Читать онлайн Прямо сейчас бесплатно
![Прямо сейчас](/pics/b/95205/95205.jpg)
Глава 1. Я стараюсь изо всех сил
– Можно огня? – Восхитительной внешности девушка с сигаретой в руке возникла перед Данилой неожиданно.
Не в том смысле неожиданно, что он курил в полвторого ночи здесь, у бара, в углу бильярдного зала, а между зелеными столами петляла очередь из соблазнительных девушек, желающих познакомиться с Данилой, и одна из них, стоявшая в конце вереницы, потеряла терпение и, без церемоний расталкивая конкуренток, пробилась к нему напрямик. Нет, не в этом смысле неожиданно. Вокруг Данилы никогда не обнаруживалось особой концентрации девичьих грез: он не был знаменитостью, не был глянцевым красавчиком, не был богат. Ни в ночном клубе Moscow.dot, где он в одиночестве коротал этот вечер, ни где‑либо еще к нему не могла выстроиться гипотетическая очередь из обольстительных девушек.
Причина же, по которой Данила не заметил, как незнакомка оказалась рядом с ним, заключалась в том, что он увлеченно наблюдал за искусной игрой на ближайшем столе. Седоватый джентльмен играл в русский бильярд сам с собой, но был так сосредоточен, будто состязался с заклятым соперником за титул чемпиона планеты. Это был действительно виртуоз. Белесые шары на зеленом сукне то соприкасались с исступленной нежностью, словно головы любовников счастливым летним утром, то гуртом толклись у лузы, точно пассажиры в час пик, стремящиеся быстрее спуститься на эскалаторе в метро, иногда направленный уверенным кием крученый шар сновал между другими шарами, как радушный хозяин вечеринки, успевающий перемолвиться словечком со всяким попавшимся на его пути гостем… По воле маэстро здесь разыгрывалась сама жизнь, и сам он был частью этой игры в жизнь.
Девушка положила свою маленькую сумочку‑клатч на стойку бара, рядом с зажигалкой Данилы. Он оторвался от наблюдения за бильярдной партией, встал, соскользнув с высокого барного стула, и принялся добывать огонь.
Пламя никак не хотело появляться.
– Ну правильно, – с усмешкой сказала девушка, – зажигалка одноразовая, ты один раз прикурил, значит, всё, остальным не досталось.
– Нет уж, она должна зажечься, – серьезно сказал Данила скорее даже не девушке, а зажигалке.
Наконец, с седьмой, или какой там по счету, прокрутки колесика, сине‑золотой лепесток огня выпрыгнул, потанцевал и, подобно танцору же, распрямился и застыл в гордой финальной стойке. Незнакомка прикурила свою тоненькую сигаретку.
Другой бы на месте Данилы за время, пока шла борьба за огонь, наверняка придумал, как продолжить разговор, о чем‑то спросил бы, пошутил, отпустил в конце концов какой‑нибудь немудрящий комплимент и в итоге, возможно, познакомился. Но Данила смущался. Как всегда. Да, вечно в его жизни находилось что‑то, из‑за чего он тушевался или даже чувствовал себя ущербным; притом что научился умело скрывать это. Например, долгое время в детстве он стеснялся своих беспорядочно торчащих светло‑русых волос. А еще веснушек (на самом деле и тогда, и сейчас едва заметных). Хотя вроде бы понимал, что стесняться тут нечего. Позже, в юности, ему, бывало, казалось, будто в профиль он – натуральная баба‑яга; вопреки тому, что, лишь приглядевшись, можно было заметить на его носу маленькую горбинку.
В данном случае смущение Данилы было вызвано тем, что он оказался не в состоянии изящно и быстро выполнить простую просьбу замечательной девушки. Ее выразительные серые глаза под русой челкой были настолько близко, что невозможно было не оценить их прелесть; что же до фигурки, на нее он не пялился, это неприлично, но и того, что вмещала периферия поля зрения, было достаточно, чтобы отметить про себя: сложена девушка тоже как надо.
Задумчиво глядя в сторону ближайшего бильярдного стола, она выпустила изо рта струйку дыма, и вслед за ней Данила машинально вновь обратил взгляд на игрока, за которым наблюдал до появления девушки.
У Данилы мелькнула мысль, что этот игрок похож на крупного хищника, пожалуй на тигра. Его манера поведения заставляла быть настороже, хотя он просто играл в бильярд – не глядя по сторонам, не обращая ни на кого внимания; он был поглощен игрой, но было в его движениях что‑то такое, что указывало на слишком большую меру внутренней свободы. В нем удивительным образом сочетались отстраненность от жизни и внимание к ней – пусть и в виде игры: к положению шаров на столе, к тому, как они то яро мечутся, то робко скользят по зеленому полю, ограниченному бортами, между ожидающих поживы луз. Данила был бы не прочь хотя бы отчасти походить на него, был бы не прочь стать если уж не таким же независимым, то хотя бы раскованным. Впрочем, все эти наблюдения пронеслись в голове Данилы лишь мельком. Какое ему дело до неизвестного игрока? Гоняет себе шары, и пусть гоняет. А он, Данила, следит за игрой – она того стоит, вот и все.
Незнакомка стояла рядом, а Данила уже приготовился к тому, что сейчас она уйдет, и тогда он позволит себе хотя бы со спины получше рассмотреть ее. Он даже представил себе, как будет с сожалением глядеть вслед уплывающему от него очередному жизненному шансу, и тут ему пришло на ум, что с тем же успехом можно все‑таки посмотреть на этот практически уже ускользнувший шанс немедленно, без отлагательства. По крайней мере, можно будет хорошенько разглядеть ее лицо. «Один черт, жизнь‑то – одноразовая, как зажигалка, – пронеслось в голове у Данилы. – Поэтому – прямо сейчас». И он развернулся к девушке, одновременно отступив на полшага, и уставился на нее. Лицо у незнакомки было действительное чрезвычайно милое, а улыбка, вроде как не относящаяся ни к чему и ни к кому вокруг, была непередаваемо притягательной.
Девушка глянула на него и поблагодарила за огонек.
«Ну почему я такой баран?! – подумал он. – Я уже старик, мне двадцать шесть, а я все еще впадаю в оторопь, когда рядом красивая женщина!» Момент был решающий.
– Меня зовут Данила, а вас… тебя как? – выпалил он, плохо соображая, что делает.
– Ксения. Но, знаешь, я подошла, чтобы прикурить, а не для того, чтобы познакомиться.
– А я… э‑э… наоборот, для того, – промямлил Данила. Ну вот, подумал он, сейчас она повторит, что не собиралась с ним знакомиться, или, скорее всего, просто хмыкнет и уйдет. Ладно, по крайней мере, попытался.
Но она не хмыкнула и не удалилась.
– Ты чего тут – один и грустный? – спросила Ксения. – Девушка бросила? Или уволили?
Она встала несколько боком к Даниле и говорила с таким видом, словно вынуждена беседовать из вежливости.
– И то и другое, – ответил он, – и девушка бросила, и уволили. А как ты угадала?
– Я такое же выражение лица видела в зеркале десять минут назад, когда ходила в туалет. Меня тоже уволили. – Она усмехнулась и теперь своей манерой держаться как бы говорила уже не «Ой, ну вот опять приходится отвечать всяким прилипалам!», а что‑то вроде «Славно мы болтаем ни о чем, хотя, конечно, мне сейчас надо будет идти к своей компании».
– И тоже кто‑то бросил? – спросил Данила.
– Менеджер на работе, когда увольнял, сказал, что ничего личного, просто в России, как и во всем цивилизованном мире, очередной финансовый кризис, – ответила она.
– И мне сказали про кризис. Только – в России. Без цивилизованного мира.
– Интересная деталь, – заметила Ксения. – А что ты украл с работы, когда тебя уволили?
– Украл? Зачем?
– Ладно тебе, не прикидывайся паинькой. Все в такой ситуации что‑то воруют. Даже если особо нечего тибрить, все равно. Обидно же, что тебе дали пинка, хочется напоследок поиметь с паршивой овцы хоть шерсти клок. Ну, колись, ты что унес? Пачку бумаги для принтера? Упаковку салфеток с пропиткой для монитора?
– Да мне вообще‑то надо еще неделю доработать.
Она чуть отступила, развернулась к нему, как пару минут назад он, когда решился разглядеть ее, и стала смотреть несколько исподлобья. Казалось, она разочарована и даже немного рассердилась.
– Хорошо, – сказала Ксения. – Но когда пройдет эта неделя, что ты собираешься украсть в последний день? У тебя ведь есть на работе что‑нибудь, что можно украсть уволенному сотруднику? Что‑нибудь более‑менее ценное?
– Ценное? Ну, из ценного у меня, наверно, только сперма, – задумчиво и без тени улыбки сказал Данила.
Девушка подавилась дымом сигареты и было рассмеялась, но, похоже, на ум ей пришла какая‑то неприятная мысль, она снова стала серьезной и сказала:
– Да‑а. А с виду ты, Данила, не такой…
– Какой – не такой?
– Не важно. Ладно, мне пора.
– А! Постой, ты неправильно поняла, я реально работаю в банке спермы, поэтому так и сказал.
– Правда, что ли?
– Ну да.
Девушка рассмеялась:
– А я до вчерашнего дня работала на фабрике резиновых изделий. Где презервативы выпускают.
– Ага, конечно. – Данила ощутил, что уже не так напряжен. – Ты это сейчас придумала, чтобы меня подначить, потому что думаешь, что я вру.
– Я реально на фабрике презервативов работала. Это в Бакове, в Подмосковье. Я была там дизайнером.
– А я в Быкове. Это тоже в области, где военный аэропорт.
– И кем же ты в Быкове работаешь? Отечественным производителем? Ха‑ха, даже страшно представить, как вы там, ха‑ха‑ха, трудитесь по восемь часов в день. Мозоли, наверно, на руках.
– Вообще‑то там не мужскую сперму собирают.
– А какая же еще может быть сперма, женская?
– Нет, я в смысле – сперма не человеческая, а быков, гм, крупнорогатого скота.
– Скота? Крупного и рогатого? Господи, ха‑ха‑ха, ну вы там просто маньяки какие‑то собрались в этом своем Быкове. Это на самом деле что‑то нечеловеческое.
– Ага, а презервативы выпускать – это обычное дело. Жутко представить, как вы там, в своем Бакове, резиновые изделия испытываете. Наверно, дым столбом стоит от перегрева. – Данила прикусил губу: шутка была на грани или даже за гранью пристойности. Хотя она ведь тоже про мозоли на руках сказала, мысленно оправдал себя Данила, она первая начала.
– Лично я уже ничего не испытываю, – сказала Ксения. – Так кем ты там трудишься?
– Сисадмином. Я для них внутреннюю сеть и сайт построил. Еще аналитику рынков провел. И еще я в паре мест на удаленном доступе время от времени подрабатываю – как фрилансер. В общем, я к быкам никакого отношения не имею. Гм. Я бы выпил кофе. – Данила поймал взгляд бармена, который скучал у дальнего конца стойки, и спросил кофе. – Тебе взять? – обратился он к девушке.
– Знаешь, Данила, тебе не надо стесняться твоего места работы. Банк спермы – это романтично, – ответила Ксения.
– Романтично? – уточнил Данила.
– Да. И эротично. Разве нет?
– Какой будете кофе? – спросил Данилу приблизившийся бармен.
– Ты какой любишь? – спросил Данила Ксению.
– Чистый, без сахара, без ничего, – ответила она. – Но сейчас мне не хочется.
Бармен перевел вопросительный взгляд с Ксении на Данилу.
– Мне нравится капучино, с сахаром, – сказал Данила, и бармен направился к кофемашине выполнять заказ.
В этот момент блистательная бильярдная партия на ближайшем столе закончилась. Виртуоз, игравший сам с собой, положил кий на стол. Уставший, но, похоже, довольный своей игрой, он, уходя, напоследок вдруг коротко глянул на Данилу, как бы говоря: «Ваша игра, молодой человек, покажите характер».
От стены напротив стола отделились два крепыша, одетые, несмотря на жаркую погоду, в темные костюмы. Данила и не замечал их до этого, парни слились со стеной, будто две камбалы. Судя по тому, как оба мгновенно пристроились к удаляющемуся мастеру (один чуть левее на шаг сзади, другой чуть правее на шаг впереди), они были его телохранителями.
– Сыграем? – предложил Ксении Данила. – Я за этим дедулей занимал. Хотел со своим другом сыграть, но он что‑то никак не подъедет. Хотя обещал.
Данила назвал игрока дедулей, потому что ему рефлекторно хотелось каким‑то образом освободиться от подавляющего воздействия, которое оказывал этот человек на него. Конечно, Данила произнес это слово негромко, чтобы «дедуля» не услышал.
Впрочем, Данила тут же забыл о нем, едва Ксения согласилась сыграть.
Он построил треугольник шаров и, хорошенько прицелившись, разбил его. Ни один шар в лузу не закатился.
Ксения взяла кий и стала осматривать позицию на сукне.
– На что играем? – спросила она.
– На твой номер телефона. Если я выиграю, ты дашь мне номер своей мобилы.
– А ты мне что дашь? – Она натирала мелом ударный конец кия. – Если я выиграю?
– А что ты хочешь?
Она ударила, и первый шар залетел в лузу.
– Я подумаю и потом скажу, – ответила она. – Играем до четырех шаров.
– Ваш кофе готов, – донеслось со стороны бара, и Данила махнул рукой в знак того, что услышал.
– А почему до четырех? – спросил он у Ксении.
– У меня времени уже маловато: нам с подругой надо домой, она слегка перебрала, а ей завтра с утра на работу. Она сейчас там, на танцполе.
– Нет, я имел в виду, почему до четырех шаров, а не до трех, например. Обычно считается, что тройка счастливое число.
– Мое счастливое число – четверка. Но если ты хочешь, чтобы я быстрее ушла, то давай до трех.
– Э‑э… нет, лучше до четырех.
– Ладно, до четырех. – Ксения улыбнулась. – Раз уж ты настаиваешь.
– А где ты живешь – в Москве, или там, где работаешь, в Подмосковье? – спросил Данила.
– Я в Москве. С родителями. А ты?
– Я тоже в Москве. Мы с товарищем квартиру снимаем. Как раз с этим, который сейчас уже давно должен быть здесь.
– Жить в Москве, а работать за МКАДом – это прикольно, правда? – сказала Ксения. – Обычно бывает наоборот.
– Не столько прикольно, сколько удобно, – ответил Данила. – Утром замкадыши толпами сюда ломятся, а в область автобусы и электрички пустые идут, всегда есть свободные места. И вечером то же самое, только направления меняются.
– Ага. Ненавижу ездить в толпе. Обязательно рядом встанет какой‑нибудь урод, от которого перегаром или потом несет, да еще и прижиматься начинает, якобы случайно, и никуда от него не денешься.
Через десять минут каждый из игроков имел на своем счету по два шара. Ксения, несмотря на то что, по ее словам, была не бог весть какой любительницей игры в русский биль ярд, оба своих шара уложила в лузы очень уверенно, притом что выбирала для удара достаточно сложные позиции. Данила предпочитал удары повернее, попрямее, но все равно то и дело мазал и, когда Ксения после этого вдруг тоже теряла сноровку и промахивалась, очень приободрялся.
