалила. Улыбаются, здравствуйте, дяденька, говорят – а вы куда? А я говорю – а я до ветра. А мы с вами. Тут подружка ее говорит – ты дурная, куда с ним? И не пустила. Один я пошел. И когда уходил – там бабка на печи заелозила. Пашка еще расхохотался, он уже пьяный был. Говорит – во, еще одну рюмку готовить надо. А сам на дочку их смотрит исподтишка. Нагло так. А она на него. Тоже нагло. Размалевана вся, как шлюха, – и улыбается так же.

– Давай ближе к вакханалии. – Галя слушала заинтересованно, но иногда поглядывала на Шушенкова. – Когда там уже?

– А почти сразу и началась после этого, – сказал Ветерок. – Я даже вернуться не успел. Я зашел за будку собачью – поссал да назад побрел. Тут смотрю – лежит что-то у будки той. Присмотрелся – песель их лежит, дохлый да в крови. Я подумал – задрал кто-то его, псина какая бродячая или волки. Подумал еще – странно, давно вроде задрали – даже кровь уже совсем присохла, и темная такая. Смотрю – а он без лап совсем – отрезал кто-то, не отгрыз даже – а именно что отрезал. Ровненько так. А потом, как к дому подходил, – там у них такой уступчик под окном… Не знаю зачем, но я на него ногой уперся, приподнялся – и заглянул в окошко, что на кухне. А там дочка их, старшенькая, уже на коленях у Пашки сидит, а он ее за зад мнет…

– Полина? – резко спросил Шушенков. – Которая в седьмом учится?

– Ну да… Лет четырнадцать ей вроде…

– А родители ее куда в этот момент смотрели?

– А на нее и смотрели, и смеялись тоже… Одна девчонка эта, соседская – та не смеялась. Сидела рядом со Светкой спящей и молчала. Перепужалась сильно. Я тут уж подумал – что-то грязное намечается.

– Но не ушел… – мрачно подытожил Шушенков. – Решил посмотреть.

– Не успел я. – Ветерок повернулся к нему. – Потому что потом бабка пришла.

– Какая бабка? Баб Аня? Матерь Мишкина?

– Наверное… только я не узнал ее. Она от печи шла, медленно так, раскачиваясь, будто задумавшись… Пузо толстое – во! – он показал руками. – Я ее одним глазом сначала заметил, повернулся – и прямо дыхание сперло. Потому как она на свет вышла. А лицо у нее – темное, и движется… ну, как будто она жует чего-то, вся кожа с морщинами туда-сюда, только она не жевала ничего, а скорее языком, знаешь, зубы чистила… А потом вот так тьфу – и зубы выплюнула.

– Какие зубы? – не поняла Галя.

– Вставные, – просто ответил Ветерок. – Не нужны они ей больше стали. И давай тогда улыбаться – а во рту прямо рядком зубы торчат.

– Как у вампира? – Шушенков махнул рукой. – К черту тебя, напридумывал… Упыри ему по пьяни мерещатся…

– Обычные зубы, – помотал головой Ветерок. – Вот прямо совсем обычные, как у старух бывают, – желтые такие, мелкие. Я потому разглядел, что она еще постояла, пооблизывала их. Будто примеривалась. А девчонка их, Полина, вдруг засуетилась – и потянула Пашку вглубь дома. Глядь – а у нее уже рубашка-то расстегнута, и давно уже – мне просто с улицы до этого не видать было. Пашка за ней убег, разве что не облизываясь. А Мишка с Любкой сидят, улыбаются да на бабку эту смотрят. А бабка – на Светку. Тут мне так страшно стало – не передать. Стою, руками в подоконник вцепился – а взгляда отвести не могу. Я тогда уже понял, что они Светку съесть хотят. Как будто молнией ударило – сожрать удумали! Сначала хотел кричать, на помощь звать – да только девчонка мелкая, соседская, тоже сообразила, что к чему, да давай трясти Светку за плечо и рыдать, мол, просыпайтесь, тетенька, но Светка пьяная была, только отмахнулась. Девчонка тогда вскочила – и к двери. И тут бабка… – Ветерок сглотнул. – Бабка тут… прыгнула. На Светку.

Он замолчал. Галя почувствовала вдруг холодок внизу спины и поняла, что куртка на спине задралась вверх, позволяя сырому весеннему ветру гулять по пояснице. Она поправила куртку, не отрывая взгляда от Ветерка.

– Что дальше было?

– Не знаю… я только успел подсмотреть, как девчонку ту соседскую Мишка с женой обратно в хату затащили. А я побежал до сарая. Думал там спрятаться. Только в итоге – в дровник нырнул. Он открыт был.

– От кого спрятаться? От Полянских?

– От бабки. Светка там орать начала, но это когда я уже почти в дровнике был. И кто-то наружу выскочил – не знаю кто. Бегали, меня искали… А я на кладку залез – и за нее занырнул. Там меж дровами и стенкой пространства – как раз для меня. Так и лежал. Слышал, как они… беснуются.

– Что точно слышал? – Галя не отводила от него взгляд. – Подробнее давай.

– Они бегали по двору и гавкались, как животные. То девчонка запищит, то Мишка завоет. Потом начали говорить, но так, знаешь… как сплевывали. Тьфу, тьфа, тьфо – вот так вот. Как шепелявили. Но друг друга понимали. Потом, слышу – Светка опять орать начала. Они ее на улицу выволокли – и рвать начали. Я точно знаю. Я не видел, конечно, я тогда вообще зажмурился, но звуки… Руками ее прям рвали да смеялись…

– А почему же никто не услышал, – грубо спросил Шушенков. – Соседи что, тоже упились?

– Отчего не услышали… – Ветерок вдруг улыбнулся. – Еще как услышали. Там, правда, вблизи них только одни соседи и есть – с другой стороны речки. Полянские-то совсем у леса живут. Дальше уж совсем далеко, не услышишь – хоть из ружья пали… Хотя ружье, пожалуй что…

– Так что соседи? – перебил Шушенков. – Которые рядом?

– Соседи крики, видать, услышали. Пришли к забору, от забора кричат – чего у вас случилось? Потом дочь звать начали.

– А потом что? – спросила Галя, когда молчание затянулось.

– Потом… Потом Мишка забор открыл и впустил их. В дом звал. Только они не пошли. Кричать вдруг начали. Наверное, Светку во дворе увидали. Или дочь свою. И недолго совсем покричали – так, пару вскриков – и тишина опять. Потом остальные бегали, меня искали. Сначала – просто рыскали, потом стали ласково так звать. Любка с крыльца кричит: «Ветерочек! Иди сюда, милый, водочка стынет!» А я слышу, как муж ее на четвереньках у забора ползает да рычит иногда. Я тогда уж осмелел немного – в щелочку в стене поглядывал. Весь двор не видно, но кровь на земле я точно видал. Трупов не было уже… Потом они дочку свою выпустили во двор, Полинка которая. Та голая совсем ходила да меня звала… Обещала всякое, предлагала… только я не дурак, я не вылез никуда… Да и не нужно мне этого, я уж лет семь как… – Он запнулся, потом махнул рукой. – Импотент, в общем, чего скрываться… По здоровью. Водка свое дело сделала. А девка их походила, а потом на отца тявкать стала, недовольно так, будто отчитывала его за что. И еще за ночь несколько раз выходили, искали. А так – все внутри сидели, копошились да посудой звенели до самого утра… Жрали небось…

Некоторое время все молчали. Потом Шушенков вдруг сплюнул под остановку и громко выругался, заставив Ветерка вздрогнуть.

– …какого-то напридумывал, хрен старый. В башке у тебя все сгнило, видать, как и между ног. Какие-то бабки-упыри, какие-то…

– Соседи, – оборвала Галя. – Кто рядом с ними живет? Какая у них фамилия?

Ветерок задумался:

– У женки не помню, они вроде и не расписывались… а у него – Милядов.

Шушенков подавился очередным ругательством и уставился на Галю. Та медленно поднялась на ноги и, продолжая смотреть на Ветерка, но уже сверху вниз, заговорила четким, спокойным голосом.

– Если я все это на бумажке напишу – подпишешь? Что Полянский с семьей людей убивает у себя и тушенку из них готовит?

– Что подписать? – Ветерок испуганно заозирался. – Мне ж, наверное, показалось. Вы в больницу обещали отвезти.

– Мы сейчас с тобой к Полянским заглянем, и тогда уж… стой! Вадик, лови его!

Шушенков кинулся наперерез Ветерку и ловким ударом сбил бездомного с ног. Тот рухнул на асфальт и сразу разрыдался.

– Не пойду! Не пойду-у-у я к ним! Не уговаривай! Они вас сожрут и меня потом тоже!

– Ты ж говорил – почудилось! – Галя наклонилась и дала ему две пощечины. – Смотри на меня, говорю! Зубы сейчас вышибу! Заткнись! Слушаешь? Слушаешь меня?

Ветерок кивнул. Зубы он попытался сжать, но они колотились под губами с глухим, деревянным звуком.

– Ты только что рассказал, что Полянские удерживают в доме чужого ребенка, правильно? Ведь девчонка соседская у них осталась?

– Мы же ее сегодня… – начал было Шушенков, но под взглядом Гали осекся.

– Ну! – Она вновь повернулась к Ветерку: – Видал соседскую девчонку?

– Видал…

– И с ними ее оставил?

Ветерок не ответил, но скривился и попытался отвернуться.

– Значит, у нас чужой ребенок. В чужом доме. Удерживается силой. Похищение. Киднеппинг, как сейчас говорят. Подпишешься под этим?

Ветерок что-то пробормотал. Галя тряхнула его сильнее.

– Не слышу!

– Да!

– А если мы туда придем – а там все живы-здоровы? Может, ты меня разыграть думал?

– Нет… пожалуйста, я не…

Галя разжала руки и, выпрямившись, кивнула на Ветерка.

– Вадим, пригляди за ним. Я до машины.

– Погоди, ты чего… ты чего, ему поверила? – удивился Шушенков. – Да он же… он и не такого напридумывает!

Галя не оборачиваясь перебежала через дорогу, подошла к машине, распахнула дверь и, заглушив двигатель, вытянула ключи из зажигания. Затем подцепила портфель, вытащила оттуда телефон. Некоторое время смотрела на него, потом – на Ветерка. Рассказанная история сидела в голове. Люди. Тушенка. Бабка. Соседи.

В итоге, выругавшись, она сунула телефон обратно и повесила портфель ремнём на плечо. Перебрав ключи, нашла самый маленький и, наклонившись над сиденьями, раскрыла бардачок. Вниз вылетело несколько листов и бумажек, но Галя, не обращая на них внимания, подцепила пальцами маленький кожаный ремешок и вытянула наружу тяжелую кобуру. Сноровисто отстегнула все ремешки, бросила их на сиденье и засунула кобуру с пистолетом в правый карман куртки. Затем вылезла, захлопнула дверь и нажала на брелок. Дождавшись, пока машина моргнет фарами, почти бегом вернулась к остановке. Подошла к Ветерку, присела на одно колено, вытащила из кармана руку – и поднесла к его носу кобуру.

– Видишь? – спросила она. – Знаешь, что это?

Ветерок сглотнул.

– Наган вроде, – сказал он.

– Это пистолет Макарова. Табельный. Двенадцать патронов. А я как участковый по Мишинскому и Третьяковскому поселению могу и обязана применять его в случае опасности для жизни или чтобы предотвратить убийство. Понятно?

– Д-да…

– Галя, ты не слишком ли…

– И если, когда мы туда придем, твои друзья-алкоголики на меня выпрыгнут, – продолжала Галя, не обращая на Шушенкова внимания, – ну знаешь, попугать там или поржать над глупой бабой-участковой – я их тогда застрелю. Понятно?

Ветерок кивнул.

– Потому что я сейчас на нервах. И могу не понять, что вы шутите. – Галя улыбнулась. – Но даже если пойму… Все равно шмальну. Понятно? И меня оправдают. Потому что Шушенков твою историю про похищенного ребенка тоже слышал. И я действую согласно уставу. Понял?

– Да…

– Ничего ты не понял. Я говорю – если подшутить над участковой удумал, то я это сразу пойму и всех постреляю, а мне за это ничего не будет. Потому как я при исполнении. Закон такой. Понятно?

Ветерок кивнул. Он больше не дрожал.

– Так что – их смерть будет на твоей совести, ежели что. Понял?

– Понял, Галочка, – сказал Ветерок. – Я согласен. Пойдем. Только обязательно сразу стреляй, хорошо?

– Да что за твою. – Шушенков подошел к Гале, тронул ее за локоть. – Ты что, серьезно? В кого ты стрелять удумала?

– Я удумала найти девчонку Милядовых, – сказала Галя. – Как найдем – домой уедем, протоколы составлять. С этим вот. Ты ствол с собой не брал?

– Да он у меня в отделе.

– У тебя не на постоянном? – спросила Галя.

– Ни у кого не на постоянном, – зашептал Шушенков. – С февраля уже все сдаем, Галенька. Кто тебе вообще разрешил с собой возить? Да еще перед людьми трясешь.

– Если один дурак из табельного застрелился – что же теперь, всем остальным тоже стволы сдавать? – Галя наклонилась к Ветерку, плечом оттолкнув Шушенкова. – Подъем, на ноги! Вставай давай! – Она потянула его за грязный рукав, и бездомный поднялся на ноги. Галя обернулась к Шушенкову. – К тому же у меня бардачок с сейфовым замком. В таком разрешается хранить. Разве что – не ночью.

– Галя, что ты… Ведь ты сама же Димку нашла в лесу том…

– Давай-давай, Вадик! – Галя уже переходила дорогу, держа Ветерка под руку. – Быстро туда-сюда сходим – и будем потом год вспоминать да прихохатывать. Ну! Чего стоишь!

– Сообщить надо…

– Сначала надо проверить. Дом Милядовых рядом – если там никого не будет, тогда сообщим о пропаже ребенка. А то вдруг они дома чай пьют.

– Так, может, Игорю Константиновичу позвонить? Предупредить хотя бы…

Галя недовольно посмотрела на Шушенкова, но затем, вздохнув, кивнула. Мысль была здравая. Напарник у нее был слишком осторожный в таких вопросах, но это приносило свои плоды – за все годы службы никаких взысканий и нарушений у него не было. А вот у Гали – случались постоянно. Как и у Димки в свое время. Тоже всегда на рожон лез.

За то и полюбила в свое время.

– Сейчас. – Она достала одной рукой телефон, быстро ткнула в экран – и поднесла к уху. Через несколько секунд гудки прервались.

– Товарищ майор, – начала она формально, чтобы сразу обозначить характер звонка. – Поступило сообщение об удержании несовершеннолетней в одном из домов. Деревня Мишино.

– В смысле? – Игорь Константинович, видимо, не так давно проснулся. – Кто-то ребенка украл? Опять?

– Не то чтобы украл… – Галя осеклась и замерла на месте. Ветерок остановился рядом, преданно заглядывая в глаза как уличный пес. – В смысле – опять?

– В Мишино уже пропадали… Давно, до тебя еще. До твоего случая то есть, а не… – Он осекся, потом продолжил уже другим голосом: – Известно, кто украл?

– Известно, где она находилась вчера ночью.

– А родители что?

Галя покосилась на Ветерка.

– Пока выясняем. Возможно, тоже не в порядке. Сейчас как раз направляемся к ним.

– Понятно, – голос майора стал спокойным и сухим. – Помощь нужна?

– Пока что… пока что не можем вызвать наряд, потому что никакого подтверждения не…

– Я понял, – прервал ее майор. – Тогда как только подтвердится – сразу сообщай. Или если не подтвердится. Ехать из города минут сорок минимум, сама понимаешь. Даже если наряд не на вызове каком уже.

– Да, понимаю… тогда сообщу сразу, как получу информацию.

– Принято, – майор помолчал. – Осторожнее там.

– Я взяла табельное, товарищ майор, – осторожно сказала Галя.

Майор вновь помолчал, затем вздохнул.

– Хорошо, понял. Выпишу тебе вчерашним вечером. Но на будущее – кончай везде ствол таскать. И постарайся ни в кого не стрелять сегодня, хорошо? Понимаю – дети, и все такое… С твоей-то историей… Но достаточно в воздух разок пальнуть – и они все обосрутся. Такие, что детей воруют, – обычно пугливые до ужаса. Не бери на себя все это. Если кого подранишь – будешь потом два месяца с объяснительными да по судам таскаться. А если, не дай бог, насмерть – будет расследование внутреннее. В любом случае будет, понимаешь? Даже если самозащита.

– Понимаю, Игорь Константинович, – сказала Галя. – Устав.

