Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе

книга читается, на удивление, легко и плавно, но для осмысления и понимания достаточно тяжеловесна. завершаю чтение в очень смешанных и неупорядоченных чувствах и мыслях. Человек рукотворит свой личный ад, погружаясь в воронку насилия, под одобрительным взглядом белесого дьявола. и обернуть этого дьявола против себя кажется участью намного более ужасающей, чем смерть от стрелы апачей. описания автора, язык и образы природы удивительно чистые и поражают своей оегкостью, отрешенностью от человеческой мерзости. удивительная книга. читать запрещаю.

Маккарти — очень американский писатель, можно сказать — исключительно американский. Он исследует национальные мифы, жанры, темы‌ и говорит на специфическом языке, — который, по меткому выражению обозревателя The New Yorker Эда Чесера, can at once be oceanic and fit into a thimble («может быть океаническим, помещаясь в наперсток»), — языке, подразумевающем, что читатель хорошо знаком с обширным историческим и фольклорно-религиозным контекстом его книг. Лучшая демонстрация оного — тройной эпиграф к роману «Кровавый меридиан».Первый эпиграф звучит так:«Идеи ваши пугают, и вы слабы душой. Ваши поступки, продиктованные жалостью и жестокостью, лишены смысла, ибо свершаются в смятении, будто по неодолимому зову. И наконец, вы все больше страшитесь крови. Крови и времени» (Поль Валери).По-видимому, эти строки обращены к современникам — сытым и успешным яппи, не желающим вспоминать, что история их народа это (в том числе) история ксенофобии, геноцида, гражданской войны. Недаром роман называется Blood Meridian or The Evening Redness in the West — гегемония Запада (как, впрочем, и любой другой империи) рождалась в кровавом багрянце; про это важно помнить.Второй звучит так:«Не следует считать, будто жизнь тьмы объята страданием и потеряна, словно в скорби. Скорби нет. Ибо печаль поглощена смертью, а смерть и умирание и есть жизнь тьмы» (Якоб Бёме).Внутри любой цивилизации бьется heart of darkness, и едва ли стоит заблуждаться относительно беспомощности оного. Тьма неистребима, потому что питается смертью, а смерть (и это центральная мысль всех текстов Маккарти) — явление вселенского детерминизма, что-то завершенное и окончательное, высший закон: с ним можно бороться, но нельзя преодолеть.«Где-то там есть настоящий живой пророк разрушения. Знаю, он действительно существует. Видел дело его рук», — говорит старый шериф из No Country for Old Men, воспроизводя в сознании читателя массивный пласт ассоциаций, от Навуходоносора и Макбета до капитана Ахава‌ и полковника Курца‌ включительно. И разве может быть случайностью, что на последних страницах романа Антон Чигур — этот баснословный распорядитель зрительских оваций — уходит, растворяется в алом тумане, но и остается среди нас, подобно написанному (и придуманному) за двадцать лет до него Судье Холдену, чей конь блед, а череп прикрыт шляпой погружающихся в сумрак западных равнин.‌И, наконец, третий:«Кроме того, Кларк, в прошлом году возглавлявший экспедицию в район Афар в Северной Эфиопии, и Тим Д. Уайт, его коллега из Калифорнийского университета в Беркли, заявили, что при повторном обследовании найденного ранее в том же районе ископаемого черепа, возраст которого исчисляется 300  000 лет, обнаружены признаки скальпирования» (газета «Юма дейли сан», 13 июня 1982 года).История человечества — дорога жестокости. От первых кочевников до трансатлантических империй «признаки скальпирования» сопровождают поступь Homo Sapiens с той же неумолимостью, что и знаки других сторон человеческого духа, таких как гуманизм и эмпатия. По Маккарти, человек не добр и не зол, не охотник и не жертва, он все разом, одновременно и по переменной, в зависимости от собственного выбора — выбора неумолимого и не подлежащего обжалованию. Выбрал раз, и будь готов к последствиям.