Читать онлайн Сложные системы: целостность, иерархия, идентичность бесплатно
![Сложные системы: целостность, иерархия, идентичность](/pics/b/126747/126747.jpg)
Введение
В становлении современных представлений о сложных системах определяющая роль принадлежит философской рефлексии, даже если эта рефлексия осуществляется некоторыми творцами научного знания. Сложность понимается как очень многообразный и разносторонний когнитивно-социальный феномен, имеющий свои логические, исторические, деятельностные и институциональные изменения. Многосторонность проявлений сложных систем – самоорганизация, целостность, иерархия, идентичность и многие другие – обусловила многоаспектность философского анализа этих сторон, который мы попытались изложить в предлагаемой вниманию заинтересованных читателей монографии.
Ее авторами являются в основном сотрудники кафедры философии Сибирского федерального университета: кандидат философских наук, доцент Устюгов Виктор Анатольевич; доктор философских наук, профессор Кудашов Вячеслав Иванович; кандидат философских наук, доцент Петров Михаил Александрович, студент Думов Александр Витальевич; кандидат философских наук, доцент Коловская Анна Юрьевна; кандидат технических наук, профессор Коловский Юрий Васильевич; кандидат философских наук, доцент Кульбижеков Виктор Николаевич; кандидат философских наук Илларионов Григорий Андреевич, кандидат философских наук Седельников Михаил Валерьевич, доктор философских наук, профессор Грицков Юрий Викторович; кандидат философских наук, доцент Львов Денис Владимирович и ассистент Кроль Елизавета Робертовна.
У каждого из философов свой личностный взгляд и свое отношение к пониманию сложности и сложных систем. Поэтому каждый автор выбрал свой специфический аспект сложности, рассмотрев его в целом как особый тип бытия и организации познания или обратив внимание на философские проблемы некоторых современных сложных систем. Естественно, что эти аспекты не могут исчерпать всего многообразия современных теорий и концепций сложности, но они указывают на некоторые наиболее яркие стороны этого чрезвычайного интересного и перспективного для научного и философского познания феномена.
Авторский коллектив попытался представить стереоскопичное и разностороннее видение теоретических проблем сложности, стараясь описать их сущность максимально понятным языком, не сводя философский анализ лишь к популярному изложению. Насколько нам удалось реализовать эту непростую задачу, судить читателям.
Кудашов В. И.
Глава 1. К Вопросу о категориальном статусе понятия «самоорганизация»
Общеизвестно, что современная наука исследует сложные системы. Однако словосочетание «сложная система» представляется, на наш взгляд, тавтологией. «Часть – целое», «простое – сложное» исторически ранние представления, выражающие системный характер бытия. Элемент системы – это нечто простое. Любая система, поскольку она образована из элементов, есть нечто сложное по отношению к ним. «Сложное» и «простое» в обыденном, не выходящем за рамки созерцаний и представлений понимании – это нечто относительное. Элемент некоторой системы может сам быть системой, следовательно, система может быть элементом – подсистемой.
Вместе с тем эти обыденные представления определенным образом характеризуют систему как целостность. Сложность характеризует целостность как множественность, чисто внешнее случайное соотношение слагающих ее дискретных единиц. По мнению Георга Гегеля, это «очень отсталое определение»[1] не выражающее непрерывность. Обыденный взгляд на вещи не позволяет понять их как единство многообразия. Имеет ли смысл вводить представление «сложность» в понятийный аппарат теории систем для характеристики современного понимания отношений элементов, образующих целостность?
Предмет современной науки не вещи, данные нам непосредственно в чувственном опыте, а отношения вещей, массовые явления, целостность которых нам непосредственно не дана и может быть установлена только научным исследованием. Особенность систем такого типа в том, что в них совокупность как множество единичного, особенного есть вместе с тем непрерывная совокупность.
Целостности надындивидуального характера – это не абстракции нашего ума, а особые формы бытия. Целое как совокупность не составляется входящими в нее отдельными вещами, а развивается благодаря их взаимодействию, превращению в элементы системы. В классическом понимании элемент – это совокупность атомов одного вида, качественная характеристика неделимого атома. В современном понимании элементарность, целостность, неделимость имеют функциональный характер.
В процессе развития системной целостности отношение элементов меняется, что было предпосылкой, становится основанием, организацией системы. В свою очередь, основание может стать предпосылкой последующих изменений организации системы. К числу самоорганизующихся систем можно отнести, например, социальные, биологические и химические. Исследование процесса самоорганизации систем является важнейшей целью современной науки.
Преобразование оснований классической науки явилось необходимой исторической предпосылкой исследования процессов самоорганизации. Лидером революционных преобразований в естествознании были физико-математические науки. Данное обстоятельство определило форму научного дискурса тех лет. Исследование феномена самоорганизации, особенно в живой природе, сопровождалось дискуссиями о всеобщности второго закона термодинамики[2], о применимости его к системам живого, в том числе для исследования эволюционного процесса. Использовался понятийный аппарат термодинамики для характеристики самоорганизации систем: «открытые системы», «необратимые процессы», «отрицательная энтропия», «диссипативные структуры», «неравновесные процессы», «антиэнтропийные процессы», «нелинейные уравнения описывающие процесс» и другие.
Не удивительно, что в качестве типичного примера самоорганизации исследователи рассматривали так называемые «конвекционные ячейки Бенара», «когерентное (лазерное) излучение», «реакцию Белоусова – Жаботинского»[3], а не системы живой природы или социальные. Эти явления, экспериментально воспроизводимые, получили впервые обстоятельное объяснение в теории диссипативных структур И. Пригожина.
«Диссипативной структурой»[4] И. Пригожин называет спонтанную упорядоченность, возникающую в сильно неравновесных условиях, в процессе рассеивания (диссипации) энергии, поступающей в систему из окружающей среды. Порядок и хаос в теории диссипативных структур оказались тесно связанными. Кроме того, в условиях неравновесности возможно возникновение случайных событий (точки бифуркации), существенно расширяющих формы самоорганизации системы. Образование диссипативных структур должно подчиняться принципу П. Гленсдорфа и И. Пригожина (универсальный критерий эволюции): при неравновесных фазовых переходах процесс самоорганизации системы идет по пути наименьшего значения производства энтропии в открытой системе.
Существенный вклад в развитие теории И. Пригожина внес Г. Хакен. Ссылаясь на исследования Рольфа Ландауэра и Рональда Ф. Фокса он приходит к выводу, что принцип П. Гленсдорфа и И. Пригожина не является универсальным.[5] Кроме того, данный принцип не позволяет предсказать возникновение конкретных диссипативных структур, будь то форма ячеек Бенара или свойства лазерного излучения.
Г. Хакен называет «…систему самоорганизующейся, если она без специфического воздействия извне обретает какую-то пространственную, временную или функциональную структуру»[6]. Специфическое воздействие извне навязывает системе структуру или функционирование.
Самоорганизующиеся системы являются открытыми по веществу и энергии. Несмотря на то, что «…энергия подводится к системе в совершенно хаотической форме», система организует себя когерентно, что является «…поразительным свойством самоорганизующихся систем», по мнению Г. Хакена[7].
Как же он объясняет это поразительное свойство открытых систем? «Множество отдельных элементов открытой системы задействованы в процессе постоянного тестирования различных возможностей, предоставляемых им системой… Под воздействием непрерывно поступающей энергии (или же энергии и вещества) один или несколько типов такого коллективного движения или коллективной реакции оказывается предпочтительнее других; именно эти формы движения или типы реакций становятся преобладающими в системе. Постепенно происходит… подчинение – ими всех прочих форм движения или типов реакций»[8]. Новую дисциплину, исследующую совместное действие многих подсистем, приводящее к самоорганизации когерентного типа, Г. Хакен назвал синергетикой.
Синергетика установила связь между теорией динамических систем и статистической физикой. В дальнейшем пришло понимание, что «… кооперация многих подсистем какой-либо системы подчиняется одним и тем же принципам независимо от природы подсистем»[9]. Начав с физических объектов, последователи Г. Хакена стали исследовать самоорганизацию химических и биологических систем. Синергетика стала развиваться как междисциплинарный подход или как общая теория самоорганизации.
По мере развития синергетики как междисциплинарного подхода становилось все более очевидно, что понятийный аппарат теории самоорганизации и само понятие «самоорганизация» не имеют категориальный статус. Исследуются различные формы самоорганизации и выявляются аналогии при переходе от неупорядоченного к упорядоченному состоянию, устанавливаются общие признаки систем и формулируются принципы. К числу принципов самоорганизации В. Эбелинг[10], например, относит:
1) постоянный приток отрицательной энтропии;
2) большие отклонения от равновесия;
3) нелинейность описывающих систему уравнений;
4) кооперативное поведение подсистем;
5) усиление отклонений от неустойчивых состояний;
6) отбор и спонтанная самоорганизация в макромолекулярных системах;
7) принцип эволюции Пригожина – Гленсдорфа.
Г. Хакен, видимо, один из первых обратил внимание на проблему категориального статуса понятий теории самоорганизации. В книге «Тайны природы. Синергетика: учение о взаимодействии» он пишет: «… когда факт появления нового научного направления проникает в сознание большинства ученых (и тем более – когда добирается до сознания общественности), начинается своего рода конкурентная борьба новых названий»[11]. Он говорит о необходимости различать самоорганизацию как предмет теории хаоса, синергетики и теории динамических систем. В противном случае совершенно разные понятия «свалены в одну кучу».
О категориальном статусе тех или иных понятий науки можно говорить, если есть система взаимосвязанных понятий, каждое из которых представляет собой существенный, необходимый элемент системы. Установление категориального статуса понятий предполагает исследование отношений понятий в рамках некоторой науки. Установление категориального статуса понятий позволяет преодолеть заблуждения в науке, связанные с перенесением категорий из одной научной области в другую, избежать спутывания категорий, относящихся к разным объектам исследования.
В сознании ряда гуманитариев синергетика воспринимается как общая теория развития, дающая диалектике математический аппарат или вообще заменяющая ее. Другие «гуманитарии» пытаются философски обосновать синергетику через анализ её языка. Чем вносят немалую путаницу в понятия.
Понятие «синергетика» в современном его значении связано, прежде всего, с исследованием физической сущности явления самоорганизации в работе Германа Хакена «Синергетика». Однако этимологический анализ термина «синергетика» указывает на его происхождение от греческого слова sunergeia. По мнению С. С. Хоружия, связь понятий «синергия» и «синергетика» не случайна. Несмотря на то, что Г. Хакен и его последователи не пользуются понятием sunergeia, «… явления и процессы, изучаемые в синергетике, имеют свойства, характеризуемые синергией».
В целях реконструкции концепта синергии, неявно заключенного в синергетике, С. С. Хоружий обращается к восточно-христианской мысли. «Синергия – одно из ключевых понятий восточно-христианской духовности и мировидения. Это понятие рождается в греческой патристике и раннехристианской аскетике и обладает особою природой, в которой соединяются богословское и практическое, то есть опытное и антропологическое, измерения»[12].
