Читать онлайн Девочка в желтом пальто бесплатно

Все персонажи и события романа вымышлены, любые совпадения случайны.

* * *

Гравюра из Historia de gentibus septentrionalibus Олауса Магнуса (Рим, 1555)

Колдун продает капитану веревку с тремя «ветрами в узлах»

Глава 1. Окно в тумане

Остров Сторн проступал из тумана медленно. Сначала – грубая линия обрыва, угольно-черная, словно кто-то сажей провел по горизонту. Потом – холмы, покрытые ржавым вереском. Выше – гладкие плиты скал, белесые, как отполированные кости. Ни деревьев, ни людей, ни даже воронья. Только тишина и низкое небо, натянутое над землей, как мокрое полотно.

Я стояла у поручня верхней палубы и держала в руке бумажный стаканчик с кофе. Он остыл, но держать его было проще, чем не держать. С ним было спокойнее.

Паром ходил на Сторн один раз в день и только по будням. Если ветер поднимался выше пяти баллов, рейс отменяли, и остров оставался без связи с материком на несколько суток.

Туман в этих местах никогда не рассеивался. Он лип к одежде, лез за воротник и в рукава, будто специально искал уязвимые места. Соленый, колючий, с привкусом железа и прогоревшего торфа. Все как в детстве, когда мы с Мэйв носились по берегу, а потом возвращались домой с онемевшими, покрытыми цыпками руками.

Мне не раз приходила в голову мысль: раз уж я родилась на Сторне, то здесь когда-нибудь и умру. Но сейчас я возвращалась, чтобы навсегда проститься с сестрой, разобрать ее бумаги, оплатить счета и решить судьбу родительского дома, в котором жила Мэйв.

Быстро. Без задержек. Без лишних встреч.

Эти слова я повторяла с того момента, когда паром отчалил от материка. Ключи лежали в правом кармане. В телефоне был список дел.

Я сделала глоток. Кофе был холодным и горьким. В тот же миг я увидела ее.

Девочку лет десяти. Хрупкую, одинокую фигурку у борта на нижней палубе. Ветер трепал подол ее желтого пальто, капюшон был натянут на голову так, что лица не разглядеть. И только пряди темных волос, мокрые от туманной мороси, выбивались наружу.

Такие же пальто носили мы с Мэйв. Все дети острова носили такие: ярко-желтые, непромокаемые, заметные в густом тумане.

В девочке не было ничего особенного – просто ребенок. Но у меня перехватило дыхание, и я ощутила холод, который не имел никакого отношения к непогоде. Лютый холод, до ломоты в груди, как будто кто-то провел ледяными пальцами по моему позвоночнику.

Девочка шевельнулась, и я заметила веревку, намотанную на ее запястье. Свободный конец лежал у ее ног. Сердце загрохотало где-то под самым горлом, и мне захотелось окликнуть ее. Но я не знала, что сказать и от чего ее предостеречь.

– Отойди от борта! – вырвалось у меня.

Туман сгущался с каждой секундой, стирая очертания палубы и одинокую фигурку девочки. За спиной раздался мощный гудок. Я обернулась. В дрожащем стекле капитанской рубки увидела свое отражение – женщину с прямыми плечами и встревоженным лицом. Серое пальто, теплый свитер, волосы собраны в пучок – все как обычно.

Вернувшись к поручню, я замерла, как будто натолкнулась на стену. Девочки в желтом пальто на палубе не было.

Из рубки вышел капитан – седой великан с окладистой бородой.

– На пароме есть школьники? – спросила я.

Капитан посмотрел на меня внимательно. Глаза, серые, с холодным свинцовым блеском, прищурились.

– Детей на пароме нет. Пассажиров всего трое. Вы, парень с ноутбуком, да женщина с птицей в клетке.

Он говорил спокойно, без интереса, будто зачитывал расписание рейсов.

«Все дело в тумане…», – сказала я себе, но внутренний голос казался неубедительным.

Паром полз еле-еле. Волны были тяжелыми, серыми, с маслянистым отливом. Палуба под ногами покачивалась и убаюкивала. Глаза сомкнулись от усталости, от качки, от свежего воздуха…

И тут провал.

Сначала – полная тьма.

Веревка.

Она не просто врезалась в запястье, а впилась огненным жгутом.

Потом – едва ощутимый всполох.

Чужие пальцы снимают с глаз шерстяную повязку. Шерсть царапает мне кожу. Воздух пахнет дождем и прелой землей.

Еще одна вспышка.

На светлеющем небе проступает темный силуэт. В сером мареве, как предсмертный выдох, колышется ярко-желтый лоскут…

Я дернулась, открыла глаза и схватилась за поручень. Пальцы казались ледяными, будто чужими.

Гавань Сторна рисовалась в тумане грубыми мазками. Несколько домов у воды стояли сиротливо, как вещи умерших людей, которые никто не хотел забрать.

На носу загрохотали якорные цепи. Паром прибывал в гавань. Она была такой же, какой я ее помнила. Тот же терминал, сараи для лодок, за которыми виднелись корявые деревья, искривленные ветром и штормами.

Городок цеплялся за гавань, как утопающий за спасательный канат. Здесь все держалось на море. Жизнь людей зависела от шторма и штиля, от того, вернется ли лодка до темноты, и сколько сетей выдержат лов. Море кормило, наказывало и держало островитян в своей власти, не оставляя другого выбора.

Мне не хотелось впускать в себя остров – его голоса, запахи и картины из прошлого. Но он, как туман, проникал в лазейки.

– Ну, вот я и приехала, Мэйв…

Я смотрела на гавань и в голове звучали слова сестры.

«Ты не любишь наш остров», – повторяла она, когда приезжала в Эдинбург.

И я никогда с ней не спорила.

Паром ткнулся в причал, под палубой вновь застонали цепи. С металлическим скрежетом на пирс опустился трап. Хватаясь за липкие перила, я сошла по нему первой.

Рыжий от ржавчины и скользкий от тины пирс выглядел так, будто на него давно махнули рукой, но он продолжал работу. Над причалом маячил тот же портовый кран, похожий на горбатую птицу с перебитым крылом. На ветру качались рыболовные сети, от которых веяло солью, рыбой и чем-то давно забытым.

На горизонте, сквозь туман виднелась башня маяка. В ясные дни с нее был виден материк – неровная линия гор, похожих на карандашный набросок. На острове знали: если виден материк, значит скоро испортится погода. Эта примета никогда не подводила.

У трапа я заметила старика в рабочем комбинезоне и твидовой куртке. Помятая шляпа – натянута до бровей. Он стоял, нахохлившись, спрятав руки в карманы, и смотрел на меня.

– Финна Древер? Вернулась.

Голос показался мне знакомым, но я не помнила этого человека.

– Простите…

– Койньях. Койньях Сиврайт.

– Ну, да, как же, – я осторожно кивнула, хотя не узнала его лица, темного от летнего солнца и обветренного от зимних ветров. Так выглядели те, кто всю жизнь проводили в северном море.

– Прилив, он всегда возвращается. От прилива не убежишь. – Старик подобрал канат и намотал еще одну «восьмерку» между тумбами кнехта.

Его слова озадачили меня, но я не стала переспрашивать. Поднялась на центральную улицу и направилась к родительскому дому.

Шаг за шагом, метр за метром я вступала в пространство своего детства – оно окружало меня знакомыми образами, запахами, звуками. Но я не ощущала ничего, кроме отчуждения. Ветер принес с собой густой, домашний запах торфяного дыма, который ни с чем не спутать.

Здание местного Совета выглядело серым и безликим, как выглядят все административные здания маленьких поселений. Двухэтажный каменный дом с флагом, который никто не удосужился снять и просушить, и он свисал с флагштока мокрой тяжелой тряпкой.

Магазин миссис Шинн стоял на углу. В его двух маленьких витринах, как и прежде, ничего не выставлялось. Рядом – каменный сарай с шиферной крышей.

Школа стояла ниже, в лощине, под сенью высокой церкви. Над дверью, под окнами второго этажа проступала старая надпись:

«Стойкость в малом рождает силу в большом».

Эта надпись была здесь всегда, сколько я себя помнила – как татуировка на коже, которую не отмыть.

По нашей улице, в гору, я поднималась медленно. Так же медленно вдалеке вырастал родительский дом. Двухэтажный, деревянный, с темными окнами и крышей из черепицы. Он стоял ближе к склону, как будто сторонился соседей и не ждал гостей. И чем ближе я подходила, тем сильнее сжималось сердце. Слишком многое было связано с этим местом. Когда-то здесь жили все, кого я любила.

Однако, приблизившись, я не испытала того волнения, которого так желала и одновременно боялась. От этого стало легче.

Моя сестра никогда не была хорошей хозяйкой: родительский дом был запущен и сир. Краска сползла с его стен, как старая кожа. Крыльцо посерело от ветра и дождей. Но я все еще помнила скрип его ступеней, который будил нас с Мэйв, когда родители вечером возвращались из кино.

Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Все умерли, в живых – только я.

Ключи от дома лежали в кармане пальто. Но я не спешила их доставать. Стояла у дома, чувствуя, как холод лезет за воротник, а ветер приносит с берега запах гнили и водорослей.

Наконец я поднялась по ступеням, вставила ключ в замок и провернула. Дверь поддалась, и я переступила порог. Внутри было холодно и темно, пахло застоявшимся воздухом, сыростью и пылью, которую не тревожили слишком долго.

– Ты никогда не была хорошей хозяйкой, – сказала я, обращаясь к Мэйв, как будто она могла слышать. – Мне будет так тебя не хватать…

И тут мне показалось, что дом вглядывается и не узнает меня. У меня самой было такое же чувство: знакомые до мелочей комнаты теперь казались чужими.

Задержав дыхание, я прислушалась к вязкой, настороженной пустоте. В ней не было прошлого: ни смеха, ни голосов, ни шагов. Тишина давила на барабанные перепонки.

В голове оформилась простая, горькая мысль.

Я разлюбила свой дом, и он разлюбил меня.

Глава 2. Красная птица

На Сторне ничего не пропадает. Здесь все ждет своего часа.

Торф хранился на улице под навесом – темные брикеты с ржавым блеском от влаги, уложенные крест-накрест рядами. В продухах этой кладки гуляли бесприютные сквозняки.

Я принесла корзину с брикетами в дом и поставила на каменный пол. В камине еще лежал прогоревший пепел – последний огонь сестры. Поворошив кочергой, я положила в камин щепу и смятые газеты. Сверху пристроила тонкие торфяные пласты, те, что быстрее схватятся.

Вспыхнула спичка, огонь прошелся по газете, лизнул щепу и погас, оставив едкий дымок. Со второй попытки пламя занялось, и я подкинула в камин торфяных брикетов.

Дым поднялся – сладкий, хлебный, с легкой горчинкой. Тепло постепенно разошлось по углам, вытолкнув холод, поднялось по лестнице, просочилось в дверные щели. Торф в камине горел ровным пламенем. Щелкнул термостат, в трубах зашумело, и по ним пошла горячая вода. Огонь в камине разбудил старый дом.

Я сняла пальто и повесила на крючок у двери. Под вешалкой на коврике из веревочной пряжи стояли резиновые сапоги – черные, со следами соли на пятках.

Вернувшись, я обошла потеплевшую гостиную. Настенные часы застыли на двадцати трех минутах третьего. Было пять. Я завела часы, и комнату наполнило знакомое с детства тиканье. Жизнь в доме понемногу прибывала.

Я ступила на лестницу, ведущую на второй этаж, к нашим спальням. На третьей ступени был все тот же прогиб, на четвертой – заметная выпуклость. Все было знакомо, могла бы идти с закрытыми глазами. Наверху – коридор в голубых обоях, на гвоздике возле моей двери висела ленточка для волос. Я повернула дверную ручку.