После того как Данила, в очередной раз тщательно изготовившись к удару, киксанул, Ксения вздохнула и сказала:
– Я смотрю, ты прямо поставил перед собой задачу увильнуть от получения моего телефона.
– Ты что? – искренне возмутился Данила. – Я стараюсь изо всех сил.
Глава 2. Культурологический шок
Тем временем к Даниле и Ксении, которые увлеклись игрой на бильярде, подошла темноволосая девушка в брючном костюме.
– Ксюха! – произнесла она пьяненьким голосом, взяла Ксению за локоть и, тут же глянув на Данилу и кивнув ему («Привет, я Оля!»), снова обратилась к подруге: – Ксюш, ты не видела, здесь писатель куда‑то прошел?
– Очень приятно, а я – Данила, – представился Данила.
– Ага, – сказала Ольга, вновь бросив на него поспешный взгляд, и обернулась к подруге: – Ну, куда писатель‑то пошел?
Данила вспомнил о своей чашке кофе и, бросив Ксении: «Я сейчас», отошел к стойке бара.
– Писатель? Какой? – Ксения прицеливалась и слегка отстранила Ольгу, чтобы та, будучи после нескольких коктейлей, не толкала ее.
– Какой‑какой – бухой, – сказала Ольга.
– Фамилия такая? – рассеянно спросила Ксения.
– Блин, Ксюха, ну не тупи. Это ты напилась или я? Фамилия у него Кутыкин. Я разве не сказала? Он пьяный в хлам, еще хуже меня.
Данила вернулся к игре, нескольких секунд было достаточно, чтобы выпить остывший, приторный кофе и расплатиться с барменом.
– Как, говоришь, его фамилия? – спросила у Ольги Ксения.
– Виталий Кутыкин. Никогда не слышала?
– Да нет, почему? Слышала. Но не читала.
– Ну, без разницы. Пошли, найдем его, – сказала Ольга.
– Зачем? Я играю, не видишь? И вообще, ты давай присядь‑ка здесь рядом на стуле, я сейчас быстро доиграю, и поедем. Тебе завтра на работу, сама же просила, чтобы я тебя тормозила.
– Ну, знаю я, господи. – Ольга открыла свою сумку и стала там что‑то искать. – Потащусь я на эту работу, никуда не денусь. Вот, смотри. – Она вынула из сумки небольшую книгу и шмякнула ее на бильярдный стол. – У меня с собой как раз его книга. Только что вышла.
Данила посмотрел на книжку. Посредине белой обложки располагался рисунок, где неправдоподобно крупный таракан сидел, подбоченившись, на пуфике у затейливого трюмо и, как барышня, с кокетством смотрелся в зеркало. При этом в отражении почему‑то фигурировал зеленый богомол. Получалось, что обычный рыжий обитатель грязных кухонь видел себя в зеркале благородным диким насекомым. На спине таракана была помещена черная латинская буква g, неровная, словно выведенная рукой подростка, начинающего граффити‑озорника. Наверху, над рисунком, значилось: «Виталий Кутыкин».
– А как называется? – спросила Ксения, взявшись за книжицу.
– Написано же, – ответила Ольга, перехватив книжку и показав пальцем на спину таракана. – Видишь? «Джи». Это по‑английски.
– А если по‑нашему, значит, «гэ»? Хорошее названьице, – сказала Ксения. – Это он такой самокритичный, твой писатель? А почему буква маленькая?
– А почему ей непременно надо быть заглавной? Короче, откуда я знаю? Для прикола, наверно.
– Мало того что назвал свою книгу на букву «гэ», – продолжила свои рассуждения Ксения, – так это еще и маленькое «гэ».
– A piece of «гэ», – вставил Данила.
Ольга хихикнула, но тут же осеклась, будто позволила себе недопустимое легкомыслие.
– Ладно вам вредничать. – Ольга огляделась. – Куда он мог отсюда двинуть, интересно?
– Может, туда, в ресторан, чтобы догнаться, – равнодушно предположила Ксения.
– Пойду возьму у него автограф, – сказала Ольга и, уже пятясь в сторону ресторана, спросила у Ксении: – Ты здесь будешь?
– Да, – ответила Ксения и, обернувшись к Даниле, сказала: – Ну, твой удар, маэстро.
Данила, польщенный таким обращением, хорошенько прицелился и с треском заколотил свой третий шар в лузу.
– Йес! – Он достал из кармана мобильный телефон и протянул его Ксении. – Набирай свой номер.
– А ты не торопишься? Мы же до четырех играем, – сказала она.
– А, ну да. – Данила стал подыскивать, каким шаром ударить. Затем положил телефон на стол, ближе к углу, у которого стояла Ксения, а сам прильнул к бильярдному борту из лакированного дерева, неспешно прицелился, ударил – и шар уверенно закатился в лузу. – Ага! – сказал Данила. – Ну? И ты будешь говорить, что четверка – твое счастливое число?
Ксения пожала плечами:
– Ты победил.
В этот момент Данилу хлопнул по плечу быстро подошедший к столу молодой человек – с усами, худощавый, подтянутый, энергичный.
– Как дела, Даницыл? – сказал он.
– О, а я уж думал, ты не придешь, – ответил Данила и добавил, обращаясь к Ксении: – Это мой друг, Фигаксель…
Представляемый при этом воздел глаза к потолку.
– Э‑э… то есть Витя, – спохватился Данила.
– Так Витя или… – Ксения взглядом осадила нагловато‑изучающий взгляд друга Данилы, – или все‑таки Фигаксель?
– Все‑таки Витя, – ответил Виктор.
– Ксения, – холодно‑вежливым тоном представилась в ответ Ксения, но сразу же добавила: – Но, кстати, «Фигаксель» звучит прикольнее.
– Может, и прикольнее, – сказал Виктор. – Но лучше – Витя.
– А что такое Фигаксель? – спросила Ксения.
– Да так, кликуха, – ответил за друга Данила. – Вот, забивай номер.
Он протянул ей свой мобильник.
Ксения, однако, не шелохнувшись, продолжала ясным взором глядеть на Виктора.
– Мне просто любопытно, – мстительно продолжила она свои изыскания, – откуда взялась такая кличка – Фигаксель?
– Фамилия у меня – Фияксель, – сказал Виктор и стал поглядывать на Данилу в поисках поддержки.
– Ну вот, теперь все встало на свои места. – Ксения царственно отвернулась от Виктора. – Что ж, Данила. – Она взяла у него телефон. – Ты завоевал право позвонить мне.
Но не успела Ксения ввести и пары цифр своего номера, как из ресторана донеслись крики. Там явно разгорался скандал.
– Оля вроде бы туда пошла, да? – спросила Ксения у Данилы, и это был риторический вопрос, потому что они оба слышали, как Ольга сказала, что пойдет туда, и оба видели, как она пошла именно туда, в ресторан.
Ксения вложила мобильный телефон Данилы обратно ему в руку, а сама, взяв с ближайшего кресла свою сумочку, направилась к арке, из которой доносился шум.
Данила положил кий на стол и поспешил за ней, на ходу сказав Виктору:
– Вить, посторожи стол, разомнись, я сейчас вернусь – сыгранем.
Войдя в зал ресторана, Данила подумал, что они с Ксенией, пожалуй, зря беспокоились насчет Ольги. Все, кажется, было спокойно. Но, посмотрев на Ксению, Данила увидел, что она выглядит встревоженной. Ксения действительно интуитивно поняла, что Ольга все‑таки попала в переплет. Вернее, еще не попала, но уже на всех парах мчала прямым назначением к станции «Неприятности», которую людям, озабоченным приличиями, следует миновать экспрессом, – Ольга приближалась к столику, где в одиночестве сидел некто коротко стриженный, в темных очках, с плоским, но при этом одутловатым лицом. Видимо, это и был писатель Кутыкин. Он был пьян и, судя по нервным движениям и злобному бормотанию, был настроен поделиться с окружающими переполнявшей его желчью. Ольга направлялась к этому типу, неся большую рюмку, которую она, похоже, только что взяла в баре, находившемся в левом углу ресторанного зала.
В кармане пиджака писателя заверещал мобильный телефон. Он выудил его, промычал «алло», затем сказал в трубку: «Приду, когда мне вз… звз… вздумается!», дал отбой и положил аппарат на стол.
– Ну что уж мы так разволновались, – приговаривала Ольга, обращаясь к отечному типу, как к капризничающему ребенку. – Ну никто ведь не хочет нас обидеть. Никто‑никто.
– Нет! – вскрикнул он, заслышав Ольгу. – Никакие не никто‑никто, а все‑все‑все. И Винни‑Пух тоже. – Писатель добродушно усмехнулся собственной шутке, но тут же вновь помрачнел. – Все хотят что‑то получить с меня на халяву. Интервью – задарма, автограф – на шару, всё сволочам – free.
А может, я не хочу? Может, я, как Тюч… как Чуть… Тютчев – «Молчи, скрывайся и таи»… и это… как там дальше?..
Язык у писателя заплетался сильнее, чем у Ольги.
– Нет‑нет‑нет, – продолжала меж тем гнуть свою линию Ольга, глядя на него с тем особенным сочувствием, с которым смотрят на душевнобольных. – Надо просто сразу сказать людям, что сначала забашляйте. Нам вот сейчас хочется водочки, правильно?
– Да, вот хочется. Афтару хочется йаду. Немедленно!
– Ну и пожалуйста. – Она указала на рюмку, которую уже успела поставить на стол. – Водочка за автограф, всё по‑честному. Ой, у вас такой же телефончик, как у меня. И тоже зелененький.
В этот момент Ольга увидела Ксению и, старательно артикулируя, но при этом тихо, чтобы не услышал писатель, сказала ей:
– Сними.
Ксения не поняла, и Ольга достала из сумочки свой мобильный, показала его Ксении (но снова так, чтобы не привлечь внимание писателя) и громко прошептала:
– Сними нас. На видео!
Ксения кивнула и нацелила свой мобильник.
Ольга присела на стул справа от писателя и положила на стол перед собой сумочку и телефон.
Тип в темных очках взялся за рюмку, но, поскольку эта емкость была рюмкой лишь по форме, а объемом сошла бы за добрый фужер для вина и, главное, была для писателя явно лишней, он смог одолеть ее совсем не сразу. Произошло это в два захода следующим образом. Сначала он сделал глоток, отпив половину. После чего щеки его вдруг надулись, и одновременно с этим он конвульсивно дернулся, словно кто‑то невидимый резко взял его за грудки. Стоявший сбоку от этого фрукта Данила увидел, как за темными очками выпучились его мелкие глазки. Писатель замер. В течение нескольких секунд его плоское лицо было похоже на бубен, как бы выдавленный изнутри вскипевшим содержимым духовного мира прозаика. Затем щеки его сдулись, а глазки вернулись в орбиты. Было ясно, что сдержать у последнего порога рвотный позыв стоило беллетристу Кутыкину немалого напряжения.
Однако, сделав глубокий выдох, он все равно тут же влил в себя из рюмки остатки водки. После второго глотка история с конвульсией и бубном верхнего мира писателя, вспученным под напором его нутряного хаоса, который порывался наружу, повторилась. Впрочем, и на сей раз все обошлось.
Когда писатель Кутыкин пришел в себя и задышал, Ольга вынула из своей сумки книжку «g», раскрыла ее и положила перед ним. Затем еще достала из сумочки шариковую ручку и протянула ему.
– Ну, вот, Виталий Олегович, я вам принесла водку, с вас теперь автограф. Напишите, пожалуйста, что‑нибудь доброе и вечное, как вы умеете.
Кутыкин потянулся за ручкой, но не успел взять ее, потому что в этот момент снова дернулся, на сей раз особенно вздыбисто, и в следующую секунду прозаика уже обильно, если не сказать – вдохновенно, рвало прямо на собственную книгу.
Ольга, взвизгнув, схватила сумочку и мобильный телефон со столика, но не успела отскочить, и брызги попали на ее костюм.
Она с отвращением оглядела себя, потом писателя, изгаженную книгу и стол, и тут уж стошнило и ее. Рвотные массы почитательницы творчества Кутыкина тугим потоком хлынули на прилизанные короткие волосы, лицо в темных очках и серую водолазку сочинителя.
– Фу‑у! – скривилась Ксения. – Блин, Оля, ну ты даешь!
– Я не виновата, – пролепетала в смятении Ольга, едва закончила ответную реплику в этом обмене любезностями с беллетристом. – У меня культурологический шок.
– Да я не про это, – попыталась уточнить Ксения, только теперь убирая телефон (она и забыла, что снимает на видео Ольгу и писателя). – Какого черта ты вообще?.. – Она с отвращением посмотрела на Кутыкина, который застыл, как ни странно, с просветленным и вполне удовлетворенным выражением лица. Если бы не обстоятельства, можно было бы даже подумать, что он присутствует на литературном вечере и собирается продекламировать публике какие‑нибудь величественные стихи из русской классики, например строки того же Тютчева.
– Ну и урод! – сказала Ксения и взяла Ольгу под руку. – Пошли отсюда быстро, а то меня сейчас тоже стошнит.
Данила окинул взглядом малолюдный зал. Никто не обратил на происшествие особого внимания. Видимо, никто, кроме Ольги, и не узнал в пьяном посетителе известного писателя. Данила последовал за быстро удаляющимися из ресторана девушками.
– Ничего‑ничего, – на ходу говорила Ксения начавшей всхлипывать Ольге. – Пойдем в тубзик, приведешь себя в порядок – и домой. Мало ли какие придурки попадаются, не переживай.
– Он не придурок, – сказала сквозь всхлипы Ольга. – Он мне рассказал, как ему мало платят за романы. И у него фамилия похожа на кутенка – Кутыкин. Мне его жалко.
– Его фамилия должна быть не Кутыкин, а Блевин.
– Нет, он – хороший, – хлюпая носом, бормотала Ольга.
– То, что он уже хороший, было видно за километр. Блин, ну надо ж, писатель, а блюет! – Ксения усмехнулась с видом превосходства.
Данила тоже заулыбался и отметил про себя, что и у него возникло это чувство именно не презрения к неприлично ведущему себя посетителю ресторана, а превосходства над знаменитостью: будто бы то, что известный писатель может выпить лишнего и блевануть, как обычный человек, добавляло ему, Даниле, значимости, делало его практически равным писателю.
Увидев ухмылку Ксении, Ольга остановилась, внезапно перестала всхлипывать и сказала:
– Ты, наверно, когда в детстве поняла в первый раз, что твои родители не боги, а всего лишь люди, тоже сильно обрадовалась.
Ксения, конечно, не ожидала подобной перемены настроения и смутилась под серьезным взглядом Ольги, а та в этот момент скосила глаза на Данилу, который по инерции продолжал улыбаться той же самой гаденькой улыбочкой. Данила поспешил выпрямить губы и придать лицу нейтральное выражение, а в голове его мелькнула догадка, что эти его суетливые потуги выглядят, скорее всего, еще более жалко, чем сама ухмылка. Но никаких укоров от Ольги далее не последовало – ни в его адрес, ни Ксении. Ольга сказала: «Ладно», подразумевая, что это мелочь, не стоящая внимания. Все эти обмены взглядами произошли очень быстро, в считаные секунды, и тут же Ольга вспомнила, что на ней брызги блевотины, посмотрела на себя, и вновь лицо ее стало расстроенным, и они с Ксенией скрылись за дверью туалета.