Руководясь концептом синергии, сформированным на материале богословия и антропологии, С. С. Хоружий обращается к синергетическим теориям для обнаружения в них чего-то, подобного синергии. Он включает в сферу синергии в синергетике те теории, в которых исследуется согласованное, когерентное действие двух разных видов или потоков энергии, принадлежащих разным источникам.
Все эти рассуждения типичный случай омонимического спутывания понятий, следствие перенесения понятия из одной сферы в другую, без учета различий категориального статуса понятия в этих сферах.
Синергия как универсальная парадигма являет собой тенденцию отождествления названия науки о самоорганизации с объектом ее исследования, с самим явлением самоорганизации. Неизбежно возникает вопрос о категориальном статусе самоорганизации. Если считать синергетику наукой о самоорганизации, то подмена «самоорганизации» понятием «синергия» ведет к утрате синергетикой предмета исследования.
Обстоятельный анализ категориального статуса понятий теории самоорганизации дается А. П. Руденко[13]. Автор теории саморазвития открытых каталитических систем разработал свою теорию самоорганизации на материале современной химии.
Для представителей физико-математических наук химическая теория ассоциируется с квантово-механическим объяснением химической связи. Однако квантовой химией не исчерпываются достижения современной химической науки. Химия эволюционного катализа располагает весьма многообразным фактическим материалом самоорганизации неравновесных систем, возникновение которой квантовая механика не в состоянии объяснить.
Исследования в области химической кинетики и катализа начала XX века были связаны с открытием многостадийного механизма реально протекающих химических процессов, пониманием каталитической роли примесей, стенок лабораторной посуды в превращениях вещества.
Обобщив результаты этих исследований, В. И. Кузнецов пришел к выводу, что все химические реакции являются каталитическими[14]. Кроме того, было экспериментально установлено, что катализатор необратимо меняется в химическом процессе, теряя, снижая или увеличивая свою активность. Эти факты фальсифицировали классическую теорию катализа.
В классических теориях катализа, физических или химических, катализатор понимается как организация вещества, не меняющаяся в химическом процессе, хотя и принимающая участие во взаимодействии. Неизменность катализатора якобы подтверждалась фактами, а по существу абсолютизировалась. Физико-химический анализ классической науки просто не позволял обнаружить изменения катализатора. Обычно точность научных измерений соответствует тому уровню, который теория может объяснить.
В неклассической теории катализа принимается и объясняется факт изменения катализатора, например в теории активных ансамблей Н. И. Кобозева катализатор понимается как энергетическая ловушка – агграватор, поглощающий энергию реакции. По мере усложнения катализатора его активность возрастает по экспоненциальному закону[15].
Изменения катализатора энергетически связаны с превращением вещества, стабилизируются энергией реакции (стационарный режим). Вне химической реакции катализатор не существует. Точно так же и определенный механизм химического реагирования связан с определенным катализатором.
Исследование изменений катализатора, сопряженных с энергией базисной реакции, и последующего перехода катализатора к стационарному состоянию в некоторых определенных условиях позволило утверждать, что химический процесс фактически сам для себя создает условия протекания[16].
Катализатор – это не особый класс химических веществ, а функция химического вещества в процессе. Таким образом, катализатор и реакция, протекающая при его участии, может быть понята как единая открытая каталитическая система – качественно новая форма существования вещества.
Анализируя многообразные факты саморазвития химического вещества, наблюдаемые в реальных каталитических актах, А. П. Руденко разработал теорию саморазвития открытых элементарных каталитических систем. Его исследования были связаны с качественным изменением оснований химической науки. Новой, неклассической химией стала химия эволюционного катализа, изучающая условия и закономерности химической эволюции вещества.
Элементарная открытая каталитическая система – это целостный, неделимый в функциональном отношении объект, кинетический континуум. Каталитическая система открытая, так как условием ее существования является непрерывный обмен веществ и энергии с окружающей средой. Деструктивный процесс поступающих извне веществ, осуществляемый системой, поддерживает ее организацию и способствует изменениям.
Элементарная открытая каталитическая система – временное образование, поскольку существует за счет работы химического процесса против сил теплового равновесия.
Элементарный химический состав и химическое строение сами по себе не позволяют охарактеризовать поведение кинетического континуума, если они не связаны с эволюционно значимыми изменениями системы – изменениями ее каталитической активности[17]. Для химии эволюционного катализа особенно важны факты многократного изменения природы катализаторов, связанные с изменением каталитических свойств.
Основной закон химической эволюции, по мнению А. П. Руденко, связывает вероятность последовательных изменений каталитических систем с прогрессивностью эволюционных изменений. Теория саморазвития открытых каталитических систем исследует возможность, направленность эволюционных изменений, а также пределы и основные этапы химической эволюции.
Этапы эволюционных изменений ограничиваются пределами развития каталитических систем. А. П. Руденко выявляет пределы саморазвития, анализируя физико-химические формы проявления основного закона эволюции в конкретных условиях осуществления эволюционного процесса. Всего он обнаруживает три предела развития: вероятностный и два кинетических[18]. Его анализ позволяет обосновать возможность существования определенных этапов химической эволюции и предсказать последовательность смены этих этапов. Преодоление пределов саморазвития каталитических систем сопровождается качественными изменениями их организации и функций, появлением новых эволюционно значимых характеристик.
Он предсказывает существование общего предела саморазвития открытых каталитических систем, преодолевая который химическая эволюция дает начало биологической эволюции. В результате преодоления общего предела саморазвития (второй кинетический, концентрационный предел) у эволюционирующей системы появляется свойство точной пространственной редупликации сложных открытых каталитических систем. Химическая система превращается в живую систему. Жизнь – это способная к самовоспроизведению открытая система. Этим качеством самоорганизация живой системы отличается от самоорганизации открытой химической системы.
По мнению А. П. Руденко, теория саморазвития элементарных открытых каталитических систем дает ценный в научном отношении материал проявления простейших, фундаментальных принципов самоорганизации на химическом уровне материального взаимодействия, что может быть важным вкладом в разработку общей теории самоорганизации.
Ученый предлагает различать два типа самоорганизации: континуальную и когерентную. Самоорганизация элементарной открытой каталитической системы совершается по континуальному типу. Название типа самоорганизации происходит от понятия «кинетический континуум». Главным условием самоорганизации данного типа является неравновесность. Источником самоорганизации является полезная работа против равновесия, совершаемая за счет обмена веществ и энергии открытой системы.
Когерентный тип самоорганизации исследовал Г. Хакен. Когерентность означает кооперированное взаимодействие в макросистеме. Предполагая, что данный тип самоорганизации универсален, Г. Хакен называет теорию самоорганизации синергетикой. Однако и теория диссипативных структур, и синергетика не исследуют континуальный тип самоорганизации, тем более саморазвитие континуальной самоорганизации. Следовательно, ни теория диссипативных структур, ни синергетика не являются универсальными теориями самоорганизации. Таково мнение А. П. Руденко. Независимо от А. П. Руденко к аналогичному выводу пришел В. Эбелинг. Он утверждает, что самоорганизация когерентного типа «не является универсальным свойством материи, а существует лишь при особых внутренних и внешних условиях; вместе с тем это свойство не связано с каким-то особым классом веществ»[19]. Самоорганизация структур возможна в условиях, когда отдача энтропии превысит некоторое критическое значение.
Преимущества континуальной теории самоорганизации очевидны. А. П. Руденко не только объясняет существование элементарной, в функциональном отношении неделимой, открытой системы – кинетического континуума, но разрабатывает математический аппарат теории саморазвития элементарных открытых каталитических систем, количественно характеризуя прогрессивную химическую эволюцию вплоть до возникновения жизни. Таким образом, теория А. П. Руденко в отличие от синергетики Г. Хакена включает не только континуальный тип самоорганизации, но и когерентный, является действительно общей теорией.
Источником терминологической путаницы в области понимания самоорганизации у представителей социально-гуманитарных наук, а также математических школ в области синергетики, по мнению А. П. Руденко, является абстрагирование от физической сущности процессов организации и самоорганизации. Вследствие этого самоорганизацией называют любые процессы упорядочения элементов системы, протекающие самопроизвольно.
Фактический материал современной химии позволяет выделить два типа объектов: с равновесной и неравновесной организацией. Объекты с равновесной организацией были предметом классической химии. Классическая химия абсолютизировала дискретные формы бытия химического вещества. Некоторые из этих форм имеют молекулярное строение, другие являются комплексными соединениями, сэндвичевыми соединениями и прочее, но все они стабильны во времени. Стабильность этих веществ не безусловная, а относительная. Условием их неизменности является постоянство температуры. Кристаллическая форма вещества также является объектом с равновесной организацией. Квантовая механика объясняет стабильность организации системы ядер и электронов. Равновесное упорядочение некоторой системы может быть получено экспериментально в ходе самопроизвольно протекающего процесса, стремящегося к равновесию и сопровождающегося выделением энергии.
Объекты с неравновесной организацией – это, например, элементарные открытые каталитические системы – предмет химии эволюционного катализа. Эти системы поддерживают свою организацию в стационарном состоянии за счет обмена веществ и энергии с окружающей средой.
А. П. Руденко предлагает термином «самоорганизация» обозначить неравновесное упорядочение, а термином «организация» упорядочение равновесного типа. Эти типы упорядочения имеют общие свойства, которые, как правило, ошибочно приписывают всем самоорганизующимся системам. Ошибок и терминологической путаницы можно избежать, если ясно понимать физические основы самоорганизации[20].
Самоорганизация как неравновесное упорядочение является всеобщим условием существования любых материальных систем. А. П. Руденко обобщил исследования процессов самоорганизации открытых химических систем. Исследование биологических систем в XX веке под термодинамическим углом зрения позволило понять, что они существуют, поддерживают организацию процессов, называемых жизнью, благодаря обмену веществ и энергии с окружающей средой. Карл Маркс в «Капитале» характеризует труд как «всеобщее условие обмена веществ между человеком и природой, вечное естественное условие человеческой жизни, и потому он не зависим от какой бы то ни было формы этой жизни, а, напротив, одинаково общ всем её общественным формам…»[21].
Наука оперирует понятиями «открытая система», «закрытая система», онтологизирует данные абстракции. Но могут ли действительно существовать закрытые системы? Могут ли быть объекты, чье существование ничем не обусловлено, могут ли быть не взаимодействующие формы бытия? Очевидно, что закрытая система – это конструкция познающего разума, характерная для классической науки. В действительности вне взаимодействия формы материального бытия – вещи – существовать не могут, и в этом смысле они всегда открыты.
В материальном взаимодействии вещи не только существуют, но и возникают. Любая вещь, возникнув, формирует обратную связь, превращая условия генезиса в условия своего существования, тем самым осуществляется процесс самоорганизации вещи как системы. Это общий принцип самоорганизации систем.