– Он самый. Ладно, иди давай. Я пока оружие тебе выпишу. Только ты сразу после того, как все решишь, – дуй сюда, надо будет в ведомости расписаться.

– Поняла.

– Тогда – давай, с богом там… и поосторожнее, Галя. Постарайся, чтоб… чтоб ничего непоправимого, хорошо?

– Так точно, – тихонько сказала Галя в трубку и отняла телефон от уха. Глянув на Ветерка, улыбнулась.

– Ну вот и все, – сказала она. – Пора и в гости.

Глава третья, в которой Галя идет в гости

Чем дальше они удалялись от асфальта, тем больше становилось расстояние между домами. Когда закончилось озеро, вместе с ним пропала и четкая структура поселка – дома теперь были хаотично разбросаны по всему полю и склону, все реже и реже – вплоть до самой речки, тонкой синей линией отделявшей деревню от раскинувшегося на другом берегу леса. Участковые шли неторопливо, Галя вела под руку Ветерка, слегка хромающего без одного ботинка. Деревенские жители заинтересованно провожали их взглядами, но быстро теряли интерес. Ветерка знали все, и то, что его, оборванного и в одном ботинке, ведут под локоть участковые, никого не удивляло. Лишь одна бабулька, на самом краю озера, охнула и вдруг перекрестила их всех сухонькой рукой с желтой кожей – однако со своего крыльца не спустилась и вопросов никаких не задавала – лишь провожала их долгим подслеповатым взглядом, пока ее коза, вертевшаяся рядом, пыталась вытянуть кусок хлеба из хозяйкиного подола.

– Тихо сегодня, – сказал Шушенков и рукавом утер пот. – И жарко вроде даже теперь.

– Сам же говорил, что в Москве жара. Может, и досюда добралась. – Галя сощурившись посмотрела на небо. – Но может и надуть к обеду.

– Может, – легко согласился Шушенков. – Грозу на этой неделе обещали.

– Хорошо бы, – вздохнула Галя. Грозы она любила. – Но надеюсь, я к тому времени уже дома буду.

Они наконец оставили озеро позади и зашагали по разбитой тракторами дороге через поле, спускаясь со склона, в конце которого бежала небольшая речка. Две пятнистые коровы, пасущиеся тут же, при виде людей подняли головы и, не переставая жевать, проводили их скучающими взглядами. Затем отвернулись, опустили рогатые головы – и вновь принялись тянуть лежалое сено из покосившейся копёшки – неспешно, но со строгим спокойствием, будто бы зная заранее, что они съедят здесь все – и им ничего за это не будет.

– Вон тот дом Милядовых, – вытянул руку Ветерок. – Который почти у речки, но на этой стороне.

– А Полянские, значит, сразу на другом берегу, – сказал Шушенков. – Видишь, Галь? Вон тот дом, ближе к лесу.

Галя прищурилась. Домик на том берегу речки был грязно-синего цвета, стоящий в окружении раскидистых яблонь, а позади него, вдоль горки, протянулся огород с черным пятном недавно вспаханного картофельного поля. Выше по склону, ближе к жилому дому, располагались многочисленные пристройки – хлев, дровник, шо́ха [3] и парочка поменьше – то ли курятники, то ли кроличьи клетки – отсюда не разберешь.

– Пойдем, не бойся. – Галя потянула начавшего упираться Ветерка, который при виде дома Полянских опять начал дрожать. – Сейчас день, да и мы теперь с тобой. Ничего не случится, обещаю.

– Вы их не видели, – Ветерок не отрывал глаз от дома на другом берегу речки. – Там все не так, как у людей…

Галя покосилась на него, затем на Шушенкова, но промолчала. Однако Ветерок больше уже не упирался и зашагал вперед уже будто бы бодрее.

Через несколько минут они наконец подошли к дому Милядовых. На первый взгляд, ничего необычного – дом был свежепокрашен и выглядел весьма прилично, забор желтел свежим штакетником, посреди двора на длинной веревке сушились наволочки, окна в доме были раскрыты настежь, а перед крыльцом валялись разноцветные галоши всех размеров, намекающие на то, что вся семья сейчас в сборе.

Калитка скрипнула, открываясь, – и Шушенков зашел во двор. Галя и вновь начавший упираться Ветерок зашли за ним следом.

– Посмотри за ним, – сказала Галя, догнав Шушенкова у самого крыльца. – Сначала я загляну, а то мало ли что.

Она поднялась по ступенькам и прислушалась. В доме явно кто-то был – из-за приоткрытой двери долетала приглушенная возня. Галя подняла руку и несколько раз ударила по двери. Звуки в доме мгновенно стихли.

– Эй, хозяева́! – крикнула Галя. – Есть кто дома?

Ветерок тяжело дышал сзади, постоянно оглядываясь на реку. Даже Шушенков выглядел беспокойным.

– Кто пришел? – раздался наконец голос из глубин дома, и из темноты выплыла дородная фигура. – Малая, ты?

Галя кинула выразительный взгляд на Шушенкова. Тот кивнул, показывая, что понял, какую «малую» она имела в виду.

– Нет, это капитан Суворцева! Участковый ваш! А вы кто? Хозяйка?

– Хозяйка я, ага. – Женщина распахнула приоткрытую дверь и вышла на крыльцо, заставив Галю отступить на одну ступеньку ниже. – Живем здесь с мужем.

– И с дочерью? – подал голос Шушенков.

– И с дочерью, – с готовностью кивнула женщина. На ее толстом лице сияла яркая дружественная улыбка. – А что случилось-то?

– Представьтесь, пожалуйста, – попросила Галя.

– А что представляться? Меня здесь все знают… Я тут уже столько лет живу – ух!

– Вы – жена Милядова? Антона Милядова?

– Ну да, конечно…

– Тамара Сергеевна?

– Она самая.

– А фамилия ваша – как у мужа?

– А то! – Тамара Сергеевна, улыбаясь, смотрела то на Шушенкова, то на Галю. – А что такое?

Галя внимательно смотрела ей в лицо. Затем, кивнув, опустила взгляд вниз, раскрыла портфель и вытащила оттуда блокнот. Что-то в поведении женщины вызывало в ней неприязнь, будто бы та одним своим выражением лица что-то уже нарушала. Шушенков называл такое чувство «ментовской чуйкой». Начальство обычно называло «предубеждением».

– Дочь ваша… Регина Антоновна, так?

– Так… а что с ней?

Галя еще раз заглянула в пустой блокнот, будто бы что-то проверяла. Но она и так уже вспомнила настоящее имя девочки.


Маргарита Андреевна Милядова. Не Регина Антоновна и никогда ею не была.

– Знаете, где она?

– Ну так наверное – где и обычно в это время… Не возвращалась еще вроде.

– В школе? – спросил Шушенков. Взгляд его был хмурым, недружелюбным. Он поглядывал то на Галю, то на хозяйку. – Или еще где бегает?

Галя бросила на него злобный взгляд и несколько раз нахмурила брови, чтобы он замолчал.

– Ну да, а где ж еще! В школе и есть!

– Значит, в школе. – Галя продолжала смотреть на чистый лист в распахнутом блокноте, будто бы что-то читала. – В шестом классе она сейчас?

– Ну да…

– В какой школе учится? В городской или в Молоченево?

Шушенков позади открыл было рот, но под взглядом Гали поперхнулся и замолчал.

– Да в ближней, где все, – ответила женщина. – А что-то случилось?

– В молоченевской школе, значит… в шестом классе… То есть возвращается обычно в пять вечера, да?

– Да, именно так! Вот ждем ее…

– С мужем?

– С мужем, да… Только его нет. Он ее встречать пошел…

– Понятно… А когда прибавление ждете?

Женщина, улыбаясь, смотрела на Галю и хлопала глазами. Галя, не отрываясь от блокнота, указала пальцем на ее живот.

– Я смотрю, вы ребенка ожидаете?

– Какого ребенка? – Тамара посмотрела вниз, на свой распухший живот. – А-а-а, ну да, конечно. Скоро уже будет.

– Когда примерно срок?

– Да точно не знаю, – растерянно улыбнулась женщина.

– Ну примерно? – Галя тоже улыбнулась. – Два-три, наверное?

– Примерно два. Да, два года – и тогда рожу, – закивала Тамара. – А что такое?

Позади Шушенков громко вобрал в себя воздух ноздрями.

– Да так, ничего… просто ночью соседи какой-то шум слышали. – Галя убрала блокнот и улыбнулась. – Тогда, если все на месте и никаких заявлений не будет, – доброго вам дня!

– И вам доброго! – Тамара отступила в дом и прикрыла дверь, выглядывая сквозь щелочку. – А вы сейчас куда пойдете?

– Пойдем еще соседей ваших спросим, может, кто чего слышал, – сказала Галя.

– Ничего никто не слышал. – Тамара почти закрыла дверь, и лишь ее толстые губы и подбородок с застывшей на них улыбкой торчали в проеме. – Точно вам говорю! Спали все.

– Как убитые? – спросила Галя.

– Ага, – кивнула Тамара и улыбнулась, показав крепкие желтые зубы. – Как убитые.

И закрыла дверь. Галя прислушалась, но шагов в доме не услышала. Женщина все еще стояла за дверью.

– Ну вот видишь, товарищ лейтенант, – сказала Галя нарочито громким голосом. – Значит, врут люди. Ничего не произошло.

Она мотнула головой в сторону реки. Шушенков кивнул и, взяв Ветерка под локоть, потащил его к калитке.

Перед тем как выйти со двора, Галя, не удержавшись, бросила взгляд через плечо. За стеклом крыльца, у самой двери, маячил за занавеской крупный силуэт. Галя улыбнулась и помахала ему рукой. Ответного движения не последовало.

– Вот же тварь, – пробормотала Галя, улыбаясь, и быстрым шагом догнала Ветерка с участковым.

– Это что за фигня была? – спросил Шушенков. – Что это значит?

– Ветерок, – сказала Галя. – Ты, кажется, говорил, что Милядова Андрей зовут?

Ветерок кивнул.

– Ну вот, а я ошиблась – Антоном его назвала. А она и не поправила. – Галя посмотрела на Шушенкова. – А потом вы уже сами видели. В каком классе учится – не знает, когда из школы приезжает и где школа находится – тоже.

– Не местная? – понял Шушенков. – Прикидывается?

– Нет, – Ветерок покачал головой. – Это Тамарка. Узнал я ее. Только вот – она уже и не Тамарка совсем, а как эти. – Он вновь посмотрел на дом за рекой. – Говорю же – они не такие, как мы. А как инопланетяне. – Тут он вздрогнул. – А если вдруг…

– Нет никаких инопланетян, – поморщилась Галя. – Значит, ты ее узнал, говоришь? Я тоже ее вроде видела… Когда в школе выступала перед родителями, в январе вроде. Значит – она уж точно в курсах и где ее дочь учится, и когда занятия заканчиваются. Получается – либо врет с перепугу…

– Не похоже, – сказал Шушенков. – Держится уверенно, улыбается, не дрогнула ни разу, не смутилась, хоть мы и внезапно нагрянули.

– Значит, и правда позабыла, как дочь зовут и где та учится… Да и беременность эта…

– Мне показалось, это она уже над нами издевалась, – грубо сказал Шушенков. – Просто зубоскалит в нашу сторону. Рожать она через два года собралась…

– Это они так нажираются, – сказал Ветерок, и оба участковых повернулись к нему. – Говорю же – людей они жрут. И вообще – всё подряд жрут, пока не распухнут. Не могла же она и правда забыть, как детей рожают!

– Это да, – сказала Галя, помолчав. – Она же не идиотка. Должна знать, сколько детей вынашивают. Сама ведь рожала когда-то. Хоть и подросла уже дочь – а помнить должна. Такое не забудешь. Значит, остается повреждение ума…

– Какое повреждение? – не понял Шушенков. – В смысле – сотрясение?

– Нет, скорее – психика. То ли одурманили ее чем, какими-нибудь наркотиками или грибами гальцугенными, то ли мозги в секте промыли. Я смотрела – в Москве не так давно какой-то жирдяй набрал старух и заставил их поклоняться своему попугаю. Бог Кузя вроде. Здесь, может, то же самое произошло. Или и то и другое. Наркотики – и секта какая… не знаю. Но баба эта – явно не в себе.

– Значит, наряд вызываем? – спросил с надеждой Ветерок.

– Рано еще, – сказала, подумав, Галя. – Не можем пока что: нет ни заявления о пропаже, ни явных признаков похищения. Просто, может, баба самогонки паленой с дихлофосом хлебнула – и позабыла, как дочь зовут и где она бродит. Такое опека решает, а не наряд. Надо сначала за реку зайти, к Полянским…

Ветерок вдруг бухнулся на дорогу, потянув на себя Шушенкова, и замычал сквозь сомкнутые зубы.

– Не пойду! Хоть убейте – не пойду!

– Давай. – Шушенков потянул его за руку, но Ветерок начал упираться. – Иначе неподчинение пропишем!

– И прописывайте, – выкрикнул Ветерок с внезапной злобой. – Везите в отдел – и пишите, хоть неподчинение, хоть кражу, хоть бродяжничество – только не туда! Говорю же – не понимаете вы ничего, эта сейчас одна была и прикидывалась! А когда много их будет да улыбаться перестанут… – Он вдруг разрыдался, с ходу и громко. – Вы ж меня обратно к ни-и-им тащите, на убо-ой! Не пойду – и все! – Он перестал плакать так же резко, как и начал. – И не имеете права силком тащить. Я на вас нажалуюсь тогда. Уволят обоих, – добавил он уже не так уверенно.

– А и не иди, – сказала Галя. – Оставайся здесь или чеши обратно. Авось пропустит тебя эта жируха, не погонится за тобой.

Ветерок, раскрыв рот, глядел на Галю. Та посмотрела ему в глаза и ухмыльнулась.

– Если повезет – дойдешь до дороги. Если, конечно, Полянские сейчас дома, а не бегают по деревне, тебя не ищут. И тогда – жди на остановке автобуса трехчасового, потому как тот, который на двенадцать, ты уже пропустил. Авось за пару часов не увидит тебя никто. Только вот – один будешь, без нас. И не поможет никто… Оставь его, Вадик. У нас дела…

Шушенков неуверенно выпустил руку Ветерка, но тот ее не опустил, а так и сидел, с задранным выше головы локтем.

– Галенька, – пробормотал он жалобно, – что ж ты делаешь, а? Живого человека ведь сгубляешь!

– Я не сгубляю. Я спасти пытаюсь, – грубо ответила Галя. – И не тебя, а детей в том доме… если они все еще там, конечно. А ты только о своей шкуре думаешь. Подумал бы о девчонке этой, как там ее… Милядова которая. Рита. Сколько лет-то ей? Кто ей поможет, если ты, мужик престарелый да поживший, в кусты сбегаешь, когда помощь нужна? Пойдем отсюда, Вадим. – Она тронула за плечо Шушенкова, смотрящего за реку. – Он пускай здесь остается… Вадим? – она заглянула ему в лицо и вздрогнула, а затем повернулась в сторону реки. – Ты чего там увидал?

– Люди, – сказал Шушенков хриплым голосом. – Во дворе там, – он кивнул на дом, – люди были.

– Кто? Взрослые? – спросила Галя, вглядываясь. Возле дома никого не было. – Сколько людей?

– Не знаю, – сказал Шушенков. – Не понял.

– Как не понял? Высокие, низкие?

– Да не знаю я, – ответил он со злостью. – Нельзя было понять… они это… на четвереньках…

Галя отвернулась от дома и посмотрела на участкового. Тот ответил ей улыбкой, но вымученной, пугливой.

– Там что, люди ползком ползли? Через двор?

– Нет, – сказал Шушенков. – Не ползли. Бежали. Споро так, быстро. От сарая вон того – к дому. Двое или даже трое. Я еле заметить их успел.

Галя вновь повернулась к реке. Солнце бликовало на заплатках из нержавейки на крыше, изламывалось на поверхности реки и терялось в мелкой холодной ряби.

– Я с вами, – сказал Ветерок позади. Галя повернулась в его сторону. Ветерок стоял на ногах, сжимая тощие кулаки. – Доведу и покажу. А потом – сами уже. Я только покажу. Согласны?

Галя кивнула ему, затем посмотрела на Шушенкова.

– Вадик, – сказала она. – Расслабься и дыши. У нас, кажись, психи. Зайдем и проверим, но в конфликт вступать не будем. Главное – определить, где дети спрятаны, понял?

– Если они живы, – сказал Шушенков и вздохнул. – Надо было тоже ствол на постоянное брать. Да кто ж знал…

– Ничего, – сказала Галя, нащупывая в кармане успокаивающую тяжесть кобуры. – Я сегодня ни в кого стрелять не собираюсь. Пошли уже.