Истинная величина таланта Маккарти обнаруживается в незримом (но четко осязаемом) зазоре между вербальной прямотой его историй и давящим на виски бременем слов, с простирающимся — словно закатная тень в пустыне — шлейфом жестоких истин, понятых и впитанных людьми задолго до изобретения письменности. Это не страшные сказки Эдгара По, не эсхатология южной готики‌, — нечто более древнее, изначальное, как «безразмерная стена, на чьем фоне медленно мерцает лишь серый узор, запутанный, как огромный отпечаток пальца» (представляется, что эта закрывающая метафора из раннего рассказа «Утопленник» отворяет макрокосм всех позднейших работ писателя).Тексты американца Маккарти универсальны, как универсальна людская стезя, пролегающая через тьму и свет неразрешимых противоречий священных преданий любого народа любой веры, и наследуют не столько запойной сложности Фолкнера или рубленой мужественности Хемингуэя (хотя стилевые переклички с ними очевидны), сколько прозе Шервуда Андерсона — возможно, главного пессимиста и духовидца западной новеллистики первой половины XX века.Разомкнутое письмо Маккарти резонирует в пространстве-времени с шервудовской призрачной силой и с его же установкой на фундаментальную, онтологическую непознаваемость мира.‌

Это поистине кошмарная книга, если брать в расчёт только сюжет. Это история о кровавых, бессердечных и жестоких расправах, описанная настолько живо и ярко, что становится страшно за собственную жизнь. Однако в конкретно этом случае конкретно этот роман прекрасен, потому как написан таким великолепным языком, что читателя разрывает от диссонанса в порыве отбросить книгу и одновременно упиваться ею. Без этого Кормак Маккарти не был бы Кормаком Маккарти, это большой мастер языка и слова, наравне с Буниным и Набоковым. Невольно напрашивается параллель с Набоковской "Лолитой", ибо там также ужасные вещи написаны прекрасным языком. "Кровавый меридиан" являет собой прекрасный образчик настоящей литературы, литературы как искусства. Не зря автора нарекли "писателем для писателей". Однозначно мастрид, если хочется узнать, что такое хорошая литература.

Потерял ты путь свой во мраке…Роман «Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе» относится к тому типу литературы, который я люблю и читаю с огромным удовольствием. Это и основанный на реальных событиях середины девятнадцатого века, достоверный до мельчайших деталей рассказ о знаменитом походе банды Глэнтона в мексиканскую пустыню за скальпами, и символическая поэма в прозе — о тьме, беззаконии и человеческих пороках, — полная любопытных отсылок, интересных концепций, оставляющая место для размышлений и интерпретаций… Наконец, это та образцовая проза, что своей особой мелодикой (во всяком случае, в оригинале), своими метафорами и неожиданными сравнениями способна, что называется, выжать слезу восхищения у самого искушённого читателя. И в то же время я прекрасно понимаю, почему эта книга «не для всех».В первую очередь нужно отметить, что всё повествование буквально пропитано всевозможным насилием: расправами, истязаниями, болью и страданием — недаром в название вынесено словосочетание «кровавый меридиан», т. е. «кровавый зенит», «апогей», «апофеоз».Смерть не делает различий между двуногими и четвероногими созданиями, мексиканцами и апачами, стариками и младенцами, головорезами и скваттерами: скальпы снимают даже с беспомощных старух, кишки выпускают и лошадям, и всадникам, тела американцев и делаваров догорают рядом, в одном костре, а маленьких щеночков не просто бросают в бурный поток, но после ещё и расстреливают, как мишени в тире. Одним словом, перефразируя название другого известного произведения Маккарти, «нежным ромашкам» тут не место.