И вот моя комната…

Кровать, застеленная пестрым покрывалом с простроченными ромбами. На спинке – процарапанная шпилькой бороздка. На полке стоят знакомые книги: «Дикая природа Британии», «Скандинавские мифы». Между ними – детская повесть про девочку и маяк.

Игрушки, как и прежде, жили на верхней полке в шкафу. Мягкий заяц с обвисшими ушами. Рядом с ним – целлулоидный пупс. Краска на его лице потемнела, взгляд стал серьезным и совсем не игрушечным.

Я протянула руку и достала коробку с ракушками, собранными на восточном пляже. На крышке – знакомые надписи: «Собирала мама», «Папа сказал оставить», «Мэйв! Не трогай!».

Никого из них уже не было в живых.

Коробка отправилась на место, а я открыла свой гардероб. Моя одежда висела ровным строем. Пустые рукава касались друг друга, словно пассажиры в набитом до отказа автобусе. Цвета приглушило время: зеленый стал болотным, оранжевый выглядел кирпичным, черный выцвел до графита.

Перебирая одежду, я вспоминала прошлую жизнь. И вдруг замерла. Между серых, кирпичных и графитовых вещей висело красное платье.

– Как ты здесь оказалось… – мой голос прозвучал глуше обычного.

Я сняла платье с плечиков и отстранила его от себя на расстояние вытянутой руки, будто держала не ткань, а раскаленный металл.

Простое, чуть приталенное, скромный вырез у горловины, рукав до локтя. В нем, в этом платье, застряла та страшная ночь. Немым свидетелем которой был шов на груди, схваченный на живую нитку.

Я ощутила боль, казалось, что кривой стежок прошел по моей коже. Воспоминания накрыли с головой: три шага назад, закрытая дверь эллинга[1], шерсть пиджака и запах чужого тела…

Поддавшись внезапному порыву, я шагнула к окну, сдвинула щеколду и распахнула створку. Ветер ворвался в комнату, взвихрив занавеску. Платье взмахнуло рукавами, как птица крыльями, и спланировало на увядший газон. Его падение не вернуло мне ни голоса, ни силы, но появилось ощущение, что из меня вынули застарелую занозу, которая невыносимо саднила.

Закрыв окно, я прижалась лбом к запотевшему стеклу. Провела по нему пальцем, оставляя прозрачную дорожку. Этого хватило, чтобы увидеть вдалеке силуэт Черного Тиса, растущего на скале. Он был таким величественным, что трудно было разобрать, кто кого подпирал: дерево скалу или скала дерево.

Во дворе, у почтового ящика стояла картонная коробка. В таких приходили посылки с материка.

Я не пошла за ней, а села на кровать и откинулась на подушку. Матрас отозвался сухим хрустом, в ногах щелкнула пружина – та самая, что щелкала в мои семнадцать. Хотелось думать о простом: налить воду в чайник, поправить коврик в прихожей, забрать почтовую коробку со двора. Мозг выстраивал список дел – тот минимум, на котором держался мой сегодняшний вечер.

Из гостиной, с первого этажа, донесся размеренный бой часов. Вспомнились отцовские слова: «Дом без времени – дом без двери». Мы с Мэйв шутили над отцом, но время все расставило по местам.

Я встала, подошла к гардеробу и закрыла дверцу, чтобы зеркало не ловило меня на каждом шагу. В отражении на мгновенье увидела себя – женщину с прямыми плечами и усталым лицом.

У входной двери звякнул колокольчик – тонко и нерешительно, будто кто-то дотронулся и передумал. Я спустилась на первый этаж. В прихожей было уже тепло и пахло прогорающим торфом.

На пороге стояла женщина с почтовой коробкой. Лет пятидесяти, располневшая, с круглым лицом. Растрепанные волосы выбились из резинки и прилипли к мокрым щекам. На ее пальто блестели капли дождя.

– Здравствуй, Финна, – сказала она с улыбкой.

– Добрый вечер, – ответила я неуверенно.

Мы смотрели друг на друга, и между нами звенела пустота.

Она подняла коробку на уровень груди.

– Стояла у почтового ящика. Под дождем… Решила занести.

– Спасибо.

Голос женщины казался знакомым. Я отступила, пропустив ее в дом.

Она перешагнула порог и поставила коробку на веревочный коврик. Потом вскинула глаза:

– Не узнала?

– Простите…

– Я – Кэтрин. Кэтрин Мэнсон.

Имя ударило наотмашь, как дверь на жесткой пружине. Передо мной стояла школьная подруга, ближе которой у меня никогда не было. Родители звали ее на гэльский манер – Катриона.

– Ты?.. – прошептала я, все еще не веря своим глазам. Ведь ей было, как и мне, сорок два. – Катриона?

Мы обнялись. От ее пальто пахнуло промокшей шерстью и чем-то аптечным. Одной рукой я захлопнула дверь и задвинула щеколду. Колокольчик звякнул, коротко ставя точку.

В гостиной камин уже держал ровный жар. Тепло разошлось по углам, воздух стал плотным и домашним. Только теперь я заметила в руках Катрионы красное платье – мокрое, тяжелое, с прилипшим стеблем травы.

– Нашла во дворе. – Улыбнулась она. – Помню – твое любимое. Подумала, может миссис МакКрэй взяла его по ошибке и выронила, когда возвращалась к машине. Вчера она собирала вещи для Мэйв. В чем ее хоронить.

– Наша миссис МакКрэй? – удивилась я.

– Она до сих пор преподает.

Катриона расправила платье, положила сушиться на подоконник и опустилась на диван. Я села рядом. Огонь тихонько потрескивал, в дымоходе щелкнула задвижка.

– Знала, что ты приедешь, – сказала Катриона.

– Я должна была с ней проститься.

– Отца хоронили без тебя…

– Не смогла приехать, – проронила я и для чего-то добавила: – Были причины.

Последняя фраза прозвучала фальшиво, и нам обеим стало неловко.

Катриона снова заговорила, глядя куда-то в сторону.

– Тебе еще повезло. Сегодняшний паром проскочил в «окно». Несколько дней рейсы отменяли, сильно штормило. Все, как всегда. В море – шторм, в магазине миссис Шинн – очередь за молоком, по дорогам гуляют овцы, почтовые отправления неделями болтаются между Сторном и материком.

Мы замолчали. Катриона теребила бахрому диванного покрывала, потом подняла глаза и продолжила:

– Почему ты не спрашиваешь?

После этих слов мне стало легче задать вопрос, который жег меня изнутри.

– Как она умерла?

Катриона сплела пальцы, и я заметила на костяшках мелкие порезы. Перехватив мой взгляд, она поспешила объяснить:

– Это от крафтовой бумаги и шпагата. Работаю на почте, пакую посылки.

– Как умерла Мэйв? – повторила я.

Она посмотрела на огонь, потом снова на меня.

– Ее тело нашли три дня назад ранним утром. На берегу, под скалой у Черного Тиса. Туман был низкий, камни сырые.

– Кто первым ее заметил?

– Койньях Сиврайт. Перед рассветом он вышел в залив проверить ловушки для крабов. Веревки на буйках отпустило отливом, и он поддевал их с лодки багром. Когда рассвело, старик посмотрел на берег и увидел мертвую Мэйв.

– Я встретила его на причале. Он произнес мое имя, но мы не знакомы. – Заметила я, стараясь избегать подробностей смерти сестры. Мне было больно их слышать.

– На острове всем известно, что ты приедешь на похороны. Вы с Мэйв похожи. Он просто тебя узнал.

– Кто такой этот Сиврайт?

– Появился на Сторне лет пять назад, поселился в кладбищенской сторожке. Если помнишь, раньше там стоял катафалк и лежал всякий хлам.

Я молча кивнула, прислушиваясь к треску торфа в камине.

– Мэйв сидела на берегу, спиной к валунам. – Продолжила Катриона. – На волосах – кровь. Одежда мокрая. На камнях остались кровь и клоки ее волос. На острове говорят: поскользнулась и упала со скалы. Ударилась головой, поломала кости, а море ее добило. Ночь была холодная, прибой – ледяной. В полиции считают, что это несчастный случай. Сиврайт позвонил в полицию сразу, как только понял, что Мэйв мертва. Сначала – в 999, потом сержанту Джеку Коннелли. Полиция сработала быстро. Тропу к Черному Тису сразу перекрыли, скалу осмотрели.

Я встала с дивана и подбросила в огонь два брикета. Потом обернулась и посмотрела на Катриону.

– Ты упомянула сержанта Коннелли…

– Он учился на год младше нас. Ты должна его помнить.

– Ну, да, конечно. – Кивнула я. – Джек бегал за рыжей Иви с фермы Андерсенов.

– Точно! Они потом поженились.

– Во сколько хоронят Мэйв? – спросила я, понимая, что этот вопрос я должна была задать в начале разговора. Но мне все еще не верилось, что сестра мертва.

Катриона взглянула на часы и, задержавшись на циферблате, ответила:

– Завтра в одиннадцать будь в кирке[2]. Служба начнется без задержки. Ее похоронят на старом кладбище у ограды.

Мы молча посидели еще минуту. В трубе уныло гудело, от камина веяло теплом.

– Мне пора, – поднялась Катриона. – Домашние дела: стирка, готовка… У меня ведь двое детей. Муж – в море. Если ветер не переменится, скоро вернется.

Я тоже встала с дивана, но тут же поняла, что прощаться с подругой рано – разговор еще не закончен.

Так и вышло.

– Скажи, – снова заговорила Катриона, – как ты сама? Где работаешь? Замужем? Дети есть? Мэйв про тебя ничего не рассказывала.

Я отвела глаза и задержала взгляд на каминной полке, где стояли семейные фотографии.

– Незамужем. Детей нет. Работаю в библиотеке.

– Значит, книги… – Катриона поджала губы. – После стольких лет учебы. Ни мужа, ни детей. Я думала, все будет по-другому. Ради этого ты уехала?

Комната погрузилась в тревожную тишину.

– Идем, я тебя провожу, – проронила я.

Мы вышли в прихожую, у выхода снова обнялись.

– Завтра увидимся, – сказала Катриона.

– Да, конечно, – ответила я, закрывая за ней дверь.

Вернувшись на кухню, налила в чайник воды и поставила его на конфорку, но тут же убрала – пить не хотелось. Так же, как не хотелось ночевать в этом доме.

Я подбросила в камин еще три брикета, дождалась, пока их схватит огонь. Этого должно было хватить до утра.

Потом поднялась на второй этаж, принесла оттуда одеяло и легла на диван в гостиной.

В трубе загудело сильнее, торф горел хорошо, распространяя по комнате сладковатый дым. Я подтянула одеяло к подбородку и повернула лицо к огню.

Завтра в одиннадцать я хороню Мэйв.

Глава 3. Прощальная служба в кирке

Похороны близких – это твой суд. Ты хоронишь не только умерших, но и того, кем ты был при них.

Я шла по центральной улице, подняв воротник пальто. Ветер с Атлантики дул навстречу. Резкий, холодный – тот самый, что всегда загонял нас с Мэйв домой раньше времени. Пустая улица казалась длиннее обычного: ни прохожих, ни детских голосов. И только две машины: одна у магазина миссис Шинн, другая у заправки.

Знакомые очертания домов, двери с латунными ручками, проржавевшие почтовые ящики… Все это хранилось в моей памяти, но теперь не отзывалось теплом.

Справа тянулось торфяное болото, уходящее в туманную бесконечность. По краю паслись неподвижные овцы – белые пятна на черном фоне.