И они пошли в сторону тонкого деревянного мостика, переброшенного между берегами. Галя с рукой в кармане – впереди, следом за ней – хмурый Шушенков, и позади всех – Ветерок, который постоянно оборачивался на казавшийся уже игрушечным дом Милядовых со странной толстухой внутри.

Оставшиеся вдалеке коровы почти одновременно задрали рогатые головы к майскому небу и жалобно, протяжно замычали – то ли предрекая скорую грозу, то ли почуяв что-то в ветре, долетающем со стороны реки, от самого леса. К сену они больше не тянулись.

Глава четвертая, в которой Галя совершает непоправимое

В отличие от дома, где они только что говорили с Тамарой, двор Полянских с самого начала производил неприятное, гнетущее впечатление. Как только они шагнули с мостика на другой берег, Галя сразу это почувствовала – но еще долго не могла понять, что же именно было не так. И чем ближе был синий, облупившийся на солнце дом, – тем сильнее росло ощущение, что здесь произошло что-то нехорошее.

– Тихо как, – сказал Шушенков.

Галя вздрогнула и замерла на тропинке, вынуждая остановиться и остальных. Она закрыла глаза и прислушалась.

– Тихо совсем, – подтвердила она. – Ни собаки не слышно, ни курей, ни прочей живности. – Она открыла глаза и посмотрела на хлев. – Не выпускали никого, что ли?

– Или сожрали, – подал голос Ветерок. – Точно говорю – все живое вокруг подчистую сожрали.

Галя, вздохнув, двинулась дальше. Пальцы в кармане поглаживали кобуру.

Двор встретил их запустением. Курятник был открыт настежь, но самих кур нигде видно не было. У покосившегося забора, словно прыщ на губе, краснела черепицей собачья будка, рядом с которой валялась цепь с разорванным ошейником.

– Крови нет, – сказал Шушенков, наклонившись к цепи. – Да и вообще – нигде ее не видать.

– Убрали, значит. – Ветерок мелко дрожал и постоянно оглядывался. – Вон тот дровник, где я прятался.

Галя посмотрела в сторону дровника, но в ту же секунду заскрипела дверь дома. Тонко вскрикнул Ветерок.

– Здравствуйте! – сказал высокий толстый бородач, улыбаясь им с порога. – В гости или по делу?

– Здравствуй, Миша, – сказала Галя, не вынимая руку из кармана. – Мы с тобой знакомы. Я капитан Суворцева. В прошлом году с тобой москвичей в Храмцах искали, помнишь?

– Помню, – улыбнулся он. – Я ведь лесником работал, верно?

– Верно, – сказала Галя осторожно. – Да и сейчас вроде…

– И сейчас, конечно, тоже работаю, да… А вы по какому вопросу?

На Ветерка, спрятавшегося за спину Шушенкова, он даже не глядел. Галя не спеша побрела к дому.

– Да вот, поступила информация, что ты дичь из леса носишь да семью свою ею кормишь.

Улыбка сползла с лица Полянского.

– Какую дичь?

– Да вот непонятно – какую и откуда у тебя она взялась. Охота ведь сейчас запрещена. Тебе ли не знать.

– А-а-а, лесная дичь! – Он опять заулыбался. – Ну да, два дня назад был в лесу – поймал мужика одного. Он совсем немного с собой нес. Я его оштрафовал да мясо это отнял. Просто выкидывать его потом не стал – застеснялся.

– А что за мужик?

– Да какой-то заезжий, не браконьер. Он и без ружья был, так – в лесу нашел подстреленного кабанчика да уволок.

– Падаль, что ли?

– Ну да… то есть нет. – Полянский облизнул губы. – Падалью я бы кормить семью не стал, верно? Люди ведь падаль не едят?

Галя приблизилась еще на пару шагов.

– Это вопрос?

– Да нет, не вопрос. – Толстяк отошел в сторону и махнул рукой в темноту. – Хотите – зайдите, посидите. Водочки выпейте.

– А напомни свою должность и фамилию? – сказала Галя, становясь на первую ступеньку.

Глаза Полянского забегали. Он вновь облизнул губы.

– Фамилия моя – Полянский Михаил. А должность… Лесной я. Лесовой то есть.

– Лесничий? – подсказала Галя.

– Ну да, ну да…

Галя, поднявшись по ступенькам, заглянула в хату. В неверном солнечном свете, пробивающемся сквозь занавешенное окно, виднелся неубранный стол.

– А это там карта у тебя лежит? На столе? – спросила Галя.

Полянский обернулся и посмотрел в сторону стола.

– Ну да. А что такое?

– А не покажешь, где ты этого… падальщика встретил?

– Покажу. – Полянский посторонился. – Давай заходи.

– Я за тобой пойду, – улыбнулась Галя. – А то тут темно, а дом незнакомый – боюсь споткнуться или провалиться куда…

– Ну тогда идем. – Полянский отвернулся и грузно зашагал к столу, отодвинул банки и вымазанные чем-то тарелки и ткнул пальцем в карту. – Вот тут я его встретил, ага.

Галя подошла к столу, посмотрела на его палец, прижатый к карте рядом с Минским шоссе.

– Понятно, – сказала она. – А куда он потом поехал?

– А вот сюда. – Полянский приподнял чашку с чем-то темным внутри и ткнул на город.

Галя поджала губы.

– Значит, встретил ты его рядом с Гагарином, а отправился он… в Минск?

– Ну да. – Полянский улыбнулся. – А хочешь, мясцом угощу?

Галя протянула руку и взяла со стола обертку от шоколадки.

– «Несквик», – сказала она. – Вкусная шоколадка. У меня дочка такие любила. А где твои девочки, кстати?

– Да в школе, – с ходу ответил Полянский. – В нашей ближайшей школе в Никольском. И соседская девочка, Рита Милядова, – тоже там. На трехчасовом автобусе они возвращаются обратно. Все вместе. А жена за ними поехала. С Андреем Милядовым удвои́х. А у тебя, Галя, сын был, а не дочь. Пропавший в лесах. – Тут он улыбнулся. – И найденный там же.

Галя, продолжая держать обертку от «Несквика», долго, не шевелясь, смотрела в улыбчивое, добродушное лицо мужчины. Затянувшаяся тишина, казалось, его ничуть не смущала.

– Галя! – крикнул от порога Шушенков. – Все в порядке?

– Да. – Галя бросила обертку на стол. – Все в порядке. Только грязно очень.

– А это мы не успели убраться, потому что бабушка Аня заболела и мы ее в больницу отправили, – сказал Полянский. – Вчера вечером. Она самогонки выпила и отравилась. Плохая самогонка была. Я тоже отравился и жена. Кошмары мучили всю ночь. Всех.

– И детей? – спросила Галя.

– И детей, – подтвердил Полянский.

– Они тоже самогоном отравились?

– Ага, – простодушно ответил он и вновь улыбнулся. – Дети ведь постоянно травятся.

– Постоянно, значит, дети травятся самогоном… – Галя улыбнулась и кивнула. – Ну значит – тогда всё в порядке.

– Вот и я говорю – всё в порядке! Тишина и спокойствие!

– Тишина и спокойствие, – вновь повторила Галя. – Как на погосте.

– Как на погосте, – подтвердил Полянский и улыбнулся в этот раз особенно искренне.

– Ну тогда мы пошли. – Галя направилась к выходу. – Мы вообще пропавших ищем. Пашку со Светкой. Не слыхал, не видал?

– Не-а, их тут точно не было. Они вроде в город собирались.

– Значит, в город… – Галя вышла на крыльцо и спустилась на землю. Только тут она поняла, в каком напряжении находилась все это время. – Тогда – до свидания!

– Ага! – Полянский махнул рукой. – До встречи! А я пойду спать! Утомился очень!

И он закрыл дверь, оставив трех людей стоять посреди двора.

– Шушенков, – сказала Галя, подходя к собачьей будке, за которой теперь прятался Ветерок, – знаешь, что я поняла?

– Что? – спросил он.

– Он читать разучился. Полянский. У него карта перевернута, а он не замечает. Ткнул наугад пальцем в Гагарин, будто он там лесничий. Точнее даже – лесовой, как он выразился. Но на все остальные вопросы он ответил точно. Значит, предупредила его жируха наша. Успела позвонить. А может, он поменьше наркоты принял – вот и рассуждает получше нее.

– Или он уже более опытный, – сказал Ветерок. – Он же, видимо, первый обратился.

Галя с Шушенковым посмотрели на него.

– В кого обратился?

– А разве непонятно, – Ветерок шмыгнул носом. – В зомби. В живого мертвеца.

– То вампиры, то зомби, – злобно сказал Шушенков. – Хорош нагнетать.

– А разве не очевидно? Съели они мясо зомбячее – и сами стали зомби. А может, и не было никакого мяса из леса – а просто укусил его там кто, а он вернулся и здесь родных покусал, а те – соседей…

– Это неважно, – сказала Галя. – Он точно не зомби, потому как не гниет и говорить умеет. Тьфу ты, да и не бывает зомби! Только в фильмах.

– И в книгах еще, – добавил Шушенков.

– Хватит, – оборвала его Галя. – Смысл в том, что он соврал. В доме, помимо него, кто-то есть. Либо жена, либо бабка, либо – что лучше всего – одна из девочек. У него же две дочери? Плюс Рита соседская. Я точно что-то слышала. Поэтому – смотри сюда. – Галя шагнула к Шушенкову и перешла на шепот. – Беру ситуацию под свою ответственность. Ты как младший по званию – слушай приказы и исполняй. Ты, – обернулась она к Ветерку, – задержанный гражданский, поэтому вообще ответственности нести не можешь. Будем проводить задержание. Шушенков останется здесь, будет смотреть, чтобы кто откуда не выбег. Ветерок – будь рядом с ним, а то вдруг чего. Я сейчас постучу в дом – и попрошу его выйти к будке. Будто бы мы кровь обнаружили. Пусть подойдет, заглянет – тут мы его и скрутим. Я скажу вслух: «Здесь вот кровь на ошейнике, посмотрите», и после этого – вяжем.

– Не слишком ли? – спросил Шушенков.

– Под мою ответственность, – ответила Галя. – В худшем случае – выговор получу. Но если девчонка соседская у него там связанная обнаружится – значит, выговора не будет. У меня подозрение на удержание ребенка против его воли и сведения о сексуальном насилии. Имею право проникнуть на территорию дома без разрешения. Быстро его повяжем – и тогда уже наряд вызовем, пускай остальных сектантов берут. Ясно?

– Ясно. – Шушенков кивнул. – Понял все, Галя. Вяжем пидора. И не жалеючи. Ты мое отношение к детям знаешь – ежели кто обидит…

– Да. Только без перегибов. Чтобы ничего непоправимого, понял?

– Так точно.

Галя засунула руку в карман, вытащила пистолет из кобуры, затем передала ее Шушенкову.

– Вот, подержи у себя. Мешает.

Щелкнул предохранитель. Галя вздохнула и обернулась к дому.

– Я пошла. Помните – без кодовой фразы ничего самостоятельно не предпринимать. Понятно?

– Понятно, – сказал Ветерок. Шушенков просто кивнул.

Галя подошла к крыльцу, нащупывая в кармане спусковой крючок. Сердце ускорилось, но стучало все еще ровно и сильно. Она поднялась по ступенькам, протянула сжатую в кулак руку и, прежде чем постучать – кинула взгляд через плечо, на Шушенкова и Ветерка, стоящих спиной к собачьей будке, из которой выползала старуха в лохмотьях, сжимающая в руке сломанную штакетину с огромным торчащим гвоздем.

– Сзади! – закричала, разворачиваясь, Галя, и в этот момент дверь распахнулась прямо в нее, ударив по челюсти, бухнув в локоть и сбив с крыльца. Галя грохнулась на землю, рука сжалась – и на куртке в районе кармана вспыхнуло, прогорая, пятно выстрела. Пуля щелкнула в дверной косяк, рядом с головой улыбающегося Полянского.

Ветерок отпрыгнул сразу, не оборачиваясь, а Шушенков развернулся на пятках, отчего удар палки с гвоздем вместо затылка угодил ему в щеку рядом с носом. Старуха, скалясь и раскачивая головой на тощей морщинистой шее, рванула палку на себя, гвоздь натянул кожу щеки – и та лопнула до самой губы, заливая кровью подбородок участкового.

– Галушка, – сказал Полянский, спрыгивая с крыльца, – вы немного не вовремя.

Галя вскинула ноги и успела упереться ими в толстое пузо навалившегося на нее лесника. Его руки цепанули ее за волосы, поймали ухо – и рванули с такой силой, что из груди Гали вырвался тонкий, почти детский вскрик. Она завращала рукой в кармане и выстрелила еще дважды. Одна пуля улетела в небо, другая шлепнула толстяка в шею, и тот выпустил ее ухо, удивленно сев на задницу.

– Да что же это такое? – спросил он с осуждением. – Никак огнем?

Галя, перебирая пятками, отползла подальше и, вскочив на ноги, вытянула руку с пистолетом из дымящегося кармана.

– Стой на коленях, – закричала она. – Руки за голову. Шушенков! – Она кинула взгляд через плечо. Участковый руками закрывался от старухи, которая продолжала бить его палкой. Кусок обломанной штакетины размером со спичечный коробок болтался на гвозде в районе его плеча. Шушенков подвывал, стараясь сплевывать кровь из рассеченного рта.

– Стой, говорю! – закричала Галя на вновь поднимающегося Полянского. Тот улыбнулся ей. Из толстой шеи мелкими быстрыми толчками текла черная густая кровь, похожая на кровавые сопли.

– Зря ты это все, Галюш, затеяла, – его голос стал всхлипывающим, с приглушенным горловым бульканьем. – Не хватит у тебя огня на всех нас. Ляжешь в болото вместе с другими.

– Гражданин Полянский, я вынуждена открыть огонь на поражение, если вы немедленно не… – Сзади вновь закричал Шушенков, и Галя, оборвавшись на полуслове, перешла на рычание: – А-а, н-на хер!

Она выстрелила трижды, скопом – в район груди, и толстяк повалился на спину, забился в пыли. Изо рта его хлынула красная пена, так много – будто из стиральной машинки. Лицо скрылось под хлынувшей гадостью, земля мгновенно потемнела.

Галя развернулась в сторону будки, вздохнула и, не обращая внимания на крики Шушенкова, досчитала про себя до трех, затем прицелилась и одним выстрелом снесла старухе затылок. Та повалилась вперед, из разбитого черепа на спину хлынула красная пена. Позади что-то замычало, и Галя, развернувшись, высадила сразу две пули в поднимающегося с земли Полянского – одна прострелила челюсть, другая вошла чуть ниже глаза, выбив позади головы здоровенный кусок черепа. Рука Полянского, на которую тот опирался, подломилась – и он, будто специально целясь, изо всех сил ударился о каменную дорожку окровавленным носом. Он больше не шевелился, и лишь пена, булькая, вытекала через дыры в его голове.

– Шушенков! Твою ж мать, Шушенков! – Галя подбежала к лейтенанту, подняла его за подбородок. – Это я, не бойся! Я это, Суворцева! Посмотри на меня!

Шушенков послушно поднял лицо.

– Ах ты ж… – выдохнула Галя. – Ни хера ж себе…

– Што там? Што ш лишом? – пробормотал он распухшими губами.

– Распидорасило, – сказала Галя. – Срочно надо промыть и зашивать. Поднимайся, поднимайся давай! – она потянула его за рукав. – Давай херачь к дороге, на ходу наряд давай… нет, сначала скорую… – Галя вытащила телефон, разблокировала его, поднесла к уху – и взвыла.

– С-с-с-сука, – сказала она, когда перед глазами перестали летать белые мухи. – Он мне что, ухо оторвал?

– Угум, – сказал Шушенков. Он уже стащил с себя рубаху и прижимал ее к лицу. Вся спина, руки и левое плечо у него были в дырках от гвоздя, сочившихся красным. – Нашоолам…

– Напополам порвал, тварь… – Галя протянула сотовый Шушенкову. – Давай ты. Или давай со своего, только быстрее. Вызываешь?

Шушенков, роняя капли крови на экран, кивнул. Его палец медленно проехал по экрану, вырисовывая какую-то перечеркнутую галочку, затем его пальцы запрыгали по клавиатуре.

– Куда пишешь? – спросила Галя. В ушах у нее звенело и пульсировало. – Звони давай!

– Я шражу арьяду пифу. – Шушенков тяжело сплюнул. – Шкоро пудут…

Галя кивнула, услышав, как Шушенкову пришло ответное сообщение, и вдруг напряглась.

– Слышал? – спросила она. – Кто-то кричал?