Но лично я полностью согласна с Маккарти в том, что именно трагедия лежала и лежит в основе самых значительных, самых сильных по воздействию на читателя художественных произведений (вспомните, например, «Саламбо» Флобера). К тому же, из песни, как говорится, слов не выкинешь, и если Сэмюэль Чемберлен, участник банды, в своих мемуарах описывал подобные эпизоды, почему же Маккарти должен от них отказаться? Можно, конечно, закрывать глаза на правду, но факты есть факты, как бы писатель и читатель к ним ни относились. С другой стороны, малец, глазами которого мы большую часть времени смотрим на события, сам практически не испытывает никаких эмоций, бесстрастно фиксируя происходящее (даже в те моменты, когда стрела пронзает его бедро или отмерзают пальцы в сапогах), — и это значительно облегчает восприятие текста читателем. (Кстати, не думаю, что это сделано исключительно в угоду авторской концепции и герой «недостаточно прописан», наоборот, таких людей — бесстрастных и выражающих своё отношение по большей части через поступки, но не слова, — довольно много, особенно среди мужчин; подобные герои — или антигерои, не имеет значения — Маккарти напоминают мне героев Ондатже, и порой я, как читатель бесконечно рефлексирующий, нахожу это отсутствие рефлексии у персонажей даже приятным).Впрочем, интереснее, мне кажется, обсудить не буквальное или историческое, но символическое значение сюжета и персонажей, особенно фигуры судьи. При беглом прочтении легко заметить в его образе черты, традиционно приписываемые Сатане (так, делается акцент на том, что он использует серу и в противоположность Иисусу, «умножающему хлеба», замешивает «вонючее чёрное тесто, по запаху — дьявольское месиво» из гуано, древесного угля, селитры, серы и мочевины, при этом «каждый в отряде божится, что где-то уже встречал этого негодяя с чёрной душонкой»). Даже сама местность: «выбеленные солнцем места, где они пытаются укрыться от Бога» или «дымящийся шлак terra damnata» (лат. Проклятая земля) — как бы свидетельствует о том, что герои проходят круги ада, постепенно забираясь всё глубже «в жуткий мрак мирового нутра».Сдаётся мне, это прямая дорога в преисподнюю, сказал кто-то из солдат..…мне ясно представилось, как давным-давно маленькие дьяволята со своими вилами прошли по этому огненному месиву, чтобы вернуть назад души, которые по недоразумению оказались извергнуты во внешние пределы мироздания из мест, где им назначено было пребывать.Но такая трактовка судьи была бы слишком поверхностной. Видно, что поначалу ему верит и даже благодарен «бывший священник» Тобин (явная отсылка к ветхозаветному слепому Товиту — см. «Книга Товита»). К тому же, в последних главах романа главный герой узнаёт наконец, «чего же судья на самом деле судья», увидев его во сне об руку с кузнецом-фальшивомонетчиком. И становится очевидно, что перед нами Ветхозаветный Бог-Демиург в гностическом понимании: кровожадный и циничный самозванец, подменивший изначальную «искру высшего света» «материальным началом», стремящийся «переписать» все первоначальные сущности, заменив их ничтожными копиями-подделками, прививший людям «вкус к бессмысленному насилию» и заставляющий их кружиться в бесконечном танце войны. Любопытно, что именно такую трактовку Демиурга (в т.ч. демиурга-писателя) выбрал и Джо Аберкромби, переосмысливший «Кровавый меридиан» в своём фэнтезийном вестерне «Красная страна».Показательно, что в финале романа судья-Демиург расправляется с главным героем способом столь запредельно ужасным, что несмотря на всё детально описанное в книге насилие именно этот финальный акт так и остаётся «за кадром».Самым загадочным с точки зрения интерпретаций можно считать эпилог, состоящий всего из нескольких предложений. Отбойным молотком из кремниевой породы высекается искра, но совершенно неважно, предназначены ли отверстия в земле для установки телеграфных столбов или колючей проволоки (как ограждения территории выпаса), очевидно одно: это конец эпохи Дикого Запада. С другой стороны, за первым человеком идут т. н. «искатели костей», а «костями динозавров», как известно, называли нефть. Так на смену одной жестокой эпохе приходит другая. И вложенное в человека зло никогда не закончится, никогда не умрёт.Как я уже отмечала, книга написана мощным, необычайно образным языком, особенно хороши пейзажи: корка луны или немигающие, точно глаза без ресниц, звёзды, фарфоровая голубизна неба или холмы цвета розового перца — всё это мало кого оставит равнодушным.