Данила, однако, не так быстро забыл фразу Ольги насчет родителей, которые перестали казаться богами. Он вспомнил, что произошло в последние несколько мгновений, все эти их взгляды, и то, как Ольга одернула их с Ксенией, и ее «Ладно» – словно пылинку с плеча сдунула и забыла; и у него мелькнула мысль, что Ольга могла бы стать ему другом. А Ксения – неизвестно.
Действительно, мысленно задался он вопросом, кем может быть для него Ксения? Собственно, вопрос он в таком вот виде не формулировал – это все были не мысли, а некие всполохи полумыслей‑получувств. И первое, что мелькнуло в голове в ответ на собственный вопрос, что Ксения – незаслуженный приз. С подобной девушкой невозможно встречаться, быть на равных, надеяться на любовь с ее стороны. То, что она общается с ним сегодня, – редкостная удача, не более. Ксения может быть только случайной любовной добычей, трофеем. Если ему еще обломится, конечно.
Глава 3. Джига
Данила вернулся к товарищу, который поджидал его у бильярдного стола.
– Ну что там было‑то? – спросил Виктор, когда они начали партию.
Данила вкратце поведал ему историю с автографом Кутыкина, и надо заметить, Виктора история про писателя не заинтересовала. С гораздо большей долей любопытства и увлеченности он стал расспрашивать Данилу о Ксении и Ольге.
Подруги вышли из туалета спустя четверть часа. Ольга была бледна. Она выглядела подавленной, Ксения – сосредоточенной. Данила заметил их через весь бильярдный зал и вместе с Виктором, немедленно увязавшимся за ним, поспешил к девушкам. Но девушки беседовали и не замечали приближающихся приятелей.
– Оля, ты все‑таки можешь мне объяснить, какой смысл был во всем этом? – Голос Ксении был суровым.
– В чем?
– Вот в этой безобразной сцене с этим писателем.
– О чем ты?
– Ну что, всё в порядке? – спросил девушек подступивший к ним Виктор.
Они посмотрели на него, но не ответили, обе были, похоже, сильно увлечены спором. Лишь Ксения, глянув на Данилу, кивнула в сторону дверей на улицу, и они все направились туда – девушки впереди, Данила с Виктором чуть сзади.
– Я что, знала, что ли, что так получится? – спросила Ольга Ксению.
В этот момент из сумочки Ольги донеслась мелодия, она достала мобильный телефон, алекнула в него, а затем ответила: «Девушка, вы не туда попали» – и дала отбой.
– Конечно, ты не знала, что так получится, – сказала Ксения, дождавшись, пока подруга даст отбой. – Но все равно, Оля, в твоих действиях должен быть смысл, правильно? А у тебя что? Откуда ни возьмись появился писатель, и ты зачем‑то идешь к нему за автографом. На кой черт тебе сдалась его подпись в книге? Ты думаешь, книга станет от этого интересней?
– Чего ты пристала? Он мой коллега. Я вообще‑то тоже пишу, если ты забыла. А во‑вторых, кто бы говорил! Ты, Ксюха, тоже постоянно во что‑то вляпываешься. Сама без конца ищешь приключения на свою задницу, а мне что‑то выговариваешь с умным видом.
Покинув клуб, подруги подошли к краю тротуара и стали ловить такси.
– Девчонки, я, между прочим, на тачке, – сказал Виктор. – Куда двигаем? Давайте рванем к нам домой? Или к вам.
Ксения опустила руку, которой призывала такси, посмотрела на него, но сказала ему только: «Одну секунду, хорошо?» – потому что в этот момент Ольга спросила ее:
– Нет, Ксюш, это вот ты теперь мне скажи, какой смысл в твоих приключениях?
– Ну хотя бы такой, – ответила Ксения, – что когда я буду бабушкой, то расскажу это внучке, и мы с ней вместе похохочем. А если, например, не будет внучки, то все равно, когда буду на пенсии, мне будет что вспомнить. А ты когда поперлась за его автографом, зачем это сделала? Ты можешь себе представить, что вот ты будешь старушенцией и будешь на последней больничной койке, и тогда откроешь эту чертову книжку, посмотришь на подпись писателя и порадуешься? Это что, интересное воспоминание, как тебе незнакомый человек что‑то черканул в книгу? Это, по‑твоему, называется: «Будет что вспомнить на старости лет»?
– Вообще‑то я хотела познакомиться с ним, – голос Ольги стал кокетливым, – а может, он неженатый?.. А во‑вторых… – Ольга хохотнула. – Знаешь, Ксюха, если бы он просто подписал мне книжку, то тогда бы – да, ты была бы права: я, скорей всего, забыла бы это. Но вот конкретно этот случай – я его точно никогда не забуду. На смертном одре буду вспоминать, ха‑ха‑ха, и ржать как сумасшедшая.
Ксения тоже рассмеялась.
– И ты тоже запомнишь, – сказала Ольга Ксении. – И он тоже. – Ольга показала на рассмеявшегося Данилу, который все это время стоял за спиной Ксении в смиренном ожидании номера телефона.
– И Виталий Олегович, я думаю, не забудет, – между тем еле выговорила сквозь смех Ольга.
– Писатель‑то? – вставил Данила. – Это да. Если, конечно, назавтра сможет хоть что‑то вспомнить.
– Ничего, ему можно напомнить, – сказала Ксения. – Я сняла на видео, как он там блевал. Завтра же выложу на YouTube.
Виктор подмигнул Даниле, шепнул ему: «Сейчас подгоню тачилу, повезем этих телок к нам» – и скрылся за углом дома.
– Не вздумай выгружать это в Интернет, – сказала Ольга Ксении. – Опозорить меня хочешь? Представляешь, какая стыдобища – на всю Москву.
– Я бы сказала, на весь мир, – усмехнулась Ксения. – Да ничего. Зато станешь знаменитой. Тебя будут приглашать на всякие телевизионные шоу. Ха‑ха‑ха. Потом еще свою книгу воспоминаний напишешь.
– И писатель Кутыкин возьмет у тебя автограф, – сказал Данила.
– Ага, – подхватила Ксения. – Причем после сегодняшнего ты уже в курсе, как надо круто подписывать свои книги.
– Ой, ну не знаю, – внезапно посерьезнев, сказала Ольга. – Мне Виталия Олеговича все равно жалко.
Телефон в ее руке вновь запиликал. Поднеся трубку к уху, Ольга послушала, затем сказала в нее:
– Девушка, я вам уже сказала, вы не туда… Сама ты прошмандовка! Проспись, чтобы в правильные кнопки попадать… Что?.. А я тебе эпиляцию всей башки сделаю, причем голыми руками. Иди в жопу, овца!
На этом Ольга прекратила беседу и, демонстрируя Ксении свой телефон, словно вместо него на ее ладони была уменьшенная копия только что звонившей девушки, сказала:
– Нет, ну это нормально? Второй раз попадает не туда и еще матерится, что почему я беру трубку, дрянь.
Ольга раскрыла свою сумку и в сердцах швырнула телефон внутрь.
Данила протянул Ксении свой мобильный и торжественно сказал:
– На правах победителя бильярдного турнира прошу вбить свой номер мобилы.
– Галантно, но слабенько, – ответила она и стала набирать в его мобильнике свой номер. – На правах победителя надо требовать, а не просить. Вот я бы потребовала.
– Интересно, кстати, чего? Ты так и не сказала, чего бы ты хотела, если бы выиграла у меня.
Ксения на секунду всерьез задумалась. От клуба доносилась зажигательная мелодия. Ксения сказала:
– Я прошу станцевать для меня. Заметь: прошу, а не требую, потому что выиграл ты. Ну что, станцуешь?
– Сейчас? – уточнил Данила, одновременно понимая, что не может не принять этот вызов.
Она кивнула. Данила улыбнулся и кивнул в знак согласия.
Он отступил, чтобы иметь вокруг себя достаточное пространство, и начал танцевать джигу.
Ольга завороженно улыбалась. Пожалуй, она не ожидала от Данилы такого огня. Ксения тоже смотрела, чуть ли не разинув рот, хотя сегодня, до знакомства с Данилой, уже видела, как искусно и залихватски он сбацал рок‑н‑ролл на танцполе. Обычно так танцуют в кругу знакомых, а он, как заметила Ксения, наблюдая за ним после танца, был в клубе один. Этим он ее и заинтриговал.
Данила эффектно отбил последние такты джиги и остановился, когда подъехал на машине Виктор и одновременно стихла мелодия.
Девушки зааплодировали.
– Данила у нас в этом деле профи, – с гордостью сказал Виктор в открытое окно машины.
– Серьезно, что ли? – спросила Ольга. – Данила, ты профессиональный танцор?
– Да нет, – ответил он. – Профессионал зарабатывает своей профессией деньги, а я на это трачу.
– И давно ты этим занимаешься? – спросила Ксения.
– Когда еще учился на втором курсе, начал. Так с тех пор и продолжаю. Мне нравится.
Ксения вспомнила про телефон Данилы, который все еще держала в руке. Она внесла последнюю цифру своего номера, для верности нажала на зеленую кнопку и, дождавшись звонка на своем телефоне, чтобы и самой иметь его номер, вернула Даниле его мобильник.
Виктор выпростался наружу из‑за руля потрепанной машины марки «ниссан», стараясь, чтобы движения были элегантными, и подошел ближе.
– Ну что, девчонки? Прыгайте в тачку, – сказал он.
– О, кавалеры провожают дам до дома. – Ксения открыла заднюю дверцу и бросила Ольге: – Падай.
– Откуда у тебя «ниссан»? – тихо спросил Виктора Данила.
– Длинная история. Вернее, не столько длинная, сколько не для этого момента.
– А твоя «тойота» где?
– В ремонте.
Когда девушки устроились на задних сиденьях, Данила закрыл дверь, а сам сел рядом с Виктором.
– Так, девушки, куда помчимся? Предлагаю к нам в гости, – сказал Виктор, когда они тронулись.
– Ты настаиваешь на этом слове? Что мы именно «помчимся»? – спросила Ксения.
– Нет, лучше медленно и нежно. Я как‑то устала, – пробурчала Ольга; она уткнулась головой в плечо подруги, закрыла глаза и, казалось, мгновенно уснула.
– Мы с Данилой двухкомнатную квартиру снимаем, – похвастался Виктор, – и у нас всегда есть что выпить. А иногда и закусить.
– Да, я бы еще чуть‑чуть выпила, а то какой‑то дурацкий конец у вечера получился, – сказала Ольга и осеклась: ее пихнула локтем Ксения.
– А я думала, вы нас по домам развезете, – протянула Ксения. – В общем, давайте все‑таки не помчимся, а потихоньку поедем…
– И нежно, – вставила томным голосом Ольга.
– Потихоньку и нежно поедем, – продолжила Ксения, – а мы с Ольгой еще подумаем, куда ехать, да, Оль?
– Когда ты начинаешь думать, все кончается какими‑нибудь приключениями на нашу… голову, – ответила Ольга.
– Ничего подобного, – негромко сказала Ксения и тоном телевизионной ведущей продолжила: – Итак, команда девушек в студии думает, куда ехать, и у меня в связи с этим есть вопрос к участнику нашего шоу Даниле.
– Какой вопрос? – сонно спросила Ольга, не открывая глаз.
– Вот какой, – сказала Ксения. – С одной стороны, можно, конечно, мальчики, к вам в гости. Ну а с другой стороны, Данила, как ты думаешь: мы же не обязаны вот так вот сразу к какому‑то парню домой ехать? Даже если он клево танцует, правильно? – Ксении не нравилось, что Данила так быстро, да еще настолько, стал ей симпатичен. И ей неприятно было сейчас вспоминать, как она несколько минут назад не только вбила свой номер в его мобильник, но и сделала после этого имитационный звонок, чтобы получить его номер на свой мобильник, а Данила все это видел – и наверняка возомнил о себе.
– Нет, не правильно, – отозвался Данила. – Я считаю, что надо. Прямо сейчас.
– Это почему? Ну правда, по какой причине, например, лично я в принципе должна продолжать знакомство, например, лично с тобой? Ваши аргументы, сэр. Потому что вы крутой?
– Ну, я бы не сказал, что я такой уж крутой. Но… если понадобится…
– Чтобы быть крутым, когда понадобится, надо тренироваться, когда не очень надобится, а ты, похоже, не тренируешься.
– С чего ты взяла? – спросил Данила.
– Ты даже ничего не собираешься с работы украсть. Тебя вышвыривают к черту, а ты не хочешь отплатить им.
Данила обернулся и пристально посмотрел на Ксению, его, похоже, задели ее слова. Только что аплодировала ему и смотрела чуть ли не с обожанием – и здрасте.
– А ты‑то что стырила, когда тебя вышвырнули? – сказал он. – Небось какую‑нибудь мелочь? Типа степлера.
Ксения тихо открыла свою сумочку и сказала ему:
– Дай‑ка мне руку, Данила. Ну протяни, не бойся.
– Чего мне бояться? – Данила, полуобернувшись, протянул ей правую руку. – Погадать хочешь?
– Фокус показать, – ответила она. И, не успел он мигнуть, как раздался щелчок у его запястья. Данила отдернул руку и увидел, что в руке у Ксении большой степлер. Он глянул на рукав своей джинсовой куртки, пощупал – в манжету была вколота довольно крупная скоба. – Ты угадал, – сказала Ксения. – Я украла степлер! Это хоть что‑то. А еще я этим степлером пробила кучу готовых элитных презервативов в кабинете своего менеджера. Пусть теперь дарит почетным гостям фабрики.
Данила попытался вытащить скобу из рукава, но она сидела крепко.
– Все свои дизайнерские работы собственной рукой пробила, – продолжила она. – Черт, мои родные креативные работы!
– Какие работы? – спросил Виктор.
– Художественные. Я дизайнер. Я накреативила кучу новых форм презервативов, и по моим эскизам даже опытные образцы успели сделать.
– Ого, – восхитился Виктор. – Презервативы новых форм!
– Да, новых. Чего вы ржете? – сказала Ксения.
– Мы не ржем. – Виктор с трудом подавлял смех. – Просто не очень понятно, какие могут быть новые формы у презервативов. Члены у мужчин во все времена были одинаковые. Ну, у нормальных, я имею в виду, мужчин, не мутантов каких‑нибудь.
– Основная часть презерватива, естественно, одна и та же, – ответила Ксения. – Но тот, знаете, чулочек на конце, который для спермы предназначен, вот его можно делать разной формы. Например, в виде петушиной головы. Хотя и основную часть тоже можно по‑разному сделать. Плюс по‑разному можно роспись на резину нанести.
– Роспись? – сказал Данила. – Под Гжель? Или под Жостово?
– Под Жостово – это для жосткого секса, – сказал Виктор и гоготнул.
– Виктор, у меня такое ощущение, что это не Данила, а ты работаешь на скотобазе, – сказала Ксения. – Ты, кстати, где работаешь?
– Да так, то в одной фирме, то в другой, – ответил Виктор.
– А кем? – спросила Ксения.
– Сейчас верхолазом, кондиционеры на стенах зданий устанавливаю. Так ты не договорила, какая там у тебя роспись на презервативах. Под Гжель?