Ветер стих, и между облаков показалось солнце. Его лучи тронули крыши. Коньки домов засияли, как ножи, воткнутые в серое небо.

Впереди показалась церковь – мрачное здание из темного гранита. Рядом с ней появилось то, чего раньше не было: ровная площадка, засыпанная щебнем, на которой стояли несколько машин и черный катафалк. У входа толпились люди. Темные пальто, фетровые шляпы, черные галстуки. Бледные лица людей, для которых похороны – это не событие, а часть обыденной жизни.

Я шла, не поднимая глаз, стараясь не ловить чужих взглядов. Люди, стоявшие у входа в церковь, молча расступались. Кто-то на ходу меня обнял, другие, тронув за плечо или руку, шептали слова утешения или гладили по спине. Я отвечала короткими кивками – на большее силы не было.

Двойные двери кирки были распахнуты настежь. Поток людей медленно втянулся внутрь, в полутемный холл, где священник обычно встречал прихожан, пожимая каждому руку. Но сейчас он стоял у белого гроба, покрытого цветами.

Церковь Сторна я помнила с детства. Она была сложена из блоков, вырубленных из прибрежных скал. По обе стороны поднимались невысокие башенки. Над тяжелыми сводчатыми дверями тянулась вверх колокольня.

Во время воскресных утренних служб родители сажали нас с Мэйв на длинную скамью и велели сидеть смирно. Полуторачасовые псалмы на гэльском, проповедь священника, долгая, как бесконечный осенний дождь, – тогда это было пыткой. Теперь – напоминанием о том, что детство прошло и никогда не вернется.

Людей в церкви собралось очень много. Учителя, ученики Мэйв с родителями. Несколько бодрых стариков, которые бывают на всех похоронах. Любопытные соседи-островитяне, пришедшие посмотреть не столько на похороны, сколько на «беглую» Финну Древер.

Пришла и моя учительница миссис Элинор МакКрэй. Сухая, блеклая особа в черном костюме со скромной брошью на лацкане и накинутом на плечи пальто. Волосы убраны в сетку, на лице – очки в неприметной оправе. Рядом с ней стояла миссис Изобель Шинн, хозяйка продуктового магазина: плотная женщина в темном, вышедшем из моды плаще.

Катриона сидела в правом нефе с двумя сыновьями лет десяти-двенадцати. Оба в темных куртках и галстуках. Они беспокойно вертели головами, воспринимая службу как развлечение.

Священник поднялся на кафедру и раскрыл книгу. Гроб с телом Мэйв, задрапированный сукном, стоял в центре нефа перед простым деревянным аналоем. Священник произнес несколько слов, но я их не слышала. Все мое существо жаждало другого.

И вот оно началось. Тихий голос псаломщика пробился сквозь гулкую тишину:

«Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться…»

Это был Двадцать второй псалом. Община подхватила строфу. Знакомый, заунывный напев заполнил своды кирки, словно туман. И этот звук был холоднее ветра с Атлантики. Он был тем же, что звучал на похоронах моей матери.

Мне чудилось, что я снова та восьмилетняя девочка в черном платье, что стоит, сжимая руку старшей сестры…

А теперь эта рука в гробу.

Псалом проплывал над головами собравшихся, констатируя неизбежный факт: жизнь коротка, смерть реальна, а остров и вера не изменятся никогда. Это был голос самого острова Сторн.

После пения псалма священник произнес несколько слов о Мэйв. Рассказал о школьном кружке чтения, который она вела, об учениках, которых любила и наставляла.

Деревянные скамьи заскрипели, когда прихожане поднялись на «аминь». Священник объявил завершающий псалом. Пение зазвучало снова, но для меня оно слилось в один непрерывный гул. Я смотрела на гроб с моей любимой сестрой, и время сплелось в узлы. Я словно отключилась и, когда снова смогла сосредоточиться, гроба на месте уже не было.

Люди медленно потянулись к выходу. Я замерла, сбитая с толку, и меня пронзила острая, иррациональная паника:

«Я пропустила прощание. Я не увидела, как ее уносят.»

И здесь я снова подвела ее.

Двигаясь к выходу в потоке черных пальто и опущенных голов, я машинально искала взглядом знакомые лица, измененные временем, но все еще хранившие отголоски прошлого. И в этот момент с самой дальней скамьи поднялся высокий крепкий мужчина.

Мой взгляд будто натолкнулся на скалу. Я видела только его глаза. Серые, как небо над Сторном. В них отражалось северное море в ясный, ветреный день.

И тогда меня обдало жаром. Странным, стремительным и совершенно не к месту – будто внутри вспыхнула спичка. Жаром стыда, растерянности и чего-то давно и прочно забытого. Я резко опустила глаза, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Сердце, замершее в скорби, забилось с неожиданной, предательской частотой.

Усилием воли я заставила себя посмотреть на него. Да, это был он. Эйдан Маклеод. Моя первая и, наверное, единственная настоящая любовь. Та самая, что обжигает в семнадцать и оставляет на сердце шрам на всю оставшуюся жизнь.

Он стал крепче. Плечи, широкие в юности, теперь казались вытесанными из гранита. Они знали тяжесть ящиков с рыбой, мокрых сетей и упрямство атлантического ветра. Волосы, когда-то соломенно-русые, потемнели до цвета мокрого песка и чуть поседели у висков, выдавая возраст.

Лицо… Загорелое, обветренное, с сетью мелких морщинок у глаз. Здесь, на Сторне, морщины появлялись не от улыбок. Они появлялись от брызг соленой воды и постоянного прищура на ветру. Но именно эта островная суровость делала его неотразимым. В нем была вся правда этого места, его простая и тяжелая красота.

Эйдан смотрел на меня прямо, не отводя взгляда. В его глазах не было удивления, лишь невысказанность всего, что было между нами и осознание пропасти, которая нас разделяла.

Он шел ко мне наперекор потоку людей, которые расступались перед ним с почтительными кивками. Я чувствовала, как ноги становятся ватными, а в ушах звенит тот самый, знакомый шум, что всегда накрывал меня в минуты волнения.

– Финна. – Его голос был глубже, чем я помнила.

– Эйдан, – мой собственный звучал невыразительно и фальшиво.

– Я сожалею о Мэйв, – сказал он, глядя мне в лицо. – Она была… хорошим человеком. Частью этого острова.

В этих словах мне послышался упрек, несказанный вслух: «А ты уехала. Ты бросила ее. Ты бросила всех нас. Ты бросила меня». Глубокая боль тлела в глубине его глаз, и от этого у меня перехватило дыхание.

– Спасибо, – прошептала я, сжимая ремешок своей сумочки. Я не смогла выдержать этого взгляда. В нем были наши поломанные жизни. – Мне… мне нужно идти…

Почти бегом я вышла из церкви и подставила лицо холодному ветру, который показался благословением после удушья.

Во дворе, на щебенчатой стоянке, гроб с Мэйв уже погрузили в зев черного катафалка. Двери захлопнулись с глухим, окончательным звуком. Не было и речи о том, чтобы садиться в машины. Островной ритуал предписывал идти пешком, следуя за усопшим в его последний путь.

Небольшая процессия потянулась по узкой дороге к кладбищу Сторна, что располагалось неподалеку от кирки, на голом, продуваемом всеми ветрами холме. Островитяне хоронили здесь своих мертвецов на протяжении нескольких сотен лет.

Это было настоящее каменное поселение. Тысячи надгробий – от почерневших, покосившихся плит до новых, гранитных. Они торчали из земли и смотрели на море, которое кормило, наказывало и забирало жизни. Сотни поколений ложились в эту каменистую землю с видом на вечную, равнодушную стихию.

Теперь здесь будет лежать моя Мэйв.

И тут, среди безмолвного леса камней, горечь и вина накрыли меня с такой силой, что я едва не задохнулась. Это была не просто скорбь о потере. Это было осознание всей окончательности и непоправимости. Я хоронила последнего человека, который связывал меня с этим островом. Последнего, кто помнил меня девочкой, кто слышал отцовский смех и чувствовал запах маминых пирогов.

Вместе с Мэйв умерла моя собственная, личная история. Я осталась одна со своими воспоминаниями, которые уже никто не сможет подтвердить или оспорить. Одна с чувством вины за то, что не приехала раньше, не позвонила, не смогла защитить.

Я смотрела в черную яму и понимала, что хороню не только сестру. Я хоронила часть себя самой. И остров, молчаливый и суровый, не предлагал утешения, а лишь констатировал суровый закон: все, что уходит со Сторна, рано или поздно должно вернуться.

Гроб медленно скрывался под земляными комьями. Их монотонный стук о крышку был самым ужасным звуком на свете. Я стояла, окаменев, не в силах отвести взгляд от черной дыры, поглощавшей последнее, что у меня осталось.

Именно в этот момент ко мне подошел человек в черной форме с желтыми нашивками. Я скорее догадалась, чем узнала в нем Джека Коннелли. Веснушчатый пацан, что бегал за Иви Андерсен, исчез. Его сменил мужчина с коротко стриженными волосами и серьезным, обветренным лицом. В его спокойных, ясных глазах читалась уверенность человека, который знал свое дело.

– Финна, – его голос был низким и спокойным, каким и должен быть голос стража порядка на маленьком острове. – Приношу свои соболезнования. Мэйв была прекрасным человеком.

– Спасибо, Джек, – выдавила я.

– Если захотите узнать о том, что случилось, – он сделал небольшую паузу, – моя дверь для вас открыта. Приходите в отделение. Иногда полезно просто проговорить.

В его словах не было и намека на формальность. Он коснулся пальцами козырька фуражки и отошел.

Когда могилу засыпали и люди начали расходиться, Катриона взяла меня под руку.

– Пойдем к твоим родителям. Я провожу.

Мы побрели в глубь кладбища, пробираясь между замшелыми камнями. Здесь покоилась вся история Сторна: Мэнсоны, Маклеоды, Кинкейды, Коннелли… Все они лежали так же, как жили – тесным, закрытым сообществом, которое не распалось даже после их смерти.

Наконец мы нашли два скромных гранитных камня.

ЭЛЛЕН ДРЕВЕР. Любимая жена и мать.

ДОНАЛЬД ДРЕВЕР. Любимый отец. Ушел в море, чтобы вернуться в землю.

Я смотрела на эти имена, и все, что я держала в себе с момента прибытия на пароме – холодный страх при виде девочки в желтом, боль от встречи с Эйданом, давящая тяжесть вины перед сестрой – все это вырвалось наружу. Слезы потекли по моим щекам. Я не рыдала, а тихо плакала, как та восьмилетняя девочка, которая когда-то стояла здесь, прощаясь с матерью.

Катриона положила руку мне на плечо, и в этом жесте было больше понимания, чем в словах.

Когда слезы иссякли, мы пошли обратно к воротам кладбища.

У каменной арки стоял Койньях Сиврайт – в своей твидовой куртке и смятой шляпе. Когда мы поравнялись, он сделал шаг, преграждая нам путь.

– Она задавала не те вопросы, – его голос был похож на скрип старого каната.

Сиврайт поднял руку, большим и указательным пальцем сделал в воздухе петлю и резким движением затянул ее.

Глава 4. Дело Мэйв Древер

Версия – ничего. Истина не оставляет следов на камнях

Мне снилось, будто я, снова семнадцатилетняя, стою на утесе над бушующим морем. Ветер обвивал мое тело красным шелком, как струящейся кровью. Платье было живым. Оно трепетало на ветру, и его рукава вздымались, превращаясь в огромные крылья. Потом я воспарила над Сторном, и это было не страшно, а невыразимо прекрасно.

И тут я увидела его. Эйдан стоял внизу, на пирсе, запрокинув голову, и смотрел на меня. Его лицо исказил ужас. Он что-то кричал, но ветер уносил его слова. Эйдан протягивал руки, умоляя остаться.