Однако известно, где имеет место процесс превращения вещества и энергии, там действуют законы термодинамики. В качественной формулировке первый закон утверждает, что энергия не может быть создана или уничтожена, она переходит из одной формы в другую. Второй закон говорит о невозможности существования вечного двигателя второго рода, то есть ни одна форма бытия не может осуществлять работу за счет теплоты окружающей среды. Не означает ли это, что только термодинамика может объяснить как из хаоса рождается порядок? Термодинамика биологических процессов, биофизика казалось бы тому лучшее подтверждение.
Термодинамический подход не учитывает не только специфику материальных систем, но и специфику вещества и энергии, посредством которых системы взаимодействуют. Не существует универсального вещества и энергии, которые можно было использовать любым системам. Самоорганизация системы требует вполне определенных форм вещества и энергии. Таким образом, необходимое для существования вещество и энергию материальная система берет не просто из окружающей среды, а из другой системы. Строит себя из материала другой системы, разрушая тем самым ее организацию.
Данное обстоятельство обосновывается не только исходя из общих положений о материальном взаимодействии, но и имеет научное подтверждение. Биохимики в XX веке обнаружили химическую асимметрию живого. Биологически активные молекулы имеют определенное пространственное строение. Так, в состав белков живых организмов входят практически исключительно L(+)аминокислоты, а ДНК и РНК построены на основе D(–)углеводов. А это значит, что организмы, содержащие в составе белков аминокислоты, вращающие плоскость поляризованного света влево, не могут употреблять в пищу аминокислоты, вращающие плоскость поляризованного света вправо. Если бы не данное обстоятельство, мы бы уже питались синтетической пищей. В процессе химического синтеза образуется смесь стереоизомеров, разделение которой на отдельные вещества – трудная задача. Ферментативный синтез в организме дает нужный биологически активный стереоизомер.
Если живая система может использовать только организованную форму вещества и энергии, то это же самое имеет место и в других системах. В этом выражается общий принцип самоорганизации систем: любая система, возникнув, воспроизводит условия, породившие ее, превращает их в условия существования. Для живых систем это означает воспроизводство собственной жизни.
Возможно, самопроизвольность процессов, сопровождающихся увеличением энтропии, о чем говорит второй закон термодинамики, относительна, так как обратной стороной этих процессов является особое взаимодействие, связанное с самоорганизацией систем, осуществляемое за счет вещества и энергии, извлекаемое из других систем. Смертью друг друга они живут, жизнью друг друга они умирают. Энергия в этом процессе переходит из одной формы в другую. Тем самым мы имеем не дуализм организации и самоорганизации, о чем пишет А. П. Руденко[22], а процесс самоорганизации в материальном взаимодействии, в котором одна форма бытия превращается в условия существования другой формы бытия.
Исследование самоорганизации живых систем с точки зрения воспроизводства условий существования жизни позволяет глубже понять системный характер живого. В нашем эмпирическом опыте жизни мы имеем дело с многообразием различных форм живого. Но если учесть, что исторически первым делом жизни является воспроизводство самой жизни, то очевидно, что многие формы живых организмов не способны самостоятельно воспроизводить свою материальную жизнь без взаимодействия с другими живыми организмами. Самостоятельно существовать могут только продуценты органического вещества в биосфере – автотрофы. Следовательно, система живого – это не отдельный организм, а биосфера.
Разумная форма жизни – это не отдельный человек, а система общественного производства материальной жизни. В письме к Л. Кугельману К. Маркс, разъясняя суть закона стоимости, писал: «Всякий ребенок знает, что каждая нация погибла бы, если бы она приостановила работу не то что на год, а хотя бы на несколько недель. Точно так же известно всем, что для соответствующих различным массам потребностей масс продуктов требуются различные и количественно определенные массы общественного совокупного труда. Очевидно само собой, что эта необходимость распределения общественного труда в определённых пропорциях никоим образом не может быть уничтожена определенной формой общественного производства, – измениться может лишь форма ее проявления. Законы природы вообще не могут быть уничтожены»[23].
Такие понятия, как «биосфера», «общественное производство материальной жизни», обозначают системы, целостность которых нам непосредственно не дана и научное понимание ее требует особого методологического подхода. Теории самоорганизации отводится сегодня ведущая роль в исследовании систем органической целостности.
Однако распространение идей термодинамики неравновесных систем, а также синергетики на биологические и социальные объекты позволило обнаружить ограниченность в целом термодинамического подхода, а следовательно, и ограниченность термодинамического понимания самоорганизации.
Энтропийные изменения (принцип П. Гленсдорфа и И. Пригожина) не позволяют охарактеризовать направленность эволюционных изменений биологических системам, а также недостаточны для исследования биохимических процессов. Например, «поглощение кислорода на единицу массы, которое может служить мерой интенсивности метаболических процессов, у инфузорий (парамеций) такое же, как и у собаки», «механическая работа совершается человеком или лошадью с КПД всего 20 % от энергии поглощаемых пищевых продуктов, и ясно, что не эта достаточно низкая величина определила высокое эволюционное положение этих организмов»[24].
Объяснить организацию, упорядоченность биологических систем в понятиях современной термодинамики будь то энтропия или отрицательная энтропия невозможно, так как самоорганизация живого подчиняется иным законам природы, не редуцируемым к законам термодинамики. Если не учитывать качественных особенностей упорядоченности систем в различных формах материального взаимодействия, неизбежны ошибки.
Системная организация живого организма определяется биологическими законами развития, детерминирующими структурную организацию живого, обмен веществ со всеми его химическими особенностями. Эволюционное развитие организма не зависит от того, каким коэффициентом полезного действия обладают его метаболические процессы. Достаточно, чтобы они обеспечили его выживание в конкретных условиях существования. Эволюционное совершенство органической системы определяется степенью адаптации к условиям среды обитания: выживание в борьбе за существование и способность размножаться. Эти качества оцениваются не термодинамическими критериями, а биологическими.
Обмен вещества и энергии в процессах материального взаимодействия – это всего лишь вечное естественное условие существования любых материальных систем. Если с этих позиций объяснять специфическую организацию системы, отношения ее образующие и их изменения во времени, значит, выдавать условия за основу, что и есть источник многих ошибок.
К. Маркс в «Капитале», анализируя труд как процесс взаимодействия человека с природой, как условие человеческого существования в природе, особо отмечал, что «как по вкусу пшеницы невозможно узнать, кто её возделывал, так же по этому процессу труда не видно, при каких условиях он происходит: под жестокой ли плетью надсмотрщика за рабами или под озабоченным взором капиталиста…»[25]. Труд вообще не зависит от тех форм организации общественной жизни, условием существования которых он является. Именно поэтому, формируя понятие о труде, мы имеем полное право абстрагироваться от тех общественных форм, в которых он совершается. Поэтому из труда невозможно объяснить общественный строй определенной исторической эпохи.
К. Маркс основой существования и развития общества считает не труд вообще, а труд в его определенной общественной форме, что выражается понятиями «общественное производство материальной жизни» и «способ производства», – конкретно-исторический тип общественного производства материальной жизни.
Необходимо различать условие и основание материальных систем, а также понимать их единство. Основание – это внутреннее единство, определяющее всё многообразие свойств некоторой формы материального бытия – вещи. Основание получает свое существование только в отношении с другими вещами, от которых оно зависит. Эти вещи – есть нечто внешнее по отношению к основанию, а потому есть условия[26].
Георг Гегель, исследуя диалектику «условия – обусловленного», характеризует условие, прежде всего, как непосредственное наличное бытие. Оно также есть положенное – наличное бытие, соотнесенное с иным, с чем-то, что есть основание. В этом качестве наличное бытие теряет свою безразличную основанию непосредственность и становится его моментом. Условие есть предпосылка основания, оно нечто такое, что должно стать содержанием, материалом основания[27].
Целостность вещи как её отношение с самой собой (основание) не непосредственно, а опосредовано отношениями с другими вещами (условиями). Это значит, что основание есть конкретное субстанциальное единство вещи, формирующееся и сохраняющееся в ее многообразных отношениях с другими вещами.
То, что в науке называется открытой системой, обменом веществ и энергией на языке философии, выражается принципом детерминизма, учением об универсальной обусловленности и всеобщей, закономерной связи всех форм материального бытия. В материальном взаимодействии любая вещь есть одновременно и условие существования другой вещи и основание своего собственного существования. Материальное взаимодействие – есть отношение обусловленности и обоснованности[28].
Из сказанного ясно, что понятие «самоорганизация» может обозначать два различных отношения материального взаимодействия: отношение обусловленности и обоснованности. В теориях динамических систем самоорганизация понимается в аспекте обусловленности, так как акцент делается на открытом характере систем и подчинении их законам термодинамики.
В теории А. П. Руденко, несмотря на предпринятый категориальный анализ самоорганизации, анализ особенностей континуальной и когерентной самоорганизации, а также организации и самоорганизации, самоорганизация понимается только в аспекте отношений обусловленности. Это очевидно, так как степень самоорганизации системы он однозначно связывает с термодинамическими и кинетическими характеристиками процесса, в частности с коэффициентом полезного использования энергии, освобождаемой в процессе обмена. «КПД базисной реакции возрастает вместе с ростом самоорганизации системы и скорость этого роста выше в прогрессивной эволюции, чем в регрессивной…»[29].
К. Маркс в работе «Экономические рукописи 1857-1859 годов», исследуя систему экономических отношений буржуазного общества, обнаружил, что каждое отношение предполагает другое в буржуазно-экономической форме, поэтому каждое положенное есть вместе с тем и предпосылка. Из чего он делает вывод, что «это имеет место в любой органической системе. Сама эта органическая система как совокупное целое имеет свои предпосылки, и ее развитие в направлении целостности состоит именно в том, чтобы подчинить себе все элементы общества или создать из него еще недостающие ей органы. Таким путем система в ходе исторического развития превращается в целостность. Становление системы такой целостностью образует момент ее, системы, процесса, ее развития[30]». К. Маркс, хотя и не использовал понятие «самоорганизация», но из сказанного им вполне можно сделать вывод, что самоорганизация – это процесс развития системной целостности.
В теориях самоорганизации порядок возникает из хаоса, неупорядоченное состояние превращается в организованное состояние. Но при этом процесс развития упорядоченного состояния не исследуется. Наблюдая, например, возникновение ячеек Бенара или когерентного излучения лазера, исследователи ничего не говорят о последующих трансформациях образующихся структур при еще большем рассеянии входящей в систему энергии. Отсюда и одностороннее понимание самоорганизации.
Очевидно, самоорганизация как развитие целостности системы явно обнаруживается в социальных процессах. Исследование самоорганизации социальных системах позволяет правильно понять общие характеристики самоорганизации биологических, химических и иных систем, но не наоборот. Самоорганизация – это процесс развития целостности системы в материальном взаимодействии. Так как взаимодействие есть единство отношений обусловленности и обоснованности, то самоорганизация есть развитие субстанциального единства системы в процессе превращения условий ее генезиса в условия существования. Разработка вопроса о категориальном статусе понятия «самоорганизация» должна считаться с данным положением.