– Гжель и всякий там Палех – это уже вчерашний день, – ответила она. – У меня, например, была серия в стиле хай‑тек. Даниле, как программисту, понравилось бы. В общем, это, конечно, надо видеть, так трудно объяснить. Все равно что про картины в Третьяковке читать, вместо того чтобы посмотреть.
– Я бы с удовольствием посмотрел на подлинники твоих работ, – сказал Данила.
– Теперь уже не посмотришь. – Ксения вновь помрачнела. – Теперь меня выкинули, а мое творчество себе зацапали.
Данила, все еще сидя вполоборота, не оставлял попыток вытащить скобу из рукава.
– Мелочь, а неприятно! Правда? – ехидно спросила Ксения, заметив со своего места его старания.
– Да, неприятно, – сказал он, прекратив возню с рукавом. – И это на самом деле мелочь. Мелкое воровство. Мелочовка.
– Мелочовка. Хорошо, – согласилась Ксения. – Ну тогда давай ты покажешь пример масштаба.
– Я уже говорил, что у меня на работе из ценного – только сперма. Комп, на котором я там работаю, не такой уж крутой, и его тупо красть, сразу на меня и подумают. Еще быки там породистые. Но быка тоже как упрешь? Грузовик, что ли, подгонять? Таким образом, остается сперма. И я могу украсть ее когда угодно, – сказал Данила. – Я знаю, как открыть заднюю дверь в производственном корпусе, и я знаю, где лежит запасной ключ от хранилища, а сторож в корпусе по ночам всегда спит, он часов в десять заваливается спать, потому что ему в пять утра вставать, чтобы утренний корм быкам задать. Ночью его пушкой не разбудишь, считай, что его и нет. Но дело не в этом. Просто кому и что я докажу, если украду что‑нибудь с работы? Что от этого изменится?
– Откуда я знаю? – ответила Ксения. – Может, все в твоей жизни изменится. А может, и нет. Но в любом случае приятную мелочь‑то себе позволить можно?
– Э‑э, алло, хватит вам, – сказал Виктор. – Может, вы отложите свою семейную сцену? Сейчас мы приедем к нам домой, выпьем и спокойно поговорим.
– Если Данила не пообещает, что украдет бычью сперму, мы к вам не поедем, – отрезала в запале Ксения.
– У Данилы в принципе и своя сперма может найтись, – сказал Виктор. – Зачем ему бычья?
– Как это… изысканно, Фигаксель. Какой тонкий заезд к девушкам, – сыронизировала Ксения. – Но вообще, дело, конечно, ваше. Витя, тормози, мы с Олей выходим.
– Да пожалуйста! Мне этот дурацкий разговор как‑то уже надоел. – Виктор резко затормозил, так что Ольгу, которая уже успела задремать, да и всех остальных, ощутимо тряхнуло вперед.
– Что, уже приехали? – отозвалась спросонок Ольга.
– Это нам сейчас Данила, наверно, сообщит, – сказала Ксения. – Ну, решай.
– Ладно, тогда – прямо сейчас, – ответил он, выделив последние два слова. – Витек, поехали ко мне на арбайтн, в Быково.
При этом в голове у Данилы мелькнуло, что с Ксенией ему на удивление легко далось решение, над которым раньше он, скорее всего, размышлял бы долго – так долго, что и решение уже принимать было бы незачем. И еще Данила ощутил радость, почти физическую радость оттого, что он так легко может проявлять несвойственное ему безрассудство. Да, ему определенно нравится произносить эту фразу – «Прямо сейчас».
– У тебя с головой в порядке? – спросил, однако, Виктор.
– Всего‑то пять километров за МКАДом.
Виктор забарабанил пальцами по рулю.
– Ты мне друг? – сказал Данила.
Виктор посмотрел на него с осуждением и злостью, затем обернулся и в упор посмотрел на Ксению – с такой ненавистью, что казалось, сейчас сорвется и ударит ее, но она ничуть не стушевалась. Ксения смотрела на Виктора с вызовом, и, сколько он ни буравил ее своим взглядом, ее взгляд от этого не становился менее твердым, и в конечном итоге игру в гляделки она выиграла – Виктор отвернулся, шумно вздохнул, посидел некоторое время молча, глядя на светофор, беспрерывно мигавший в ночном режиме желтым огнем, а затем, словно бы найдя во всей этой ситуации что‑то забавное, усмехнулся и сказал:
– Ладно.
При этом он без особой надобности огляделся по сторонам, и Данила заметил, что его друг непроизвольно захлопал ресницами. Данила знал, что значит это неконтролируемое хлопанье ресницами: Фигаксель решился, и теперь его уже не остановить, даже если Данила и все остальные вдруг передумают.
– Так куда помчимся? – сонно спросила Ольга. – Домой или за приключениями? Давайте лучше домой. Когда я спать‑то буду?
– Оль, – сказала Ксения, – можешь спать уже прямо… как ты говоришь, Данила?
Данила мгновенно понял, о чем она, и, когда Ксения специально повторила «Можешь спать…» и артистично взяла паузу для вдоха и продолжения, он подхватил, и они завершили фразу хором:
– Прямо сейчас!
Глава 4. Топающий йожег
На следующее утро изможденный, но выглядящий прилично (гладко выбритый, в новеньком костюме) писатель Виталий Кутыкин сидел в одной из комнат Сенатского дворца в Кремле, в приемной президента Российской Федерации. Слева от Кутыкина располагалась солидная дверь, а на ней была крупная табличка золотого цвета, на которой так и значилось: «Президент Российской Федерации Владимир Иванович Паутов».
Виталий был в затемненных пляжных очках, что выглядело несколько странно в помпезно‑казенной обстановке приемной. Зато очки, как и всегда, помогали ему чувствовать себя в безопасности. Выходя на люди, он почти всегда надевал их. Когда он был в очках, окружающие с трудом могли проследить, куда он смотрит, а он мог видеть их глаза, и это позволяло ему ощущать себя вооруженным перед враждебным и чуждым ему реальным миром.
В ожидании встречи с президентом мающийся похмельем Кутыкин не глядел ни на золотую табличку у двери, ни на что другое (притом что глаза его были широко раскрыты). Взгляд Кутыкина на мир был туманным и стерильно бессмысленным. В комнате еще была секретарша, дама средних лет, сидящая за большим письменным столом, и стоящий по правую руку от писателя улыбчивый мужчина лет пятидесяти, который встретил Виталия при входе в Сенатский дворец и который теперь пытался быть с ним гостеприимным и любезным.
– Чайку или кофейку не хотите? – спросил мужичок у Кутыкина.
Виталий промолчал.
Секретарша работала за компьютером, тихо постукивая по клавишам, хотя вряд ли правильно называть эти звуки постукиванием, скорее уж слышалось шлепанье. Наверно, по этой причине Кутыкин вдруг вспомнил, как он однажды упал пьяный на даче в траву и не в силах подняться (да и не желая вставать) долго лежал на животе, не двигаясь, но и не засыпая, и настолько слился с матушкой‑природой, что забредший на дачный участок ежик стал безбоязненно бегать туда‑сюда мимо его лица. Ежик мягко топотал по грунтовой тропинке, и слышались звуки, точь‑в‑точь похожие на те, которые издавали сейчас клавиши клавиатуры под порхающими пальцами секретарши.
– А вы‑то сами, Артем Алексеевич, попить чайку не хотите? – прервав работу на компьютере, спросила секретарша мужчину, который сопровождал Кутыкина.
Артем Алексеевич отказался, а сам обратился с вопросом к писателю:
– Это, наверно, очень трудно – писать книги?
Он сказал нарочито бодро, как видно, в расчете на то, что этот тон заставит беллетриста откликнуться. Но ответом было молчание. Артем Алексеевич выдержал паузу, достаточную для того, чтобы писатель мог отреагировать, но Виталий так и не проронил ни слова.
– Может, вам снять очки? – спросил Артем Алексеевич у Кутыкина. – Неудобно в таком виде идти к президенту. В темных очках. Нехорошо.
Сопровождающий хотел было еще что‑то сказать, однако передумал и только откашлялся.
Кутыкин молчал. Секретарша продолжала печатать, а перед внутренним взором писателя (щека на траве) продолжал бегать ежик.
…Тем временем президент России Владимир Паутов в задумчивости стоял у окна в своем кабинете. Мощным плечом он опирался о раскрытую створку, и складывалось впечатление, что крепкая оконная рама прогибается под его непроизвольным напором и вот‑вот треснет с жалким хрустом, словно сделана из тоненьких реек. Фигура у лидера самой просторной страны мира была действительно могучей, почти квадратной, под стать державе. Такой комплекции хватило бы на двух человек.
Вид из кабинета Сенатского дворца, открывавшийся на древнюю колокольню Ивана Великого, настраивал на философские размышления. Собственно, президент как раз и думал о том, что составляло смысл его жизни, о годах – уже десятилетии! – верховной власти. Он пытался быть беспристрастным, старался отстраненно думать о себе, оценивая, что сделано за это время.
Десять лет – подходящая дата для обобщений и оценок. Десять лет! Бесчисленные заседания правительства, выступления на всевозможных форумах и конференциях, несчетное количество международных переговоров, поездок по стране и миру, отработанных улыбок при перерезании красных ленточек на фоне новых домов культуры, больниц, стадионов, огромное число бесед с «простым народом», распеканий нерадивых чиновников, телемостов, онлайн‑конференций, интервью… И это только верхняя часть айсберга. А сколько работы невидимой! Сколько сил потрачено на продумывание и воплощение всяческих коротких и многоходовых комбинаций в борьбе с оппонентами внутри страны и с внешними недоброжелателями!
Конечно, интриги всегда удавались ему и были даже в радость. Кто‑то из тех, с кем он стартовал на пути к заветному трону, разбивался на бурных порогах политической реки и, если удавалось не утонуть после этого и догрести до берега, до какой‑нибудь тихой, более или менее доходной должности, считал, что ему повезло. Он же в передрягах борьбы за власть всегда чувствовал себя словно рыба в воде и вопреки любым проискам всегда двигался только вверх по течению, как лосось, идущий на нерест. Сколько усилий, времени, нер вов на это потрачено! Он уже десять лет уверенно удерживает за собой пост главы государства. Но что в итоге? Чем он может гордиться, если говорить об этом не перед телекамерой, а просто самому себе – сейчас и здесь, в Кремле, среди храмов и дворцов, которые видывали по‑настоящему великих царей империи. Чем запомнится миру он, сегодняшний самодержец России? Что напишут о годах его правления в учебниках истории?
В этот момент располагавшаяся позади массивного президентского кресла небольшая потайная дверь, поверхность которой не отличалась от отделки стены, без стука раскрылась и в кабинет впорхнула молодая блондинка. Ее легкий сарафан контрастировал с напыщенно‑официозным убранством кабинета.
– Привет! – сказала она Паутову. – Мне сказали, ты еще не начал прием.
– Э‑э, да, – ответил, оборачиваясь, президент.
– Отвлекаю, да? – искренне виновато, но одновременно и с лукавой улыбкой спросила она. – Я только на секундочку, посмотрю на моего Вову свет Иваныча и убегу.
– Да, минутка у меня есть, – ответил Паутов. Морщинки на его лбу расправились, он улыбнулся ей в ответ и добавил: – Для тебя есть.
– Я придумала новые обнимашки, – сказала она и, подскочив к Паутову, неожиданно вскинула вверх правую ногу, так что ее ступня, обутая в изящную туфельку (из тех, что называют балетками, без каблука), оказалась у него на плече.
Он вскинул брови и охнул от удивления, но, впрочем, тут же подхватил ее за талию и, чуть приподняв, прижал к себе, пах к паху.
– Это действительно новое слово в обнимашках, – сказал Паутов, светясь улыбкой.
– Ну, как думаешь, кто еще может обнять тебя в таком шпагате?
– Никто. И никогда.
– А еще что ты сейчас думаешь? – с озорством прошептала она. – Лично я вот думаю, что мы могли бы в такой позе не только обниматься… Как тебе такой сюрприз?
– Да… идея мне нравится. Это большой плюс, что ты у меня цирковая акробатка. И с меня тогда тоже сюрприз. Я обязательно придумаю что‑нибудь необычное. Но, Леночка, радость моя, сейчас… у меня дела.
– Ладно, извини. – Она счастливо улыбнулась и, чуть отстранившись, непринужденно опустила ногу с его плеча.
– Там уже люди ждут, а я хотел до приема еще кое о чем подумать.
– Еще кое о чем? – снова с лукавой улыбкой уточнила Елена, впрочем всем своим видом показывая, что это всего лишь шуточный вопрос, который не требует ответа, и что она больше не намерена отвлекать его.
– Да. – Паутов вздохнул, вспомнив о том, о чем думал перед ее появлением.
– Дела державные, понимаем. Все, я испаряюсь.
Она нежно поцеловала его в шею и было шагнула прочь, но Паутов придержал ее за локоть.
– Не столько державные, сколько… гм… вообще… о жизни… – Лоб Паутова прорезали морщины. Он хотел поделиться с Еленой своими размышлениями, однако не был уверен, стоит ли открывать ей свои тягостные мысли. Чем она, в самом деле, может помочь, такая молодая и неопытная в сравнении с ним?
– Когда я думаю о жизни, – сказала она, – я закрываю глаза и представляю себе, где бы я была, с кем и что я бы делала, если бы могла свободно выбирать. Ну, без оглядки, не знаю, на деньги там или еще на что‑то. А ты как думаешь о жизни?
– Я? Э‑э… я просто думаю… просчитываю.
– А ты попробуй сделать как я. Закрой глаза. Ну, закрывай, это две же секунды.
Паутов с сомнением пожал плечами, но закрыл глаза.
– Так. Теперь забудь про все проблемы. Вот какая картина у тебя перед глазами – это и есть твоя мечта.
Елена смотрела на Паутова, тот все не открывал глаза. Похоже, он всерьез отнесся к эксперименту.
– Ну, что‑нибудь видишь?
– Да, – ответил он и открыл глаза. Она улыбнулась, радуясь, что ее рецепт пригодился, однако не стала расспрашивать его о том, что он представил себе.
Паутов испытующе смотрел ей прямо в глаза, словно пытался угадать что‑то или определиться с чем‑то.
– Я пойду? – спросила Елена.
– Да, – с несколько отсутствующим выражением на лице ответил Паутов.
– Все в порядке?
– Да, – на сей раз ответ его был более твердым, морщины на лбу расправились, – все нормально. Давай, тебе пора. Не обижайся.
– Ну что ты, это ты не обижайся. Мне просто не терпелось сказать тебе про мое обнимательное открытие. Мы эту позу потом обязательно попробуем, хорошо?
– Можешь не сомневаться.
Они поцеловались, и Елена, больше не задерживаясь, скользнула в ту же дверь, в которую вошла.
Несколько секунд Паутов с глуповато‑счастливой улыбкой смотрел на эту дверь. Но затем снова устремил взгляд в окно, на Ивановскую площадь, и улыбка пропала с его губ. Он вернулся к мыслям о своих годах в политике. О своей роли в истории России. Он мысленно так и сформулировал для себя вопрос: какова его роль в истории России. Звучит, конечно, помпезно, Паутов даже усмехнулся. Но, с другой стороны, кто другой, как не глава государства, вправе задать себе этот претенциозный вопрос? Он не просто вправе спросить себя об этом, а даже обязан сделать это, после десяти‑то лет на президентском троне. Итак? Не ввязался ни в одну большую войну. Не вогнал страну ни в одну слишком масштабную реформу, которая неизбежно ухудшила бы жизнь большинства людей. Ни одного дурацкого шапкозакидательского проекта. Хотя возможности и соблазны были. Это плюс? Еще какой! Безусловное благо для любой страны. Но оценит ли кто‑нибудь это достижение? В большой истории, в истории с заглавной буквы сохраняются только яркие события, захватывающие дух прорывы, а не каждодневная возня. Людям нравятся эффектные сальто, а не эффективная размеренная походка.