– Ежерок… – пробормотал Шушенков. Он весь покрылся по́том и, пошатываясь, держался рукой за собачью будку.

– Ветерок, – вспомнила Галя и посмотрела по сторонам. – Где ж он, тварь трусливая?

– Помогите! – раздался детский голос из дома, на этот раз – гораздо отчетливей.

– Черт, ребенок все-таки живой! – Галя заспешила к крыльцу, обойдя по широкой дуге тело Полянского. – Але! Тут, возможно, нужна помощь ребенку, или даже не одному… Ты меня слышишь? – крикнула Галя в сторону хаты, поднимаясь уже по ступенькам. – Ты там одна?

– Я одна… мне страшно, – раздался голос совсем близко. Галя сделала еще один шаг, а потом вдруг подумала – так ведь голос же приближался. Значит, она не связана? Значит, она идет к…

Галя выпустила телефон и потянулась за пистолетом, но в этот момент кочерга ударила ее чуть выше верхней губы, срывая кожу и ломая нос. Она выдохнула и осела, вцепившись рукой в дверной косяк. Перед ее глазами, на досках, лежал выпавший пистолет. Галя отпустила косяк, чтобы его поднять, но вместо этого повалилась вперед, во тьму и полное, окончательное безразличие.

Глава пятая, в которой Галя постигает красоту

Первым ощущением был жар на лице. Галя сквозь тьму чувствовала, будто что-то припекает его – и уже давно. Так бывает, если заснуть на пляже в самую жару. Или даже не на пляже, нет. В машине. Пару раз она засыпала в машине, когда приходилось долго ждать на выездах – и потом просыпалась в жарком душном салоне, с покрасневшими кусками кожи там, куда на нее попадали сквозь приоткрытые окна солнечные лучи.

Мысль о машине всколыхнула и другие воспоминания – о магазине, портфеле, бардачке.

И о пистолете.

Тогда Галя с трудом разлепила глаза – аккуратно, чтобы в них не ударил слепящий свет солнца, – но никакого солнца не оказалось. Вокруг была пыльная темнота, и лишь где-то вдали виднелись желтые косые полосы дневного света, прорывающегося сквозь щели между досок.

Галя тяжело вздохнула и попыталась сменить позу, чтобы пустить кровь к затекшим конечностям, но у нее ничего не вышло. Тогда она посмотрела вниз, на живот, залитый кровью, и еще ниже – где виднелись ее вымазанные в пыли ноги, примотанные длинными кусками проволоки к ножкам стула. Руки закололо от движений, и она наконец почувствовала, в каком неудобном, вывернутом положении они были связаны за спиной все это время.

Тут разом, без предупреждения, вернулась память, и она застонала: сначала от ужаса произошедшего, а потом – уже громче, от боли в лице, вызванной ее стонами. Ухо чувствовалось тяжелым, отекшим и горячим – и в нем постоянно пульсировала кровь, каждым толчком отдаваясь в голове. Нос и верхняя губа просто горели огнем – невозможно было различить, что именно там болит, Галя даже не ощущала свой нос как отдельную часть этой боли. В ее голове эта боль представлялась как плоская горячая крышка из расплавленного пластика, прилипшая к лицу и полностью отключившая все другие ощущения.

Галя сглотнула горькую пыльную слюну и, проморгавшись, осмотрелась вновь – но теперь уже привыкшими к полумраку глазами. Она находилась в дровнике, в самой его глубине, у дальней стены. Впереди слегка светилась вытянутой желтой рамкой входная дверь, через которую и пробивалась бо́льшая часть солнечных лучей. Рядом с ее ногами, у стены, были свалены инструменты: лопаты, грабли, вилы, мотыга, топоры, молоток, пила и многое другое. Чуть дальше слева возвышалась огромная поленница, темная и хаотично-неровная, с торчащими то тут, то там палками. А перед поленницей, привязанный к ржавому железному креслу, вырванному из какого-то советского трактора, сидел Шушенков, свесив голову на залитую кровью грудь.

– Шуш… – Галя облизнула пересохшие губы и вновь зашептала: – Шушенков… живой?

Лейтенант тяжело поднял голову и уставился на Галю мутными глазами со слипшимися от крови ресницами. Галя тяжело выдохнула, увидев огромную, зияющую красным рану на щеке, которая уже настолько опухла, что нижняя ее часть свисала вниз тяжелым мешком, продолжая растягивать сочащийся порез, начинавшийся чуть ли не от виска.

Шушенков некоторое время смотрел на Галю, видимо узнавая ее, а затем вдруг отвел глаза, повернул голову к двери и еще дальше – в уголок рядом с выходом, где вдруг зашевелились, оживая, тени.

– Это ж надо! – раздался оттуда детский звенящий голос. – Как же это, оказывается, интересно! Кто бы мог подумать!

Галя сощурилась – смотреть против света было тяжело. В темном углу, кажется, кто-то сидел на очередном стуле, стоящем напротив заваленного чем-то верстака. Голос был детский, и Галя постепенно смогла рассмотреть белую тонкую спину с трогательными завязками купальника между лопаток. Девочка зашевелилась и обернулась к пленникам, показав яркое, размалеванное косметикой лицо. Она счастливо улыбалась, демонстрируя измазанные в помаде зубы.

– Очнулась? Это замечательно! – девочка вскочила на ноги и вышла на свет. На вид ей было не больше пятнадцати, купальник был сильно велик и смотрелся несуразно на тощем теле, а на ногах красовались черные ботинки на высокой шнуровке, плохо сочетавшиеся с испачканными белыми шортами. – Мне как раз нужно было твое мнение по поводу всего вот этого, – она провела руками сверху вниз. – Скажи, я сильно красивая? Или так, средненько?

Галя посмотрела на Шушенкова. Тот безразлично отвел взгляд в сторону.

– На зайку этого не смотри даже, – махнула рукой девочка. – Он ничего выговорить не сможет, только слюной исходит. Да и мужское мнение я этой ночью уже получила. Мужчинам я прямо вот очень-очень нравлюсь. Прямо до текущих слюней. Не как у твоего дружка, а в хорошем, так сказать, смысле. Действительно – вчерашний меня буквально всю облизал! Я говорю – ноги облизывай, он и ноги лизать принялся. Слышала бы ты, что он при этом говорил! В любви признавался! – Она подошла к Гале неловкой походкой человека, надевшего обувь не по размеру. – А вот женского мнения я еще не знаю. Вот скажи мне, как женщина женщине, – это тело красивое? – Она крутнулась на месте, показав шорты, вымазанные кровью в районе задницы. – Такое, чтобы прямо вау? Чтобы все с ума сходили?

Галя молчала. Тогда девочка присела рядом с ней и заглянула в лицо. Один глаз у нее был выкрашен черной тушью, другой – зеленым карандашом.

– Я хочу постигнуть то, что вы называете красотой. Хочу понять, смогу ли соблазнить кого угодно? Вот прямо – любого из вас. Как это работает? Вчера этому придурку сисечку показала да в ухо лизнула – и он уже усидеть не мог, все потрогать хотел. Но он же упитый и старый. А на молодых и нормальных это подействует? У меня хорошая грудь? Зайке твоему показывала – он отворачивался… Хотя точно такое любит, уж мне ли не знать.

– Ты – Полина, – сказала хрипло Галя. – Дочка Полянских.

– Кого дочка? – брови девчонки удивленно поползли вверх. – А, лесника этого… Да, наверное, – да. Какая разница? Смысл не в этом. Я же к ним не привязана, ну – то есть буквально не привязана. У меня свое тело, у них – свое. Так какая тогда разница, если мы ничего не делим?

– Ты… тебя опоили чем-то, – сказала Галя. – Твой отец…

– Да что ты все про того лесника, – девчонка вскочила на ноги и зашагала к верстаку. – Он вообще уже дохлый на улице лежит. Славно ты ему голову-то раскроила. Да он бы долго и не продержался – он, конечно, получше этого мужика, который меня слюнями заливал, но все равно – старое мясо. Порченое. В нем уже черви завелись, в курсе? Обычно так рано еще не появляются, а тут – весь изнутри червивый. Как старый гриб в дождливое лето. – Она что-то натянула на голову, поправила руками – и вновь повернулась к Гале. – Смотри, а мне с белыми волосами лучше или хуже?

Галя, сжав зубы, сглотнула. Белыми эти волосы назвать было очень сложно – когда-то они были светло-русыми, но теперь все перемазались в крови, а красная, завернутая трубочкой кожа скальпа чуть выше Полининого лба была запачкана пылью и древесным мусором вроде крупных опилок и мелких сухих веточек.

– Это… Это вы Светлану так?

– Да что ты вечно. – Девочка сорвала с себя скальп и поднесла его к свету, рассматривая и перебирая, – с именами своими докапываешься. Пьяная девка здесь была. С нее и срезали. Мы ею в основном старуху подкормили, а сами не стали – уж очень она пропитая и больная. А старухе все равно – она и так только пожрать вставала, ни о чем другом и думать не могла. Старичье плохо справляется с голодом, знаешь ли. Это я ее придумала в будку засунуть – и как угадала! Славно она зайку-то твоего раскрасила, все польза какая вышла, – Полина кивнула на Шушенкова, потом обернулась к верстаку и бросила на него скальп. – Наверное, не подходит мне светлый. Не мое. А как вы вообще цвета выбираете? Они же все одинаковые… Или нет? Вот в чем разница между синим и этим, как его… – Она поводила пальцем в воздухе. – Бежевым, во! Это ж и то и другое – небесный цвет, не? Или вы их различаете, вот правда различаете, а не делаете вид?

– Если ты… если ты развяжешь нас, то обещаю… тебя вылечат. – Галя попыталась улыбнуться, но от боли лицо дернуло, и пришлось даже зажмуриться. – Тебя отвезут в больницу, – продолжила она, отдышавшись. – Там промывание сделают, а потом…

– Промывание, – засмеялась Полина. – Слово-то какое! Нет, знаешь, что я скажу? Если ты думаешь…

Дверь с грохотом раскрылась, и в проеме возник темный высокий силуэт. Подняв ногу, он переступил через порог и застыл, моргая и вращая глазами. Галя сразу узнала его – это оказался тот самый Пашка, которого они искали с утра. Если не считать грязной, замызганной темными пятнами майки, он был совершенно голым, и его хозяйство, поросшее кудрявыми черными волосами, также измазанное в пыли и крови, болталось между бледных ног. Лицо его, заплывшее и синюшно-фиолетовое, не выражало никаких эмоций – только тупое, застывшее безразличие.

– Да ты хотя бы оделся, придурок! – закричала Полина и, схватив за волосы скальп Светланы, несколько раз хлестнула им Пашу по лицу, на щеках которого появились тонкие красные полосы с мелкими точками брызг. – Ведь заметит кто издали – придут проверять! Идиот! Совсем дурак стал! Алкоголик. – Она повернулась к Гале, разведя руки в стороны. – Ну что с ним поделаешь? А все водка эта. От самогонки такого не бывало никогда, а этот или пил слишком много, или уже башка набекрень была – а вот, полюбуйся. Голодным стал – даже солнце не зашло. Куда такого выпустишь?

Паша тем временем нащупал взглядом Галю и вдруг замер, перестав раскачиваться. Его измазанный в крови и грязи член стал наливаться кровью, а на лице появилось подобие улыбки.

– Заме-е-етил, – разочарованно протянула Полина. – Теперь уж надолго оживился. Если не дать – рычать будет и кусаться… Да только не вовремя все это, ох и не вовремя, – она вздохнула. – Что ж с ним делать-то теперь?

Паша, тяжело ступая, направился к связанной Гале. Та попыталась отодвинуться, но стул лишь скрипел и гнулся, не двигаясь с места. Паша подошел к ней, рванул ворот, запустил руку под куртку и сильно, грубо схватил за грудь. Галя вскрикнула.

– Сейчас, погоди. – Полина склонилась над верстаком, копошась в каких-то инструментах. – Сейчас решу эту проблему… только найду… как его там вы зовете… такие, с зубьями…

Паша тем временем наклонился и попытался развести Гале ноги, но не смог. Тогда он начал одной рукой отрывать проволоку с ее лодыжек, тяжело дыша и продолжая пальцами другой руки щипать Галю за грудь.

– Вот, нашла! – крикнула Полина и, подойдя к Гале, несколько раз щелкнула плоскогубцами. – Смотри, дорогая подруга! Это тебе на будущее, если вдруг захочешь мужика от себя отвадить. Лучше всяких бабкиных заговоров, я тебе говорю! Я таким образом той ночью лесника этого от себя отвадила, а то он тоже голодным оказался, а я двоих не потяну пока. Вот, смотри!

Полина присела на корточки за спиной Пашки, продолжающего возиться с проволокой. Галя опустила взгляд вниз – и увидела, как рука девочки с плоскогубцами вытянулась под раскачивающимися гениталиями, затем стальные лепестки раскрылись, пошли вверх – и, когда между ними оказалась болтающаяся плоть, девочка с неожиданной силой сдавила ручки плоскогубцев.

Галя отвела глаза в сторону, замычав сквозь зубы. Паша остановился и тоже посмотрел вниз, туда, где Полина продолжала работать плоскогубцами, однако не похоже было, что ее действия причиняют ему какие-то неудобства. Дровник наполнился приглушенным чавкающим треском – будто бы кто-то с аппетитом разжевывал мягкие куриные крылышки.

Застонал, задергался привязанный Шушенков, а затем его вырвало – не сильно, лишь желчью, кровью и слюной. Он весь покрылся испариной и, кажется, что-то бормотал.

– Ну вот и все, – сказала Полина, поднимаясь на ноги и плоскогубцами вытаскивая из-под Паши что-то грязно-красное, свисающее на тонкой полоске кожи. – Видишь? Вот теперь он уже не голодный по этой части. – Она поводила куском плоти перед его лицом, и Паша тоже поднялся на ноги.

Галя отвела взгляд, когда он выпрямился, стараясь не смотреть на красное пятно между его ног, и увидела валяющуюся под поленницей старую замызганную кроссовку, которую она уже сегодня на ком-то видала. – Вот и все, теперь уже надо просто… – Полина подошла к двери, распахнула ее и выкинула оторванный кусок наружу. Паша, заворчав, почти бегом кинулся на двор, и Полина, закрыв за ним дверь, кинула плоскогубцы на верстак. – Вот видишь? Теперь тот голод пропал – и он смог сосредоточиться на другом. Голодные – они все такие. Могут думать только об одном.

За дверью раздались жадные глотающие звуки. Галя попыталась склониться вперед, но все равно почти вся рвота попала ей на колени.

– Ну ты чего? – удивленно сказала Полина. – Я же тебе помогаю. Я тебя уверяю, если бы он за тебя принялся – в таком состоянии напрочь бы затрахал. Он еще любит драться, когда заканчивает, или душить. А как голодным стал – вообще без разницы, живая с ним баба или нет. – Полина вздохнула. – Одни проблемы от таких. Лесник тоже сначала таким был. Старуха с женщиной – те жрать полезли, а лесник – за мной всю ночь таскался, пока мне не надоело. А как пассатижи на нем опробовала – так и мозги у него гнить перестали, даже имена нужные вспомнил. Только вы-то все равно не обманулись, да? Нет бы уйти – оставить бедную семью в покое…

– Они тебя отравили, – Галя старалась говорить спокойно и не поворачивать голову в ту сторону дровника, где краем глаза улавливала движения теней. – Какой-то гадостью, которая…

Полина рассмеялась – веселым девчоночьим смехом, настолько жутким в пахнущем кровью и рвотой дровнике, что Шушенков, перестав бормотать, слабо заскулил.

– Да что же вы такое говорите, а! Опять, значит, мужика главным назначаете! – Полина схватила пассатижи и направилась к Гале. – Лесника с его бабой ведь я мясом тем накормила. Потому как я первая его попробовала. Его вообще собакам привезли. А я не знала. И наелась – оно отварное было. А потом уже и остальным подложила в тарелки: и старухе, и всем вообще. Лесник первым сдался – он и до того на меня поглядывал, а как голод взыграл, то прямо при бабе своей на меня накинулся. А та плачет и жрет, жрет и плачет. Голод – штука такая… А как они смирились да стали слушаться – так я к соседям пошла. И тебя, дура ментовская, в дом завела да лицо тебе разукрасила. А ты сидишь и брешешь, – со злостью выкрикнула она, – брешешь, что меня – МЕНЯ – спасать надо? От кого? От этих озабоченных, которым я вот этими пассатижами могу хоть все нутро разорвать – а они и пикнуть не посмеют? Или от остальных, которые без моего разрешения палец ни с чьей ноги сожрать не смогут? Они же мои, все они! Слышишь? Здесь, за лесом, я главная! Я это все, – она обвела руками дровник, – задумала и организовала. Это мое домашнее задание. Ты сейчас здесь сидишь – потому как я так решила! Могла бы тебя Пашке кинуть – и он бы тебя уже всю до крови своим хером истыкал! А зайку твоего – сунула бы жирухе-соседке нашей, уж очень он ей приглянулся. Своего-то она уже, поди, доела, а от зайки больше пользы никакой все равно не будет… А нет – вы сидите здесь, под моим контролем и заботой. Я стою напротив вас, я с вами говорю и вышвыриваю отсюда голодных – но жертва, по-вашему, все равно – я?