В то же время, когда дело касается сравнений, автор не брезгует использовать явные анахронизмы. Мы знаем, что главный герой родился в 1833 году (когда в небе наблюдались Леониды — метеоритный дождь в созвездии Льва), а закончил свои дни в 1878, в возрасте 45 лет. Но основное повествование касается событий, происходивших в 1849 — 1850 годах, когда мальцу было 16 — 17 лет, и именно этим временем, т. е. серединой девятнадцатого века, и должны, по идее, быть ограничены используемые понятия. Однако в тексте находим следующее:Они двигались дальше, и от пемзы железо на колёсах повозок заблестело, как хромированное.— но хромирование получило широкое применение только в двадцатых годах двадцатого века!Кожа на лице и шее была потемнее, и поэтому казалось, что на огромный купол голого черепа натянута блестящая шапочка для купания.— но самые ранние резиновые шапочки для купания появились только в начале 1900-х годов!…кости умерших животных в беспорядке валялись на песке, напоминая странную свалку скрученной арматуры— но арматура (в современном понимании) была запатентована только в 1867 году!Не так важно, смотрим ли мы на мир глазами героя или всевидящего рассказчика, подобные анахронизмы — если только они не являются частью авторской концепции — порой мешают полностью погрузиться в мир истории.Как всегда, внёс свою лепту и переводчик. Я уже свыклась с пресловутыми «антилопами», которые в Новом Свете не обитают в принципе, а описываемые животные (лат. Antilocapra americana mexicana, англ. pronghorn) — это мексиканские вилороги (антилопам они примерно такие же «родственники», как бизоны или дикие свинки пекари).Но встречаются и такие забавные ляпы:бойцы с оружием наготове лежали под кустами креозотаКустами… чего?! Креозота?! Не понимаю, как редактор мог пропустить этот нонсенс из серии «дерево метилфенола» или «цветок дёгтя», ведь сам по себе креозот — это вонючая маслянистая жидкость, которой пропитывают деревянные шпалы. Маккарти же писал про creosote bush — произрастающую в пустынях Мохаве, Сонора и Чиуауа ларрею трёхзубчатую (лат. Larrea tridentata), которую за едкий запах ещё называют «креозотовым кустом». Есть же разница: «куст креозота» и «креозотовый куст»?! Совсем недавно я разбирала т. н. «перевод» одного из романов Май Цзя, где вместо китайского «финикового дерева» зизифус (порядка розоцветные) было написано «финиковая пальма» — пальма, Карл! Но в данном-то случае редактору вообще никаких фоновых знаний не требовалось, чтобы заметить явно неудачное — как с точки зрения языка, так и с точки зрения здравого смысла — словосочетание.Или взять вот этот отрывок:Зазубренные вершины под лучами зари отливали чистой голубизной, вокруг щебетали птицы, солнце застало на западе луну, и они расположились друг против друга над землёй, — раскалённое добела солнце и луна, его бледная копия, — словно края одного отверстия, за пределами которого пылали невообразимые миры.Что такое «края одного отверстия» (даже безотносительно контекста)? Как это вообще понять? Явно же имелось в виду, что небосвод будто бы свёрнут в трубочку, а небесные тела представляют собой круглые просветы на её концах. И действительно, в оригинале читаем:The jagged mountains were pure blue in the dawn and everywhere birds twittered and the sun when it rose caught the moon in the west so that they lay opposed to each other across the earth, the sun white hot and the moon a pale replica, as if they were the ends of a common bore beyond whose terminals burned worlds past all reckoningВ принципе, слово bore вполне можно было перевести как скважина («словно концы одной скважины»), однако мы всё же имеем дело с вестерном, и неплохо бы вспомнить, что в английском языке для обозначения калибра стрелкового оружия используются два слова: gauge для охотничьих ружей и дробовиков, когда измеряется количество свинцовых шариков (например: 32 gauge gun), и bore, когда измеряется внутренний диаметр ствола (например: .410 bore shotgun). Проще говоря, bore — это канал ствола (или ствольная коробка), где сгорает порох. Тогда становится понятна вся метафора: небесное тело символизирует дуло ружейного ствола, и там, куда оно направлено, «без счёта сгорают миры».Таким образом, я всё же отнесла бы «Кровавый меридиан» к тем книгам, которые стоит читать и перечитывать именно в оригинале.