А может быть, ну их всех к черту? К черту всех этих незнакомых ему людей, которые будут судить о годах его правления, и к черту всех знакомых людей, и к черту большую историю. Что, если взять и просто уйти в отставку? Тогда можно было бы наконец развестись с женой и в открытую зажить с Леной в одном из трех своих замков, например на юге Франции. Прямо сейчас, взять и уйти. Выступить с официальным заявлением, наплести какую‑нибудь лабуду о проблемах со здоровьем – и уйти. Или нет, про здоровье зазря говорить не надо, а то можно сглазить. Ну в таком случае дождаться выборов и не выдвигать свою кандидатуру. И плевать даже на то, что следующий, кто придет к власти, обязательно отнимет весь бизнес в России. И без бизнеса денег припрятано в швейцарских банках – горы. И обоим сыновьям на всю жизнь хватит. И будущим внукам, когда появятся. И будущим детям от Лены, если появятся, – почему бы и нет?
…Писатель Виталий Кутыкин тем временем по‑прежнему дожидался аудиенции президента в соседней комнате, в приемной.
Артем Алексеевич, улыбчивый сопровождающий беллетриста, сел на кресло рядом с ним, затем прямо посмотрел на него. На лице Виталия застыло выражение отстраненности. Абсолютно ничего в нем не менялось. Сопровожда ющий, судя по некоему едва заметному движению уголков его рта и прищуриванию, смекнул что‑то. Он опустил взгляд на свои руки, стал рассматривать их, разминая пальцы, и сказал тоном, не требующим какой‑либо вовлеченности в разговор со стороны присутствующих, – тоном, каким иногда люди говорят сами с собой, размышляя вслух:
– Конечно. Сложно быть писателем. Почитаешь вот интервью – чем писатель занят, это ж голова идет кругом. Надо постоянно писать, придумывать что‑то. В Интернете свой блог обновлять, там тоже надо что‑то выдумывать, отвечать читателям. А их вон сколько. Конечно, перегрузки, иногда хочется как‑то расслабиться… Но… солнечные очки лучше, по‑моему, снять. Здесь же нет солнца.
Артем Алексеевич умолк. Через какое‑то время секретарша перестала печатать, посмотрела на писателя, затем на сидящего рядом с ним сопровождающего, который в ответ поднял брови, как бы говоря ей: «Такие вот бывают люди, писатели», затем она вновь глянула на Кутыкина и сказала:
– Виталий Олегович, может, все‑таки кофейку? Для бодрости духа.
Кутыкин уставился на зеленые ветви березы за окном и молчал, однако, глядя на него, можно было бы предположить, что теперь он мысленно уже не здесь, в кремлевской приемной, а на даче или где‑то еще.
Секретарша вернулась к своему занятию.
– Й‑о‑жег, хватит топать по клаве, – нечленораздельно прохрипел вдруг Кутыкин, по‑прежнему глядя за окно. Писатель полагал, что исковерканные словечки вроде «йожега» все еще модны в русскоязычном секторе Интернета, и при случае козырял ими.
Он повернул лицо в сторону секретарши, дождался, пока она поймет, что он обращается именно к ней, и, в свою очередь, посмотрит на него, и тогда отвернулся. Надо отметить, что, общаясь с людьми, Кутыкин всегда избегал сколько‑нибудь долгих взглядов глаза в глаза, даже через затемненные очки, словно опасался чужого внимания, а между тем выражение его лица, когда он уводил свой взгляд от взгляда собеседника, демонстрировало его явное пренебрежение к этому вниманию и, пожалуй, к самому собеседнику.
Секретарша несколько смешалась, очевидно не зная, как воспринимать его обращение – как шутку или как хамство? Какой же она ежик? Она вообще‑то помощница самого президента, черт побери! Кутыкин сидел с каменным лицом, хотя по его полуулыбке было видно, что он отлично понимает, в чем заминка, и намеренно, чуть ли не наслаждаясь моментом, ждет ее реакции. Женщина, однако, сначала предпочла считать это шуткой.
– У вас тут аспирина нету? – спросил Кутыкин, не глядя ни на кого.
Секретарша, усмехнувшись, живо вскинулась, подошла к шкафу в углу комнаты, раскрыла дверцы и вдвинулась между ними, так что несколько секунд была видна одна ее спина. Раздалось шуршание и стеклянное звяканье, затем она отступила, уже с хрустальным стаканом в одной руке и пластиковой упаковкой с таблетками аспирина в другой. Она набрала из кулера воды и выдавила из упаковки таблетку в стакан, отчего в нем немедленно разразилась пузырьковая суматоха и шипение.
Женщина подошла к писателю.
– В следующий раз называйте меня, пожалуйста, Клавдией Степановной, а не Клавой.
Да, ее, конечно, задела фраза писателя. Она посерьезнела и, отходя на свое место, прибавила тоном, в котором причудливым образом совместились радушие, чуть ли не ласковость, и угрюмая официальность:
– И тем более не надо называть меня ежиком.
Она улыбнулась писателю самым лучезарным образом, а взгляд ее говорил о том, что она могла бы ответить более изощренно и, главное, более беспардонно, но не желает грубить, потому что он ей не ровня, с ним она ни в чем состязаться не собирается.
Кутыкин держал стакан, демонстрируя улыбку дурачка, не понимающего, о чем идет речь, и, как только таблетка полностью растаяла, залпом выпил. Затем он молча поставил стакан на широкий подлокотник кресла.
Тем временем у секретарши зазвонил телефон, она сняла трубку и, почти сразу сказав в нее: «Хорошо, Владимир Иванович», дала отбой и пригласила писателя входить.
Но на пути к двери Виталия Кутыкина опередил Артем Алексеевич. Он вскочил первым со своего места, воскликнув: «Я вам открою», и в преувеличенном порыве усердия, сопя и фыркая, словно ежик, вдруг нелепо засуетился и так неловко взмахнул рукой перед лицом еще не успевшего встать с кресла Виталия, что зацепил пальцами темные очки, и они полетели в сторону и приземлились на пол у стола секретарши. Быстро извинившись и сказав: «Ничего‑ничего, я сейчас подниму, извините, пожалуйста», Артем Алексеевич бросился к очкам, но, наклоняясь, сделал неуклюжий шаг и всей подошвой наступил на них. И скорее даже не наступил, а этак топнул по ним. У очков не было ни шанса уцелеть. Они хрустнули, распавшись на фрагменты.
– Вот же проклятье, сломались! – констатировал Артем Алексеевич, убирая ногу и демонстрируя то, что осталось от очков.
Писатель обескураженно застыл, глядя на обломки.
– Надо же! – с сожалением в голосе проговорил сопровождающий. – Неудобно‑то как. Ну ладно, придется без очков идти. Прошу вас.
И, не мешкая, Артем Алексеевич с радушной улыбкой глуповатого, но старательного холопа, всегда готового услужить гостям хозяина, распахнул дверь.
Кутыкин покраснел и глубоко задышал от ярости. Однако ж скандалить нельзя было: дверь к президенту раскрыта, надо проходить. И в смешанных чувствах, пытаясь изобразить улыбку на перекошенном от недоумения, обиды и гнева лице, он шагнул в кабинет.
Глава 5. Вагинная
Тем же утром Данила – необычно рано для него, аккурат к началу рабочего дня – вышел из пригородного автобуса на остановке «Быково» и уже через пару минут вошел в двух этажное здание, на стене которого имелась табличка «Станция искусственного осеменения сельскохозяйственных животных». Лицо Данилы выражало тревогу и загнанность. Озираясь, он прошел по коридору первого этажа, на ходу извлек из кармана ключ и, отперев одну из дверей, оказался в комнатушке с узким оконцем. Это было его рабочее место.
Он бросил сумку на стул. Здесь, казалось, напряжение с него несколько спало. Содрогаясь от зевоты, Данила запер дверь изнутри на ключ, сгреб на большом столе к стене бумажки, провода, пустые коробки от компьютерных запчастей и сами запчасти, отшвырнул туда же, не заботясь о том, что могут покорябаться, лазерные диски, по поверхности которых заметались радиусы неживой радуги, и лег, свернувшись калачиком на расчищенном пространстве столешницы.
Данила лежал и прислушивался к тому, что происходит за дверью, но ничего особенного там не происходило. Иногда лишь слышалось то цоканье женских каблучков, то мужская поступь, то унисекс‑шарканье, порой доносились и голоса, которые Данила, приподняв голову и навострившись, узнавал – это были сотрудники станции. Время от времени его веки смежались, и тогда он старательно таращил глаза, чтобы не уснуть, но в конце концов не удержался на краю реальности и провалился в сон.
Спал он крепко и, когда проснулся от громкого стука в дверь, не сразу даже понял, где находится.
– Емельянов, ты там? – услышал Данила женский голос из‑за двери. – Может, его нет?
– Да там он, – донесся второй женский голос, – я видела из окна, как он на работу плелся. Опять, наверно, в наушниках сидит, ни хрена не слышит. Данила, открывай!
В дверь вновь забарабанили. Данила приподнялся и тут, похоже, вспомнив о чем‑то, внезапно стал с тревогой и волнением прислушиваться к происходящему снаружи. Затем он слез со стола, подошел, прихрамывая на затекшую ногу, к двери и повернул ключ в замке.
– О, вот он, – улыбаясь, сказала одна из двух теток, стоявших на пороге каморки, она была в синем рабочем халате. – Что, Емельянов, опять свою музыку безумную слушал? Что‑то у тебя вид какой‑то ошарашенный. Или запуганный.
– Да не запуганный он, – ответила за него вторая тетка, на которой был белый халат, и, хохотнув, добавила: – Дрых, скорей всего. Вон, глянь, ухо красное.
Надо признать, первая женщина, та, что была в синем халате, угадала – Данила и в самом деле выглядел очень обеспокоенным. Стараясь скрыть волнение, он ответил нарочито весело и, пожалуй, даже развязно:
– Я не спал, а работал в ждущем режиме.
По выражению лиц женщин было ясно, что оценить этот юмор они не в состоянии, поскольку бесконечно далеки от мира компьютеров. Между тем по выражению лица самого Данилы и по тому, что он, сделав вроде бы случайный шаг к женщинам, бросил быстрые взгляды за их спины и еще по сторонам, как будто хотел удостовериться, что, кроме них, его никто не поджидает, – словом, по его поведению можно было бы решить, что он ожидал увидеть монстра и пребывает в сильном смятении, чуть ли не в панике. А это явно не соответствовало ситуации: вряд ли добродушные подтрунивания теток‑коллег по поводу сна на рабочем месте могли быть причиной такого волнения.
– Ждал, говоришь, чего‑то? – хмыкнула тем временем та, что была в синем халате. – Ну тогда ты дождался – пошли.
– Куда? – отступив на шаг, спросил Данила.
– Господи, да чего ты так нервничаешь? Просто поможешь мне сперму брать, а то Клим куда‑то пропал. С похмелья небось паразит, а план‑то выполнять надо.
При этих словах Данила непроизвольно вздохнул с облегчением.
– Зина, ну как я буду помогать? – ответил он. – Я же не умею.
– А чего там уметь. Я за Клима буду техником, сама все сделаю, а ты побудешь бочаром за меня, только быков подводить будешь, это ж легко. Давай, в общем, выходи минут через пять на двор.
Женщины ушли.
Данила умылся холодной водой в туалете и отправился куда позвали.
Он шел нехотя. Казалось, его по‑прежнему что‑то сильно беспокоило, он был настороже и при этом отчаянно старался не подавать виду, что опасается чего‑то, даже стал насвистывать, как бы демонстрируя беспечность и отсутствие проблем тем, кто может его вдруг увидеть. Однако он быстро заметил, что насвистывает фальшивя и к тому же как‑то слишком громко, и, когда дал явного петуха, так что свист превратился в шипение, прервал эти маскировочные пассажи.
На станции искусственного осеменения бычья сперма добывалась круглогодично. Зимой, в стужу, процесс происходил в производственном корпусе, а летом, как сейчас, и вообще, когда было более или менее тепло, быков для этого приводили из стойла на прилегающий к корпусу двор. Чтобы попасть во двор, Даниле нужно было пройти из административного здания через производственный корпус. Данила шел по нему не спеша и с каждым шагом двигался все медленнее. В длинном коридоре с утра, видимо, помыли пол, и от желтого кафеля теперь веяло благостной прохладой. Может, Зина во двор еще не вышла, с надеждой подумал Данила. Он глянул на распахнутую дверь в конце коридора, в проеме которой виднелась часть двора, залитая палящим солнцем. Лучше бы подождать ее где‑нибудь здесь, в тени, решил он. Если она выйдет во двор и не застанет там его, ну тогда, не дождавшись, все равно сюда придет и позовет еще раз. Господи, как же не хочется заниматься после бессонной ночи хоть чем‑то! Тем более выводить быков из стойла и вести их на веревке, породистых, огромных, иногда норовистых, опасных, к забору у производственного корпуса, где обычно у них берут сперму.
Между тем это были не подлинные, не истинные мысли Данилы – он думал так, но думал так лишь понарошку, для виду, как будто любой посторонний сейчас мог прочесть его мысли и ему нужно было скрыть то, что по‑настоящему волновало его. Он не размышлял, а скорее заставлял себя размышлять о том, что ему вот вроде как неохота идти на жаркий двор и лень участвовать в отборе бычьего семени, но в действительности предстоящее дело вовсе не угнетало его. Даниле очень хотелось бы испытывать именно такие чувства, именно так думать, потому что он надеялся, вернее, изо всех сил старался убедить себя в том, что всё в его жизни остается прежним, что ничего не изменилось прошлой ночью. Он, словно актер, старательно играл самого себя – того себя, который мог бы быть сейчас на его месте в обыкновенное утро после, скажем, обыкновенной бессонницы в собственной постели. Или пусть не после бессонницы в своей постели, а, предположим, после того же ночного клуба, после кутежа с какими‑то забавными шалостями и похождениями. Но никак не после того приключения, которое ему пришлось пережить минувшей ночью.
В общем, он был совершенно не против поработать сейчас с быками и даже, наоборот, был чертовски рад, что его вызвали именно по этому делу, а не по кое‑какому другому. Однако, сколь он ни старался отогнать от себя мрачные мысли, они вырисовывались в его сознании, нависая черной горой декораций на заднике сцены, где он, отчаянно, водевильно переигрывая, пытался исполнять роль беззаботного парня. При этом время от времени в его памяти всплывал один и тот же момент из прошлой ночи. Перед глазами его периодически на миг возникала и тут же пропадала ужасная картина: у порога обитой жестью двери, в растекающейся луже темной крови, раскроенная голова неизвестного мужчины, который распластался на пяти ступеньках бетонной лестницы, спускающейся от этой двери в зал банка семени. И еще – алые брызги на белой кафельной стене хранилища спермы, у самой дверной рамы, прямо над этой головой с зияющей на макушке раной, из которой шла и шла, стекая и густея на коротких темных волосах, багряная кровь.