Она склонилась к самому лицу Гали и посмотрела ей в глаза с застывшей маской безумия и превосходства.

– А вот скажи, госпожа вшивая, – все сейчас так думают? Что девчонка вроде меня – всегда жертва? Очень хорошо, если так оно и есть. Потому как я тогда такого наворочу, – она слегка присвистнула. – Знала бы ты про то, что такие, как я, в былые времена творили, – поседела бы уже.

– Кто ты? – спросила Галя. Она, как ни странно, успокоилась. Спасать девчонку больше не хотелось – теперь Галя чувствовала лишь слабый, растворенный в боли и жаре интерес. – Откуда ты взялась?

– Откуда я… откуда Я взялась? Я?! – Полина несколько раз подпрыгнула на месте – так сильно ее переполняла ярость. – Да откуда ВЫ здесь взялись?! Вот в чем вопрос?! Вас здесь НИКОГДА сроду не было! Всегда лес! Всегда – мы! А теперь вдруг – везде вы! Как? Даже зверей не осталось, одни… животные, – последнее слово она сказала с отвращением. – Ничего без вашего спросу не вырастет, не пробежит, не сожрет – ходите и по-ортите все, и землю роете, и своим навозом все покрываете… Откуда я взялась? Да я всегда здесь была. – Она ударила себя по голове, а потом прижала ладонь Гале ко лбу, – вот тут и вот здесь была. Откуда взялся голод? Когда появился? Он всегда был, всегда есть – и всегда будет. Вы его глушите, каждый день – по нескольку раз. Жрете, трахаетесь, спите, заставляете других делать то, что вам нужно, – а потом вдруг – раз! И ничего нету. И тогда начинается вой да скулеж – откуда голод? Откуда кровь? Да всегда оно здесь, вокруг, просто вы ссыте на это взглянуть. Но вам придется. И тебе придется. Смотри, смотри!

Полина подбежала к Шушенкову, запрокинула ему голову и пассатижами раскрыла рану в щеке, обнажая внутренности рта.

– Смотри, родная! Для тебя стараюсь! Он же все мне рассказать что-то пытался – да я и сама все это знала. Пришлось ему язык помять, чтобы заткнулся! Видишь? – Пассатижи подцепили во рту участкового что-то темно-красное, почти черное, будто кусок отварной свеклы. – Для тебя старалась, чтобы он нам с тобой своими откровениями не мешал, – она вновь свела края раны и отошла от лейтенанта. – Я б его вообще грохнула, будь моя воля, да только с мужиками у нас проблема. Этот, – кивнула она на дверь, – от голода отупел совсем, соседа ночью сожрали, а алкаш убег куда-то. Только лесник был – да и того ты до смерти забила… Мужиков нехватка, сама видишь. Можно было бы тебя взять, да только голода в тебе маловато, непослушная ты. Убежишь, как течная псина, в лес – и будешь там завывать по ночам. Бесполезная ты. Не знаю, зачем только бабке сдалась.

– Бабке? – переспросила Галя. – Какой бабке?

– Все тебе расскажи. – Полина улыбнулась. – Если ты…

Дверь опять раскрылась. На пороге стоял Пашка, держа рукой за волосы молодую девчонку в джинсах и порванной блузке. Галя сразу ее узнала – хотя утром, на дороге, на той еще была обувь и какая-то куртка.

– Куда, – замахала на него руками Полина. – Не сюда, идиот! К бабке тащи, в лес! Давай, иди, иди быстрее! А то нагрянут еще!

Пашка, повздыхав, поднял всхлипнувшую девушку на плечо – и, развернувшись, зашагал через двор. Полина закрыла за ними дверь. Пока она стояла к Гале спиной, та осторожно бросила взгляд на поленницу – и злобно сощурилась.

– Ну вот, понес пирожки бабушке… – Полина развернулась на пятках, широко улыбаясь. – Про бабку тебе ничего знать не надо. Она запретила тебя резать на мясо, и кормить тебя им – тоже запретила. Но если дернешься – вырву нос теми же пассатижами. Поняла?

– Поняла, – сказала Галя. – А ты правда хочешь это узнать?

– Что узнать, глупая? – спросила Полина, подходя к ней и щелкая пассатижами. – Что ты мне такое можешь рассказать, чего я не знаю?

– Красивая ты или нет, – сказала Галя, и Полина замерла. – Ты же сама не видишь, да? Не можешь постичь красоту людскую?

Девочка улыбнулась и пожала плечами.

– Ты ничего сама не видишь… даже людей ведь не различаешь, да? Для тебя – все они на одно лицо. Не отец, а лесник. Не бабушка, а старуха. Все одинаковые, хоть фломастером помечай. Тот – высокий, этот – старый. И читать разучилась. И цвета даже не различаешь…

– Ну отчего же? Есть солнце, есть небо и лес, есть снег, вода, земля и кровь. Различаем мы цвета. Все, которые есть. А вот те, что вы напридумывали, – уже сложнее.

– Ты молодая. – Галя сплюнула горькую слюну прямо себе на колени. – Поэтому, видать, сообразительнее остальных. Сколько будет дважды два? – спросила она вдруг.

Полина захихикала.

– Ну что за вопросы! Ишь, хитрая! Не знаю я – сколько. Хочешь правильный ответ? Будет! Дважды два – будет! Зачем еще что-то придумывать? Вот будешь ты от голода подыхать, найдешь какое мясо под ногами – ты что, его считать будешь? Еда – она либо есть, либо нет ее. Солнце или есть – или нет его. Человек или жив – или нет его. Вот ты сейчас – на сколько живая? На два или больше? Или – сколько солнца в этом дровнике? А неба на улице сколько? Или ты можешь прочитать где-то, сколько у тебя жизни осталось?

– Не умеете, – улыбнулась Галя. – Потому что не люди вы.

– А вот и ошибаешься. – Полина не глядя опустилась на колени связанного Шушенкова, продолжая смотреть на Галю. – Думаешь, когда изголодаешься – ты все подряд жрать не начнешь? Ну, хотя ты-то, может, и не начнешь – просто сдохнешь или сама себя жрать будешь. Но другие – начнут. Перестанут вам еду привозить или водку – и тут же друг друга жрать станете. Или это уже не люди будут? Тоже есть какое-то число нужное, по которому один – человек, а другой – нет? Или как только возьмешь, что хочешь, из другого человечишки – руку отгрызешь или потыкаешь в него чем хочешь и куда хочется – и все, нет в тебе человека? Ну тогда тут в деревне этой твоей людей-то почти и не осталось. И все об этом знают. Кто чужое отгрыз, кто силой кого брал, кто каждый день гнобит и кровь пьет у тех же, кто с ним живет и кто на стол общий жратву выставляет. Ты ведь лучше всех это и знаешь. Эти, пропитые, – они же о тебе вспоминали. Говорили – за людей их не держишь, сгноить в застенках пытаешься. Значит – не считала их людьми, да? Особенно мужика. Потому как он чаще других голод свой утолял.

– Ты не понимаешь. – Галя улыбнулась. – Красоты не понимаешь. И человечности. И совести тоже. Но в первую очередь – красоты. Есть она не только… не только в лице или… в сиськах. Она – в поступках. Есть красивые, а есть…

– А есть мерзкие, – рассмеялась Полина и вновь вскочила на ноги, заставив Шушенкова сдавленно застонать. – Знаю я, знаю. Но мерзкие они – для кого-то, а для тебя – могут и красивыми быть, и ты знать о их мерзости ничего не будешь, пока горло твое под их пальцами хрустеть не начнет. Ну так что? Говори уже – я красивая? – она выпятила зад и руками подняла волосы. – Будут за мной мужики гоняться, если я в таком виде по деревне пройдусь? Или совсем голой лучше?

– Не вижу, – поморщилась Галя. – Встань на свет, чуть правее.

– Вот так?

– Нет, правее от меня…

– Да не понимаю я! – топнула ножкой Полина. – Правее, левее – напридумывали! Куда встать?

– К поленнице ближе… но только боком ко мне, чтобы солнце на лицо падало.

– Спиной к дровам, что ли? – Полина облокотилась на дрова, вывела вперед бедра и положила ладошки на живот. – Ну что? Хороша? Будут военачальники к моим ногам кидать головы? Или надо сиськи побольше?

– Чуть ближе ко мне, – попросила Галя. – На пару шагов. Чтобы видно было, как сиськи просвечивают.

– А они просвечивают? – Полина посмотрела вниз. – Круто! Значит – хороший этот… купальник же, правильно? Слово очень сложное, потому что глупое. Я ж не купаюсь сейчас – так зачем «купальник» говорить? Сюда? Вот здесь встать?

– Да, – сказала Галя. – Застынь вот так.

– Ну, – улыбнулась Полина. – И как я?

– Ты… – Галя откашлялась, продолжая тянуть время. – Ты была очень красивой девочкой, Полина. И могла бы вырасти в потрясающую женщину. Поэтому – мне очень, очень жаль…

– Чего тебе жаль?

– Давай, – хрипло приказала Галя.

Полина, видимо, в последний момент услышала позади себя шум и подняла вверх голову – как раз тогда, когда вспотевший от напряжения и попыток ползти бесшумно Ветерок опускал вниз руку с зажатым в ней тяжелым поленом. От удара голова Полины запрокинулась назад еще сильнее, и она, ударившись плечом о кладку, зашипела. Ветерок, уже не скрываясь, стал лупить ее поленом по лицу, вниз посыпались дрова. Полина свалилась на пол, но сразу попыталась подняться.

– Ах ты… – начала она, но спрыгнувший с поленницы Ветерок свалил ее с ног.

– Развязывай! – заорала Галя. – Давай быстрее…

Ветерок, оставив трепыхающуюся в дровах девчонку, кинулся к ногам Гали, рванул проволоку на себя. Галя зашипела от боли.

– Руки! Руки сначала, – закричала она.

Ветерок бросился ей за спину и стал рвать путы на руках. Полина, шатаясь и сплевывая кровь, пыталась подняться на ноги.

– В жопу бабку, – сказала она плачущим голосом. – И всех остальных – туда же! Я тебя сама сожру! Не полностью – только сиськи! А потом зайку твоего развяжу и на тебя натравлю – чтобы до смерти тебя порвал! Будешь визжать и подыхать в этом самом дровнике!

Ветерок наконец справился с завязками, и Галя встала на ноги. Точнее – попыталась, но тут же повалилась на землю. В затекших ногах защипало, закололо, задергало.

– Нет, – крикнула Галя Ветерку, который кинулся к Шушенкову. – Его не надо! Пока не надо! Возьми топор!

Ветерок кинулся к груде инструментов, но в этот момент визжащая девчонка, размахивающая плоскогубцами, кинулась на него. Ветерок вытянул вперед кулаки, но девчонка скользнула вниз – и уцепилась рукой в его пах, продолжая колотить плоскогубцами по ногам и животу. Ветерок, застонав, сел на задницу, стараясь оторвать от себя Полину.

– Ты еще пожалеешь, что предал меня! – кричала Полина. Кровь тонкой струйкой вытекала на ее лицо откуда-то из-под волос. – Я думала тебя потом тоже к себе подпустить – а теперь оторву все заранее! Еще такому, живому да орущему! Выдеру у тебя все начисто, чтобы навечно голодным остался! Понятно?

Ветерок, подняв кулак, ударил девочку в лицо, затем – еще раз. Он вскрикивал и стонал, стараясь отползти от кромсающих промежность пальцев.

Галя поднялась на ватные ноги и, таща за собой привязанный к левой ноге стул, направилась к груде инструментов. С трудом вытянула оттуда вилы, взялась за черенок поудобнее.

– Будешь потом просить, – засмеялась Полина в лицо Ветерка, – а взять не сможешь! Даже если разрешу – чем ты брать будешь? А мог бы вчера остаться, и уже бы наелся досыта, взял бы все, что…

Когда вилы вошли ей в бок, она охнула – скорее даже удивленно. Посмотрела на торчащие между ребер зубья, оскалилась и попыталась отползти, но Галя навалилась на черенок всем телом – и вилы медленно, но верно погрузились в плоть. Кончики зубцов показались с обратной стороны спины, пройдя сквозь завязки купальника.

– Пусти! – закричала Полина. – Пусти, тварь! Не порти… красоту!

Купальник, проткнутый одним из зубцов, затрещал и лопнул. Грудь девочки выскользнула наружу – синюшная, вся в кровоподтеках и частых укусах, левый сосок отсутствовал напрочь. Пашка, как она и говорила, был вчера крайне голодным.

Ветерок отполз в сторону и теперь сжимал ладонями промежность, свернувшись клубком на дровах. Галя надавила на черенок – и, словно большой пласт навоза, дотащила Полину до дверей. Та уже не разговаривала – только часто и сильно била тонкими ручками по вилам, стараясь отломить черенок. Галя посмотрела направо, на верстак, – и, отбросив в сторону скальп, вытянула оттуда кочергу.

– Знакомая штука, да? – спросила она. – Это ею ты меня?

– Думаешь, больно было? – засмеялась Полина. – Ничего, подожди, пока голодным в руки не попадешься. Они тебя ею до самого живота затычут, как ночью – меня! Только не будут ждать, пока ты голодной станешь, а прямо сытую, теплую возьмут – и наденут на эту железяку, пока ты…

Галя, размахнувшись, опустила кочергу на лицо девочки. Та удивленно вскрикнула и посмотрела на участковую с невинным детским выражением лица.

– Тетенька, зачем вы меня… железякой страшной…

Галя вновь занесла руку.

– Меня дяди обижали. – Полина вдруг заплакала. Из раны под глазом, оставшейся от кочерги, запенилась темная кровь. – Меня папка родненький ночью любодействовал, а потом дядька еще сиськи обкусал! А я ма-а-аленькая! Мне стра-а-ашненько!

Галя, покачиваясь, посмотрела ей в глаза.

– Сколько? – спросила она.

– Всю ночь они меня, всю ночь – вдвоем, не жалеючи!

– Сколько будет дважды два? – оборвала ее причитания Галя. Девочка замолчала. – Ну? – повторила Галя. – Сколько будет дважды два?

Полина еще некоторое время испуганно трепетала, а потом, разом прекратив дрожать, усмехнулась.

– Надо было в прошлый раз дождаться, пока ты сама ответишь, да? И запомнить. Сейчас бы ответила – а ты бы и поверила. Так что? Сколько оно будет?

– Начинай считать, – сказала Галя и опустила вниз кочергу. Потом – еще раз и еще. Штаны ниже колен на глазах покрывались мелкой россыпью темно-красных капель.

– Подожди. – Полина больше не видела одним глазом, а вскоре кровь затекла и во второй. Она подняла руки, стараясь закрыться от кочерги. – Скажи мне, я не вижу… Я сейчас не вижу, но… Я красивая сейчас? Я… красиво лежу? Красиво умираю?

– Нет. – Галя вновь размахнулась. – Нет здесь никакой красоты.

Следующие несколько ударов она нанесла уже в тишине. Тонкие руки со сломанными кистями упали вниз, череп девочки треснул от виска до самой брови – и тут уже хлынула наружу пена. Лицо Полины дернулось, исказилось – и стало очень мирным и спокойным, будто бы она заснула. Всхлипнув, Галя выпустила кочергу и привалилась спиной к кладке. Куда бы она ни отворачивалась – перед глазами стояло мертвое лицо ребенка.

– Галя, – сказал позади Ветерок еле слышно. – Галя, погляди на него…

Галя, обернувшись, посмотрела на Ветерка, который не отрывал взгляда от Шушенкова. Лейтенант, повиснув на заломленных руках, судорожно дергался, опустив голову вниз. Ноги его были завалены дровами, сброшенными вниз вылезающим из своего тайника Ветерком.

– Он глотает, – сказал Ветерок. – Он его теперь глотает…

Галя тяжело подошла к лейтенанту, непослушными пальцами раскрыла ему рот и, подцепив язык, вытянула его из горла. Шушенков закашлялся, забрызгивая ее лицо своей кровью, затем выпучил глаза, отшатнулся, стараясь отползти.