Глава 2. Теория сложности о современных образовательных системах
Ключевые моменты теории сложности. Человеческая цивилизация в XXI веке вступила в эпоху экспоненциально растущей сложности, выражающейся в усилении режима турбулентности, неопределенности, и возникновения новых глобальных рисков. При этом нужно отметить, что происходящий рост сложности и неопределенности при отсутствии классически понимаемой предсказуемости является следствием всеобщего процесса социально-технологического развития, а рост сложности, множественности, разнообразия – это ключевой принцип восходящей эволюционной спирали[31].
Появление теории хаоса и сложности в конце прошлого века[32] создало возможности для более глубокого понимания турбулентных процессов развития природы и общества. Приняв во внимание огромное разнообразие дисциплин, в которых эти возможности были использованы (физика, химия, биология, организационная теория, психология, образование, медицина), можно оценить трудность попыток найти последовательность и язык, использующийся при описании сложных динамических процессов. В контексте понимания этих процессов было несколько серьезных дискуссий о терминологии, которые привели к осознанию необходимости упорядочения относительно определений в области теории сложности.
Теория сложности, разработанная в основном в области физики, биологии, химии и экономики, возникла в некотором смысле из теории хаоса, указав на чувствительность явлений к начальным условиям, которые могут привести к неожиданным и случайным последствиям. Теория хаоса предполагает, что даже очень небольшая степень неопределенности относительно начального условия может расти и вызывать значительные колебания в конкретном процессе. Теория сложности также разделяет представления теории хаоса о целостности, внимании к взаимодействию систем с более крупными системами или средами и отношениям между их составляющими элементами в отличие от редукционистских подходов классической науки.
Теория сложности описывает процессы адаптации, эволюции и развития. Это касается окружающей среды, организаций и систем, которые являются сложными в том смысле, что очень большое количество составляющих их элементов (или агентов) связаны и взаимодействуют друг с другом многими способами. Какой бы ни была природа этих составляющих, система характеризуется постоянной организацией и реорганизацией этих составляющих в более крупные структуры через столкновения, взаимные приспособления и соперничество. Таким образом, молекулы будут образовывать клетки, нейроны – формировать мозги, виды – экосистемы, потребители и корпорации – экономику и так далее. На каждом уровне появятся новые структуры, формирующие новые взаимодействия. Динамика сложных систем по своей природе имеет трансформационный характер.
Одним из наиболее важных понятий теории сложности является понятие «возникновение», которое подразумевает, учитывая достаточную степень сложности в конкретной среде, появление новых и в некоторой степени неожиданных свойств и характеристик. Целое становится, в самом реальном смысле, больше, чем сумма его частей, поскольку возникающие свойства не содержатся или не могут быть предсказанными из сущности составляющих элементов или агентов. Как только система достигает определенного критического уровня сложности, происходит фазовый переход, который делает возможным возникновение новых свойств. Определенный критический уровень разнообразия и сложности может быть достигнут для устойчивого автокаталитического состояния, то есть для поддержания собственного развития системы в определенном направлении. Эта модель позиционирует фазовый переход как основной этап возрастающей сложности, но конкретные детали этого этапа перехода (когда и как это происходит, какие свойства возникают) зависят от конкретных контекстуальных факторов и, вероятно, являются уникальными для этого конкретного контекста.
Многие крупные ученые и философы внесли свой вклад в неизвестную им науку о самоорганизации, не имея четкого представления о том, что они по мере сил пытались выявить законы возникновения. Они пытались решать частные проблемы в определенных сферах познания: как муравьи учатся добывать корм и строить муравейники, почему промышленные комплексы формируются определенными социальными группами, как мозг ребенка учится распознавать лица, как образуются городские кварталы. Общее в этих проблемах то, что сложные системы используют для саморазвития массы относительно «глупых» элементов, а не единственную интеллектуальную «исполнительную власть». Теория сложности отличается от других теорий, которые могут демонстрировать редукционистские тенденции в области исследования и методологии, поскольку предполагает, что динамические взаимодействия и адаптивная ориентация систем позволяет им усложняться. Появляются новые свойства и модели поведения, которые развиваются и меняют старые свойства и модели.
Теория сложности ищет источники и причины изменений в динамической сложности взаимодействий между элементами или агентами, которые составляют определенную среду. Другие теории, ориентированные на редукцию и упрощение в поисках конечной частицы, первосущности, элемента или понятия, которое порождает все другие явления в этой области, безусловно, полезны, когда можно утверждать, что существует такой первичный генеративный источник. Теория сложности принимает существование определенных генеративных элементов в некоторой области, но предполагает, что сфера системного взаимодействия в целом гораздо шире, чем предсказуемо определяется основным генеративным элементом. Теория сложности предполагает, что определяющими являются многообразные взаимодействия между элементами или агентами, которые в той или иной степени ответственны за явления, модели, свойства и поведение системы.
Добавление новых элементов или агентов в конкретную систему умножает количество связей или потенциальных взаимодействий между этими элементами или агентами и, следовательно, количество возможных результатов. Важно понять, что новые свойства и варианты поведения возникают не только из самих элементов, которые составляют систему, но и из множества связей между ними. Линейное добавление новых элементов экспоненциально умножает число связей между этими элементами. Именно в этом переходе от линейного к экспоненциальному порядку и заключается проявление огромной силы сложностной организации.
Очевидным различием между гуманитарными и естественными науками является то, что первым необходимо учитывать разумность агентов систем, которые могут отражать и формулировать стратегии. Это означает необходимость принятия во внимание сознательной интенциональности человека, определяемую средой, которая состоит среди прочего из других сознающих людей. Таким образом, в социальных системах акцент смещается с универсализированной сущности на внимание к контекстуализированной и комплексной целостности, на многофакторные корреляции вместо простой причинности. Теория сложности предполагает, что новые свойства и варианты поведения проявятся из этих корреляций, но важно учитывать и то, что может быть мало телеологически вмененных причинно-следственных связей между известными начальными условиями и новыми возникающими явлениями.
Понятия масштаба и сложности лежат в основе принципа эмерджентности. Новые свойства или варианты поведения появляются, когда достаточное количество составляющих элементов или агентов объединяются, образуя сложное расположение невероятных масштабов. Принцип возникновения все более сложных сетей из составляющих элементов используется для объяснения происхождения жизни и сознания. На каждом уровне сложности появляются новые свойства, требующие для объяснения и понимания новых гипотез, концепций и обобщений.
Теория сложности в целом – это теория изменений, эволюции и адаптации, причем часто через сочетание сотрудничества и конкуренции. Классические прямые причинно-следственные модели, эпистемологические принципы линейности, предсказуемости и редукционизма, атомистический, аналитический и фрагментарный подходы к пониманию явлений сменяются органическими, нелинейными и целостными подходами, в которых важны отношения внутри взаимосвязанных сетей[33]. Некоторые из постулатов теории сложности не являются принципиально новыми, но объединение нескольких ключевых моментов в более или менее едином целом придает этой теории привлекательность и импульс для развития.
Теория сложности определяется дискурсом «парадигмы сложностности» (Э. Морен)[34], ориентированным на процесс мышления в различиях при сохранении их перцептивно-коммуникативной связанности и системно-сетевой гетерогенности. Данный дискурс предполагает переосмысление накопленного ранее классического и неклассического опыта познания и социотехнического проектирования новых реальностей, возможных онтологий и цифровых миров. Это переосмысление должно опираться на принцип преемственности, на некий обобщенный принцип соответствия между новыми и предшествующим ему методологическими подходами, ориентированными в первую очередь на нередукционистски осмысленные концепты системы и сети, главная особенность которых состоит в их междисциплинарных и трансдисциплинарных притязаниях.
Указанная особенность дает основание некоторым авторам (например, Ф. Капре) некритически, нерефлексивно пользоваться гибридным системно-сетевым языком для «построения рамок, которые интегрируют биологические, когнитивные и социальные измерения жизни», подчеркивая при этом, что их «цель не только предложить унифицированный взгляд на жизнь, разум и общество, но также развить когерентный, системный (systemic) подход к некоторым критически важным проблемам нашего времени»[35]. Ф. Капра отмечает далее, что его подход имеет истоком теорию сложности (complexity theory). Здесь с Капрой можно было бы согласиться в том случае, если бы была уверенность, что такая «теория всего» в принципе возможна. Однако предпочтительней мыслить системную и сетевую парадигму как некий гетерогенный симбиоз в рамках более общей постнеклассически ориентированной парадигмы сложностности.
Сложные адаптивные системы воспринимают внешние влияния окружающей среды, а затем вносят свои коррективы, чтобы успешно выжить в этих изменениях внешней среды. Процессы, которые способствуют такой адаптации, включают самоорганизацию и автокатализ, где катализатор изменений находится в самой системе, которая выступает в кооперативной целостности с окружающей его средой. Когда самоорганизация эффективна, эта система характеризуется адаптивностью, открытостью, обучаемостью, коммуникативностью и усложнением. Самоорганизованные изменения и появление различных сложных адаптивных систем происходит в непредсказуемых нелинейных средах через автокатализ, сетевые отношения, дифференциацию, коэволюцию, обратные связи и распределенный порядок[36].
Самоорганизация дает системе в целом и ее составным элементам возможность выживания путем увеличения дифференциации, так как они становятся непохожими на другие системы, и, таким образом, их уникальность обеспечивает им нишу в мире и способствует выживанию. В конкурентной борьбе эта уникальность, хотя и вынужденная, дает некоторые гарантии выживания. Нужно при этом учитывать, что чрезмерное отличие, как и чрезмерное сходство, может угрожать системе. Поэтому требуется найти свою особую нишу для выживания, будучи как похожим, так и отличным от других, хотя это довольно сложно. В этом проявляется частично антиномическая природа некоторых аспектов теории сложности: сотрудничество наряду с конкуренцией, сходство вместе с различием, индивидуальность в коллективности, связь вместе с разделением, необходимое отклонение с необходимым соответствием, разнообразие с единообразием, частичная предсказуемость с непредсказуемостью.
Но именно таким образом из более низких уровней сложности и начальных форм через обратную связь, рекурсию, автокатализ и самоорганизацию возникают более высокие уровни сложности и дифференцированности неравновесных систем. Творческое развитие требует процесса изменений и, частично определяясь необходимостью выживания, является процессом, характеризующимся сетевым взаимодействием и обратной связью. Эта связность, в свою очередь, требует распределенной системы знаний, которые не сосредоточены в центре управления и контроля (например, кабинет директора или центральный правительственный департамент), а циркулируют по всей системе. Поэтому общение и сотрудничество являются ключевыми элементами теории сложности[37]. Самоорганизация возникает и генерируется изнутри, а не является продуктом внешнего управления.