Дверь в банк семени, где кто‑то убил этого мужчину (а это, несомненно, было убийство), находилась в конце коридора, по которому сейчас шел Данила. Издалека было видно, что дверь заперта. Собственно, по‑другому и быть не могло. Понятно, что никто из работников станции туда сегодня еще не входил, иначе уже поднялся бы шум, приехала бы милиция. Но ему‑то, Даниле, что до закрытой двери хранилища бычьей спермы? Ведь его не было здесь прошлой ночью, когда все это произошло. Он ничего не видел. Он ничего не знает. Тем более что он действительно не знает, что все‑таки произошло. И поэтому, когда кто‑нибудь, кто первым зайдет в банк семени, обнаружит за порогом труп и когда весть об этом разнесется по станции и дойдет до Данилы, то тогда он, Данила, очень сильно удивится, будет вместе со всеми круглить глаза, будет гадать, что там случилось и почему.
Пройдя с половину коридора, он остановился у другой двери, деревянной, посредине которой было устроено откидное окошко. К этой двери была пришуруплена синяя табличка. Табличка, как и дверь, имела свою историю, в смысле была, по меркам Данилы, доисторической. Если присмотреться, то по строгому, угловатому шрифту надписи, в котором прочитывался стиль сталинского классицизма, а также по тому, что края синего прямоугольника хранили следы многочисленных, не очень‑то аккуратных разноцветных покрасок двери (сейчас дверь была коричневой), – по этим признакам можно было понять, что дверь с табличкой появилась здесь несколько десятилетий назад. На табличке было написано: «Вагинная». Ну, знаете, как оно бывает: в учреждениях есть приемные, в больницах – операционные, на заводах – бойлерные. А здесь была вагинная – она же лаборатория, где стерилизовались и хранились искусственные коровьи вагины для взятия бычьего семени. Корпус такой вагины был пластмассовым, а изнутри эта чуть ли не полуметровой длины труба была отделана мягкой резиной. С одного конца вагины, как полагается, была дырка для насаживания на член быка, а с другого конца к трубе был прикреплен сменный полиэтиленовый пакетик для сбора спермы.
Может, подумал Данила, Зина сейчас там, в вагинной, треплется о чем‑нибудь с Полиной Петровной? (Полина Петровна, та самая женщина в белом халате, что приходила будить Данилу вместе с бочаром Зиной, была на станции искусственного оплодотворения заведующей лабораторией – хозяйкой вагинной.)
– Ну чего ты приперся и встал – здесь же стерильные влагалища! – донесся изнутри грозный голос Полины Петровны, хотя Данила не успел даже притронуться к дверной ручке. – Вали отсюда!
Дверь распахнулась, из нее выскочил невзрачного вида человек лет около сорока, в котором Емельянов сразу узнал техника по взятию бычьего семени Клима. Стало быть, это к нему обращалась Полина Петровна.
Судя по несколько разбалансированным движениям Клима, он был, как обычно, в подпитии.
Дверь захлопнулась, а в открывшееся дверное окошко выглянула Полина Петровна.
– Клим, если можешь ходить, иди и работай, – сказала она технику.
– Петровна, ну выдели чуток спирта, будь человек, – попросил Клим. – Видишь, мне поправиться надо?
– Ты и так уже поправился, это я точно вижу, – ответила она. – Поработай, тогда и налью в обед чуток. Сегодня по плану всего‑то десять быков.
– Всего десять! – с досадой сказал он. – Так ведь от каждого по два‑три раза брать – значит, двадцать – тридцать раз дрочить, это ж сколько по времени получается. Я сдохну, Петровна.
– Не сдохнешь, – уверенно произнесла женщина, – потому что тебя будет подогревать мысль про пятьдесят граммов чистого спирта.
– Сто пятьдесят, – уточнил Клим.
– Хорошо, сотка, и больше не проси, не зли меня, а то вообще ничего не получишь.
– Ладно, по рукам, – сказал Клим, сосредотачиваясь и оправляя свой синий халат. – Давай манду.
Женщина скрылась на несколько секунд и затем протянула через дверное окошко искусственную коровью вагину.
Клим взял из руки Петровны вагину и двинулся по коридору в сторону двора.
– Подогревать меня, видите ли, будет мысль, – проворчал он скорее по инерции, поскольку был, очевидно, доволен исходом торговых переговоров с завлабом Полиной Петровной. – Жара такая, а тут тебе, вместо опохмелки, видите ли, мысль, мать твою, подогревающая.
– Ну что, тогда я уже не нужен, – с облегчением сказал Емельянов, повернувшись, чтобы уйти в противоположном направлении.
– О, Данила, – сказала Петровна, только сейчас заметившая его из своего окошка. – Слушай, я тебя прошу, пойди хоть на время, подстрахуй этого олуха.
– А чего его страховать‑то? – Данила глянул вслед удаляющемуся Климу, который в этот момент проходил мимо той самой, обитой жестью двери хранилища спермы, и усилием воли заставил себя непринужденно добавить: – Он же нормальный, не шатается практически.
– Тебе жалко? Постой немного на подхвате на всякий случай. Если все будет в порядке, тогда иди к себе, – Петровна хохотнула, – в свой параллельный мир.
Встречая на жизненном пути разных людей, Данила иной раз бывал немало удивлен услышанным от них словам и выражениям. В частности, по мнению Данилы, в мирке, где влачила унылое существование заведующая вагинной лабораторией Полина Петровна, понятие «параллельный мир» существовать не могло. Не исключено, конечно, что ей, скажем, при чтении какого‑нибудь журнала или женского романчика попадались эти слова, но абсолютно точно они не должны были настолько застрять в ее голове, чтобы она была в состоянии оперировать ими. И однако ж!
Глава 6. Поехалипишем
Президент Российской Федерации Владимир Иванович Паутов сидел за рабочим столом, но при появлении писателя Виталия Олеговича Кутыкина встал и немного прошел ему навстречу, остановившись рядом с соседним, маленьким, столом. В момент рукопожатия части боковой стены кабинета, оказавшиеся двумя раздвижными панелями, разъехались в стороны, и, обернувшись на это еле слышное движение, Виталий Кутыкин увидел в образовавшемся проеме видеокамеру, установленную на треноге, а рядом видеооператора и звукооператора в наушниках. Звукооператор держал обеими руками штангу‑удочку, на конце которой имелся крупный микрофон, весь в махре.
Из‑за видеооператора тут же выскочил мелким смерчем человечек в кожаном пиджачке. Этот шустрый малый, деловито, но вежливо взяв президента за плечи, повернул его нужным ракурсом, в три четверти к камере, затем он взял и беллетриста за корпус и поставил его в нужное место и в нужный ракурс. Ясное дело, человек‑смерч был режиссером.
– Ну что? – спросил режиссер у оператора.
– В норме, – ответствовал тот, поточнее прицелив объектив камеры на стоящих у столика.
– Раз‑раз‑раз. Как звук?
– В норме, – ответил режиссеру звукооператор, вставши несколько сбоку и двинув свою удочку вперед – так, чтобы махровый микрофон располагался чуть выше голов президента и писателя, ровно посередке между ними.
– Поехалипишем, – в одно слово скомандовал смерч и шмыгнул прочь, за видеооператора.
Паутов взял со столика оправленный в красивую рамку документ, вверху которого золотом отливал двуглавый орел, и, приосанившись, уставил добрый взгляд на писателя.
– Сегодня, – сказал он с миной отца, взирающего на сына‑лоботряса, который наконец‑то принес из школы пятерку, – я вручаю вам вот это свидетельство. Которое символизирует ваши успехи в писательском деле и в общении с интернет‑аудиторией России, да и не только России. Это новое звание – «заслуженный сетевик Российской Федерации» – лишь на днях утверждено Государственной думой, и вы, Виталий Олегович, – первый, кто удостоился этой новой награды. Поздравляю!
Владимир Иванович вручил писателю свидетельство и пожал руку.
– Спасибо, – сказал Кутыкин, но лицо его не выражало радости, пожалуй, он был в замешательстве. – Хотя вообще‑то какой же я сетевик? Я писатель. Мне сказали… я думал, это все именно с писательством будет связано…
Разумеется, президент был осведомлен о том, что Кутыкин и о палец пальцем не ударяет, а не то что о клавиатуру, чтобы вести в Интернете свой сайт и блог. Эту каждодневную работу выполняли за него безвестные журналисты, нанятые издательством, с которым у писателя был подписан договор на эксклюзивную публикацию его опусов. Но кому какая разница, ведь эта информация неизвестна широкой публике?
Паутов нахмурился, однако не отпустил руку Кутыкина, а вновь затряс ее и заулыбался снисходительной улыбкой. И с улыбкой тряс руку писателя еще несколько секунд, пока на авансцену вновь не выскочил режиссер, который довольно фамильярным тоном сказал, обращаясь к Кутыкину:
– Ну, ты чего? Съемка же идет. Ты же благодарен за награду? Или нет?
– Ну да, – писатель осклабился, – конечно.
– Ты же понимаешь, что президент выделил свое дорогое время, чтобы поддержать не лично только тебя, но и…
Режиссер выудил из заднего кармана джинсов бумажку, справился по ней, верно ли формулирует мысль, и хотел уже высказать ее, но, похоже, немедленно забыл, что там написано, и, уставившись вновь в бумажку, прочел вслух:
– «Поддержать новые формы свободы слова в России, которые развиваются в Интернете». – Режиссер поднял глаза на писателя. – Ну что, разве кто‑то против?
– Э‑э, да. В смысле нет – никто не против, – сказал писатель.
– Ну а чего хмуришься? Выглядишь как аццкий сотона. Расслабься. – Режиссер слегка встряхнул писателя. – Ну правда, и так дел хватает. Давай по‑быстрому отснимемся, ладушки? Улыбочку – и погнали текст. – Увидев по лицу первого заслуженного сетевика России, что тот по‑прежнему в ступоре, режиссер добавил: – Ну, давай – камера ждет слова благодарности.
Режиссер быстро вернулся к камере и встал рядом с оператором.
Президент отпустил руку Кутыкина, продолжая улыбаться ему отработанной официальной улыбкой.
Было заметно, что писатель несколько обескуражен не очень‑то церемонным обхождением. Впрочем, он предпочел считать происходящее нормальным делом, быстро справился со смущением и, повернув врученное ему свидетельство к камере, сказал президенту слова благодарности, не забыв упомянуть, что считает награду знаком того, что власть поддерживает и всячески приветствует новые формы открытости в Интернете. В общем, сказал что положено.
Едва с его уст слетело последнее слово, стенные перегородки, сомкнувшись, скрыли за собой видеокамеру с оператором, режиссером и звукооператором, едва успевшим утащить с собой мохнатый микрофон на штанге.
Из‑за перегородок более не слышалось никакого движения, ни удаляющихся шагов видеолюдей, ни каких‑то других их движений или разговоров. То ли они там застыли, как статуи, то ли перегородки были звуконепроницаемыми. Скорее второе, вяло подумал Кутыкин и почувствовал еще большую слабость, чем прежде.
– Здравствуйте, Виталий Олегович! – с этим приветствием к писателю быстро подступил невысокий человек, который все это время находился в кабинете, у стены, но, имея поистине хамелеонью способность сливаться с окружающей средой, был до сего момента абсолютно незаметен для Кутыкина. – Меня вы, наверно, знаете, я – руководитель администрации президента.
Это действительно был руководитель администрации президента Юрий Владиленович Байбаков.
– Значит… – сказал Байбаков, сложив ладони перед собой и выразительно поведя взглядом сначала в сторону президента, а затем – беллетриста. Надо сказать, этот человек и во всякое иное время без конца косил глаза то в одну, то в другую сторону.
– Да, – отозвался на его «значит» Паутов. Он пожал руку Кутыкину и, тут же отвернувшись от писателя, отправился за свой большой письменный стол, на ходу продолжая: – Пожалуйста, Юрий Владиленович, дальше без меня. Переговорите с… Виталием, э‑э… – президент посмотрел в бумажку на столе, – Олеговичем по поводу дела, которое вы предлагали, на эту тему мы с вами уже перекидывались парой слов…
– Разумеется, – с готовностью ответил руководитель администрации и, взяв Кутыкина под руку, жестом пригласил его на выход. Правда, это был уже другой выход из кабинета, а не те двери, в которые вошел писатель.
Миновав небольшой коридор, они поднялись на этаж выше и вскоре оказались в просторном кабинете, где находился лишь большой стол, несколько офисных кресел да на стене висел телеэкран.
Указав на одно из кресел, Байбаков пригласил писателя Кутыкина садиться.
– Это комната нашего пресс‑центра, – сказал Байбаков. – Здесь, думаю, нам будет удобно поговорить. О стране, гм, о перспективах…
Кутыкин сел. Байбаков занял место напротив него и нажал на кнопку, венчавшую золотистый звоночек в углу стола, и почти сразу в кабинет вошла официантка в белом переднике, принесшая заставленный чайный поднос. Она живо выставила на стол чайник кофейный, чайник с чаем, две чашки на блюдечках, в вазочках сахар, конфеты, нарезанный лимон.
– Чай или кофе? – спросила она гостя Кутыкина.
– Кофе, – ответил Виталий.
– Юрий Владиленович, вам как обычно? – спросила она руководителя администрации президента и, не дожидаясь ответа, налила ему зеленого чая, после чего неслышно покинула кабинет.
– Итак, Виталий Олегович, сразу к делу. Речь о том, чтобы мы с вами написали сценарий фильма. В данном случае, когда я говорю «мы с вами», имеется в виду, что президент хочет, чтобы вы с ним, вместе, вдвоем, написали сценарий художественного фильма. Политико‑приключенческую антиутопию.
Кутыкин даже не пытался скрыть удивления. Он по‑бараньи уставился на собеседника, челюсть его чуть отвисла.
– Вижу, это сюрприз для вас, – деловито сказал Байбаков, который, похоже, ожидал со стороны писателя как раз такой реакции, да и вообще вел беседу по уже заранее и тщательно продуманному сценарию. – Объясню, в чем суть. Понимаете, большинство крупных политиков, достигнув известных пределов в профессиональной сфере, обращаются к пережитому и пытаются сформулировать некое свое послание миру. Обычно в виде мемуаров. Некоторые пытаются писать прозаические произведения, романы. Кто‑то даже стихи сочиняет. И, как правило, им в этом помогают журналисты или писатели – не важно, редакторы. Так вот. Мы не будем создавать печатное произведение. Мы пойдем другим путем.
Писатель, судя по всему, несколько освоившись и перестав робеть, захотел вставить словечко в этот монолог, губы его изогнулись в саркастической улыбочке, и он уже вдохнул и сказал: «Э‑э», но Юрий Владиленович строго предупредил его:
– Даже не думайте произнести, что где‑то вы это уже слышали.
Кутыкин улыбнулся и указал ладонью в сторону Байбакова, мол, вот как приятно иметь дело с проницательным человеком. Но Байбаков в ответ не улыбнулся, он почти без паузы продолжал:
– Я знаю, что вы это слышали. Все слышали. Какая разница? Я сейчас бы с удовольствием обменялся с вами взаимными колкостями и ехидством и поиграл бы словами в вашем – как это называется? – постмодернистском стиле, но у меня нет времени заниматься этой… – Байбаков чуть остановился, подбирая слово, и затем, безжалостно и твердо глянув на Кутыкина, закончил: – Лажей.