И я послушалась. Крылья-рукава ослабели, и я камнем упала вниз, но не в черную воду, а прямиком в распахнутую дверь дощатого эллинга. Дверь захлопнулась с оглушительным треском, отрезав свет, голос Эйдана, и весь сущий мир.

Внутри сарая пахло рыбой, дегтем и тяжелым мужским потом. Меня прижали к дощатому настилу. Грубая шерсть пиджака уткнулась мне в лицо. Чужие пальцы впились в платье на груди. Раздался звук рвущейся ткани…

Я дернулась и села в кровати. Сердце билось о ребра, как перепуганная птица о прутья клетки. Комната плыла в предрассветных сумерках, и мне почудилось, что все вокруг было залито красным светом.

Я сбросила одеяло. Деревянный пол леденил босые ступни, но я не чувствовала холода. Животное, иступленное желание гнало меня вперед: немедленно избавиться от него!

Сбежав вниз по лестнице, я бросилась к подоконнику, на котором лежало красное платье. Скомкав его в тугой, бесформенный ком, я метнулась к мусорному баку и затолкала его в самую глубину.

Потом замерла и, опершись о столешницу, слушала, как в ушах затихает бешеный гул.

Полицейский участок Сторна был таким же непритязательным, как и все остальное на острове. Он ютился в двухэтажном каменном здании на центральной улице, отличаясь от жилых домов лишь темно-зеленой дверью и табличкой с единым логотипом «Police Scotland»[3], который здесь, на краю света, смотрелся чужеродно, как значок инопланетного корабля.

Внутри пахло кремом для обуви и чистящим средством. Диспетчерская, как я помнила, располагалась на втором этаже.

В коридоре первого этажа было несколько дверей. Его тишину нарушал лишь гул оборудования, скорее всего – сервера, и стук флагштока на ветру во дворе.

Мне не пришлось искать дверь с табличкой «Сержант Коннелли». Она была первой слева. Чуть помедлив, я сделала вдох и постучала костяшками пальцев по темному дереву.

– Войдите, – донеслось из-за двери.

Нажав на латунную ручку, я вошла в маленький кабинет. Увидев меня, Джек Коннелли поднялся из-за стола широким, размашистым движением человека, не привыкшего к такой тесноте.

– Здравствуйте, Финна. Садитесь, пожалуйста.

Сержант смотрел на меня спокойно и дружелюбно. Я села на жесткий стул.

Джек Коннелли прошел к металлическому сейфу, щелкнул ключом и повернул массивную ручку. Дверца открылась со скрипящим металлическим звуком. Он достал из сейфа темно-синюю папку-скоросшиватель и положил ее на стол между нами.

Она была слишком тонкой, чтобы заключать в себе жизнь моей сестры и тайну ее смерти.

Теперь мы сидели друг против друга, разделенные не только столом, но и этой папкой. В воздухе повисло молчание, густое и тягучее, как туманы Сторна.

Джек Коннелли положил руку на папку и, посмотрев на меня, спросил:

– Итак, Финна, с чего вы хотите начать?

Я не стала тратить время на предисловия. Каждая минута, проведенная в этом кабинете, была для меня пыткой.

– Официальная версия – несчастный случай. – Мой голос прозвучал намного резче, чем мне хотелось. – Мэйв поскользнулась и упала со скалы у Черного Тиса. Верно?

Джек Коннелли кивнул, его лицо оставалось невозмутимым.

– Следствие пришло к такому выводу.

– Ее тело нашли на берегу, у подножия скалы?

– Она сидела спиной к валунам. Вероятно, после падения, Мэйв была еще жива и ей удалось сесть.

– Могу я видеть фотографии тела моей сестры? – снова спросила я.

– С места происшествия? – уточнил Коннелли.

Во рту у меня стало сухо, и я тяжело сглотнула.

– Да.

– Ну, если хотите… – Он расстегнул папку и откинул крышку. – Но предупреждаю: это тяжелое зрелище.

– Как-нибудь переживу, – ответила я.

Он нехотя вытащил из большого конверта несколько снимков и положил их на стол.

Я заставила себя посмотреть на них.

На первом снимке был общий план. Крупные, замшелые камни у подножия скалы. Мэйв сидела, прислонившись к валуну. Ее спина была неестественно прямой, а поза черезчур собранной для безжизненного тела. На ее ногах не было обуви, только мокрые, прозрачные от воды, носки.

Джек придвинул ко мне еще один снимок. На нем во весь размер было тело моей сестры с мельчайшими подробностями. Волосы Мэйв, обычно ухоженные, были спутаны и запачканы грязью, в которой угадывался ржавый оттенок крови. Все ее тело было мокрым. Куртка – распахнута. Светлая блуза прилипла к телу, обрисовывая грудь и ключицы. Но самое страшное – ее широко открытые глаза. В них было выражение… удивления. Словно в последнюю секунду она увидела что-то настолько невероятное, что даже боль и страх отступили.

Я провела пальцем по глянцевой поверхности снимка.

– Она смотрит вверх. Понимаете?

– Нет, – удивился Коннелли.

– Умирая, Мэйв смотрела на того, кто стоял перед ней.

– С чего вы так решили? Это неочевидно. – Он помолчал, потом договорил: – И совершенно недоказуемо.

– Там кто-то был. Я в этом уверена.

– Старик Койньях Сиврайт обнаружил вашу сестру мертвой. Судмедэксперт подтвердил, что смерть наступила за несколько часов до обнаружения тела.

– А если точнее?

– Между десятью и двенадцатью часами ночи двадцать пятого октября.

– Вам удалось выяснить, зачем Мэйв пошла к Черному Тису ночью?

– Это вы у меня спрашиваете? – сержант усмехнулся. – Вы знали свою сестру лучше, чем я. Вам, как говорится, и карты в руки. Попробуйте сами объяснить.

Я отвела глаза от фотографии Мэйв и глубоко вздохнула, сдержав подступившие слезы.

– Мы давно не виделись, и я не знала, как она жила.

– Любой житель Сторна скажет, что учительница Мэйв Древер была добропорядочной женщиной.

– А где ее туфли? – спросила я.

В глазах сержанта появился интерес. Вопрос был не из тех, что задают убитые горем родственники.

– Туфли? – переспросил он удивленно.

– Думаю, в них она и вышла из дома той ночью. Ее резиновые сапоги до сих пор стоят у порога.

Джек Коннелли откинулся на спинку кресла, и оно жалобно скрипнуло. Он потянулся к папке и достал какие-то документы.

– В протоколе осмотра места происшествия указано… – Он нашел нужный лист и провел по нему пальцем. – Одежда на погибшей была влажной, соответствовала длительному нахождению на береговой линии в условиях тумана. Про туфли здесь ничего не сказано.

– Вы сами присутствовали на месте происшествия при осмотре?

– Конечно.

Я видела, как напряглись его пальцы, лежавшие на бумаге. Он смотрел не на меня, а на документ, словно впервые видел эти нестыковки.

– Возможно, при падении туфли затерялись между камней. В конце концов, их могло смыть волной во время прилива. И это скорее всего, – сказал Коннелли, но в его голосе не было прежней уверенности. Это была лишь версия, а не констатация факта.

– А следы? – не отступала я, чувствуя, как нарастает отчаяние. – На скале, где она, по вашей версии, поскользнулась. Нашли какие-то следы?

Джек Коннелли вытащил из конверта еще одну фотографию и придвинул ее ко мне. Это был снимок скалистого края обрыва у Черного Тиса, камни, местами поросшие мхом и лишайником. Ни вмятин, ни содранного мха, ничего, что указывало на резкий соскок или падение.

– Камень – это не мягкий грунт, Финна. Следов может не остаться.

– Расскажите о ее травмах, – мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. – Какие травмы были на теле Мэйв?

Сержант тяжело вздохнул и вытащил другой документ – отчет судмедэксперта.

– Заключение, – он откашлялся. – «…Смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы, пролома черепа в теменной области, полученной при падении с высоты. Обнаружены многочисленные ушибы, множественные переломы ребер, ссадины на ладонях, характерные для подобного рода инцидентов…» – он запнулся, его взгляд задержался на строчке ниже.

– И? – прошептала я.

– «Также присутствуют кровоподтеки на плечах и предплечьях,» – он прочел отрывок медленно и четко, – «характер и расположение которых может указывать на возможные захваты.»

В кабинете повисла густая, звенящая тишина. Слово «захваты» было таким же осязаемым, как папка на столе.

Я смотрела на Джека, а он смотрел на отчет, который перестал быть просто формальностью и превратился в обвинение.

– И вас не насторожил этот факт? – спросила я, стараясь не выдавать своего волнения.

– Следствие пришло к выводу, что гибель вашей сестры произошла в результате несчастного случая – падения со скалы. – Размеренно произнес сержант, но его собственный взгляд, устремленный на заключение, опровергал его же слова.

– Тогда, как после падения с проломленным черепом она смогла сесть у валуна? Не хочется верить, что вы не рассматривали другие версии.

– Ну, почему же… Версия самоубийства тоже рассматривалась.

– Это подло. Не находите? Но даже если вы ее рассматривали, то по закону должны были передать дело в Procurator Fiscal[4]. На материке к таким «несчастным случаям» с синяками от захватов и проломленной головой относятся намного серьезнее.

– Не требуйте от меня невозможного, Финна.

– Вы нашли ее телефон? – спросила я.

– Нет, не нашли. Не исключено, что она не взяла его с собой, выходя из дома. Сами знаете, на острове очень плохая связь. – Ответил сержант.

– Проверяли ее звонки и сообщения через оператора связи?

– Запрос оператору направлен. Ответ будет позже.

– Коллег и учеников Мэйв опрашивали? – настаивала я, не собираясь заканчивать разговор. – С соседями говорили?

– Официальная версия гибели вашей сестры не предполагает подобных следственных действий.

– Кто видел ее последним?

– Таких данных нет.

Задумавшись, я провела пальцем по фотографии. Мой палец дрогнул, наткнувшись на деталь, которую я не сразу заметила. На левом запястье Мэйв, там, где носят часы, виднелась вдавленная полоса. Она не была ровной – на отпечатке отчетливо проступал паттерн узора от грубой крученой веревки. Кожа на этом участке казалась темнее.

Я ткнула пальцем:

– Этот след на руке описан в заключении патологоанатома?

Сержант пробежал глазами по тексту документа и покачал головой:

– Об этом нет ни слова.

– Почему? – поразилась я.

– Не требуйте от меня невозможного, – повторил Джек Коннелли.

– Ну вот что! – воскликнула я, не в силах сдерживать себя. – Мою сестру убили, я в этом уверена. Когда она умирала на берегу, рядом с ней, кто-то был! Требую возбуждения уголовного дела!

Мой голос, сорвавшийся на крик, звучал оглушительно. Джек Коннелли сжал губы и отвел глаза в сторону. Воздух в кабинете накалился до предела, казалось, еще одно слово – и полыхнет.

В этот момент дверь распахнулась.

В проеме стоял шестидесятилетний мужчина в безупречно отглаженной форме. Держался он с холодной уверенностью человека, привыкшего не просить, а повелевать. Лицо – непроницаемо. Темные волосы с сединой у висков были по-военному коротко пострижены. Взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, затем остановился на сержанте.

– Сэр! – Джек Коннелли вскочил из-за стола и вытянулся.

– Сержант Коннелли, – голос начальника был низким и отрешенным, но в нем явственно читалось недовольство. – У вас довольно шумно для рабочего утра. Что происходит?