Сложностные аспекты образовательных систем. Понимание сложности означает, что поведение множества элементов системы не может быть редуцировано к поведению этих элементов в отдельности. Например, можно понять обучение студентов с точки зрения их совместного поведения в классе, в то время как общий климат класса, способствующий обучению, не может быть сведен лишь к обучению или взаимодействию отдельных преподавателей и учащихся. Другими словами, целое больше, чем сумма его частей. Понимание системы подразумевает множество отдельных членов, которые могут взаимодействовать друг с другом как целостный объект. В этом смысле университеты, школы, учебные аудитории являются примерами образовательных систем, и для понимания поведения людей в таких системах нужно анализировать поведение других элементов на том же уровне описания в той же системе.
Современная теория сложности довольно быстро развивалась в различных сферах естествознания, не очень глубоко внедряясь в гуманитарно-социальные науки, за исключением антропологии и экономики. В естественных и гуманитарных науках представлены разнообразные определения сложности, опирающиеся на многообразие характеристик технических и социальных систем. В гуманитарных науках исследуются социальная, эпистемологическая, когнитивная и другие виды сложности. Проникновение сложностного мышления в образовательный дискурс все еще находится на ранней стадии, даже несмотря на то, что некоторые сборники исследований[38] представляют теорию сложности и приводят примеры ее применения к образованию.
Как область исследования образование пока не перешло полностью на сложные подходы динамических систем, в то время как в других дисциплинах, например в психологии и теоретической биологии, динамические подходы в настоящее время в значительной степени интегрированы в программу теоретических и эмпирических исследований. Образовательная деятельность имеет тенденцию к переосмыслению с позиции теории сложности. Можно, например, указать на такие темы, как исследование образования и постмодернизма[39], использование сложности при характеристике политических процессов в образовании[40], последствия для практики сложности смены парадигмы[41], ретроспективных интерпретаций с точки зрения сложности результатов исследований, использующих традиционные исследовательские парадигмы[42].
Хотя эти работы весьма интересны сами по себе, они не имеют концептуальной и методологической специфики, необходимой для целостного осмысления образовательных процессов, таких, например, как появление и изменение порядка, принципы зависимости от начальных условий, а также не говорят о конкретных фактах, пробелах и перспективах эмпирических исследований в образовании. Кроме того, необходимо отметить появление работ, связывающих нелинейную динамику, психологию и педагогику[43], которые объединили новые эмпирические исследования в образовании в контексте перспектив сложности. Тем не менее еще предстоит оценить на теоретическом уровне последствия теории сложности как смены парадигмы в образовании и ее способность решать давние вопросы, на которые традиционные исследовательские парадигмы пока не дали удовлетворительных ответов. Это, например, такие вопросы, как сложность школьной среды и индивидуальные различия учащихся способствуют или препятствуют результатам обучения и создают новые виды связи между исследованиями и практикой.
В настоящее время сложно представить, как можно рассуждать об изменениях в образовании, не говоря о появлении радикальной новизны в системном поведении и поиске истоков такой новизны. Система образования представляет собой сложную социальную конструкцию, имеющую склонность к спонтанным преобразованиям, которые могут произойти даже без каких-либо теоретически обоснованных внешних реформационных влияний. Выявление таких склонностей представляет как теоретический, так и практический интерес для сферы образования, потому что это поможет понять, почему изменения происходят или терпят неудачу. Эти знания могут, в свою очередь, поместить результаты существующих исследований в более четкую перспективу.
Перспектива сложности способствует формированию новых взглядов на системное поведение с точки зрения процессов, через которые системы проходят и сохраняют свою целостность в продолжающейся взаимосвязи с их составляющими. Для сферы образования эта перспектива уникальна еще и тем, что обосновывается философскими (Морен) и психологическими (Выготский) исследованиями, а не только достижениями в математике, физике и химии (например, Бак, Пригожин и Стенгерс, Том и др.), кибернетике (Эшби, Винер) или антропологии (Бейтсон), как это было ранее принято в распространении теории сложности. Можно указать и на работы некоторых авторов настоящей монографии, например Г. Илларионова, рассматривающего феномен игры как сложную систему, в различных формах встроенную во многие социальные практики и институты. Проанализировав контекстуальные и трансформирующие аспекты детской игры, можно также отметить сложные отношения отдельных игровых эпизодов с достижением результатов, порождаемых игровой деятельностью. Игра – это средство, с помощью которого дети приобретают свои адаптивные навыки во взаимодействии с внешней окружающей средой, и связь между результатами развития игрока и отдельными игровыми эпизодами также актуализирует роль сложностного подхода.
Кроме того, нужно указать на важное методологическое значение сложностного подхода в расширении наших знаний о поведении людей в образовательном процессе, который происходит, как правило, в течение длительного периода времени. Этот акцент на изменения в системном поведении с течением времени указывает на весьма важный аспект причинно-следственных связей в образовании, выявляя, в какой степени поведение может быть понято с точки зрения его собственного предыдущего проявления. Сложные динамические системные подходы теории сложности основаны на широком и разнообразном применении математических моделей. Одними из наиболее известных являются модели теории катастроф, формулировка разрывных изменений, основанная на множествах предикторов, которые моделируют условия в детерминированных и стохастических формах. Применимость теории катастроф в исследованиях образовательных систем связана с использованием представлений нелинейной динамики в социальных и поведенческих науках. Важно отметить, что методы моделирования редко используются в исследованиях образовательных систем, в то время как они особенно полезны для решения вопросов об эволюции и динамической сложности отношений между переменными, относящимися к результатам обучения. Математические и компьютерные модели помогают выявить сложные взаимодействия, которые порождают образовательные системы в контексте глобальных тенденций и позволяют исследовать более сложные причинно-следственные связи, чем те, которые обычно фиксируются в исследованиях с использованием традиционных линейных методов.
Укажем и на такой сложностный аспект систем образования, как сетевой характер некоторых образовательных взаимодействий. Основной интерес представляет взгляд на эти взаимодействия как на сети агентов, которые делятся опытом работы. Например, учащиеся и преподаватели в конкретном учебном заведении или неформальные лидеры в школьном сообществе могут составить соответствующую сеть. Сетевой анализ опирается на математическую теории графов и имеет определенную терминологию в описании рассматриваемых систем, связанную с различными уровнями сети. Значит, это весьма полезный подход для обеспечения эмпирической основы исследований организации образовательных систем.
При рассмотрении процессов совместного обучения выявляется, что группы учащихся и преподавателей при определенных обстоятельствах ведут себя как сложные динамические системы, управляемые некоторыми принципами самоорганизации, выявление которых важно для теории образования относительно таких длящихся явлений, как обучение и творчество. Упорядоченные наблюдения в течение длительного периода времени позволяют обнаружить некоторые параметры динамических процессов в образовании, которые часто остаются скрытыми. Нелинейная динамика и теория самоорганизации могут быть применены для объяснения психологической нестабильности в образовательных учреждениях и, таким образом, связать психологию и возрастную физиологию в рамках теории сложности.
В целом можно считать, что указанные методологические нововведения, которые специально разработаны для анализа процессов устойчивости и трансформации в образовательных системах, демонстрируют, как сложностные подходы могут быть использованы для анализа реальных данных, собранных в конкретных образовательных условиях. Эти подходы иллюстрируют потенциал теории сложности и представление нового взгляда на некоторые старые и новые проблемы в образовании, а также помогают обеспечить новые интересы и приоритеты в сфере образования как сложной динамической системы, стимулировать порождение новых вопросов об образовательных процессах и их эффективности. Таким образом, можно попытаться представить системную перспективу междисциплинарных исследований в области образования, которая будет учитывать сложности образовательного контекста, масштабируемость и устойчивость инноваций в этой сфере.
Системная перспектива исследований образования требует привлечения системы вопросов, которая является многоуровневой, рекурсивной, саморефлексивной и контекстуальной. Этот многомерный подход должен включать в себя динамическое взаимодействие между контекстами, запросами и способами исследования, то есть то, что Э. Морен и некоторые отечественные философы называют «сложностным мышлением о сложности». Опираясь на представления Э. Морена о сложной мысли и методе, этот подход выступает за более сложное понимание исследований образования как системы рекурсивного поиска. От вопросов, которые мы задаем, к методам, которые наша способность решать проблемы образования требует системы исследований, которая включает в себя исследования и инновации в разных контекстах.
Применение теории сложности в образовании. Теория сложности дает возможность для переосмысления многих образовательных тем, которые были относительно мало артикулированы в современной ситуации тотального контроля всех уровней образования, регламентации его содержания, подкрепленной системами оценок с постоянным наблюдением за производительностью и экономически понимаемой эффективностью образовательной деятельности. Теория сложности переопределяет сами основы образования, критически переосмысливая ценности контролируемого и контролирующего предметного образования и становление открытых, междисциплинарных и конструктивистских учебных программ на проективной основе. Кроме того, теория сложности предполагает восходящее развитие и изменения в процессе принятия решений в сфере образования, переориентацию на конвергенцию интересов всех участников образовательной деятельности, отказ от строго линейного учебного программирования и движение к нелинейному самообучению. Теория сложности демонстрирует некоторые элементы «хорошей» теории: экономность, оперативность, внутренняя согласованность условий, концептуальность, продуктивность, способность порождать исследовательские проекты и предложить методологические основания исследования. Осветив ключевые элементы этой теории в некоторых аспектах образования как сложной системы, укажем проблемы применения теории сложности в образовании.
1. Возникает вопрос о том, насколько нова сама теория сложности и не является ли она современным вариантом теорий структурной и интеракционистской социологии, хотя и примененным на более широком поле. Является ли сложность образования просто утверждением очевидного? Не могли бы несколько «заумные» термины и конструкты теории сложности быть выражены на простом разговорном языке, опирающемся на здравый смысл и повседневный опыт?
2. Насколько полезна теория сложности, которую можно рассматривать как объяснение с ограниченным прогнозирующим потенциалом: она может описать, что произошло и что происходит, но не то, что произойдет, потому что будущее непредсказуемо. Можно ли использовать эту теорию для предписания действий, способствующих изменениям и развитию, например для возникновения самоорганизации в обучении путем поощрения творчества, открытости, разнообразия, ситуаций порядка без контроля, обратной связи и распределенной власти? Насколько хороша самоорганизация, приводящая к разнообразию, ведь она вполне может привести и к потере эффективности и времени, анархии и риску утраты связи между элементами организации и ее ценностями? Почему директора школ должны поддерживать и терпеть риски, если это может привести к неудачам, особенно если будущее неопределенно?
Проблема здесь в том, что переход от существующего к должному в теории сложности – это не только недостаточно обоснованно и логично, но может быть неоправданно рискованно. Наука о сложности не говорит педагогам, что им надо делать в каком-либо предписывающем смысле, «но может дать прямой совет о том, как сосредоточить усилия при подготовке к обучению»[44]. Уменьшает ли это значение теории сложности или просто заставляет определить более четко границы ее применимости? Но приемлемо ли для образования как морально-гуманистического вида деятельности призывать к морально нейтральной теории?