Глава администрации президента взялся за чашку с чаем и тихо цокнул языком и досадливо мотнул головой, словно признался сам себе, что допустил какую‑то оплошность, и когда он вновь поднял глаза на Кутыкина, то уже успел придать своему лицу выражение искреннего дружелюбия. Кутыкин сидел насупившись.
– Не обижайтесь, – примирительно и, пожалуй, даже задушевно сказал он писателю. – Всему свое место, и всему свое время. Угощайтесь, это отличный кофе. Давайте говорить конструктивно. Итак, мы живем в век информации, но для правильной организации потоков информации нам по‑прежнему нужны эмоции, философия, в общем, то, что как раз присутствует в романах и фильмах. В хороших романах и хороших фильмах. Но кинематограф – опять же старая истина – для нас все‑таки важнейшее из искусств с точки зрения пропаганды, и тем более что теперь практически с каждым кинохитом сразу выпускается и книга, по которой он был снят. Так вот я и подумал, что лучше уж сразу подготовить сценарий фильма, а пока будут идти съемки, написать на основе сценария книгу. И кто там потом будет разбираться, фильм ли на основе книги снят или книга на основе сценария. Как вы считаете?
Писателя так и подмывало закатить истерику, бросить в лицо собеседнику, мол, какого черта тут за него уже решили, что он будет на них работать, но он сдержался. Вместо этого после некоторой паузы Кутыкин, отхлебнув кофе, ответил:
– Лучше все‑таки транслировать потребителю, что фильм сделан на основе книги, а не наоборот. Тогда ее купят. А иначе зачем книгу покупать, если основа уже посмотрена?
– Это разумно. – Руководитель администрации президента был явно доволен, что разговор приобрел практический характер. – Согласен.
– Единственное, чего я все никак не могу понять, – осторожно сказал писатель, – почему, собственно, я?
Байбаков продемонстрировал поднятием бровей удивление, хотя было также заметно, что подобного вопроса он все‑таки ожидал.
– А разве это не круто – написать сценарий с президентом? – спросил Байбаков. – Пиар для вас просто фантастический. В том, что фильм, по крайней мере в нашей стране, посмотрят все и книгу купят тоже все, сомневаться не приходится. Разве это плохо?
– Ну, я думаю, в принципе сделать фильм, где один из сценаристов сам президент, – это вообще отличный ход, – сказал писатель. – С отличным пиар‑потенциалом в первую очередь для самого президента.
– Гонорар весь ваш.
– Ну, это как‑то… – Кутыкин зарделся.
– Это решено и не обсуждается, – сказал Байбаков, уверенным движением опустив пустую чашку на блюдце, словно бы молоток на аукционных торгах. – Плюс еще, я знаю, у вас проблемы с жильем; думаю, мы их тоже решим. Трехкомнатная квартира в центре Москвы – это будет дополнительная благодарность за ваше участие в проекте.
– Да? Ну, спасибо… Только… А почему президент не хочет значиться единственным автором? Литературных негров у нас сколько угодно, любой с удовольствием напишет что хотите. За хороший‑то гонорар.
– А, вы об этом. Понимаете, никто ведь не поверит, что президент сам способен создать сценарий или написать роман. Даже если он способен. Люди неизбежно начнут поминать брежневскую «Целину», «Малую Землю». Хочешь не хочешь, будут ходить всякие сплетни, мол, за него поработали негры. Поэтому лучше уж сыграть на опережение. Гм. – Байбаков вдруг насупился. – Или вы в принципе не хотите, чтобы ваша фамилия стояла рядом с президентской фамилией? Брезгуете – так и скажите, мы поймем. То есть не поймем, а примем к сведению, потому что президент, думаю, этого не поймет.
– Э‑э… Здесь просто еще такой нюанс есть… – сказал Кутыкин. – Как это действительно будет смотреться? Он – президент, а я в своих романах писал про него иногда… ну, не про него, конечно… э‑э… про власть… ну, критиковал.
– Ну и что? С этой точки зрения работает та же логика, – ответил руководитель администрации. – Наверно, мне надо было сразу тематику фильма с вами обсудить, тогда вам было бы все ясно. Дело в том, что это должен быть фильм о возможных сценариях развития страны. Однако не заунывный, не напыщенный, без жеманства, а такой, знаете, разлюли‑экшен, с присвистом, с юмором, но… – Байбаков поднял вверх указательный палец, – но по сути фильм должен тонко подвигать зрителя в правильном направлении и одновременно не давать четких ответов. Чтобы зрителям было не очень‑то понятно, то ли действительно мы планируем это будущее для страны, то ли высмеиваем такие варианты будущего. А вы у нас писатель как раз саркастический и утонченный, в своих романах всё тут у нас высмеиваете, норовите поглумиться… но при этом как‑то так исподтишка, без шашек наголо. Заметьте, я не говорю, что вы критикуете трусовато. Нет. Вы это делаете тонко. А? – Глава администрации хохотнул, хитро прищурившись и вопросительно кивнув, дескать, согласись, старина, в точку я попал.
Кутыкин в ответ лишь криво и смятенно улыбнулся.
– Чувствуете уже, к чему я клоню? – продолжал Байбаков. – Этот фильм продемонстрирует, что теперь у нас власть стала беспредельно демократичной. Настолько демократичной стала власть, настолько она стала своей в доску, что не боится никакой критики, а сама, наоборот, вместе со своими критиками и даже раньше их готова покритиковать себя и затем конструктивно подумать о путях развития России. Премьера ленты должна состояться через год, накануне президентских выборов.
– Мало времени… – отреагировал писатель. – Даже если очень постараться… маловато времени… – Ему все еще хотелось сказать вместо этого другое: что он должен подумать и потом решить, хочется ли ему в принципе что‑либо делать для президента.
На Юрия Владиленовича слова Кутыкина не произвели ровно никакого впечатления, он, похоже, в успехе проекта не сомневался и сейчас думал совсем о другом. Руководитель администрации деловито налил себе полчашки чаю, мыча под нос какую‑то мелодию.
– Конечно, есть доля истины в ваших словах насчет вашего с президентом тандема, – бодро сказал Байбаков. – Даже не знаю… – И снова проницательный сторонний наблюдатель, если бы он присутствовал при этом разговоре, сразу бы понял, что на самом деле все‑то он знает, этот Байбаков, все он давно продумал и просчитал. – Есть, конечно, что‑то неестественное в таком сочетании авторов, а, как известно, все, что неестественно, – обычно нежизнеспособно. Так что… на самом деле, возможно, лучше нам сделать так – автором будете вы, и только вы, а президент будет автором идеи романа. Причем негласным. Ну, так, мы пустим слушок, что Владимир Иванович – автор идеи. И сам президент будет присутствовать на премьере, а накануне премьеры пустим по первому каналу телевидения интервью с президентом, и он на прямой вопрос корреспондента про эти слухи уйдет этак красиво от ответа, чтоб все безусловно и четко поняли, что идея действительно его, Владимира Ивановича Паутова, а вы ее талантливо воплотили. Да! Решено! Вы правы. Так и сделаем. А работать можете начинать хоть сегодня. Даже нужно, наверно, уже сегодня. Я, честно говоря, очень рассчитывал на то, что вы согласитесь, и специально распорядился, чтобы вам для работы была выделена трехкомнатная квартира в центре Москвы. Там у вас будет все, что нужно для жизни, полное обслуживание. И квартира потом будет оформлена в вашу собственность. Это – помимо гонорара, естественно. Презент от президента.
Кутыкин молчал.
– Ну? – сказал руководитель администрации президента. – Я все‑таки не получил вполне четкого ответа. Вы согласны?
– Очень щедрое предложение, конечно, – сказал Кутыкин. – Даже не верится… В смысле не то что я вам не доверяю, а что… ну вот я уже говорил, что все это немного странно.
Я всегда критиковал устройство власти у нас… как бы выступал за принципы… э‑э…
– Либерализма? – попытался уточнить Байбаков.
– Нет, не прямо уж либерализма. Может быть, я это не очень четко сформулировал, но точнее объяснять долго…
– Гм. Стало быть, все‑таки либеральные принципы не позволяют? Давайте называть вещи своими именами. Ну, смотрите, дело ваше. С вами или без вас проект состоится. Мы просто к вам первому обратились. Но если откажетесь, я абсолютно уверен, кто‑то из следующих претендентов, а они уже намечены, и они, знаете ли, в своих произведениях высказываются о власти похлеще вашего, – так вот я уверен, кто‑то обязательно согласится. И получит то, что я обещал: деньги, дорогую квартиру и всемирную известность. – Байбаков поднял вопросительно брови, всем своим видом предоставляя слово Кутыкину.
– Вообще‑то мои книги известны не только в России, – кокетливо сказал Кутыкин, – они переведены уже на двенадцать языков.
Байбаков посмотрел на него стальным взглядом.
– Не хотел бы понижать вашу самооценку, – сказал руководитель администрации, – но вы, как мне кажется, достаточно трезвомыслящий человек, чтобы понимать: всемирная известность – это когда речь идет о звездах уровня Джоан Роулинг, Харпер Ли, Хемингуэя, Льва Толстого, в конце концов. Вот о каких масштабах идет речь. Вы же не будете всерьез утверждать, что ваша известность может сравниваться с известностью этих авторов? А после нашей с вами работы, с учетом средств, которые будут вложены в рекламную кампанию, ваша известность… ну, возможно, она все равно не будет настолько широкой, но хотя бы это будет уже действительно кое‑что на международном уровне.
Глава 7. Густо, жирно, с душой!
Данила как бы скрепя сердце согласился подстраховать техника Клима при отборе бычьей спермы и поплелся вслед за ним по коридору.
– Во‑во, иди, – сказала ему вдогонку Полина Петровна из окошка своей вагинной лаборатории, – хоть развеешься, а то торчишь целыми днями в этом своем Интернете. Смотри, какой бледный.
На пути к выходу во внутренний дворик Данила должен был миновать вторую боковую дверь – ту самую, обитую жестью, с табличкой: «Банк семени». Он приближался к ней, и шаги невольно становились еще скованней и медленней.
В его памяти возникла картина, как минувшей ночью он шел к этой двери вместе с Виктором и Ксенией. Ольга с ними не пошла, осталась в машине. Она проснулась на заднем сиденье автомобиля, когда они подъезжали к станции, вспомнила свое клубное приключение с писателем, и ей опять стало нехорошо. После того как все вышли из «ниссана», она сказала, что побудет на стрёме, а сама вновь улеглась на заднее сиденье и немедленно уснула. Увидев это, Виктор только рукой махнул и сказал: «Ей самой нужен кто‑то на стрёме», и на всякий случай закрыл двери машины, нажав на кнопку брелка сигнализации.
«Ниссан» они на всякий случай, чтобы не привлекать чужого внимания, остановили метров за сто – двести перед станцией, загнав машину на небольшой бетонный пятачок за автобусной остановкой под кроны старых лип. На этой предосторожности настоял Данила, который отлично знал окрестности станции.
Ведомые Данилой, они прошли по тропинке вдоль высокого бетонного забора до купы густых кустов, за которыми им открылся пролом в ограде, вполне достаточный, чтобы пролезть через него на территорию станции. Затем обогнули производственный корпус и подошли к его заднему крыльцу. Установленная здесь железная дверь выглядела чертовски крепкой и неприступной. В ней не было ни единой замочной скважины. Собственно, в ней не было и самих замков, она запиралась изнутри на примитивный и надежный, как всё элементарное, засов. Да, сама по себе дверь была сделана на совесть, и чужому человеку пришлось бы изрядно повозиться и пошуметь, например сварочным аппаратом или дисковой пилой, чтобы взломать ее. Но то – чужому. Все свои на станции (и Данила тоже) знали, что мощный внутренний засов можно было открыть снаружи, толкнув его прутиком, просунутым на определенной высоте в щель между стеной и железной дверной рамой. Таким образом, попасть в производственный корпус тоже не составило ни малейших затруднений.
Свет в коридоре был включен. Данила подумал, что его просто забыли выключить, и первым делом прошел к каморке ночного сторожа, который обычно в это время спал мертвецким сном и просыпался только к пяти утра, поскольку в его обязанности также входило задавать утреннего корма быкам. Для сторожа, если бы он бодрствовал, у Данилы была наготове басня про то, что он не доделал какую‑то работу с компьютером, недавно установленным в вагинной лаборатории, и поэтому вернулся и зашел сюда, в производственный корпус. А что касается Виктора и Ксении, то они, сказал бы Данила, тоже компьютерщики, он их якобы пригласил ему помочь. Эта причина внезапного появления Данилы сомнений у сторожа не вызвала бы – график работы сисадмина на станции искусственного осеменения как‑то сам собой, по всеобщему умолчанию, сложился весьма свободным. Данила крайне редко приезжал на станцию утром. Обычно заявлялся к обеду, а задерживался допоздна. А иногда вообще приезжал лишь вечером и всю ночь колдовал за своим компьютером, и когда отправлялся домой, то встречался на проходной с другими сотрудниками станции, которые, как полагается, приходили сюда по утрам. По большей части работники станции в освоении компьютерной грамотности навечно застряли на стадии начинающих юзеров и оттого, что сами ни бельмеса не смыслили в компах и ПО, относились к сисадмину как к своего рода чокнутому профессору, почти инопланетянину. А какой может быть спрос с чокнутого инопланетянина по поводу соблюдения трудового распорядка?
В эту ночь сторож по обычаю крепко спал на своем топчане. Даже из‑за прикрытой двери каморки был слышен его храп. А когда Данила на секунду все‑таки, на всякий случай, заглянул за эту дверь, то почувствовал густой водочный перегар, и стало понятно, что сторожа не разбудить даже бычьим мычанием в самое ухо.
Стараясь тем не менее двигаться тихо, троица направилась к этой самой двери, к которой сейчас приближался Данила.
Он отлично помнил, как все было. Еще издалека, с другого конца коридора, едва они с Виктором и Ксенией оказались в нем, Данила обратил внимание на то, что у двери хранилища что‑то стоит на полу. Некий контейнер, похожий на полуметровый в длину пушечный снаряд. «О! Гляньте, – негромко сказал Данила Ксении и Виктору. – Вот это и есть термос, в котором хранится сперма. Только он переносной, маленький». – «Как раз нам такой и подойдет, – ответила Ксения, – чтобы перенести его отсюда». – «Он чего, так и должен в коридоре стоять?» – спросил Виктор, пока они осторожно продвигались к термосу, стоявшему у двери хранилища. «Да нет, – сказал Данила, – наверно, забыли его, он должен быть в хранилище или вот здесь, в вагинной». Они как раз дошли до двери лаборатории. Табличка на двери лаборатории привела спутников Данилы в восторг, они остановились и стали тихо хохотать, глядя на надпись «Вагинная». Данила пошел вперед. Виктор с Ксенией отстали от него на несколько шагов, поэтому они и не видели того, что увидел он в приоткрытой двери хранилища, когда поднял с пола переносной термос – он один увидел убитого человека в темно‑синем костюме на лестнице, спускавшейся вниз, к покрытому серым кафелем полу хранилища бычьего семени.