– Мисс Древер интересуется деталями дела о смерти ее сестры, – начал Джек, но старший офицер перебил его, обращаясь ко мне:

– Финна? Финна Древер? – в его голосе прозвучало не столько удивление, сколько констатация факта.

Черты его лица казались знакомыми, но имя в памяти не всплывало, пока он сам не назвался:

– Дункан Фрейзер.

Услышав это имя, я опустила глаза. В далеком прошлом этот человек считался другом отца и бывал у нас в доме. Теперь, судя по знакам отличия на погонах, три звезды в один ряд, он был инспектором, начальником островной полиции. Боевое настроение, с которым я набросилась на Джека, мгновенно испарилось, сменившись растерянной неуверенностью.

– Мистер Фрейзер, – сказала я и услышала себя со стороны, будто кто-то другой говорил моим голосом.

Губы офицера тронула улыбка, но до глаз она не дошла.

– Я огорчился, узнав, что ты не приехала на похороны отца. Дональд был хорошим человеком. Настоящим островитянином. – Он сделал паузу, давая своим словам произвести необходимый эффект. В моей голове пронеслось недосказанное: «А ты, Финна – нет».

Он продолжил:

– Где ты теперь живешь? Чем занимаешься? Должно быть, жизнь на материке интереснее островной рутины?

Фрейзер был любезен, но взгляд оставался холодным. Я же ощущала себя школьницей, пойманной на проказе.

– Живу в Эдинбурге. Работаю в библиотеке, – односложно ответила я, сжимая руки на коленях так сильно, что пальцы побелели. Внутри меня все застыло от стыда и досады. Еще минуту назад я кричала, требовала, а теперь сидела, опустив глаза и чувствуя себя виноватой.

Джек Коннелли, видя мою растерянность, вернул разговор в официальное русло.

– Сэр, мисс Древер считает, что ее сестра была убита и требует возбудить уголовное дело.

Эффект был мгновенным. Вся любезность и показная заинтересованность слетели с Дункана Фрейзера, словно и не было. Его лицо застыло в чиновничьей маске, а голос приобрел стальной, безличный оттенок.

– Оснований для возбуждения уголовного дела нет, – произнес он четко, глядя куда-то в пространство над моей головой. – Следствие провело необходимые действия. Заключение патологоанатома и осмотр места происшествия со всей определенностью указывают на несчастный случай.

Он сделал паузу и, наконец, перевел свой взгляд на меня. В уголках его губ заплясали едва заметные черточки.

– Но, если ты вдруг отыщешь неопровержимые доказательства обратного, – Дункан Фрейзер произнес это так, будто предлагал доказать существование единорогов. – Предоставь их нам, и мы возбудим дело.

Его слова повисли в воздухе, но смысл был вполне понятен – это не предложение, а, скорее, издевка.

Я поднялась со стула, но прежде, чем успела что-то сообразить, он сделал шаг и обнял меня. Пуговицы кителя впились в мою щеку, и мир сузился до этого ощущения. Его ладонь, тяжелая, властная, похлопала меня по спине – спокойно и снисходительно, как ребенка.

– Бедная девочка, – голос Фрезера обволакивал липкой, отцовской нежностью. – Дональд не хотел, чтобы ты так страдала.

И я вдруг застыла, превратившись в ту самую девочку, которую утешал друг семьи.

Глава 5. Следы ведут в «Волнолом»

Правда в замкнутом мире – спутанный моток тишины. Каждый узел в ней – чей-то страх

Короткая дорога от дома к школе пролегала через торфяное болото. Ветер, не встречая на пути ни деревьев, ни холмов, гулял на просторе, трепал жухлый вереск и гнал по небу низкие, рваные тучи. Он бросал в лицо то колючую морось, то крупные капли дождя.

Я шла, засунув руки в карманы пальто. Изредка в прорехи между свинцовыми тучами прорывались лучи солнца. Быстрая смена погоды была таким же козырем Сторна, как крики чаек над гаванью.

Школа стояла в лощине, прижавшись к подножию холма, на котором высилась церковь. Это было двухэтажное каменное здание грязновато-серого цвета с рифленой крышей, покрытой подтеками ржавчины. Над дверью – знакомая надпись:

«Стойкость в малом рождает силу в большом».

Я остановилась, и меня вдруг накрыла волна воспоминаний. Здесь, на асфальтовом пятачке, мы с Мэйв играли в салки. А зимой, в редкие морозные дни, когда лужи у школы покрывались ледком, с разбегу скользили по ним к сточной канаве.

В вестибюле школы царил знакомый, ни с чем не сравнимый запах – смесь воска для паркета, старой бумаги, гуаши и еды из школьной столовой.

Ничего не изменилось. Тот же темный паркет, те же стены, окрашенные в болотно-зеленый цвет от пола до середины и в кремовый – выше, до потолка. Та же доска объявлений с расписанием.

Я медленно шла по пустынному коридору, и мои шаги гулко отдавались в тишине. Учительскую я нашла без труда – она была там же, где раньше. Я постучала в приоткрытую дверь и заглянула внутрь.

Комната была небольшой, заставленной столами и застекленными стеллажами. У окна, за своим столом, сидела миссис Элинор МакКрэй. Перед ней лежала стопка тетрадей, а на лице застыло выражение сосредоточенной усталости.

Заметив меня в дверях, она стащила с носа очки.

– Финна Древер? Боже правый, входи, милая, входи!

Элинор поднялась и, прихрамывая, обогнула стол, чтобы заключить меня в объятия. От нее пахнуло мелом и лавандой.

– Соболезную тебе, дорогая. Мэйв была… она была как свеча. Так тихо и ярко горела. Ее утрата невосполнима для нас.

– Спасибо, миссис МакКрэй, – я позволила ей себя обнять, ощущая под слоем ткани ее худобу и старческую хрупкость.

– Ты хорошо сделала, что пришла сейчас. Уроки уже закончились – сможем поговорить. Садись, рассказывай. Что привело тебя в эти стены? Чайку хочешь? Чайник только что вскипел.

– Нет, спасибо. Я хотела расспросить вас о Мэйв. О последних днях ее жизни.

Элинор МакКрэй налила чай в кружку с надписью «Лучшему учителю» и устремила на меня внимательный, изучающий взгляд.

– Конечно, конечно, все расскажу. Но сначала – ты. Мы так давно не виделись. Где ты теперь? Чем занимаешься?

Я вздохнула и, не глядя на нее, автоматически выдала заученный ответ:

– Живу в Эдинбурге. Работаю в библиотеке. Незамужем, детей нет.

Учительница пристально смотрела на меня, и в ее взгляде читалось недоумение.

– В библиотеке? – переспросила она. – Но я же помню, ты получила степень по психологии в Сент-Эндрюсе! Мы все так гордились тобой. Первая с нашего острова, кто поступил на этот факультет. Твой отец светился от счастья. Что случилось, дитя мое?

Ее вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Я отвела взгляд, уставившись на стеллаж и в темном стекле увидела свое отражение – бледное, отчужденное лицо потерянной, незнакомой женщины.

– В жизни бывает всякое, миссис МакКрэй, – мой голос звучал тихо, но в нем звякнула сталь. За общей, нейтральной фразой скрывалась не просто смена карьеры, но и то, о чем не хотелось рассказывать.

Элинор МакКрэй тяжело вздохнула, уразумев, что ломиться в закрытую дверь бесполезно.

– Да, увы, бывает и такое, – согласилась она, сделав глоток чая. – Что ж… Поговорим о Мэйв. Что ты хочешь узнать?

– В последнее время в жизни Мэйв что-нибудь изменилось? – спросила я.

Миссис МакКрэй задумалась, ее пальцы с распухшими суставами обхватили горячую кружку.

– На первый взгляд – ничего. Она была человеком привычки. Школа, дом и церковь по воскресеньям. Жила, как и все мы.

– Но она не выглядела расстроенной или озабоченной? – не унималась я.

– Мэйв… – Элинор МакКрэй вздохнула, голос стал тихим и доверительным. – Мэйв никогда не казалась по-настоящему счастливой, если начистоту. Но свою работу она любила. Коллеги и ученики ее уважали. Дети для нее были всем.

Горький спазм предательски сдавил мое горло.

– Когда и где вы видели Мэйв в последний раз?

– Здесь, в школе. В пятницу, за день до того, как ее нашли. – Элинор МакКрэй внезапно спохватилась, и ее взгляд стал острее. – Да, точно! В тот день у школы ее встречал Каллум МакГроу. А я как раз выходила.

Это имя прозвучало как выстрел в наглухо запертой комнате. Кровь мгновенно отхлынула от моего лица.

– Кто? – переспросила я, но смутный образ уже всплывал в моей памяти: высокий, угловатый парень с мрачным лицом.

– Каллум МакГроу. Ты должна его помнить. Он учился на год старше Мэйв.

Память выдала обрывок воспоминаний: давняя драка на школьном дворе, животный рык, перекошенное от злобы лицо.

– Гроулер[5]… Таким было его прозвище. Неужели у Мэйв были с ним отношения?

Элинор МакКрэй сжала губы, выражая крайнюю степень неодобрения.

– Можно сказать и так. Последние несколько недель их часто видели вместе. Но, Господи, Каллум был ей не пара. Совсем не пара.

– Почему? – я чувствовала, как по спине ползет ледяной холодок.

– Во-первых, он только недавно освободился. Отбывал срок в тюрьме в Инвернессе. Во-вторых, Каллум отпетый пьяница. Да и в школе он был непутевым.

– За что он сидел? – уточнила я.

– В первый раз, лет пятнадцать назад, за то, что украл с фермы Андерсенов овцу и устроил с дружками ночной пикник. Во второй – за драку. В баре чуть не убил собутыльника.

– Связаться с таким человеком… – я с трудом подбирала слова. – Как это не похоже на Мэйв.

Миссис МакКрэй вздохнула, и в ее грустном взгляде мелькнула горькая правда островной жизни.

– Дорогая моя, на Сторне выбор женихов небольшой. Молодые парни либо уезжают, как ты, либо остаются и спиваются от скуки и безработицы. Вот и твоя подруга, Катриона, вышла замуж в тридцать лет за простого рыбака, который полжизни проводит в море. А Мэйв… Мэйв была одинокой. Одинокие женщины на острове, как маяки – привлекают мотыльков всякого сорта.

От этих слов мне стало не по себе. Я резко поднялась.

– Где ее стол? Хочу на него взглянуть.

– Конечно, идем. – Миссис МакКрэй тоже встала и направилась в противоположный угол учительской, где стоял аккуратный, прибранный стол. – Вот рабочее место твоей сестры.

Я провела ладонью по столешнице, тронула старую чернильницу, которая, кажется, стояла здесь с моих школьных времен. Потом принялась перебирать бумаги: конспекты уроков, списки учеников, благодарственные открытки от родителей. Все было аккуратно разложено и предсказуемо, как и сама Мэйв.

Я потянула на себя верхний ящик. Внутри лежали канцелярские мелочи, кнопки, ручки, карандаши. В продолговатой коробке без крышки лежали дамские часики с браслетом. Я хорошо знала эти часы, и эту коробку. Их Мэйв подарил отец в день окончания школы.

– Ты можешь забрать ее личные вещи, – напомнила миссис МакКрэй.

Я достала из ящика часы и застегнула браслет на своей руке. Прислушалась, посмотрела на циферблат – стрелки не двигались. Завести их сейчас не решилась.

– Как-нибудь потом…

– Мэйв никогда не брала на уроки свой телефон. Следила за временем по часикам. После уроков оставляла их в коробке. Она была человеком привычки.

– Это вы говорили, – заметила я, выдвигая второй ящик.

Взгляд сразу же наткнулся на групповую фотографию у здания школы. Я взяла ее и, приблизив к глазам, стала искать Мэйв. Она стояла в первом ряду.