3. Теория сложности опирается на непредсказуемые, нелинейные изменения, которые весьма проблематичны в образовательном контексте, предполагающем ответственность за то, что происходит сейчас и планируется в будущем. Если нельзя предсказать последствия своих действий, как можно нести за них ответственность? И если нельзя предсказать, каким будет результат, насколько это оправдывает менеджеров, планирующих любые реформы в образовании? Ведь если образование является ценностным, гуманистическим и моральным, можно ли придерживается теории, в которой ответственность, гуманизм и мораль так неясны и в которой ценности кажутся непостоянными? Можно пойти дальше и усомниться не только в том, желательна ли самоорганизация, но и в том, действительно ли она работает с теми, кто не готов и не собирается развиваться. Должны ли образовательные организации посвятить себя неопределенному будущему просто на основании теории, должны ли они верить в то, что появится приемлемый порядок, и быть готовыми терпеть потенциальный хаос и неизбежные трудности? Почему теория сложности будет лучше и эффективнее в улучшении образования, чем альтернативные, линейные теории?
4. Теория сложности имеет недостатки преднамеренной избыточности, приводящей к неэффективности; неконтролируемости вследствие отсутствия авторитета; непонятности, поскольку причинность является разнонаправленной; длительности, поскольку развитие сложных систем требуют времени. Эти особенности подчеркиваются теми, кто ищет эффективность, контроль, понятность и немедленные решения. Действительно, если будущее неопределенно, а результаты нелинейны, то почему деньги и усилия должны быть потрачены на образование, если они не гарантируют быстрое улучшение результатов?
5. Теория сложности включает глубоко укоренившийся прагматизм, оправданный эгоистичным выживанием и предполагающий, что правильно лишь то, что работает на его обеспечение. Но является ли это достаточным в качестве важнейшего требования теории образования?
6. Как уже было упомянуто, существует несколько антиномий теории сложности, хотя большинство ее центральных элементов взаимно усиливают друг друга. Можно также добавить вопрос, есть ли эпистемологическое противоречие в основе теории сложности – в противостоянии непредсказуемости закономерному характеру самоорганизации, обратной связи, коэволюции; регулярности и неизбежности неопределенности и нелинейности. Если теория сложности предписывает и предсказывает будущее, то это неубедительно, поскольку она подрывает свои собственные принципы непредсказуемости, но если она не предписывает и не предсказывает будущее, то она слаба теоретически.
Учитывая эти проблемы, можно предположить, что теория сложности пока еще находится в неопределенном положении в осмыслении современного образования. Сыграет ли она определенную роль в теории и практике образования или проявит себя больше в естественных науках, зависит от того, станет ли теория сложности полезным практическим инструментом для понимания и развития образования. Многие проблемы и элементы сложности являются повседневными предметами современной образовательной практики: распределенный контроль, самоорганизация и развитие, связь и общение, креативность и открытость, отношения и динамические системы, непредсказуемость и нелинейность, обратная связь и обучение для развития, избыточность и разнообразие, коллективность и связанность, постоянное развитие и адаптация, социальное конструирование знаний.
Особо следует выделить проблему обеспечения рефлексии и целостности учащихся, погруженных в цифровую и гибридную реальность, которая может привести к следующим негативным последствиям:
• разрушение целостности[45] личности, клиповое, слайдовое мышление и др.;
• деформация потребностно-мотивационной сферы, примитивизация ценностных ориентаций;
• блокировка рефлексии и критического анализа поступающей информации;
• снижение креативности;
• открытость к манипулятивным воздействиям, формирование повышенной конформности, кибербуллинг, провоцирование асоциальных форм поведения и др.;
• неосознаваемое повышение уровня риска принимаемых решений;
• деформация коммуникативных процессов, блокировка эмпатии;
• разрушение традиционных механизмов идентификации;
• формирование зависимости от цифровой реальности, отрыв от естественной социальной реальности, погружение в виртуальную реальность, интернет-аддикция и др.
Комплексные последствия от этих угроз могут носить необратимый характер и привести к потере субъектности, единства Я, к деформации базовых характеристик субъектов: целеустремленности, рефлексивности, коммуникативности, способности к развитию. Анализ трендов последствий цифровизации не дает убедительных оснований для положительного ответа на этот вопрос. Как следствие, актуальна проблема – как помочь человеку не потерять целостность своего Я, не потерять свою субъектность. Помочь может среда, в которую погружен человек, при ее организации на основе идей сложностного подхода. Фактически речь должна идти об организации единства знания, в котором отражен во всех своих проявлениях человек, включая и его субъективные аспекты.
Лавинообразно нарастающие объемы хранимой и доступной человеку информации в современном мире входят в противоречие с исторически сложившимися традиционными механизмами поиска необходимой информации и знаний. Современные поисковые и навигационные системы робко идут навстречу к пользователю с возможностями настройки на его контекст, на его потребности. Как правило, они предлагают определенные формализованные правила коммуникации, которые деформируют сложившуюся у пользователя персональную культуру мышления, гарантируя взамен соответствие представленной информации запросу, а не потребностям пользователя. Один из важных шагов на пути решения этой проблемы связан с рассмотрением организации активных знаний в саморазвивающихся рефлексивно-активных средах[46], которые предполагают соотнесенность активных знаний с активными моделями творцов знаний, реализованными в единой среде цифровой реальности.
Сложность образовательной среды обусловлена изобилием различных ее составляющих, к которым относятся учащиеся, преподаватели, родители, другие заинтересованные члены общества, государство и его отделы образования, экономические структуры и коммерческие организации и т. д. Любое вмешательство в эти относительно устойчивые, но склонные к изменениям сферы может привести к необратимым последствиям. Поэтому любые изменения в образовании, независимо от структурного уровня, являются не столько следствием контролируемых изменений какого-либо одного конкретного фактора, сколько генерированием общего импульса в новом направлении при внимании к максимально большому числу факторов и общему социально-культурному и экономическому контексту. Например, несмотря на серьезные усилия по изменению к лучшему нравственного состояния внутри учебных заведений, общий этос школы существенно не поменяется, пока структура и характер экономики не изменятся таким образом, чтобы обеспечить значимое и социально востребованное трудоустройство для сертифицированных выпускников.
Теория сложности предполагает, что структурные факторы и влияние отдельных личностей даже в совокупности не может полностью детерминировать реформы образования и определенно предсказать их шансы на успех или провал. Крайне затруднительно количественно оценивать значимость какого-либо отдельного фактора, учитывая то, что различные факторы усугубляют или снижают влияние друг друга. Таким образом, чтобы существенно трансформировать образование, требуется вмешательство на всех возможных уровнях, включающих факторы, связанные с государством, экономической политикой, силами и последствиями глобализации. Конечно, необходимо учитывать и факторы, связанные с руководителями и преподавателями учебных организаций, с самими учащимися, их родителями, учебными программами, местным сообществом и так далее.
Но так как теория сложности допускает незначительные влияния или даже их отсутствие между известными начальными условиями и возникающими явлениями, как же узнать, что делать с каждым из этих факторов? Тот факт, что теория сложности имеет мало предсказательной полезности, не отрицает сами результаты исследований в области образования. Например, известно, что обратная связь с учащимися имеет очень мощный положительный эффект на результаты обучения. Поэтому можно с большой уверенностью предсказать, что учащиеся, которые получают отзывы о правильности сделанных ими выводов в процессе обучения, будут учиться более эффективно, чем те, кто этого не получает. Отсутствие прогностической полезности в общей теории сложности не подрывает определенную уверенность в прогнозировании некоторых результатов сложных процессов. Вполне можно с достаточной степенью уверенности прогнозировать улучшение результатов обучения в каждой конкретной области, поэтому можно и предсказать, что агрегация этих изменений, скорее всего, будет положительно изменять и всю сложную адаптивную систему образования.
Другими словами, для изменения инерционного импульса образовательной системы требуется мощное и устойчивое вмешательство на всех возможных ее уровнях, включая даже те факторы, которые кажутся тривиальными, поскольку становление нового набора взаимодействий между новыми факторами может стать самоподдерживающим процессом. И несмотря на то, что теория сложности не способна однозначно предсказать универсальное направление или характер изменений, учитывая описанную многофакторность и действуя последовательно, вполне возможно достигать желаемых положительных результатов путем изменений на каждом составляющем систему образования уровне.
Глава 3. Понятие информации и феномен сложности: количественные и качественные аспекты
Информация представляет собой одно из наиболее парадоксальных общенаучных понятий, ставших объектом философского анализа. Неопределенность его онтологического и теоретико-познавательного содержания раскрывается, в частности, одним из первых исследователей феномена информации, а также связанных с ним явлений и процессов, родоначальником кибернетической науки Н. Винером: «Информация есть не материя и не энергия, а информация»[47]. Данным определением не только ограничивается возможность редукции информационных явлений с помощью описания в терминах материальных и энергетических взаимосвязей, но в то же время утверждается автономность понятия информации, возможность ее самостоятельного рассмотрения. По мнению Н. А. Короткова, этим определением уравнивается логический статус данных понятий[48].
Однако можно ли в полной мере согласиться с общепризнанностью равенства логического статуса данных понятий? Если следовать самой мысли Н. Винера, то можно обратить внимание, что информация периодически попадает в «терминологическую зависимость» от материи: в частности, она может быть интерпретирована как «обозначение содержания, полученного из внешнего мира»[49]. Н. Винер характеризует информацию как нечто существующее в рамках взаимодействия материальных систем и зависящее от характера этого взаимодействия. Следует отметить, что такая линия рассуждений остается характерной и для последующих (отечественных) кибернетических исследований. Так, И. А. Полетаевым информация определяется как «то, что несет на себе след какого-то факта или события, все то, что доставляет нам об этом факте сведения или сообщения»[50].
В целом материалистические концепции информации имеют две тенденции в определении последней. Первая из них – расширение «частного» (чаще всего кибернетического, подразумевающего связь с управлением) значения информации до общенаучного, а порой и философского. Так, например, сторонники так называемой функциональной концепции информации, развивавшейся в советской философии на основе принципов теории отражения, связь с управлением признают имманентным онтологическим свойством информации: «Информация представляет собой действие отражения на аппарат управления и действие аппарата управления на „поведение“ управляемой системы»,[51] – отмечает Б. С. Украинцев. Функциональная модель, таким образом, ограничивает и сферу применимости понятия информации областью кибернетических систем, обладающих определенным уровнем организации, лишь на котором и могут возникнуть информационные процессы.