– Это я, не боись. – Галя аккуратно развязала ему руки, затем – ноги. Шушенков все так же таращился на нее испуганными глазами. – Что ты ей такого сказал, что она тебе язык… стой, куда?

Но Шушенков уже не слушал – лишь часто и сильно моргал, закатив глаза, а потом упал на дрова и, приоткрыв рот, замер, еле слышно и хрипло дыша.

– Черт, нашел время в обморок упасть. – Галя быстро проверила его карманы, вытянула телефон. – И не разблокируешь! Лишь бы сами перезвонили…

Снаружи что-то загремело, далеко и еле слышно.

– Жди здесь. – Галя с силой оторвала со своей ноги зацепившуюся за штанину проволоку, потом подхватила кочергу и, переступив через тело Полины, вышла во двор. Сзади запричитал Ветерок, но она, не обращая внимания, побрела по пыли к залитому кровью крыльцу. Пока они сидели в дровнике, солнце скрылось за тучами и поднялся ветер, отчего стоящий рядом лес зашумел, задвигался и казался теперь живым.

Пистолет лежал там же, где она его выронила, – на крыльце, в небольшой луже подсыхающей крови. В тот момент, когда она подходила к крыльцу, скрипнула калитка. Обернувшись, Галя увидела ползущую на четвереньках толстуху, которая, словно кошка, не сводила взгляда с участковой. Поняв, что ее заметили, она, неожиданно резво для такой туши, вскочила на ноги и бросилась к крыльцу. Галя не почувствовала даже отголоска страха и темп не сбавила. Нагнувшись, подняла пистолет, проверила предохранитель, прицелилась в бегущую Тамару и вогнала пулю ей в рот. Женщина кашлянула и, развернувшись, бросилась в сторону леса, выблевывая на ходу пену. Галя вновь прицелилась – но следующая пуля шлепнула по толстой спине. Тогда она прицелилась получше, выстрелила – и затылок Тамары раскололся, а она сама повалилась вперед, ломая штакетник.

Галя поднесла пистолет к лицу и прищурилась. Затем, выматерившись, бросила его в пыль.

– Сука жирная, – сказала она, сплевывая. – Последние патроны, твою мать.

Покачиваясь и продолжая материться, она вернулась к дровнику, перешагнула через труп Полины, схватилась рукой за черенок торчащих из девочки вил и с силой дернула на себя. Шушенков вновь ожил, пытаясь сесть.

– Шушенков, – сказала Галя сипло, прочистила горло и выкрикнула: – Лейтенант?

Шушенков замер и медленно поднял разорванное лицо на Галю. Глаза у него были удивленные, слезливые.

– Сколько… сколько будет дважды два?

Вместо ответа Шушенков раскрыл рот, промычал что-то непонятное.

– Покажи на пальцах. – Галя подняла вилы, перехватилась поудобнее. – Покажи пальцами, сколько будет дважды два.

Он медленно поднял руку с сорванной на запястье кожей, поджал большой палец и показал «четыре».

– Слава богу, – сказала Галя. – Прости меня, лейтенант. Честно – прости. Надо было убедиться. Сидеть можешь?

Шушенков кивнул, не сводя глаз с Гали. В углу заплакал Ветерок.

– Ветерок. – Галя опустила вилы. – Вставай. Надо идти за девчонкой. Паша ее в лес потащил.

– Нет. – Ветерок замотал головой. – Хватит! Ты что, не видишь? А я предупреждал вас! Я тебе говорил!

– Вставай, Шушенков точно не сможет. – Галя потянула его за рукав, но тот закричал от боли. – Да что с тобой-то?

– Я же говорю – мне уже не до девок… давно… Галя, она мне… – Ветерок зашевелил пальцами, приподнимая рубашку. – Смотри!

Галя посмотрела вниз, увидела его живот и, отшатнувшись назад, схватилась за сложенные дрова, чтобы не упасть.

– Это… Это что?

– Да грыжа это… Паховая грыжа! Я же говорю – я не по этой части уже давно… А она мне пальца́ми – усе наружу вывернула! Как ходить теперь, Галя? Как жить теперь? Я ее столько берег, нянчил… Ни тяжелого не поднимал, не бегал, не работал после девяностых ни разу… А оно все равно… Из-за этой… твари этой…

– Ладно. – Галя вздохнула. – Шушенков наряду написал сразу перед тем, как нас сюда затащили. Должны уже, наверное, в деревне быть где-то. Шушенков, они писали тебе потом? Слышь, я говорю… тьфу ты. – Галя сплюнула, увидев, что он вновь вырубился, уронив голову на колени. – Короче – сидите здесь с ним, ждите помощь. Я телефон с собой беру: если наряд перезвонит – отправлю к вам.

– Галя, – сказал Ветерок вдруг спокойным голосом, – я ж умираю.

– Я знаю, – не стала врать Галя. – У тебя кровь в брюшине скопилась. Значит, мышцы порвались совсем. Если кишечник лопнул – значит, хана. Если нет – то пару часов проживешь еще, а там уже врачи помогут.

– А ты? – спросил Ветерок. – Туда пойдешь? В лес?

Галя кивнула.

– Ты же понимаешь, что мы наряду не объясним ничего сейчас? Даже если они двинутся в лес – то не будут знать, с чем имеют дело. И меня точно никуда не отпустят, когда в дровнике здесь найдут. Не по уставу. Мертвый ребенок и лейтенант полиции без языка. Меня хорошо если не свяжут. А пока объясню, они там, в лесу уже… – Галя и сама не знала, что «уже», но объяснять и не пришлось. Ветерок кивнул и вдруг улыбнулся, став сразу как будто моложе.

– Иди, Галька. Даже если не вернешься никогда – иди. Плохо, когда дети с лесу не выходят… Я ведь помню, как ты тогда по своему-то… – Ветерок опустил глаза. – Плохо, когда дети домой не возвращаются. Нельзя, чтобы так…

Галя провела рукой по лицу, но вовремя отдернула руку, дотронувшись до носа. Дышать теперь было чуть легче, но и боль была острее – отек от беготни немного спал и чувствительность возвращалась.

Участковая подхватила вилы, засунула телефон в карман штанов – и, кивнув Ветерку, вышла на улицу. Посмотрев в сторону леса, вздрогнула – ей вдруг показалось, что на самом его краю, меж деревьев, кто-то стоит.

Сверху, с неба, донеслись первые раскаты майского грома.

Галя зашагала к лесу, иногда опираясь на вилы.

Глава шестая, в которой Галя идет к свету

Лес встретил ее настороженной тишиной и сырой, пахнущей еловой смолой и прелыми листьями прохладой. Галя, часто опираясь на вилы, тяжело ступала по земле, поднимаясь все выше на горку – туда, где уже чернел настоящий, густой и недружелюбный лес.

– С вилами, – сказала она вдруг. – А чего ж не с лопатой? Топор же надо было брать, Галя… Надо было брать топор…

Дорога была размыта дождями, заполнившими до краев глубокие колеи от тракторных шин, а по обеим ее сторонам растекались лужи поменьше, между которыми влажно серела грязь. То тут, то там виднелись широкие, размазанные от тяжелой поступи следы босых ног. Понять, куда направился Пашка, было несложно – да он и не пытался как-то скрываться. Галя шла по его следам, иногда переходя на легкий бег.

Через несколько минут впереди, на грязи, что-то забелело, и в груди Гали неожиданно екнуло. Она отстраненно удивилась – казалось, эмоций она уже сегодня испытать не может, а вот увидела белое пятно в грязи – и сразу вспомнила девочку, метнувшуюся перед ее колесами в утреннем тумане когда-то миллионы лет назад. Подойдя поближе, Галя разглядела, что это блузка – изорванная и смятая. Чуть дальше лежали джинсы, трусики и левая кроссовка. Галя заскрипела зубами, выдохнув, уняла появившуюся было дрожь.

Полина сделала так, чтобы Паша больше никогда не отвлекался на свой голод. Очевидно, что раздевал он девочку для других целей. Но когда Галя думала про «другие цели», спокойнее ей почему-то не становилось.

Прибавив шагу, она поспешила по влажно темнеющей в наступающих сумерках дороге. Сверху загрохотал гром – обещанная гроза наконец-то давала о себе знать.

– Я быстрее тебя, – пробормотала Галя. – Все равно догоню…

Следы на грязной земле исчезли. Вот только что были здесь, а затем вдруг пропали, мазнув напоследок по колее вытянутым отпечатком ступни. Будто бы Паша запрыгнул куда-то и дальше уже ногами земли не касался.

– Нет. – Галя заозиралась по сторонам. – Не может быть. Куда он…

Расстояние от грязи до того места, где начинался собственно лес, было огромное. Ни один человек бы не смог просто так перемахнуть несколько метров размытой, глинистой дороги так, чтобы не оставить ни одного следа. Галя, выругавшись, прошла по дороге еще метров двадцать. Ничего. Она вернулась, нашла последние следы. Воткнув вилы в землю, присела на корточки, уставившись на смазанный след босой ступни.

– Куда же ты упрыгал, сволочь? – Галя кинула взгляд на лес. – Не мог же обратно по своим следам пойти – босым бы не получилось…

Внезапно она поняла, что за ней кто-то наблюдает. Не было мурашек или холодка в затылке – просто все ее тело почувствовало чужой взгляд, которого раньше не было, кожей уловило чей-то интерес к себе. Мир вокруг изменился, стал более резким и холодным, будто кто-то убрал из него все теплые оттенки.

Галя медленно повернула голову и бросила взгляд за спину – туда, где сквозь просвет между деревьев виднелся далекий приземистый деревянный дом, будто бы обрамленный ветками и сучками деревьев, которые сложились так, что ни одна линия не перечеркивала его силуэт. Не отрывая взгляда, Галя выпрямилась и, нащупав ладонью черенок вил, шагнула с дороги.

Под ногами хрустнули сосновые иголки, налипшие на измазанные глиной подошвы. Галя не смотрела вниз – она уже поняла, что под ее ногами не та дорога, что была раньше. Руку дернуло назад – вилы за что-то зацепились. Галя не обернулась – она откуда-то знала, что нельзя оборачиваться и нельзя отрывать взгляд от дома вдалеке – даже моргать стоило с осторожностью.

Она сделала еще один шаг. И еще.

Позади нее вилы с треском ломали ветки каких-то кустов, которые Галя даже не заметила. Ладонь, сжимающая черенок, вспотела, участковая наклонилась вперед и шла теперь, склонившись к земле, будто бы ей в лицо бил сильнейший ветер.

– Не-е-ет уж, – хрипела Галя. – Вилы мне пригодятся. Раз уж сами пригласили – впускайте, как есть…

По бокам, в лесу, шумел ветер, которого она не чувствовала. Иногда в нем звучали обрывки слов – но языка, на котором они были произнесены, Галя не понимала. Пот заливал глаза, но участковая даже не смахивала его – когда дом приблизился настолько, что стали видны низкие вытянутые окна, ей пришлось схватиться за черенок второй рукой и волочь за собой вилы всем телом, будто плуг по непаханой земле. Несколько раз она чувствовала, как что-то в них врезается – будто кто-то спотыкался о черенок и некоторое время тащил его вбок, но все это происходило в молчании и в полной тишине.

Вывернутые за спину руки начинали ныть. Галя понимала, что бо́льшая часть дороги позади, но силы были на исходе. Несколько раз она видела перед собой грязные влажные следы босых ног – но расстояние между ними было огромное, будто отпечатывался только каждый десятый шаг. Или будто Пашка летел сквозь лес, лишь изредка касаясь ногами земли.

Перед последними деревьями подошвы ее ботинок начали рыть мягкую глину, и Галя, склонившись почти до земли и не отрывая взгляда от дома, рванулась вперед, чувствуя, как начинают разжиматься пальцы. Теперь она точно, явно почувствовала, как кто-то тянет вилы назад – иногда немного раскачивая их влево-вправо, будто пытаясь понемногу утомить и так немеющие пальцы. Кто это был и зачем ему Галины вилы – узнавать не особенно хотелось, но она понимала, что разжимать пальцы нельзя ни в коем случае.

На лицо упала первая крупная капля дождя, позади чавкнуло – и Галя повалилась на траву, задыхаясь и пытаясь сплюнуть тягучую слюну опухшими, непослушными губами. Когда перед глазами прекратили плясать круги, она привстала на колени и наконец посмотрела через плечо.

Лес за ней разрезала глубокая прямая канава – даже, скорее, неглубокий ров, покрытый зеленым узором высохшей ряски, а лес рос теперь гораздо выше: начинаясь от края рва, высохший, корявый и какой-то неправильный, он расходился вверх и в стороны, постепенно становясь зеленее и гуще. Присмотревшись, Галя поняла, что все деревья вдоль рва тянутся прочь, каждым своим изгибом стремясь в сторону «нормального» леса – будто бы деревья не хотели, чтобы хоть одна ветка росла над этой высохшей заболоченной канавой. Их стволы на несколько метров вверх от основания были измазаны тиной и высохшей грязью – так бывает, когда уровень болота то поднимается, то падает. Здесь и там наружу пробивались тонкие, изломанные бледно-синие ростки, напоминающие картофельные – но более ветвящиеся и мерзко-влажные, словно вчерашняя вермишель, вытянутая из холодильника.

Галя уже не удивилась, когда, посмотрев на вилы, увидела нанизанное на них железное, слегка заржавленное ведро, все смятое и грязное. Все еще лежа на траве, Галя уперлась в него ногой – и ведро с противным скрежетом слетело с зубцов, выронив на землю маленький клочок бумаги, который Галя автоматическим, инстинктивным движением убрала в карман. Она и сама не понимала, почему не оставила его валяться на земле, и часто потом, возвращаясь к этому моменту, гадала, что же в тот миг заставило ее так поступить. Но правда была в том, что ей просто не хотелось, чтобы на этой про́клятой земле валялось хоть что-то нормальное, не несущее в себе печать окружающей, вывернутой наизнанку действительности.

Галя поднялась на ноги. Вытерла пот. Посмотрела на дом.

И встретилась глазами с улыбающимся Пашкой. Тот сидел на завалинке около распахнутой, висящей на одной петле двери. Поймав Галин взгляд, он помахал ей и улыбнулся. Галя приблизилась, выставив перед собой вилы.

– Где она? – Пашка, не отвечая, все так же смотрел на нее, улыбаясь. Между его ног пенилась, пузырилась черная рана. – Девчонка, которую ты унес. Она в доме?

Паша обернулся на домик и выдохнул:

– Бабка…

– Бабка? Что за бабка? Она внутри?

Пашка оскалился и, уперевшись в полусгнившую скамью ладонями, попытался подняться на измазанные в иле, почерневшие как от огня ноги.

Галя выбросила руки вперед – и вилы погрузились Пашке под грудь. Зубцы вошли немного криво, справа – чуть выше, чем слева. Пашка выдохнул и сел обратно на завалинку. Продолжая улыбаться, он опустил руки и стал ощупывать торчащие из него зубья. Галя, напрягшись, всадила их еще глубже.

– Кто там? – раздался голос из дому. – Заходите, пока не полило, а то уже скоро…

Галя тяжело, мучительно сглотнула. Вытерла пот с лица, случайно задела рукавом ухо, и левый глаз мгновенно заслезился от боли. За распахнутой дверью виднелась лишь чернота.

– Ну что ты там? Намокнуть решила? Заходи, говорю, здесь твоя девчонка.

Пашка вновь попытался встать – и на этот раз она ему позволила. Отступила на пару шагов назад и рывком выдернула вилы. Пашка замер, разглядывая дырки в груди.

– В дом, – хрипло приказала Галя. – Вперед, шагай.

Пашка повернулся к дверям вполоборота, посмотрел на Галю и вдруг по-доброму, легким движением махнул рукой, будто бы приглашая ее в гости – а затем шагнул в темноту.

Галя прыгнула вперед и, всадив ему вилы под лопатки, затолкала внутрь.

– Лечь на пол! Всем лечь на пол! – заорала она. – У меня пистолет! Всем лежать!

– Нет у тебя ничего, – раздался старушечий голос, и Галя, пару раз моргнув и дав глазам привыкнуть к полумраку, все-таки увидела бабку, сидящую за столом у самой стены. – Только вилы с собой и притащила. С наганом бы пройти и вовсе не смогла – утянуло б с концами. Но даже то, что какое-то железо с собой приволокла, – очень похвально! Умничка прям!