– Это ее последнее фото с коллективом учителей, – сказала миссис МакКрэй. – Сделано две недели назад. Можешь его забрать.

Я сунула снимок в сумку и запустила руку в глубину ящика. Нащупав что-то небольшое и твердое, вынула наружу.

– Что это?

– Камень, – сказала учительница.

– Это я вижу, но почему он здесь?

– Не знаю.

Это был плоский овальный камень черного цвета.

– На нем что-то нацарапано… Цифры… Два, пять, один, ноль, девять, четыре… – Я подняла глаза. – Что это значит?

– Там есть две буквы, – заметила миссис МакКрэй. – К и М.

– Каллум МакГроу! – вырвалось у меня.

– Господи помилуй! – воскликнула Элинор.

Спустя полчаса миссис МакКрэй, все еще бледная и взволнованная, проводила меня к выходу. Когда мы приблизились к входной двери, она распахнулась, и в школу вошел высокий, прямой, словно жердь, мужчина за семьдесят. На нем было темное пальто и фетровая шляпа. При его появлении в школьном вестибюле запахло дорогим трубочным табаком.

– Элинор, – мужчина кивнул учительнице.

Я тут же узнала этот голос. Он принадлежал директору нашей школы.

– Здравствуйте, мистер Кинкейд!

– Финна Древер! – он тоже узнал меня. – Рад тебя видеть.

– Мистер Кинкейд теперь Председатель Совета нашего острова, – почтительно заметила миссис МакКрэй.

– Финна Древер, – повторил Гаррет Кинкейд, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. – Та самая девочка, которая сбежала с острова за знаниями. Приношу свои глубочайшие соболезнования. Гибель вашей сестры – огромная потеря для нашего маленького сообщества. Мэйв была столпом нашей школы. Ее преданность делу образования служила примером для всех.

Слова Председателя Совета острова Сторна были выверенными и абсолютно пустыми. Они не выражали ни грусти, ни сожаления и звучали как заученная речь на официальной церемонии.

– Спасибо, мистер Кинкейд, – сухо ответила я, чувствуя, как под его изучающим взглядом превращаюсь в провинциальную школьницу.

– Надеюсь, ваше возвращение на Сторн, несмотря на печальные обстоятельства, принесет вам спокойствие и радость от пребывания в родительском доме. – Кинкейд перевел взгляд на миссис МакКрэй. – Директор у себя?

– В своем кабинете, – ответила та.

Кивнув нам обеим, Гаррет Кинкейд твердым шагом направился к лестнице. Его каблуки отстучали четкий ритм по паркету.

– Спасибо вам за все. – Я взялась за дверную ручку и обернулась. – Последний вопрос. Где мне найти Каллума МакГроу?

Элинор МакКрэй сжала губы, и на ее лице отобразилась гримаса брезгливости.

– В гавани, у причала, – ответила она. – Вечером найдешь его в баре.

Улицы городка были по-вечернему пустынны. И только в окнах домов горел желтый свет, отбрасывая на мокрый асфальт длинные дрожащие прямоугольники. Из-за угла с лаем выскочила белая собака и тут же умчалась в сумерки. Воздух был холодным и влажным. Сквозь морось пробивался стойкий, домашний запах торфяного дыма.

Вскоре окончательно стемнело. Я спускалась по склону к морю. С Атлантики, набирая силу, дул резкий, пронизывающий ветер. Дождь разошелся не на шутку, и я мысленно поблагодарила себя за то, что надела старую шапку Мэйв и ее дождевик, висевший в прихожей.

В конце улицы я перешла на узкую дорожку, ведущую в гавань. Шел прилив, черная вода медленно и неумолимо заливала желтый песок. На причале, рядом с ботом и парой яликов, были свалены корзины для рыбы, груды зеленых сетей, желтые и розовые буйки. Лодка побольше лежала на песке, похожая на тушу мертвого кита.

Рабочий день рыбаков закончился, но несколько человек все еще возились у своих суденышек, готовясь к завтрашнему выходу в море. Их фигуры в непромокаемых костюмах сливались с темнотой. В небе, клочками белой бумаги, кружили чайки, оглашая гавань пронзительными криками.

Бар «Волнолом» был виден издалека по неоновой вывеске, которая мерцала и потрескивала, сопротивляясь дождю и ветру. Я толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь.

Меня обдало волной густого, теплого воздуха, пахнущего пивом, потом и мокрой шерстью. В баре, несмотря на будний вечер, было шумно и многолюдно. Подвыпившие мужчины в рабочих куртках сбились в кучки. Звучавшая музыка сливалась с гомоном голосов и пьяным смехом. Стоявший в углу игровой автомат издавал свистящие звуки.

Чувствуя на себе любопытные взгляды, я пробилась к стойке и заказала бокал вина. Оглядев заведение, поняла, что в этой мешанине лиц мне ни за что не отыскать Каллума МакГроу.

– Извините, – обратилась я к грузному пожилому бармену с засученными до локтей рукавами, – не подскажете, где тут Каллум МакГроу?

Тот лениво поднял глаза, оценивающе взглянул на меня и мотнул головой в дальний угол.

– Гроулер? Да вон он, у окна.

Я развернулась, посмотрела в указанном направлении и с трудом узнала в неряшливом опустившемся мужчине того самого Гроулера из школьных лет. И уж совсем невозможно было представить этого человека рядом с моей утонченной, интеллигентной сестрой.

Каллум МакГроу выглядел намного старше своего настоящего возраста. Когда-то крепкое, мускулистое тело расплылось, набрав лишний вес. Знакомые с юности черты растворились на одутловатом красном лице. Он сидел, ссутулившись над полупустой пинтой, и мутным взглядом смотрел в темное окно.

Сделав глоток вина, я прихватила свой бокал и подошла к его столику. Каллум поднял глаза и вдруг замер, будто столбенев. Его взгляд, пьяный и несфокусированный, прилип к моему лицу, затем к дождевику и шапке. В помутневших глазах мелькнуло что-то животное – страх, узнавание, шок. И тут я сообразила, что в этой одежде я слишком похожа на Мэйв.

– Каллум? Я Финна Древер. Сестра Мэйв. Мне нужно с тобой поговорить.

Его оцепенение вдруг сменилось агрессией. Он с силой хватил кулаком по столу.

– Куда ты лезешь?! – его голос был хриплым и громким. – Уехала, а теперь приперлась с вопросами! К ее смерти я непричастен! Слышишь!? Никакого отношения не имею!

– А я и не говорю, что имеешь, – мне хотелось его успокоить, но он был во власти пьяного угара и собственного страха.

– Все они думают – это я! А я нет! – он тыкал пальцем себе в грудь. – Отставь меня в покое!

Разговор был невозможен и небезопасен. Я с горечью смотрела на этого сломленного и озлобленного человека.

Из дальнего угла, где за столиком сидели три рыбака, донесся пьяный, пропитый голос:

– Отстань от Гроулера! Твоя сестренка не на него заглядывалась, а на того, кто живет на маяке. Все это знают!

Несколько голосов тут же заглушили его: кто-то фыркнул, кто-то отмахнулся, – словно это была обычная пьяная болтовня или недостойная внимания сплетня.

Но слова уже легли на дно.

Тихо и тяжело – как камень, брошенный в воду.

– Прости.

Дверь бара захлопнулась за мной, отсекая музыку и шум голосов. Я снова оказалась во власти ветра и косого дождя. Натянув на голову капюшон, побрела вдоль пирса по направлению к дому.

И, словно насмехаясь над собой, повторила свои слова:

– Быстро. Без задержек. Без лишних встреч.

Глава 6. Код на камне

Обратный доступ. То, что скрыто во времени, всплывает в знаках

Дождь лил, не прекращаясь. Он гнал меня в родительский дом, стуча по капюшону дождевика.

Силуэт дома выплыл из-за завесы дождя – темный, недружелюбный, с закрытыми ставнями, похожими на сомкнутые веки. Я забежала на скрипящее крыльцо, закоченевшие от холода пальцы с трудом отыскали в кармане ключ.

Перешагнув через порог, прислонилась спиной к двери. В ушах все еще звучал хриплый голос Каллума, а перед глазами стояло его перекошенное страхом лицо.

Я скинула промокший дождевик, повесила его на крючок.

В гостиной было по-осеннему холодно. Опустившись на колени перед камином, я набрала щепы из коробки, смяла газету и принялась складывать пирамидку. Но это было непросто – руки дрожали от усталости и нервного напряжения.

Чиркнула спичка, и я подожгла бумагу. Огонь жадно охватил сухую древесину и стал пожирать ее. В камин полетели два торфяных брикета, и по дому медленно поползло тепло.

Я сидела на полу. Темные брикеты постепенно покрывались алым узором трещин. В моей голове метались обрывки мыслей. Стол сестры. Камень с цифрами. Испуганный взгляд Каллума МакГроу.

Внезапный звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце екнуло:

«Кто в такой поздний час?».

Я поднялась, отряхнула колени и пошла открывать.

На пороге, под зонтом, с которого струилась вода, стояла бледная Катриона.

– Финна! Слава Богу, ты дома! – сложив мокрый зонт, она шагнула в прихожую. – Я уже заходила, но в окнах было темно. Испугалась, подумала с тобой что-то случилось.

– Только что вернулась, – ответила я. – Заходи, погрейся. Как раз камин растопила.

Катриона скинула мокрое пальто, и мы прошли в гостиную.

– Где ты была? – она протянула руки к огню.

Я с ногами устроилась на диване и похлопала ладонью рядом с собой:

– Садись.

– Ну, так что? – она села рядом.

– В полиции была. Потом в школе. А вечером – в «Волноломе».

Катриона замерла, ее глаза округлились от неподдельного удивления.

– В «Волноломе»? Боже правый! Зачем тебя туда понесло? Одну! В такой поздний час!

– Искала Каллума МакГроу, – ответила я, наблюдая за ее реакцией.

Она дернулась, как от удара током, и отшатнулась.

Дистанция. Она инстинктивно отстранилась, создав между нами физический барьер. – Отметила я.

– Зачем? – прошептала Катриона, и в ее голосе прозвучал неподдельный страх. – Финна, зачем? Он же отпетый негодяй!

– В последнее время его часто видели с Мэйв, – сказала я, не сводя с нее глаз, фиксируя микродвижения. – Миссис МакКрэй рассказала.

И тут я увидела это – едва заметное изменение в лице Катрионы. Она отвела взгляд, и ее губы сжались.

Она перестала смотреть мне в глаза. Непроизвольная реакция на стресс. Значит, мои слова не стали для нее неожиданностью, и попали в цель. Она это знала и молчала. Почему? Негласные правила острова, где не выносят сор из избы? Или нечто большее?

– Говори, Катриона, – потребовала я, и мой голос прозвучал тверже обычного.

Она заерзала на диване и потупила взгляд.

– Я… я не знаю, что это значит. И не берусь никого осуждать… Может, она его просто пожалела…

– Хватит! – резко сказала я. Усталость и напряжение прорвались наружу. – Не надо этих островных экивоков[6]! Рассказывай все, что знаешь!

Катриона подняла на меня взгляд. В ее глазах читалась внутренняя борьба. Наконец, она вздохнула, словно решившись на отчаянный шаг.

– Да, я видела их вместе. И не раз. Он… Каллум бывал в этом доме, Финна. Приходил к Мэйв поздно вечером.

От этих слов у меня похолодело внутри. Бывал в этом доме. В нашем доме.

– Ах вот как…

– Господи, – прошептала Катриона, сжимая пальцы. – Как она могла! Пускать в дом такого человека.