Захваченный потоком несущихся табунов лошадей, групп индейцев, техасцев, мексиканцев... Ты останавливаешься и стоишь на краю простирающихся перед тобой долин, прерий, пустынь, гряды гор и ущелий... Ты смотришь на жизнь со всем её неминуемым и конечным, невероятным и обыденным. И оборачиваешься на охваченный закатным Солнцем запад, вглядываясь в еле видимые силуэты, проявляющиеся в этой дымке на самой границе горизонта, покачивающиеся зримыми образами на этом кровавом меридиане...«Кровавый меридиан, или Закатный багрянец на западе», Кормак Маккарти, издательство «Азбука-Аттикус»История, которая начинается с убийства толпой проповедника в техасском городке Накогдочес и заканчивается убийством пляшущего медведя в форте Гриффин. История про Мальца, родившегося в Теннеси во время падающих с неба метеоров из потока Леонидов, который уже в 14 остался без матери, нюхнул пороху и чуть не погиб от выстрела, пробившего дырку рядом с сердцем.Эта история про штаты до того, как Север и Юг вступили в Гражданскую войну, про Техас и Калифорнию, которые только перешли из мексиканских владений в американские в результате Мексиканской войны 1846—1848 гг (а ещё Аризона, Нью-Мексико, Невада и Юта). А Техас потерял свой статус независимой республики ранее в 1845. Это такое смутное время, когда американцы вылавливали и истребляли индейцев, индейцы нападали на мексиканцев и американцев, все воевали со всеми и прибивались к отрядам, нёсшим разрушение и смерть. Вся книга как сага о том времени и о путешествиях героя, названного Мальцом, ведь ему 15 и он младший в отряде.«Всадники-призраки в накатывавшихся волнах зноя, бледные и безликие от пыли. Помимо всего прочего, они, казалось, действовали абсолютно сами по себе, словно некая первобытная, условная, неупорядоченная сила»Капитан Уайт ведёт отряд против индейцев апачи, которые смертоносной ватагой угоняют лошадей и мулов, сметая и убивая на своём пути. Меридиан — словно граница двух миров, размытая граница между американскими и мексиканскими землями, граница между жизнью и смертью, между дикостью, варварством и более-менее цивилизованной жизнью.Через всю книгу проходит ещё и граница видимого пространства, горизонт, за которое уходит кровавое Солнца и из-за которого по утрам брезжит рассвет. Природа и её красота, жизнь и смерть как две стороны всего сущего, поэзия возрождения и песнь увядания, разрушения, стирания всего живого в пыль и прах. Книга Маккарти как образец невероятно сильного художественного утверждения и проявления — человеческой животной жестокости, воли к жизни и воли к смерти, высокого и низкого, что всегда рядом, свободы и простора, за которые нужно платить высокую цену.«Война — это высшая игра, потому что война в конечном счёте приводит к целостности бытия. Война — это божество»Отъявленный разбойник и душегуб Тоудвайн; так и не ставший священником Тобин; Джексон чёрный и Джексон белый, которым предначертано вступить в противостояние; всезнающий и наделённый почти магической жизнестойкостью ко всем невзгодам Судья, записывающий в свои блокнотики всё, что встречает, словно архивист предметов, наскальных рисунков, растений и животных... Малец почти не виден и не слышим как персонаж, его затмевают остальные своими действиями, он словно щепка в этом потоке (рождённый в ночь метеоритного дождя), в котором его несёт Судьба. Его путь начнётся летом 1849 года и закончится в 1878 (к слову, основные события книги занимают полтора года с 1849-го и до 1850-го).Последний диалог с Судьёй, этим своеобразным Прометеем, дающим огонь/знания, и Мефистофелем-искусителем, как раз раскрывает смысл, как мне кажется, всего романа, этой саги о жизни как вселенском танце, где звёзды, люди, животные... всё оказывается на каком-то определённом своём месте, даже если не видит и не осознаёт его...«Память людей — штука ненадёжная, и прошлое, которое было, мало чем отличается от прошлого, которого нет»Этот роман, ставший для автора прорывом в большую литературу, сразу помещает читателя в свою систему стиля, языка и повествования без выделенной прямой речи, в атмосферу дикого запада, в философию и координаты вестерна с его минималистичными диалогами и множественностью действий, эпизодов, от которых порой ощущения несущихся лошидиных или бизоньих табунов по прерии. Маккарти сумел показать и время, и человека в нём, отразить период безвременья и хаоса, кровопролитной бессмысленной резни и выходящей на поверхность какой-то высшей идеи смерти, уравнивающей всё перед лицом вечности.