Галя быстро огляделась. В углу серело каменное брюхо русской печи в старой осыпавшейся побелке, рядом стояла низкая, приземистая скамья, на которой сидела совершенно голая Рита. Глаза ее, широко раскрытые и безучастные, смотрели вниз. Одна из досок в полу была вытянута и установлена на торец, а из черноты подпола торчали уже знакомые бледно-синие ростки. Сразу же за открытым подполом стоял стол, за которым и сидела старуха. Рядом с ней примостилась Любка Полянская, прикрывавшая лицо ладошкой и кидающая на Галю смешливые взгляды. Выглядела жена лесничего совершенно безумной – всклокоченная, со вставшими дыбом поседевшими волосами и в домашнем халатике, небрежно завязанном под грудью.

Паша двинулся вперед, потащив за собой и Галю. Тяжело переступив открытый подпол, он направился к краю стола, поближе к печке, в которой еле слышно потрескивали дрова. Галя с облегчением разжала уставшие пальцы – и Пашка, задевая вилами стены, печку и стуча черенком по чугункам, уселся на заскрипевший под его весом табурет.

– Садись, милая, – старуха ткнула тощим бледным пальцем на противоположный от Пашки край стола. – Про вилы свои забудь. Пашка их ребрами теперь намертво зажал. Надо было припасти железо – вот что тебе надо было. А ты, как я и думала, первого же голодного им ткнула. Теперь – только слушать.

– Девочка, – Галя посмотрела на Риту. – Я за ней. От вас мне ничего не надо…

Любка прыснула в ладошку, косясь то на старуху, то на Галю.

– Ведь она еще ребенок, – сказала вдруг Галя. – Зачем она вам? В ней и мяса немного…

– Мя-ясо, – протянула старуха. – Много ж ты понимаешь. Садись, говорю.

Позади раздался то ли всплеск, то ли глухой удар. Обернувшись, Галя увидела стоящую в дальнем углу высокую деревянную бочку, еле заметно подрагивающую от каких-то скрытых за ее толстыми стенками движений.

– Ты туда не смотри, – вновь заговорила старуха. – Она взгляд-то чувствует, даже через дерево. Может и в ответ посмотреть… А ты пока не потянешь… Мы тут с Любкой давно уже ее ворочаем да подкармливаем. Скоро выйдет уж…

– Что там? – Галя отвернулась от бочки и, переступив через раскрытый лаз в подпол, шагнула к столу. – Кто там ворочается? Где младшая дочь Полянских? Это она?

– Сначала сядь. – Старуха перестала улыбаться. – Поговорим немного…

Галя нащупала телефон Шушенкова в кармане. Работает ли он? Или дорога через это высохшее болото привела его в негодность? И если нет – то смогут ли ее здесь найти?

– Все равно ты ей уже ничем не поможешь, – продолжила старуха, видя, что участковая сомневается. – Говорю же – давно там сидит, дольше, чем тебе кажется. В бочке время-то по-другому идет. Придет час – сама увидишь, кто оттуда вылупится. И от тебя, родная моя, зависит, в какую сторону она жрать будет… садись, говорю!

Галя медленно опустилась на скамью. Лицо старухи было теперь прямо напротив ее собственного. Серое и высохшее, оно почти сливалось с заросшей паутиной стеной позади нее. И черные, изломанные узоры грязи на стене перекликались с древними глубокими и темными в неверном свете печи морщинами.

– Как тебе дом? – Старческие губы расплылись в усмешке. – Нравится? Я давно здесь живу… с войны еще…

– Кто ты? – спросила Галя.

– Я женщина. Мать. Сестра. Дочь. Как и ты. Как и все мы.

Любка вновь затряслась от смеха, затыкая рот ладонью и отворачивая от старухи лицо.

– Просто иногда… у нас всё это забирают, – продолжила старуха. – Подует войной – и ты уже больше не дочь. Приедет городской, выпьет лишка да разъярится по-пустому – и вот ты уже и не сестра ничья, – она наклонилась к Гале, положила сухую руку на деревянную столешницу перед ней. – А пройдет кто-то чужой через двор, с темными голодом в глазах – и ты уже больше не мать…

– Заткнись. – Галя сглотнула. – Про это ни слова…

Старуха убрала руку со стола, несколько раз кивнула, будто соглашаясь с чем-то, – и вновь откинулась назад.

– Говори не говори – а правду не укроешь. Мы слабы. Каждый, кто сильнее, может себе кусок нашей жизни оторвать. Растоптать, сожрать, закопать где подальше – а ты живи тем, что осталось. Сиди в доме, плачь, когда светло, – и кричи, как стемнеет. Ночь за ночью. День за днем. А когда так долго кричишь – кто-то обязательно да услышит…

Бочка позади опять дернулась, ударившись краем о стену.

– И кто… – Галя отвела взгляд от бочки. – Кто тебя услышал, что ты людей жрать стала?

– Сначала-то я услышала, будто бы там, – старуха ткнула пальцем вниз, – ползает кто-то. Открываешь днем – никого, и даже следов нет. А по ночам – звуки такие, будто бы мышь в соломе возится да бормочет по-звериному. А потом – и голоса различать оттудова стала.

– Откуда? – вырвалось у Гали. Лицо у нее стало очень бледное и недвижимое, будто бы на старых фотографиях.

– А оттудова, откуда и ты слышишь. – Старуха посмотрела вниз, за спину Гали, прямо на черноту открытого подпола. – Все оттуда идет, из землицы… Не мне тебе рассказывать. Ты ведь уже месяца два как с погребом-то говорить начала? Или раньше? Али пока только слушаешь?

Галя молчала и будто бы даже не дышала. Старуха несколько секунд глядела ей в глаза, а потом, будто что-то поняв, кивнула.

– Значит, пока только слушаешь… Ну вот и я слушала. Как мертвые со мной из подпола говорят. Только слов не разберешь. Голоса вроде – их, а слова чужие, непонятные. Иногда как всхлипнет или вздохнет по-родненькому – так хоть сама в подпол прыгай да в землю зарывайся… Я и прыгала. Руками вот этими вот, – она подняла с колен ладони и потрясла ими перед своим лицом, – землю сырую разрывала, чтобы до голосов этих докопаться. Просила, молила все… чтобы или откопать уже – или совсем оглохнуть. А откопала кое-что другое…

– Что откопала? – Галя уже не смотрела по сторонам, не отрывала взгляда от ее лица. – Что там было?

– Ро́сти, – старуха улыбнулась, будто бы извиняясь. – Думала, что поинтереснее скажу? Да нет. Обыкновенные ро́сти, какие у всех по подполам да по сараям по весне пробиваются. Только простые ро́сти из картошки тянутся, ее соками питаются – а эти черт знает откуда шли. Сначала один нашла – так чуть ли не могилу целую в подполе вокруг него вырыла. Метра на полтора из земли вытянула – а он все не кончался. Потом второй пробился. А дальше они уж строем поперли, и все толще и толще… Пока сквозь доски не проклюнулись. Тогда все и случилось.

Пашка вдруг резко, сильно ударил кулаком по столу. Галя, вздрогнув, посмотрела на него. Пашка склонил голову вниз и мотал ею из стороны в сторону будто пьяный.

– Не обращай внимания, – сказала старуха. – Это он с железом борется. Вскоре для него все закончится.

– А для тебя начнется, – пробормотала вдруг Любка, но под взглядом старухи вновь закрыла рот ладонями и склонила голову на стол, трясясь от смеха.

– Ночью стали ко мне они приходить, – сказала старуха, опять повернувшись от Любки к Гале. – Вроде бы несколько их было, хотя я до сих пор точно не знаю – сколько. Просыпаюсь иногда – и чувствую, что кто-то рядом стоит да смотрит. А я уж совсем вымотана была: мне хоть кто приходи – не испугаешь. Тогда он на меня ложиться принялся. Не кривись, не надо, – заметила старуха Галину реакцию. – Я не про то говорю, про что ты там подумала. Они на меня не так ложились. Не как мужчина. А как снег на кладбище ложится. Как тень на лицо или как пар на стекло. Веса совсем не чувствуешь – только запах сильнее, да кожа будто разом вся липкая такая. И слова наконец различаешь. А там такие слова, Галенька, – старуха мечтательно причмокнула, – никакого мужика не надо. И все понятно сразу – и что нужно сделать, и как куда повернуть, чтоб все у тебя получилось…

– Что получилось? – хрипло спросила Галя.

– А сама-то как думаешь? – Старуха широко, хищно улыбнулась, и Галя увидела, как дрожит ее нижняя челюсть, полная кривых, торчащих в разные стороны зубов. – Чтобы сволочей этих в погонах цветных – собаки их же погрызли, как я подушку грызла, когда они батю увели. Чтобы пьянь эту с города грузовиком об стену приперло, и он свое нутро несколько часов на железо выташнивал, пока совсем не издох. Чтобы подгнилыша этого, что Степку моего со двора…

Старуха сглотнула, опустила голову, несколько раз выдохнула – и вновь заговорила, не поднимая взгляд.

– Я все делала, как они велели. Слушала и послуша́лась. Завязывала ро́сти, как велено, ломала их, где нужно, соком губы и соски свои смазывала, насыпала по карманам земли из подпола, даже воду стоялую пила… А потом, – старуха вдруг рывком подняла голову и рассмеялась, – потом он вернулся, пришлый этот… Обратно на двор явился и будто не помнил даже, что уже здесь бывал… А я к тому времени все о нем знала… Что ходит по колхозам да элементов выслеживает. Что в кого пальцем ни ткнет – всех куда-то уводят, да так уводят, что не возвращаются. Я его как гостя дорогого приняла, и чарочку поднесла, и спать с собой постелила – а перед глазами все Степка мой стоял как живой. Прямо будто бы и не терялся никогда…

– И что? – Галя не отрывалась от ее лица. – Что ты с ним сделала?

– Ты, кажется, хотела узнать, когда я людей есть начала? – Старуха вытерла слюну, выступившую на губах. – Вот тогда-то и начала. Долго я его ела, месяца четыре. Держала в подполе и кусочки каждый день с костей его ножницами снимала. Его искать приходили, с винтовками. Он им из подпола орет – помогите-спасите, братцы! А они будто и не слышат. А я потом спускаюсь к нему – и продолжаю… Главное – слушать, что говорят, и делать, что велено… А как стены изрисовала – так и эти, с винтовками, приходить перестали. Разве что только сама их приглашала…

Галя подняла глаза на стену за старухой и, прищурившись, вздрогнула. То, что она приняла за грязь и паутину, было на самом деле узорами. Ломаные, несимметричные то ли буквы, то ли символы покрывали все стены – где свежие, черные, а где – почти прозрачные от времени угольные штрихи. Один из них, встречавшийся особенно часто, показался ей смутно знакомым – но понять, когда она его видела, Галя не успела. Пашка вдруг резко вскочил на ноги, черенок позади него ударился о печь – и он с грохотом уселся обратно на табурет.

– Галя, – сказал он слабым голосом, а потом поднял вверх испуганное, дрожащее лицо. – Это ты здесь? Я что… я что, напился?

– Железо, – со злостью сказала Любка. – Гляди-ка, вытравило…

– Его там столько и осталось, вытравливать неча было, – проворчала старуха. – Все равно недолго уже. Успеем.

– Любка, ты? – вдруг спросил Пашка, часто моргая. – А где Мишка твой? Я у вас сижу?

– Что ты от меня хочешь? – спросила Галя старуху. – Я тут при чем?

– А притом, что стара я стала, – сказала бабка. – Не могу уже делать… что велено. И кого велено – тоже. Слышу их теперь с трудом, половину не разобрать уже, а переспрашивать без толку. Слова появились – все новые, я таких и не знаю. Вскоре и меня приберут. А им замена нужна.

– Это ты обо мне? – настало Галино время улыбаться. – Думаешь, я на твое место усядусь? В доме этом? Людей в подполе жрать?

– А где хочешь, там и усаживайся, – сказала старуха. – Можешь и у себя. Подпол-то и у тебя разговаривает? Вскоре и ро́сти выползут. Та, что до меня их слушала, – вообще на дереве жила. И не ела никого, только, – тут она усмехнулась, – выпивала да по ветвям развешивала. Что хошь делай, как угодно мсти за себя и за своих: за ребенка убитого да мужа, что пулю проглотить решился стылой осенью. Только дорога твоя – давно назначена снизу. Не зря ты меня нашла-то. И вообще – все не зря.

В кармане Гали еле слышно ойкнул телефон. Не удержавшись, она положила руку на карман, где он был спрятан, – и лишь потом поняла, что этим себя выдала.

– Людей своих ждешь? – понятливо кивнула старуха. – Этих, с винтовками? В разноцветных погонах?

– Берет связь-то, – улыбнулась Галя. – А значит, и они досюда дойдут. И тогда – за вас возьмутся…

Любка вдруг откинулась назад и расхохоталась во все горло, тыча пальцем в сторону Гали.

– Не берет, – сказала старуха, когда Любка, всхлипывая, замолчала. – Связь твоя. Не берет. Это они, те самые, к тебе обращаются. Поговорить с тобой хотят.

Галя вздрогнула.

– Врешь…

– А ты достань штуковину-то свою – и погляди. Авось поймешь чего-то…

– Как же она удивится, – опять засмеялась Любка. – О-о-о, это будет ну просто нечеловечески смешно! Лучшее воспоминание в жизни!

Галя вытащила телефон Шушенкова из кармана и посмотрела на засветившийся экран. Облизнула губы.

– Что это? – спросила она старуху. – Это откуда?

– А ты как думаешь? – спросила та. – Ты не бойся, посмотри…

Галя вновь посмотрела на экран, туда, где висела «всплывашка» с маленькой фотографией ее сына.

«У вас новое воспоминание. Вспомните, как это было».

И чуть ниже – дата. Та самая.

Галя протянула палец и дотронулась до лица своего мальчика. Всплыл экран графического пароля.

– Не могу. – Галя попыталась унять дрожь. Не получилось. – Не могу посмотреть. Запаролено…

– Так рисуй же! – Любка вскочила на скамью и подняла руки к самому потолку. – Рисуй же его! Говори с ним! Дай ему знать, что ты готова!

– Давай, милая, – старуха наклонилась в сторону Гали. – Ты знаешь, что делать…

Галя посмотрела в злое старческое лицо, а затем – на стену за ним.

И увидела его. Символ, десятки, если не сотни раз исполненный углем на обшарпанных стенах.

Ее палец задвигался по экрану, точно повторяя символ на стене. Рисуя знак, который она уже видела до этого – там, в деревне.

Точно как делал Шушенков, когда разблокировал телефон.

Экран вспыхнул ярче, и Галя наконец увидела фотографии.

– Посмотри на ее лицо-о-о, – бесновалась Любка, тыча сверху пальцем. – Ты бы только видела сейчас свое лицо! Он покажет! Он тебе ВСЕ покажет!

Любка зарычала, выплевывая слова, задрала голову в потолок. Бочка в углу ходила ходуном. Но Галя ничего не слышала и не замечала.

Он был там, ее мальчик. Маленький, счастливый. В лесу. Вместе с Шушенковым.

– Он же их сюда и водил, в лес этот, – сказала старуха, и Галя услышала каждое ее слово, несмотря на крики и грохот вокруг. – Твой уж и не первый был. Но в тот раз он ближе всего ко мне подобрался. Очень боялся, что уж своего-то сыночка ты даже под землею отыщешь. Раньше он все случайных подхватывал. В тот день ро́сти сложились в слова, я их прочла – и поняла, что велено. А велено было с ним поговорить. И отпустить. А потом – ждать тебя.

Счастливых фотографий оказалось немного. Остальные были ужасны.

– Он оказался не из робких. Зверь в человечьем теле. Некоторые рождаются уже голодными, ты же знала? Вот и друг твой – из таких… Сначала меня убить думал. Я же вышла, когда он уж закончил его раскладывать по травке да пригорочку… А тут я. Он весь перемазанный, со спущенными штанами – к кобуре пополз. Да только я его быстро усмирила, когда накидку сбросила да во весь рост поднялась. Тогда он и понял все, и служить согласился. С тех пор – только мне их приводил, а я их в бочку складывала. Запасы делала. Вот наконец – доделала…

Там были и другие фотографии. Оказалось, что муж соседки Шушенкова был вовсе не на вахте. И сама соседка оказалась там же – в этих фотографиях с верхнего ракурса, вся в красных тонах.

– Это их тебе подарок, – прошептала старуха. Она привстала, уперевшись кулаками в старый стол, нависая над Галей. – Их добрая воля… Прими ее – и получишь то, что хотела…

«Помощь не приедет, – поняла Галя. – Шушенков никому ничего не написал… И не ответ это был, а просто телефон ему так напоминал, что он когда-то творил…»

Галя посмотрела на старуху и вдруг увидела их – те самые ро́сти. Они оплели низ старушечьего тела, скрывались под старым, полуистлевшим платьем, вылезали сквозь дыры в ткани на уровне живота – и вновь врезались где-то под грудью. Ног у старухи вовсе не было – лишь густое, склизкое переплетение бледных венозных ростков, уходящих вниз, сквозь проломленные доски – в самый подпол.