– Они были близки? – спросила я, заставляя себя говорить спокойно, хотя каждый нерв внутри меня был натянут как струна готовая лопнуть.

– Этого я не знаю! Клянусь! – она всплеснула руками. – Видела, как он заходил и выходил. Но что было между ними за закрытой дверью, не знаю.

– Мэйв ничего тебе о нем не рассказывала?

Катриона покачала головой, и в этом движении читалось искреннее сожаление.

– Мы не были с ней подругами, Финна. Когда ты уехала, Мэйв замкнулась в себе. Мы здоровались, перекидывались парой слов о погоде или школе, но… откровенничать? Нет.

Она умолкла. В тишине комнаты было слышно потрескивание торфа в камине и завывание ветра за окном.

– Это все? – переспросила я, чувствуя, что голос срывается на шепот.

Катриона посмотрела на меня с таким состраданием, что мне стало стыдно.

– Это все. Прости.

Но я-то знала, что это только начало. У меня в кармане лежал камень с надписью, а в баре «Волнолом» сидел напуганный до смерти человек, знавший больше других о моей сестре. И теперь мне предстояло сложить эту мрачную мозаику воедино.

Катриона вздохнула, и в ее взгляде мелькнула та самая ухмылка, которая появляется у тех, кому известны чужие секреты.

– Ты знаешь, я работаю на почте, – проговорила она, словно это все объясняло. – Почта на Сторне – не просто пункт, где выдают посылки и пенсии. Это место, куда слетаются все сплетни и слухи. Особенно зимой, когда закончилась сезонная работа в порту и на рыбозаводе. Свободного времени много, и любая новость за день облетает весь остров.

– Так было всегда, – заметила я.

– Вот, к примеру, миссис Шинн. – Оживленно продолжила Катриона. – Каждую неделю получает посылки с материка – трактаты «Свидетелей Иеговы». А ее непутевый сынок Рори мотается на пароме на материк. Вроде по делу. На самом деле тратит мамашины денежки в тамошних пабах.

Она помолчала, глядя в огонь.

– Рыжая Иви, жена Джека Коннелли выписывает кучу модных журналов, а сама ходит в одном и том же пальто десять лет. Живут с Джеком скромно, на зарплату сержанта. На ферме ее отца. По ней видно – мечтает о лучшей жизни.

Катриона замолчала, потом подняла на меня хитрый, испытующий взгляд.

– А твой Эйдан… Неужели тебе не интересно, как он живет?

Сердце пропустило удар.

Эйдан. Кровь прилила к щекам.

– Как?

– Один, – коротко бросила Катриона и замолчала, смакуя паузу. – Дважды был женат. На Элспет из клана Маклаудов. Но та умерла, бедняжка, от перитонита. Потом привез жену с материка, блондиночку из Глазго. С полгода поработала у нас парикмахершей. Потом сбежала, прихватив с собой его сбережения.

– Надо же… – заметила я, не зная, как реагировать.

– С тех пор он живет в доме деда у маяка. Рыбачит и помогает присматривать за маяком, чтобы старик Малькольм не потерял работу.

В голове неожиданно щелкнуло.

«Твоя сестренка заглядывалась на того, кто живет на маяке.»

Слова рыбака в «Волноломе» пронзили уколом ревности, таким острым и неуместной, что мне стало стыдно. Потупив взгляд, я сделала вид, что поправляю складку на юбке.

– Эйдан всегда был добр к старику

– А здорово ты тогда его шибанула! – выдала Катриона. – Уехала, как сбежала. Он чуть с ума не сошел. Месяцами один в море пропадал. К слову сказать, многие девушки не возражали его утешить, но он и смотреть ни на кого не хотел.

Мне стало душно. Комната наполнилась призраками прошлого. Внезапно я вспомнила запах Эйдана – запах его любви. То, как он обнимал меня и говорил, глядя прямо в душу: «Мы с тобой как скала и море, Финна. Мы созданы друг для друга, даже когда ссоримся».

А я уехала. Сбежала от этих глаз, от этой правды, от любви, которая казалась такой же неукротимой и вечной, как сам остров Сторн. И теперь эта правда жгла меня изнутри. Но самым горьким было то, что даже сейчас, спустя много лет, я знала – ни один мужчина в мире не пахнет так как Эйдан.

– Хватит, Катриона! – я сунула руку в карман и вытащила камень. – Взгляни на это.

Она с любопытством повертела его в руках, провела пальцем по царапинам.

– И что это?

– Нашла среди вещей Мэйв. Сама не понимаю, что это значит.

– Похоже на номер лота. – Ее глаза загорелись азартом. – На портовом аукционе так помечают улов, который выставляют на продажу. Или… – Она прищурилась. – Раньше такие цифры писали на блоках торфа. Чтобы знать, с какого они участка. Да ты и сама это знаешь. А вообще-то, странная штука.

Катриона положила камень на стол. Ее взгляд скользнул по нему и тут же отпрыгнул в сторону.

Боится, – беззвучно констатировал внутренний голос.

– Спасибо, что зашла, но я едва стою на ногах. – Мой голос прозвучал устало и хрипло. Я отвела взгляд вниз и непроизвольно сглотнула. Ложь во благо оставила во рту неприятный металлический привкус.

Она взглянула на меня с пониманием, кивнула и поднялась.

– Конечно, конечно, тебе надо отдохнуть. – Катриона натянула пальто и направилась к выходу. На пороге обернулась. – Финна… Будь осторожна, ладно?

Дверь закрылась. Мой взгляд упал на веревочный коврик у двери. На нем стояла та самая посылка, которую позавчера принесла Катриона.

Я подняла коробку. Она оказалась неожиданно тяжелой. На размокшем картоне был адрес отправителя:

«Абердин. Абердинский букинистический магазин «Морской кабинет»».

На кухне, вооружившись ножом, я вскрыла скотч. Внутри, переложенные смятой бумагой, лежали книги. Я вытащила первую – тяжелый фолиант в потертом дерматиновом переплете цвета запекшейся крови. Золотое тиснение на корешке полностью стерлось, на обложке я с трудом разобрала название: «Сказания Каменного Берега: Предания Шетландских островов». Иллюстрации на пожелтевшей бумаге были выполнены в технике гравюры – мрачные изображения утопленников и силуэты тварей в тумане.

Вторая книга была современной, в твердой матовой обложке темно-синего цвета. Название гласило: «Обряды перехода в островном фольклоре». Ее страницы были густо испещрены сносками и академическими комментариями. Главы назывались «Обряд неприкаянной души», «Как связать ветер» и «Плата за молчание моря».

Я открыла книгу на той странице, где корешок сам просил себя разогнуть. Страницы расступились на главе «Как связать ветер». На полях, рядом с описанием обряда, чья-то рука вывела карандашом всего одно слово: «Почему?»

Я перелистнула несколько страниц назад, к разделу «Плата за молчание моря». Мой взгляд упал на выделенную курсивом строку:

«За полные сети и спокойные воды море взимает плату».

Третья книга оказалась самой неожиданной. Тонкая, в мягком переплете, напечатанная на плохой бумаге в кустарной типографии. Ее название вызвало дрожь в коленях: «Шепот Скалы: Забытые истории острова Сторн». На обложке была литография Черного Тиса. Листая книгу, я наткнулась на знакомые названия и фамилии. В моих руках был путеводитель по демонам Сторна.

Зачем эти книги Мэйв? Она всегда была практичной и рациональной. Учила детей литературе и грамматике, а не сказкам о троллях и морских чудовищах. Эти книги никак не вязались с ее интересами и профессией. Значит, Мэйв искала не сказку, не суеверие, а схему. Паттерн. Исторический прецедент того, что произошло или должно было произойти.

Я отложила книги в сторону. Подойдя к окну, раздвинула занавески. Ночь была черной и беззвездной. Дождь уже прекратился, сменившись колючей моросью.

По улице медленно проползла полицейская машина и остановилась напротив дома. До меня долетел шипящий звук рации. В салоне, подсвеченный тусклым светом приборной панели, сидел Джек Коннелли. Его взгляд был устремлен на мои окна. Я инстинктивно отшатнулась от окна и прижалась спиной к стене. Сердце бешено колотилось.

Автомобиль постоял минуту, другую, потом горящие фары дрогнули. Он, не спеша, тронулся с места и растворился в ночи.

Я потушила свет и поднялась в свою комнату. Быстро разделась и залезла под одеяло, сжимая в руке черный камень.

«Два, пять, один, ноль, девять, четыре, К, М»

Что это? Код?

На острове все было помечено цифрами. Рыболовные участки в заливе, складские боксы в порту и торфяные болота. Но эти инициалы… К.М. – Каллум МакГроу. Слишком очевидно и слишком просто. А что, если это не он? Что, если это кто-то другой?

Глаза мои слипались, тело изнемогало от усталости, но мозг не сдавался. Постепенно реальность начала расплываться, границы между явью и сном растворились.

Тишина. Густая, звенящая.

На глазах – шерстяная повязка. Чье-то тяжелое, частое дыхание рядом. В горле стоит комок ледяного страха, который нельзя вытолкнуть криком. Запрещено.

Потом – далекий, яростный рев. Нет, не гудок парома. Это рев огромной массы воды, бьющей о камень. И в этом реве, сквозь завесу из шума и ветра, проступил навязчивый шепот, отбивающий четкий, леденящий душу ритм: «два-пять-один-ноль-девять-четыре… два-пять-один-ноль-девять-четыре…»

Перед мысленным взором, в брызгах воды, возник силуэт. Высокий мужчина поднял над собой веревку и затянул петлю. Она полыхала в темноте ослепительно-белым шрамом.

И тут, над ухом, прозвучал тот же шепот, холодный и безжалостно-четкий:

– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.

И холод.

Смертельный холод, который шел от мокрых камней сквозь тонкие подошвы ботинок и добирался до самого сердца.

Я дернулась, пытаясь вырваться из плена кошмарного видения. Слезы текли по лицу и растворялись в подушке. Я провалилась в черную яму забытья, сжимая в ладони холодный гладкий камень.

Глава 7. Двадцать пятое октября

Дата – это не цифры. Это дверь.

Пробуждение пришло не со звуком, а с тишиной – такой густой, что она сдавила мне горло. Сквозь ком подступившего ужаса и остатки сна пробивался тот самый шепот. Четкий, без эмоций, как запись на диктофоне, которую невозможно остановить.

– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.

Сердце рухнуло, оставляя в груди ледяную пустоту. Теперь было ясно, что это не просто набор цифр. Это дата. Конкретная, неумолимая дата. Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый. Мне было одиннадцать.

Поднявшись с кровати, я почувствовала, как в висках застучало. Взгляд упал на руку, на часики Мэйв. Серебряный циферблат молчал, стрелки застыли на двух часах навсегда утраченного дня.

Для меня это был не просто аксессуар, а напоминание. Обет. Сестра лежит в холодной земле, а ее убийца дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по этому острову.

И это значило лишь одно: пришло время войти в комнату Мэйв. В ту самую дверь, которую я обходила стороной, как могильную плиту с первого дня приезда.

Дверь отворилась беззвучно, впустив в мои легкие спертый воздух, пахнущий пылью и запахом духов. Спальня сестры была капсулой, запечатанной в день ее смерти. В ней все говорило о порядке, доведенном до автоматизма. Покрывало туго застелено, без единой складки. Взбитая подушка лежала ровно по центру. На прикроватной тумбочке – книга, футляр для очков и флакон со снотворным.

Я методично выдвигала ящики комода, ворошила белье, проверила сумочку и карманы одежды в шкафу. Ничего. Взгляд зацепился за розетку у кровати. Зарядный провод тянулся из нее в пустоту. Торчал из розетки бесполезно и обреченно, подтверждая лишь то, что телефона в комнате не было.