Второй тенденцией является стремление к рассмотрению информации в качестве стороны и в то же время содержания взаимоотношений материальных систем, приводящее к терминологическим коллизиям. Введение категории отражения для описания информации не приводит к прояснению статуса последней: информация то рассматривается как содержание отражения, то как его результат, то как самостоятельная форма отношения. Особую трудность для данных концепций представляют вопросы реализации информации на уровне человеческого сознания, поскольку предполагают последовательно материалистическое истолкование связи материального и идеального в таковом. Происходит мнимое становление информации в качестве категории философского осмысления действительности с целью объединить разрозненные проявления информации в системах, различающихся по уровню организации. Вводятся такие концепты, как семантическая, интенсиональная и экстенсиональная информация и т. д.
В системе подобных материалистических истолкований информации происходит замещение исследований теоретико-познавательного статуса феномена информации констатацией онтологической специфики определенных уровней отражения. В свете этого совершенно иным образом раскрывается и утверждение Д. И. Дубровского, согласно которому диалектический материализм «исключает» жесткое деление на гносеологию и онтологию[52]. Ригоризм в проведении принципов диалектического материализма относительно проблемы статуса информации приводит не только к ограниченности философских моделей информации, но и к редукции самой философской мысли, к апологетике конкретной материалистической онтологии. Гносеологический аспект информации де-факто остается сокрытым, а основания, которыми мы можем руководствоваться в ее исследованиях, – неясными. Вследствие этого часто происходит отождествление информации и знания: они просто не могут быть адекватно и доказательно разграничены в системе подобных представлений. Наиболее часто встречается понимание знания как «информации об объективной реальности»[53].
Существенный интерес в исследовании теоретико-познавательного статуса информации представляют попытки соотнесения информации с некоторыми гносеологическими понятиями, в частности, сложностью. Одно из возможных направлений интерпретации информации предполагает ее описание в качестве меры организационной сложности. Данная позиция развивается в работах представителей кибернетической эстетики, некоторых авторов – сторонников атрибутивной концепции информации, теоретиков исследований сложности. Но прежде чем перейти к рассмотрению этого соотношения, обратимся к содержательной стороне гносеологических представлений о сложности.
Познание сложности и сложность познания. Использование понятия сложности сопряжено с условиями семантической неопределенности, варьирующейся в зависимости от контекста. Так, если на уровне обыденных практик семантически сближаются понятия сложности и трудности, то на уровне частных исследовательских областей применения происходит выделение и противопоставление отдельных смысловых граней понятия сложности. Теоретический анализ первого случая сближения приводится Э. Далем. Если трудность представляет собой меру затрат усилий, необходимых для выполнения действия, то сложность является объективной мерой абстрактного характера, применяемой для оценки системных образований[54]. Большое значение имеет частный случай проявления полисемантичности данного понятия, описываемый П. Сильерсом на уровне расхождения терминов complicated и complex: если первый предполагает возможность получения исчерпывающих сведений о системе путем исследования множества ее компонентов, то второй подразумевает изменчивый характер внешних и внутренних взаимодействий системы, делающий такое «статичное» описание неадекватным[55].
В кибернетике и теории систем характеристика сложности присваивается на основании оценки функциональных и организационных параметров системы. Как правило, сложность используется в качестве сравнительной характеристики[56]. Сложность здесь не рассматривается в качестве предельного понятия, в зависимости от контекста на первый план могут выступать либо онтологические аспекты сложности (определение сложности систем исходя из их структуры либо характера осуществления), либо гносеологические (трудоемкость и проблематичность моделирования системы и связанных с ней процессов, методологические затруднения в реализации программы исследования).
Исследование возможностей моделирования занимает главенствующее место в осмыслении теоретико-познавательной проблематики данных научных дисциплин. Ключевое значение моделирования эволюции материи, развития материальных систем в понимании сложности отмечается, в частности, К. Майнцером[57]. По мнению одного из отечественных исследователей логических и методологических проблем кибернетики Ю. А. Петрова, изучение и развитие отображения движения сложных систем с помощью моделей осуществляется на уровне синтетического знания[58]. Сложность познается на уровне сопоставления и взаимодополнения теоретического моделирования и эмпирических данных. Он отмечает, что отображение движения может осуществляться только посредством диалектического синтеза разнообразных теорий[59]. Значение данного положение состоит в предвосхищении им принципа трансдисциплинарности на уровне логики научного исследования.
В кибернетике понятие информации часто используется в создании образа познания сложных систем. Возможны утверждения об информации как об организации, упорядоченности, сложности[60]. Однако буквальное отождествление информации и сложности являлось бы методологически непродуктивным, поэтому многими авторами – исследователями философских проблем кибернетики информация понималась в качестве меры сложности. Если исходить из диалектико-материалистических представлений об отражении как основе информации, то вопрос о гносеологических и онтологических аспектах сложности упраздняется, поскольку они сливаются в едином процессуальном контексте. Процесс отражения одновременно зависит от отражаемого и отражающего и не зависит от них[61]. Далее обратимся к рассмотрению возникающих при использовании данного подхода коллизий, предварительно обозначив значительные теоретико-познавательные аспекты понимания сложности.
Понятие сложности устремлено к охвату связи количественных и качественных факторов в определении. Так, количественный аспект сложности проявляется и в образе мышления исследователя сложного явления, предпочитающего диалогическое со-развитие теоретических оснований и методологических средств, совершающего отказ от ригоризма обособления в пользу плюрализма взаимосвязи. Особый смысл в данном контексте приобретают слова В. В. Налимова о том, что быть научным сегодня – это значит, быть метафоричным[62]. Усложнение научного мышления может быть охарактеризовано как рост количества продуктивных метафор, способствующих развитию научной коммуникации. Качественный аспект усложнения научного мышления состоит в совершенствовании семантической конвергенции, развитии «взаимопонимания» между научными дисциплинами при сохранении их автономного значения и, что важно отметить, совершенствования в качестве самостоятельных отраслей знания.
Концепт сложности, содержание которого обращено ко взаимосвязи единства и множественности, предполагает целостное понимание онтологических и гносеологических аспектов в их взаимной детерминации. Это понимание достаточно существенно отличается от предложенного в рамках теории отражения, имеющего тенденцию к редуктивному преодолению затруднений, возникающих на пути принципов самой теории. Содержательным обобщением предстоящей критики теории отражения станут слова философа-теоретика «сложного мышления» Э. Морена: «Организация познания является, может быть, переводом, но не отражением физической организации»[63]. В предстоящем анализе представлений об информации как мере сложности обратимся к соотношению между количественным и качественным способами понимания информации и сложности.
Информация в качестве меры сложности: неочевидные следствия. Содержательный анализ представлений об информации как мере сложности требует обращения к самой категории меры, к способам ее понимания в философии. Среди исследователей категории меры, работы которых представляют наибольший интерес для данного рассмотрения, следует отметить А. П. Огурцова, А. Ф. Лосева, А. П. Шептулина. В их работах делается акцент на мере как концепте, выражающем представления о взаимосвязи качественных и количественных аспектов сущности. Категория меры, согласно А. П. Огурцову, фиксирует и обобщает результаты и процедуры определения качественно-количественной определенности предметов[64]. Диалектический характер взаимосвязи качества и количества, раскрывающийся в категории меры, отмечается Гегелем, понимавшим в качестве меры диапазон, в котором изменения вещи сопряжены с сохранением ее количественной и качественной определенности, составляющей ее самотождественность[65]. Мера представляется в качестве комплекса параметров, в единстве своей реализации составляющих естество измеряемого.
Онтогносеологический характер меры подчеркивается А. Ф. Лосевым. Мера полагается им в качестве наиболее конкретного выражения бытия, от которого совершается переход к сущности, определяющей все качества и количества, составляющие меру[66]. Мера представляет собой выражение бытия в его постижении, гносеологическую фиксацию сущности постигаемого. По замечанию А. П. Шептулина, процесс познания предмета позволяет установить меру исследуемого предмета, а также возможности перехода от одной меры к другой как перехода между его качественными состояниями[67]. Понятие качества, в свою очередь, определяется им как совокупность свойств, указывающих на то, что собой данная вещь представляет[68]. Философская категоризация меры предполагает признание ее сущностного характера для явления. Мерой детерминируются и возможности его познания.
В то же время представления об информации как мере сложности чаще всего имеют количественный характер. Более того, сложность отождествляется с разнообразием. Снижение количества разнообразия влечет за собой снижение количества информации[69]. Несмотря на то, что в авторском определении информации не акцентируется ее количественный характер, дальнейшее изложение практически полностью направлено на демонстрацию значения количественных теоретико-информационных методов для решения ряда проблем эстетики и становления ее в качестве отрасли научного знания, предполагающего формализацию эстетического знания. Определяя информацию в качестве связи между системами[70], которая может быть реализована в форме трех отношений (утилитарного, теоретического и эстетического), автор полагает разработку теоретико-информационных и кибернетических методов исследования эстетической проблематики основой теоретизации эстетического знания[71].
В данном контексте Н. И. Крюковским осуществляется трансляция модели понимания информации, предложенной А. Молем, согласно воззрениям которого количество информации представляет собой меру сложности сообщаемых образов[72]. Возможности философского осмысления информации ограничиваются данными авторами ввиду нерефлексивного использования дефиниций информации, возникших в теории связи. Из исходного определения информации в качестве измеримой величины[73], позволяющей описать сообщение, следует и нескрываемая редукция человека до «частного случая приемника»[74]. Можно обратить внимание на то, что представителями кибернетической эстетики исследования явлений связи и управления полагаются в качестве источника онтологических принципов эстетического знания. Однако это не мешает им ограничиться анализом количественной стороны важнейшего базового термина – информации, ввиду чего последний не обретает собственно философского значения. Он вводится в понятийно-категориальный аппарат подобных исследований неизменно в качестве технического термина. В этом можно усмотреть и последовательное движение мысли авторов в направлении, заданном материалистической онтологией, необходимо предполагающей рассмотрение информации в качестве объективно существующего основания явлений связи и управления. В частности, на этом основана и критика А. Д. Урсулом положений П. Киршенманна о субъективном, духовном характере информации. Успехи кибернетики как науки, эксплицирующей объективный, фундаментально материалистический характер информации, позиционируются им как доказательство несостоятельности любых претензий на идеалистическое истолкование информации, отрицающее возможность формализации законов осуществления информационных процессов[75].
Не отрицая объективного (в диалектико-материалистическом значении понятия объективности) характера существования информации, И. Земан утверждает вредоносность тенденции к объективации информации с помощью выделения количественных, исчисляемых аспектов ее природы в качестве основных. Критика сведения качества к количеству рассматривается им как важная составляющая борьбы с механистическими тенденциями в кибернетике[76]. Тем более не представляется возможным говорить о достаточности определения информации, используемого в описаниях процессов связи и управления, для построения системы онтологических и гносеологических представлений о ней. Насущной задачей становится создание качественной теории информации, которая бы сделала возможным более глубокое осмысление реальности информационных процессов. Создателем оригинальной качественной теории информации, польским кибернетиком М. Мазуром констатируется основной недостаток количественной теории информации, на преодоление которого направлена предлагаемая им теория, стремление отгородить рассмотрение информации от проблемы содержания, смысла[77]. Более того, некоторыми исследователями информации утверждалось отсутствие необходимости в использовании понятия смысла в данном контексте. В частности, К. Черри называет смысл «понятием-блудницей», говоря о его неопределенности и опасности следующих из его использования бесплодных спекуляций[78]. Качественная теория информации абстрагируется от способов измерения количества информации с целью обращения к природе информации, к ее сущностной специфике.