– Галя, – пробурчал вдруг Пашка. – А что это такое? Это вообще законно – вам такое творить? Я ж пожалуюсь… – Он вдруг уронил голову, зацепился взглядом за свои ноги и, пробежав глазами вверх, увидел-таки то, что от него осталось. Раскрыв рот, Пашка издал тяжелый нарастающий стон, который перешел в полный нескрываемого ужаса крик.

– Заткни его, – злобно бросила старуха, обернувшись к Любке. Та прямо по столу подошла к Пашке и, схватив его за голову, стала бить о столешницу.

Где-то за спиной зарыдала, приходя в себя, Рита.

– Вспомни его. – Старуха, перебирая кулаками, продвинулась по столу еще дальше – будто бы ро́сти толкали ее ближе к Гале. – Вспомни, как ты его любила. Это же не ушло никуда? Ты ведь не Любка, чтобы дитятко свое в бочку запихнуть, чтобы его без любви оставить и в тварь обратить. Ты его всю жизнь любила, как и я. А настоящая любовь никогда не уходит. Она навсегда. Только гнить внутри тебя любовь эта начинает – и сочится наружу. Будешь в себе держать – сгниешь. А ты выпусти. На других выпусти. На этого выпусти, из-за которого тебе сейчас больно. И не думай про ту дуру, что сзади ревет. Она уже мертва. Бочка откроется – и все. Она уж и не человек, а так – угощение, закуска. А ты, Галюша, останешься. И они останутся. И друг твой – он тоже останется и будет здесь, пока ты их помощь не примешь – да не позволишь ему больше такого творить.

Галя выронила телефон на стол. Кажущиеся горячими, влажные ладони старухи поглаживали ее пальцы, успокаивали. Примиряли. Участковая подняла голову, взглянула старухе в лицо. Та улыбнулась – печально и зыбко, будто бы все уже решено. Галя медленно, тяжело кивнула.

– Это они тебе так сказали? – спросила она хрипло. – Что, если не выпустишь – сгниешь?

– Они, милочка. Все, что знаю, – от них узнала. И ты тоже, Галюша, – узнаешь обязательно.

Пашка уже давно молчал. Любка с упоением продолжала бить мертвеца головою о стол.

– А я вот только сейчас поняла, – улыбнулась Галя и сжала руки старухи в ответ, – что не зубы у тебя во рту. А ро́сти эти поганые. Наврали они тебе, дура старая. Ты давно уже вся сгнила.

Галя повалилась назад, рывком дернув к себе старуху. Раздался отчетливый, громкий хруст ломающихся ро́стей.

– Стой! – Старуха вылупила глаза. – Не так! Погоди, я объясню, как…

– Не нужно, – прорычала Галя, продолжая тянуть старуху. – Нет у тебя ничего.

На секунду платье старухи задралось, и Галя увидела, что под ним почти ничего не осталось – ро́сти уходили прямо в обрубленный, полуразвалившийся живот, оплетали сизые внутренности и торчащие кости. Старуха билась, пытаясь вырваться, но Галя все тянула.

Бухнули по доскам сапоги. Галя посмотрела вправо – и успела лишь заметить летящую в лицо ногу. Удар выломал ей передний зуб, разрезал успевшие затянуться губы. Галя выпустила руки старухи, оставив ту верещать на краю стола, откатилась по доскам назад, подальше от вновь замахивающейся уже Любки – и провалилась прямо в открытый подпол.

В лицо ударил запах падали и болота. Ро́сти под Галиным телом хрустнули и смягчили удар, но все равно – он был такой силы, что на секунду перехватило дыхание. Старуха не врала – глубина у подпола была не меньше, чем у свежей могилы.

– За ней! Сигай за ней! – услышала Галя и, набрав в грудь воздуха, – поползла вперед, цепляясь за блеклые, но твердые, словно проволока, ростки. Позади бухнуло, раздался приглушенный смешок. Любка ждать не любила.

Галя ползла, задыхаясь от вони, в почти полной темноте, разрезанной косыми лучами света, пробивающимися между половых досок. Ползла туда, где ро́сти сплетались и тянулись вверх. Туда, откуда капала густая старушечья кровь.

– Догони-и-и! – надрывалась сверху старуха, – не дай ей…

Галя приподнялась и, схватившись рукой за переплетение ростей, потянула свое тело вверх. Ро́сти поддались, старуха взвыла – и сверху вновь полилась кровь.

– Останови-и-и, – старуха выла на одной ноте. – Не да-а-а-ай…

Галя лезла и лезла вверх, дергала и ломала, тянула и рвала. Лицо ее залила кровь, сверху иногда сыпалось что-то мягкое и теплое, а снизу, из темноты, рычала на чужом языке Любка, которая старалась следовать за Галей – но так, чтобы не повредить старушечьим ростям еще сильнее. В какой-то момент она схватила Галю за брюки, потащила вниз. Галя, уцепившись за рости, развернулась – и, раскачиваясь на них, как на тарзанке, несколько раз пнула Любку в лицо, ломая нос. Брови у Любки лопнули, струйки темной крови потекли в глаза. Халат распахнулся, показывая синие от гематом плечи. Она попыталась перехватить Галину ногу – но та ударила одновременно двумя, вложив в удар весь свой вес, – и седая ведьма отвалилась, рухнула вниз, круша паутину ростков.

– Останови ее! – надрывалась старуха. – Повелеваю тебе их словами, их звездами и…

Галя нащупала дерево, вцепилась в него пальцами и одним рывком наполовину вылезла в дом, отплевываясь и тяжело дыша. Старуха лежала сверху, на столе, впившись окровавленными пальцами в тянущиеся из развороченного брюха рости, стараясь удержать внутри себя то, к чему они там крепились. Снизу Гале была видна старуха изнутри – она видела темное, сочащееся сердце, оплетенное ростками, за которые так цеплялась старуха. Галя приподнялась на локтях, вытащила из дыры ноги за секунду до того, как Любкины пальцы схватили под ними воздух, – и прямо на четвереньках поползла к выходу.

– Не так! – закричала старуха Любке, которая пыталась вылезти вслед за участковой. – Через другой лаз иди! Не по мне!

Продолжая ползти на четвереньках, Галя бросила взгляд на выпрямившегося Пашку. Сначала она подумала, что тот опять пришел в себя, но потом по склоненной, окровавленной голове и заломленным за спину рукам поняла, что его кто-то держит. За ним что-то двигалось, будто бы дергая его туда-сюда, а руки иногда поднимались вверх – и вновь проваливались вниз, выламывая плечевые суставы. Галя проползла чуть дальше – и увидела силуэт за его спиной, который, вцепившись тонкими лапками в Пашкины запястья и разведя их в стороны, будто бы спрятал лицо в спине мертвеца. Рядом лежала, покачиваясь, перевернутая бочка, откуда выливалась темная болотная вода, неспешно убегающая в подпол. Фигура дернулась и вытянула окровавленную лысую голову из Пашкиной спины. При неверных отблесках огня из печи Галя поняла, что когда-то оно было Райкой, младшей дочерью Полянских.

Тварь раскрыла тонкие окровавленные губы и, ощерившись торчащими вразнобой острыми зубками, проворчала:

– Цап-цап!

– На хер иди. – Галя отвернулась и поползла дальше. – Не до тебя сейчас…

Существо, вылезшее из бочки, вновь погрузило окровавленную мордочку в разверстую спину Пашки. Галя с трудом приподнялась, схватила сидящую, безучастную ко всему Ритку и потащила ее к выходу.

– Сдо-охнешь, сука! – лежащая на столе старуха шипела окровавленным ртом, в котором шевелились рости. – Ско-оро уже!

Галя, волоча за руку отрешенную девчонку, выволокла ее под дождь, поскользнулась и грохнулась в грязь. С неба лило. Старуха, оставшаяся в доме, перешла на какой-то шепелявый, плюющийся язык с короткими словами.

– Что это было? – заплакала позади Рита. – Кто это был?

– Бежим. – Галя поднялась на ноги и схватила девочку за руку. – Смотри только под ноги! Быстрее!

Вокруг грохотало. Ветер срывал с деревьев не успевшие еще раскрыться листья и кидал их в лицо. Под босыми ногами скользила сырая земля. Галя бросилась к быстро заполняющемуся водой рву, продолжая тащить за собой Риту.

– Давай, давай. – Галя вновь поскользнулась, но на этот раз удержалась на ногах.

– Смерть за тобой! – закричала старуха, и Галя все-таки обернулась, встретившись с бабкой глазами. Любка, шагая в их сторону, держала ее на вытянутых руках – точнее то, что от нее осталось, – а влажные от крови рости волочились по сырой земле. Поймав Галин взгляд, старуха победоносно рассмеялась. – Тридцать три версты тебе осталось! Как только присядешь – так и жди, пока придет! Тридцать три версты – и сдохнешь!

Позади, из черного провала дома, выскочила тень, и старуха, перестав смеяться, закричала уже с ужасом:

– Отгони! Отгони девку! Она сейчас не понимает, кто…

Любка даже не успела полностью обернуться – тень напрыгнула на нее, вывернула ей руки, притянула – и вгрызлась в лицо. Огрызок старухи упал в грязь и, скуля, пополз прочь. Та, что была когда-то Райкой, зубами отодрала нос от лица своей матери, проглотила – а потом, оттолкнув орущую Любку в сторону, бросилась к уползающим ростям. Схватившись за них, она подтянула верещавшую бабку ближе к себе и, не слушая ее просьб о пощаде и приказов, наступила ногой ей на спину, вдавливая в грязь. Затем напряглась, потянула рукой – и разом вытянула из нее все рости. Галя успела увидеть, как старушечьи зубы, язык и даже часть лица провалились внутрь, – а потом Райка вытащила с другой стороны трупа клубок сочащихся разноцветных органов, поднесла к морде – и прислушалась. В этот момент Галя с ужасом поняла, что оторванные, повисшие на окровавленных ростях старушечьи губы все еще шевелятся, продолжая упрашивать пощадить ее, а может, отдавая последние приказы… Так или иначе – тварь не дослушала, а вместо этого поднесла рости ко рту – и рванула вбок, зубами снимая с них старушечью плоть, словно горячее мясо с раскаленного шампура.

– Вперед! – Галя отвернулась от ставшего далеким силуэта, облизывающего пальцы, и увидела, что дорога уже совсем рядом. – Нельзя останавливаться. Не сейчас.

– Кто там, сзади?

Галя обернулась через плечо и увидела темно-серый, влажный силуэт, который как-то странно, вроде бы на четвереньках, но одновременно боком, ковылял по размытому рву. В этот момент сверкнула молния – и Галя увидела голодные, игривые, как у котенка, глаза.

– Бежим. – Галя отвернулась, поняв, что еще раз она в ту сторону посмотреть уже не успеет. – Изо всех сил! Еще немного!

– Там дядя Паша?

– Нет… Беги! Не говори! – Галя стала задыхаться и, хотя обещала себе этого не делать, вновь оглянулась через плечо.

Райка бежала на четырех конечностях, выгнув спину, но голова ее при этом была вдавлена меж лопаток, отчего она была похожа на вздыбившуюся кошку – только голую, скользкую и шевелившую всеми суставами одновременно.

Рядом завизжала Рита – и Галя выругалась сквозь зубы:

– Не смотри на нее! Беги! Не оборачивайся!

Деревья слились в одну сплошную темную стену. Сквозь грохот грома Галя услышала знакомый с детства звук – и бросилась в ту сторону.

– Бегом! – Она толкнула Ритку в спину. – Давай вперед! Туда, где собаки лают!

Они выбежали из леса в тот миг, когда особенно сильная молния осветила поле и бегущих по нему людей в форме. Люди ошарашенно замерли, а Галя, толкнув вперед Риту, остановилась и повернулась в сторону леса, на границе которого лежала, приподнявшись на тощих руках, Райка. Она раскрывала рот и будто бы звала кого-то, раз за разом, как жаба по весне. Лицо ее, плечи и вся грудь были перемазаны в свежей крови, стекающей вниз под струями дождя. Она затрясла головой, выгнулась, перекувырнулась и, шустро перебирая конечностями, исчезла в шумящей зелени.

Галя тяжело выдохнула и осела на холодную мокрую траву. Позади бухали сапоги приближающихся людей.

Закрыв глаза, Галя в конце концов провалилась в обморок.

Глава седьмая, в которой Галя отправляется к смерти

Игорь Константинович зашел, как всегда, аккуратно и неслышно. Галя подняла голову, только когда он начал говорить:

– Галя, ты как? В порядке?

– Да вроде… – Она откинулась на скрипнувший стул. – Вроде бы да. Что-то еще надо заполнить?

– Нет, на сегодня уже все, – майор, как-то разом, за один день постаревший, опустился рядом с ней, держа в руках папку с документами. – Твое счастье, что я решил перестраховаться да наряд к вам отправил. Иначе бы… – Он вздохнул. – Я задам тебе пару вопросов – а потом уже отпущу домой, выспаться… если ты, конечно, не согласишься с тем, что врачи…

– Нет, в больнице не останусь. – Галя зевнула. – Больше я здесь торчать не буду. Тошнит от больниц.

– Смотри, Галюш…

– Не надо, – резко оборвала его Галя. – Не надо… Галюшей…

Игорь Константинович покосился на нее, но промолчал.

– Так вот. Ветерок в своих показаниях заявил, что сказать о краснодарских каннибалах [4] попросила его ты сама. Это так?

– Да…

– А в своих показаниях ты говоришь о том, что имел место некий… э-э-э… как ты там сказала? Токсин?

– Да. Что-то вроде природного наркотика. С сильными побочками.

– Который, как ты говоришь, вместе с водкой сводил людей с ума и вызывал, так скажем, какое-то невирусное бешенство с необратимыми последствиями…

– Да, все так…

– Но тогда почему заразился Шушенков? Как в него попал этот… токсин? И куда он в итоге убежал?

Галя опустила глаза вниз, на свои руки, лежащие на коленях.

– Они, наверное, в него насильно влили.

– А водка?

– И водку… не знаю. Может, с утра пил.

– И теперь он убежал в лес, чтобы есть там людей?

– Именно. А может – нет. Может, сдох.

Игорь Константинович отложил в сторону документы и, скрестив руки на груди, внимательно и долго посмотрел на Галю.

– Галя, можно тебя попросить?

– Что еще?

– Скажи мне правду. Хотя бы о том, куда делся мой сотрудник. И не надо своей чуши про токсины, – оборвал он начавшую говорить Галю. – Давай неофициально. Не под запись.

Галя посмотрела в его старое печальное лицо, потом отвела глаза и покачала головой, будто примеряя что-то в своей голове.

– Ну что ж… имеете право знать, все верно. Они про́клятое мясо съели. – Она вновь посмотрела на майора и больше глаз не отводила. – Это мясо какой-то мудак в лесу нашел и потащил к себе, а Полянскому, лесник который, в качестве взятки ногу одну отломал. Сначала дочь его наелась, потом и семью накормила, и соседям отсыпала. И все они стали одержимыми. С виду – почти как люди, а внутри – только голод. Дикий, первобытный, когда ничего, кроме него, и не остается в человеке. У кого какой – кто до баб охоч, кто до насилия, кто пожрать. А охотник тот – повез остальную тушу куда-то к себе, и черт знает, где его теперь искать и что дальше будет. А Шушенков… – Она пожевала губами. – Ну да с ним все давно уже не в порядке было.

– Это да. – Майор сглотнул. – Жаль, конечно, что телефон ты его в лесу оставила. Не думал я, Галя, что это он. Даже в голову не приходило никогда. Не мог вообразить. Они ведь теперь все на него и повесить хотят. И пропажи все, и смерти. В лесу и в деревне. В розыск его дали. И меня, наверное, – он щелкнул пальцами по звезде на правом плече, – снимут к чертям. А я и не против. Прошляпил. Под носом у себя такого людоеда прошляпил.

– В этом их сила, – просто сказала Галя. – Обычными казаться. Они этому всю жизнь учатся…

– А дом тот? – спросил майор после короткого молчания. Лицо его приобрело серый, болезненный оттенок. – О котором ты рассказывала… Он-то куда делся? Под землю, что ли?

– Дом… – Галя покачала головой, – нет, не думаю. Ничего в том доме уже не осталось, трупы одни… Наверное, развалился в труху или сгнил, как только я ушла. – Она случайно коснулась языком сломанного зуба, вздрогнула и медленно выдохнула. – Вы в ведьм верите, Игорь Константинович?