Но именно в этот момент я заметила явное несоответствие вымученному, аскетичному порядку в комнате сестры. Штора. Она была сдвинута вбок небрежным движением, словно ее отдернули в спешке и не потрудились поправить.

На подоконнике, в сером утреннем свете, лежал бинокль. Я взяла его и осмотрела. Бинокль был новым, без единой потертости или царапины. На стене, за шторой, заметила крючок. По характерному следу на обоях было понятно, что бинокль висел именно здесь.

Мэйв не повесила бинокль на законное место, а в спешке бросила его. Последнее движение последнего дня. Или последней ночи.

Щелкнула оконная щеколда, и створка распахнулась, впустив в комнату свежий порыв ветра. Я взяла бинокль и приложила к глазам. Холодный металл, казалось, еще хранил отпечаток пальцев сестры.

Пейзаж за стеклом не зацепил моего взгляда: далекая ферма, безликое торфяное болото, белые овцы. Достойным внимания оказался лишь Черный Тис и скала, на которой он рос. Огромная глыба черного камня, грубо выпиравшая из земли. С одной стороны – почти отвесный обрыв, где серые волны с рокотом разбивались о валуны. С другой – довольно крутой склон, поросший низкорослыми кустами и вереском.

Черный Тис стоял на самой вершине, вцепившись в камень могучими корнями, похожими на окаменевшие мускулы. По словам стариков, ему было больше пяти веков. Об этом дереве говорили: «Оно здесь было до нас, и будет после нас».

Я смотрела на Черный Тис, на скалу, на низкие облака, идущие с Атлантики. И в моей голове складывалась четкая картинка последней ночи Мэйв. Перед смертью она увидела нечто такое, что заставило ее бросить бинокль на подоконник и выбежать из дома.

Что же она увидела?

От этих мыслей мне стало не по себе и захотелось закрыть окно. Но взгляд опустился ниже и наткнулся на фигуру во дворе. На мгновение сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Это был Эйдан. Он стоял неподвижно, сунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня.

Я резко отступила от окна и дрожащими руками натянула на себя свитер и джинсы. Потом сбежала вниз по лестнице, открывать ему дверь. Тревога сдавила грудь, не давая сделать свободный вдох. В том, что предстоит выяснение отношений, сомнений не было. Эйдан был не из тех людей, кто приходит без цели.

Дверь открылась, и он вошел в прихожую, впустив с собой запах моря и ветра. На мгновение его тело качнулось, и руки инстинктивно поднялись для объятия – мышечная память, сильнее разума. Но он тут же спохватился, отдернул их, сжав в кулаки. Потом отступил на шаг, поставив между нами невидимую стену.

Я пригласила его в гостиную, и мы сели друг напротив друга, как на допросе. Повисло тяжелое молчание, которое пришлось прорывать словами.

Я начала первой.

– Кажется, портится погода.

– К вечеру обещают шторм, – ответил Эйдан.

– Твоя лодка в эллинге?

– Да.

Его пальцы теребили складку на колене, выдавая нервное напряжение. Дыхание было сбивчивым, кожа на скулах покрылась легким румянцем.

Наконец, он не выдержал.

– Почему ты бросила меня? – голос Эйдана был тихим и хриплым. – Что я сделал не так?

Пришлось отвести взгляд. Смотреть на него в этот момент было невыносимо.

– Ты ни в чем не виноват. Во всем виновата я.

– Это не объяснение, Финна.

– Я не могла остаться.

– Почему!? – он вдруг перешел на крик, и мне потребовалось все мое мужество, чтобы соврать.

– Тебе была нужна жена, которая ждала бы тебя с моря и растила детей. А я здесь задыхалась. Каждый камень напоминал мне, что я в ловушке. И ты был частью этой ловушки. Я хотела учиться, жить в другом мире.

– Но мы же это обсуждали! – голос его сорвался. – Я мог уехать с тобой. Мы могли попробовать!

Он смотрел на меня, ждал ответа, а я видела не его, а того семнадцатилетнего парня из прошлого. Когда он держал мои руки и говорил, что мы уедем в Глазго, что он устроится на верфь Клайда[7]. Его руки были теплыми и надежными. Я верила, что все так и будет. Как же я тогда ошиблась…

– Тянуть тебя на материк? На Клайде не было никаких верфей. Только ржавые доки. Ты бы умер без моря, Эйдан. А я бы здесь умерла. Это был тупик.

– Я умер без тебя, – горько заметил Эйдан и сжал мою руку.

– Не надо, – я осторожно высвободила пальцы.

Его плечи ссутулились. В глазах клокотали боль и непонимание.

– Мы так бессмысленно потратили свои жизни! Упустили все шансы на счастье. По глупости, по упрямству!

– Теперь уже ничего не вернуть, – проговорила я глухо. – Прошлое не изменить.

Он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце.

– Я до сих пор люблю тебя, Финна. Все эти годы любил. Никто не смог заменить тебя. Просто никто.

Глоток воздуха. Сказать то же самое? Признаться, что его запах, его голос, его боль отзываются во мне тем же огнем? Но что мне мешало? Глухая стена страха, вины и убежденности в том, что счастье не для меня.

– Нельзя ворошить прошлое, Эйдан. Слишком поздно.

И тут я резко сменила тему, увела разговор в то единственное русло, которое сейчас имело значение.

Мой голос сделался тверже и отстраненнее.

– Мэйв убили. Я в этом уверена. Ей помогли упасть со скалы.

Он смотрел на меня, и в его глазах читалась не столько недоумение, сколько тревога.

– Будь осторожна, Финна. Сторн – закрытый мир. Герметичный. И ты здесь уже чужая. Островитяне не любят, когда ворошат их тайны.

– Это я знаю.

– Могу я чем-то тебе помочь?

– Я сама. Мне не нужна помощь.

Его лицо окаменело. Кожа побледнела, губы сжались. Он откинулся на спинку стула, создавая максимальную дистанцию между нами. В его позе читалась подавленность. Он явно ожидал другого исхода.

Эйдан поднялся и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Я услышала, как за ним захлопнулась входная дверь.

Соскользнув на пол, я села на корточки, перед холодным зевом камина. Взяла в руки спички и замерла, глядя пустыми глазами в пепельно-черную глубину.

Иногда прошлое возвращается само. Словно открываешь старую книгу с золоченым обрезом, и тебя уносит в далекие дали. В тот день, когда появился он.

Флэшбэк № 1.

Сторн. Август. 1997

В средней школе Сторна было пятьдесят восемь учеников. В нашем классе – двенадцать. Три ряда одиночных парт с откидными крышками, исчерченными надписями и рисунками.

Мой взгляд упирался в стену с грубой, галечной штукатуркой. В тишине класса звучал негромкий голос миссис Элинор МакКрэй. Она читала вслух отрывок из Шекспира:

– «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею».

Дверь в класс открылась. На пороге стоял директор Кинкейд. Рядом с ним – высокий, светловолосый парень, которого никто раньше не видел.

Оба вошли в класс.

– Прерву на минутку, миссис МакКрэй, – сказал мистер Кинклейд и обратился к ученикам. – Знакомьтесь, дети. Это – Эйдан Маклеод. Он приехал на остров с материка и теперь будет учиться в вашем классе.

Эйдан сел позади меня. Я не видела его, но чувствовала всем своим телом – спиной, затылком и кожей. Уроки длились целую вечность. И когда эта вечность закончилась, он ждал меня у ворот школы.

– Провожу?

Я кивнула.

Большую часть пути мы шли молча; нас обдувал ветер и грело солнце. Когда дома остались позади, мы, не сговариваясь, свернули на тропинку, ведущую к берегу.

– Куда пойдем дальше? – спросила я.

– К маяку. – Эйдан махнул рукой в сторону побережья, где на фоне свинцового неба возвышалась белая башня. – Мой дед работает там смотрителем.

Мы свернули с тропинки на влажный песок. Ветер гнал по небу рваные облака и швырял в лицо соленые брызги. Морская пена летела на мои туфли, оставляя темные пятна на замше, но мне было все равно. Плечо Эйдана иногда касалось моего, и от этих прикосновений в груди возникало странное, сладкое беспокойство.

Дом смотрителя и маяк стояли в дюнах, в самом конце прибрежной дороги. На самодельных перекладинах из выброшенных штормом бревен, гудел на ветру разноцветный лес из буйков – оранжевых, розовых, желтых. Рядом висели рыболовные сети. Чахлая изгородь цеплялась за скудную торфяную почву.

Нас встретил дед Эйдана Малькольм – еще не старый, крепкий мужчина. На нем были надеты молескиновые брюки, заправленные в высокие черные ботинки, и свитер с кожаными заплатками на плечах и локтях.

Получив разрешение Малькольма, Эйдан провел меня по узкой винтовой лестнице на самый верх маяка. Мы вышли на балкон, и ветер тут же растрепал наши волосы, зашумел в ушах, заставил щурить глаза. Весь остров лежал у наших ног, игрушечный и бесконечно далекий. Море простиралось до самого горизонта.

Эйдан взял мою руку в свою. Ладонь была шершавой, но прикосновение – нежным. И тут нас обоих накрыло счастливое, пьянящее чувство свободы.

Стемнело слишком быстро. На западе небо окрасилось в тускло-розовый и темно-пурпурный цвет. На востоке оно уже почернело. Над морем собирались темные тучи.

Эйдан проводил меня до самого дома. Во дворе нас встретила Мэйв – тонкая, смешливая, с волосами, убранными в пучок. Она смотрела на Эйдана. Тогда, в моих четырнадцать лет, ее долгий взгляд показался просто задумчивым.

Позже, дома, Мэйв сказала: «Тебе всегда достается самое лучшее». И я, утонув в своем счастье, не придала этим словам значения.

Теперь, вспоминая, ловлю себя на мысли: а не было ли в той ее фразе горькой нотки, которую я не захотела расслышать?

Когда я вошла, в доме пахло торфяным хлебным дымом и жареным мясом. В гостиной, за столом, сидел отец. Рядом с ним – его приятель, сержант Дункан Фрейзер.

– Где ты была? – голос отца был тихим и оттого еще более страшным. – Дункан видел тебя у маяка. С этим… Маклеодом.

Фрейзер улыбнулся.

– Он здесь новенький, девочка. Никто не знает, что у него на уме. Держись от него подальше. Для твоего же блага.

Дункан потянулся, чтобы погладить меня по плечу, но я резко отшатнулась.

Господи! Как же я ненавидела его в тот момент. Ненавидела так сильно, что у меня перехватывало дыхание.

Но даже эта ненависть не затмила чувство свободы и сладкий вкус поцелуя Эйдана на вершине маяка.

Глава 8. Веревка с тремя узлами

Истина – это узел. Чем упорнее его пытаются развязать, тем туже он затягивается

Цель была проста и понятна, как стук собственного сердца: найти Катриону. Расспросить. Выудить из нее хоть что-то о том дне, что прожигало сознание цифрами – двадцать пятое октября девяносто четвертого.

Я знала, где ее можно застать в рабочее время.

Почта на Сторне была не просто учреждением, а социальным хабом и центром коммуникаций всего острова. Местом, где жизнь замедлялась до ритма стояния в очереди. Небольшое каменное строение с облупившейся дверью и часами, которые вечно отставали. Внутри пахло старым деревом, клеем и влажной шерстью – запах, въевшийся в стены от поколений рыбаков, заходивших сюда в рабочих куртках.

Узкое пространство было забито. У стойки с пенсионными ведомостями трое стариков в одинаковых твидовых кепках переговаривались о штормовом предупреждении. У витрины с открытками молодая мать пыталась успокоить ребенка.