В предлагаемой М. Мазуром концепции предлагается способ понимания информации как преобразования, процесса трансформации сообщений[79]. Им намеренно осуществляется отказ от использования категории отношения во всей ее полноте для осмысления информации, поскольку это потребовало бы множества уточнений, касающихся, в частности, связи качественной и количественной составляющих информационного отношения. Однако исследовать информацию вне представления о ней как об отношении невозможно. Понятие отношения обладает фундаментальным значением для всякого рассуждения о соотнесенности и сопринадлежности вещей[80]. Ввиду этого автор сужает подлежащую рассмотрению проблематику до качественного, трансформационного компонента этого отношения. Тем самым М. Мазур эксплицирует одну из семантических составляющих латинского глагола informare – формировать, преобразовать. Для описания процесса информации им используются понятия оригинала и образа[81]. При этом автором не привлекается система категорий теории отражения, и диалектика преобразований оригинала и образа рассматривается в пространстве феномена информации. В данном случае информация может быть понята как мера качественного усложнения или упрощения, преобразования системы. Несмотря на то, что М. Мазуром не рассматривается содержание понятия «сложность», принятое им определение информации как качественного преобразования способно существенно изменить возможный контекст исследования сложности.
Вышеприведенный анализ представления информации в качестве меры сложности позволяет сделать ряд выводов о возможности такого определения информации и перспективности его использования для философских исследований. Во-первых, следует обратить внимание на то, что понятие меры употребляется по отношению к информации в ограниченном значении. Понятие информации используется для наименования некой величины, измерение которой позволяет сделать вывод об уровне структурной или организационной сложности системы. Развивавшееся в дискурсе осмысления философских проблем кибернетики представление об информации не может быть оценено как полноценный философский концепт, поскольку порождено интериоризацией частнонаучных положений, прагматика которых являет себя в решении теоретических проблем связи и управления, но не в развитии философии информации. Этим «замещением» порождается неясность онтологического и теоретико-познавательного статуса информации, усиливающаяся под воздействием диалектико-материалистического догматизма и апологетики ее объективного существования, для которой всеобщий характер научного определения информации является одним из сильнейших используемых аргументов.
Концепции информации как меры сложности направлены на формализацию структурных и организационных законов описываемых систем с помощью математического аппарата, используемого в теории связи и кибернетических исследованиях. Введение понятия семантической информации (используется Ю. А. Шрейдером[82], А. Д. Урсулом[83] и др.) не решает проблему асемантичности философских теорий информации: представления о семантической информации также основываются на реальных и гипотетических возможностях формализации смысловых структур. В контексте настоящего рассмотрения трудно не согласиться с замечанием С. Лема, согласно которому в качестве основного недостатка кибернетического метода стоит выделить асемантичность лежащих в его основании теорий информации, будь это статистическая, комбинаторная или алгоритмическая теория. Кибернетика может заниматься передачей и восприятием информации, но не ее познанием[84]. Кибернетикой предполагается определенная степень операционализации понимания информации, сообразная целевым установкам исследования.
В то же время возможно ли говорить о том, что подобная операционализация необходима и философии для постижения сущности информации? Одним из родоначальников кибернетики и, что не менее важно, мыслителем, предвосхитившим развитие философии информации, Н. Винером отмечается: «Мощь человеческого разума сводится на нет, если сам человек ставит какие-то жесткие границы своей пытливости»[85]. Философии же, как мышлению о предельных основаниях, свойственна трансгрессивность, способность к преодолению любых границ мышления. Целевые установки кибернетики и различных теорий информации не согласуются с задачей выявления предельного значения информации и потому могут быть отвергнуты без ущерба для собственно философского исследования. Философское мышление способно раскрыть один из наименее затронутых в кибернетических исследованиях компонентов взаимосвязи информации и феномена сложности – сложность самой информации. Во множестве подобных работ, посвященных сущности информации, присутствует указание на неопределенность понятия информации, многообразие контекстов его использования, но достаточно трудно назвать хотя бы одну из них, в которой была бы описана связь между семантической неопределенностью понятия информации и онтогносеологической сложностью информации как феномена.
Уникальное философское решение проблемы информации представлено в работе Э. Морена «Метод. Природа природы». При сохранении материалистической ориентации и использовании диалектического метода (Мореном вводится концепт диалогики для иллюстрации взаимодействия на уровне онтологических принципов при сохранении термина «диалектика» для описания процессов развития на уровне явлений[86]) ему удается не только переосмыслить содержание понятия «информация», но и сформулировать принципы онтологии сложности, а равно и коррелятивную им эпистемологию сложности. Философская мысль Э. Морена чувствительна к экологической специфике систем мироздания, он противник редуктивных тенденций на уровне осмысления фундаментальных вопросов бытия мира и человека. Книга начинается Мореном с признания необходимости особого гносеологического принципа, который признает существование нерационализируемого и неидеализируемого, того, что не может быть без утраты своей сути формализовано[87]. В частности, данный принцип применяется им к проблематике понятия «информация».
Место информации в пространстве философии сложности.
Первый шаг критики концепции информации Шеннона, предпринимаемый Э. Мореном, в сущности, содержательно не отличается от вышеописанных критических замечаний М. Мазура и С. Лема. Он утверждает, что теория информации исключает из себя семантическую проблематику, смысл существует в антропосоциальной реальности, функционируя «отдельно» от информации[88]. Между тем теория информации возникает в качестве математизированной отрасли исследования законов связи. Связь – онтологически фундаментальное явление социальной реальности: связь несет на себе печать негэнтропийного характера антропосоциальной организации[89]. Аргументация Э. Морена направлена на доказательство того, что информация, рассматриваемая в отрыве от смысла, – это информация, рассматриваемая вне жизни: «Она становится закрытой, тогда как она представляет собой отношение и событие»[90]. Иллюзорному представлению об «абстрактной» информации Морен противопоставляет ее сложностное видение, учитывающее ее онтологическую полимодальность. Сложностная концепция информации, развиваемая им в работе «Метод. Природа природы» – это «биография информации», в которой сохранение каждого онтологического аспекта становится залогом единства понятия.
В свете сложностной концепции информации правомерно утверждение о ней как о мере сложности: в информации раскрывается разнообразие связей и отношений мира, ее всеобъемлющее значение, являющее себя в конкретных способах существования, что позволяет рассматривать ее в качестве «эталона» сложности. Всеобщность информации, согласно Э. Морену, проявляется в свойстве, названном им гено-феноменальностью. Здесь феноменальность понимается в качестве деятельного характера, направленного по отношению к среде действия, часть «гено-» указывает на наличие способности систем к генерации и регенерации[91]. Информация рождается в системах негэнтропийной организации, имеющей физическую природу, биологическую реализацию и антропосоциальную актуализацию[92]. Именно в антропосоциальной сфере информация являет себя качественно: вне ее немыслима коммуникативная деятельность, составляющая ткань социальности и важнейший фактор развития человеческих существ. Начиная от своего физического зарождения и до реализации в процессах антропосоциальной сферы, информация представляет собой эквивалент негэнтропии. Эта эквивалентность проявляется, в частности, в двойственной данности информации для наблюдателя: на психическом уровне информация становится знанием, на уровне физического существования – ходом событий, взаимодействий, трансформацией среды[93].
Существенный шаг вперед, осуществляемый Э. Мореном в сравнении с авторами отечественных диалектико-материалистических концепций информации, – это отказ от использования принципов теории отражения. Сама возможность применения понятия отражения к описанию процессов познания противоречит духу борьбы с упрощением, составляющему естество философской мысли Э. Морена. Отражение было воспринято им как физическое понятие, и его использование для описания когнитивных и антропосоциальных процессов является для Э. Морена неправомерной экстраполяцией. Критика теории отражения одновременным образом перерастает и в критику эпистемологического конструктивизма в его радикальных формах. Наши идеи о реальном не являются ни отражением реального в мозгу, ни чистым отражением схем нашего мозга, это – информационные посредники, которые делают возможным перевод physis в psyche и коммуникацию и обратно[94]. Информация представляется источником генезиса сложности: реализуясь в сознании человека, она детерминирует его творческий потенциал преображения природной и антропосоциальной реальностей, себя самого. Сама реальность, согласно Морену, обретает форму и смысл только в виде сообщений, которые интерпретируются наблюдателем. Человеческое сознание существует в мире сообщений и может существовать только в нем: признание коммуникативного характера познания позволяет заключить о диалогической взаимосвязи субъекта и объекта, об одновременной автореферентности и гетерореферентности познания[95].
В рамках философской концепции книги «Метод. Природа природы» возникает теория информации, способная дать ответ на вопрос о том, что же такое информация. Информация понимается здесь во взаимосвязи качественных и количественных аспектов. Не упраздняя значимости достижений теории связи и кибернетики, Э. Морен создает совокупность представлений об информации, которые позволяют исследовать ее онтологический и гносеологический статус, а не прагматику использования понятия «информация» в решении вопросов конкретных наук. Существование замкнутого круга между семантикой и информацией, отмечаемое М. Мазуром («информация определяется через смысл, а семантика через информацию»[96]), Э. Морен интерпретирует как присутствие действенного цикла реализации информации как сложного феномена, основу бытия негэнтропийных систем.
Важнейшей новацией для создания и развития философии информации, предложенной Э. Мореном, является принцип диалогичности, являющийся «логическим ядром сложности»[97]. Перспективы дальнейшего развития философии информации, основанной на принципе диалогичности, – это исследование диалектики качественных и количественных аспектов понятия информации, дальнейшая философская концептуализация понятий «информация», «сложность». Не менее значительным направлением ее развития может стать выработка эпистемических принципов методологического синтеза и междисциплинарной интеракции, способствующая развитию сфер исследования многообразных форм реализации информационных процессов – когнитивных наук, наук о коммуникации и т. д. В практике философского осмысления современной социальной проблематики, философских проблем науки и техники, насущных вопросов образования сложностная концепция информации способна отнюдь не только сыграть роль метафизического основания для выработки практических решений, но и стать источником аксиологии нового мышления, обращенного к современным вызовам сложности. Сложностный подход к исследованию и описанию информации является значимым для формирования и развития междисциплинарных исследований информационной реальности. Рассмотрение проблематики таких исследований в связи с феноменом сложности представлено в нижеследующей главе.
Глава 4. Информационная дополненная реальность и сложность языка науки