Картинка из воспоминаний о прошлой ночи исчезла, едва Данила достиг обитой жестью двери. Он увидел, что из замочной скважины торчит ключ, а сама дверь чуть приоткрыта. Тоска и страх перед чем‑то неведомым и ужасным, тем, что скрывалось за дверью, страх перед кем‑то, таинственным убийцей, который ночью выстрелил в мужчину у порога, а затем гнался за ними, молодыми балбесами, решившими украсть бычью сперму, страх, что убийство, чего доброго, могут приписать им, – эта смесь страхов заставила Данилу остановиться, парализовала его. Он пытался мысленно приказать себе двигаться как ни в чем не бывало дальше, но ноги не слушались. Его прошиб пот.
Дверь отперта, значит, в хранилище с утра кто‑то уже заходил. Тогда почему не поднялась суматоха? Получается, все‑таки пока дверь никто не распахивал. Ее только отперли, чтобы потом войти. Да, скорее всего, так. Наверное, это Полина Петровна. Ну да, как раз сейчас ведь Зина собирается брать сперму у быков. Соответственно, что у нас сейчас будет делать Петровна? Петровна, как обычно, разделит каждую полученную порцию, пока сперма свежая, на несколько десятков доз, разбавит их специальным раствором и расфасует по трубкам. (Перед мысленным взором Данилы стали парить в воздухе запаянные с обоих концов пластмассовые трубки, похожие на стержень обыкновенной шариковой ручки; в каждой хранится доза бычьей спермы, достаточная для оплодотворения одной коровы.) Затем, продолжал рассуждать он, Петровна опустит дозы в небольшой переносной термос с жидким азотом.
Данила вспомнил, как горделиво (оттого что знает такие подробности) объяснял Ксении в «ниссане», еще на пути к станции: «Сперму в жидком азоте хранят. При температуре минус где‑то двести градусов Цельсия». – «В такой холодрыге?» – «Так надо. Для сохранения жизни сперматозоидов. Они должны мгновенно замерзнуть, тогда сохранятся». – «Бедненькие. Как же они потом отмерзнут?» – «Легко. Перед оплодотворением трубку со спермой бросают в теплую воду – и через десять секунд, плиз, сперматозоиды опять бодры и веселятся. Кстати, этот метод сбора семени и искусственного оплодотворения скота придумал наш ученый, Милованов, лет сто, наверно, назад. При таком способе одного семяизвержения достаточно, чтобы окучить двадцать – тридцать, а то и пятьдесят коров». – «Ничего себе. А сколько, интересно, всего в этой вашей спермотеке доз?» – «Завлабша, когда мне это все объясняла, говорила, что там хранится что‑то около восьми миллионов доз от трехсот быков. Многих быков давно уже и на свете‑то нет, а их семя живет и дает потомство».
Так, продолжал лихорадочно размышлять Данила, стоя у двери в банк семени, значит, Петровна понесет маленькие термосы сюда. Она понесет их сюда, чтобы переложить дозы из термосов в бочки с азотом – на постоянное хранение. Руки у Петровны будут заняты. Все сходится: она заранее отперла дверь, чтобы потом легче было принести в хранилище термосы. Отперла, а внутрь не зашла. Все правильно. «А я ничего не знаю, – приказал себе Данила. – Я просто иду во двор. Сейчас буду помогать Зине с быками».
Данила уже сделал шаг в сторону двора, когда дверь хранилища распахнулась, пребольно задев его плечо. На пороге стояла Зина, в руках у нее были два переносных металлических термоса с жидким азотом.
– Ой, Данила, ударила тебя? – сказала она. – Извини.
– Ничего страшного, – машинально ответил Данила, а сам между тем ошарашенно смотрел в проем распахнутой двери. За порогом, на лестнице, не было никакого мужчины с пробитой головой, не было лужи крови, не было ничего из того, что он с ужасом, до оцепенения и холода в спине, опасался здесь увидеть. «Ничего страшного». Так он ответил извинившейся за удар дверью Зине и, надо сказать, попал в точку: в хранилище спермы не обнаружилось ничего страшного. Все было как обычно.
Зина отнесла термосы в вагинную, отдала Полине Петровне и направилась по коридору во двор мимо Данилы, который, шагнув за порог, стоял и стоял, ошеломленно глядя в просторный зал хранилища. Там все было как обычно: в ярком освещении ламп дневного света на полу банка семени стояли около пятидесяти огромных металлических бочек‑термосов, в которых под мощной изоляцией в жидком азоте хранилась замороженная бычья сперма.
Что все это значит? Что труп ночью ему померещился? Что это был просто пьяный глюк? И хлопок выстрела, услышанный им ночью за секунду до того, как он, уже держа в руке термос, сделал шаг к двери банка семени и увидел мужчину, раненного в голову, – этот выстрел, который, судя по звуку, был явно сделан из оружия с глушителем, – тоже был глюком? И когда они втроем помчались прочь по коридору, а затем побежали мимо производственного корпуса, и еще потом – вдоль забора к «ниссану» – неужели топот за спиной, топот кого‑то, кто гнался за ними, тоже был галлюцинацией? У Данилы даже в самом угарно‑алкогольном помутнении разума никогда раньше не было галлюцинаций, да еще таких четких. А выстрелы вслед их машине, когда они помчались по шоссе и свернули на проселочную дорогу? Вспышки выстрелов видел в зеркало заднего вида сидевший за рулем Витек. Может, это ему в пылу их побега тоже показалось? Фигаксель (про себя Данила чаще называл друга по кличке, а не по имени) позже уверял, что он потому резко и свернул с шоссе на второстепенную дорогу – потому что увидел, как какой‑то мужик выскочил напротив станции на середину шоссе и начал палить по их машине из пистолета. Вроде из пистолета, уточнил тогда же Витек.
«Наверно, Фигакселю приглючилось, надо срочно позвонить ему, – подумал Данила. – Нет, сначала – Ксюше: классный повод позвонить ей. Спрошу, как насчет встретиться и посмеяться над всем этим. Хотя ей рано звонить, она, наверно, еще спит. Фигаксель тоже наверняка дрыхнет, но – ничего, ради этой новости можно и проснуться». Он сунул руку в карман, но, нащупав там телефон, вспомнил, что они – Данила, Виктор, Ксения и Ольга – договорились перед тем, как расстаться под утро, ни при каких обстоятельствах не обсуждать это по мобильным телефонам. И еще они договорились вести себя, словно бы ничего не произошло. Именно поэтому Данила и поехал, хоть и было чертовски неохота, на работу. Чтобы быть на месте, когда сотрудники станции обнаружат труп в банке семени. Чтобы показать всем свое удивление и чтобы ни у кого не возникло ни малейших подозрений, что он, Данила, хоть что‑то знает обо всем этом.
Так что же, ничего не было?! Данилу охватила эйфория радости, кровь прилила к голове, когда он от хранилища направился, словно паря в невесомости, по коридору к сиявшему впереди проему распахнутой двери, ведущей на залитый солнцем двор.
Данила вышел на свежий воздух. Здесь уже вовсю шел производственный процесс.
Господи, как же хорошо, подумал Данила. Он был окрылен и счастлив: ночной кошмар вдруг, вот так неожиданно, канул в прошлое – ничего не было! Он мог спокойно вернуться к обычной жизни, мог больше не бояться неведомо каких последствий ночного визита с друзьями на станцию осеменения. Надо же, как потрясающе просвечивает солнце в воздухе, разлистанном ветвями старых лип! Какая свобода, какая воля в этом свечении! Данила не формулировал это словами в сознании – просто наслаждался восхитительным видом.
Данила вздохнул полной грудью и, опустив взгляд ближе к земле, увидел, как Зина уводит на веревке из‑под навеса быка невообразимых размеров, который, очевидно, только что сдал свою порцию семени. Она повела быка в расположенный рядом бетонный хлев, а под навесом остались окончательно смирившийся с тем, что придется работать с похмелья, техник Клим и привязанный к кольцу, укрепленному в бетонном заборе, второй бык, тоже огромный, тяжело дышащий, видимо нервничающий.
– Спокойно, Статус, спокойно! – обратился техник к привязанному животному.
Быку действительно было о чем беспокоиться: сегодня ему была отведена роль коровы. Данила знал, что скота женского полу на станции не держали. А как для получения спермы процесс любви имитировать? Выходили из положения просто: подставляли быку‑донору либо своего же брата быка, либо некое приспособление, схожее со спортивным конем (это механическое подобие коровы на станции с незапамятных времен называли Кларой – в честь кого, уже никто и не помнил). Данила как раз и расположился чуть в стороне, облокотившись на Клару.
Ободрив быка, Клим пошел сдавать Петровне вагину со спермой.
– Что, Емельянов, устал от виртуального мира? – сказал, проходя мимо, Клим.
«И этот в ту же дудку дует, что Петровна, – подумал Данила. – Достали старперы! Ламеры чертовы». Как они, однако, оба в унисон говорят о нем! Наверняка недавно за глаза обсуждали его между собой, предположил Данила.
– Решил на реальную жизнь посмотреть? – добавил, удаляясь, техник.
– Вроде того, – сказал Данила громко, чтобы Клим, уже шагнувший в производственный корпус, услышал его. Он ответил уклончиво, так как подумал, что если сказать технику, что его специально прислала сюда Петровна, тот непременно постарается захомутать его – попросит чем‑то помочь, а может, даже под каким‑нибудь предлогом спихнет на него все дело.
Данила закурил. Не прошло и минуты, как техник и бочар вернулись под навес – Клим принес вторую вагину, а Зина привела на веревке следующего быка.
– Клим, я вот давно хотел спросить, а почему вы быка им подставляете, а не Клару? – спросил Данила.
– На Клару у них плохо встает, она ведь неживая, – ответил техник.
Действо тем временем идет своим чередом. Клим похлопывает по крупу нервничающего, пускающего пену изо рта Статуса, к которому сзади подобрался ведомый Зиной второй бык. Эту вторую гору мяса зовут Маклауд.
– Ну, Маклаша, давай! – командует Зина. – Густо, жирно, с душой!
– Ну а как без души? – бесстрастно вопрошает Клим и подскакивает к быку с полиэтиленовой перчаткой на левой руке и с вагиной в правой.
Чудовище Маклауд грузно взбирается на крестец Статуса. Стоя на задних конечностях, Маклауд дышит шумно и учащенно. Статус – тоже. У Маклауда вырастает красный член. Даниле хорошо виден длинный и великолепный в своей аэродинамической изогнутости фюзеляж этого бескрылого самолета, словно устремившегося на взлет. Именно так Данила и подумал – что бычий член похож на реактивный истребитель, или сверхзвуковой штурмовик, или бомбардировщик – словом, на чудо современной военной авиации. Тем временем Статус крепче прижимает хвост, он чует, что сзади творится что‑то неладное. Клим Зуев хватает левой рукой рдеющую морковь Маклауда и ловко надевает на нее вагину. Три‑четыре быстрых движения вагиной вперед‑назад – и Маклауд, мощно подавшись на Статуса, выдает сперму. Вот и вся любовь. Маклауд слезает со Статуса и, удовлетворенный, отходит в сторонку. Зина подхватывает веревку, за которую привела быка, но не уводит его сразу в хлев, а дает ему слегка прийти в себя.
Даниле от всего этого зрелища стало гадко на сердце. Не потому, что он впервые увидел, как берут бычью сперму, – Емельянов работал на станции уже полгода и наблюдал подобные сцены множество раз. Да и когда он только появился на станции, нельзя сказать, что эта сельская экзотика подействовала на него, исконно городского жителя, обескураживающе и угнетающе. Данила вообще не был слишком тонкой и восприимчивой натурой. Отвращение охватило его сейчас по другой причине. Манипуляции с бычьим членом напомнили ему, что и он сам время от времени занимается мастурбацией, чего Данила очень стыдился.
Он вдруг ясно осознал, почему у него всегда бывало так паскудно на душе после мастурбаций: здесь семя хоть и не попадает в самку, но, забранное в искусственную вагину, по крайней мере предназначено к попаданию по конечному, естественно заведенному в природе адресу. А его семя, которое он смывал со своего члена над раковиной в ванной комнате, пропадало зазря.
Данила был уверен, что в его возрасте абсолютно все нормальные люди уже онанизмом никогда не занимаются, а ведут замечательно регулярную половую жизнь. Трахаются хоть раз в неделю.
Так уж складывалось, что у Данилы почти никогда не было постоянной подружки. Некоторым из редких женщин, с которыми ему случалось сходиться, не очень‑то нравилась его нерешительность. Они проводили с ним время, но как‑то с оглядкой – с оглядкой по сторонам, и в итоге высматривали себе на стороне кого‑то еще, кто им больше подходил.
Другие девушки, которых в Даниле все устраивало, удивительно быстро смекали, что он не готов к браку, и из‑за этого тоже теряли к нему интерес – притом что большинство из них, казалось бы, и сами не торопились замуж, по крайней мере, большинство из них находило удобный момент как бы между прочим заявить ему об этом. И в таких случаях Данила всегда ловил на себе их испытующий взгляд, они говорили, что не стремятся скорее под венец, но что‑то в их поведении свидетельствовало о том, что это говорится ими лишь для того, чтобы вызвать и распознать некую реакцию с его стороны. А какая, думал Данила, с его стороны может быть реакция? Реакция понятная – он тоже против женитьбы, кто же в двадцать с небольшим сам свою шею в хомут сует? Это же просто глупо! Об этом он и сообщал девушке, с радостью думая, что, похоже, на сей раз ему попалась не нацеленная на свадьбу маньячка, а нормальная девчонка, которая, как и он, не забивает себе голову дурацкими планами. Однако благоволящие ему девицы, которых все в Даниле устраивало, после этого (так уж выходило) с ним больше не встречались. Они оказывались заняты срочными делами, ближайшее запланированное свидание бесконечно откладывалось, и в конце концов очередная его пассия безвозвратно растворялась в окружающей жизни. «Что за невезуха!» – подумал он, подытоживая мысленный обзор краткого списка своих любовных гонок. Вернее, обзор перечня своих сходов с дистанции. Ему и в голову не приходило, что в счет следовало бы принять также ничуть не меньший список им самим отвергнутых девушек – не важно, сразу ли отвергнутых, даже не допущенных до старта, или тех, с кем он разок‑другой встретился, а потом тихо отправил на вечную штрафную стоянку. Данила не допускал мысли, что в системе его взаимоотношений с противоположным полом эти бедняжки могут иметь какое‑либо значение. Забракованные, они и есть забракованные, полагал он, факт их отставки нельзя причислить к мужским победам, и, значит, они учету не подлежат.
Глава 8. Ширится шагреневая кожа
– Итак, вы согласны посотрудничать с нами? – Руководитель администрации президента Юрий Владиленович Байбаков смотрел на писателя Виталия Кутыкина с таким видом, будто удивлен, почему тот не бросается к нему с объятиями.
– Да, в целом интересная затея, – ответил писатель.
– То есть вы согласны участвовать в проекте, я правильно понимаю ваш ответ?
– Да. Почему бы и нет?
– Отлично, через неделю я жду готовый сценарий. Ну хотя бы в первом варианте. Но все‑таки готовый. Не полностью готовый, конечно, но прочерченный уже каркас, понимаете? Работа напряженная, но и компенсация за нее, по‑моему, более чем адекватна. И вот еще что. У меня вдруг возникла идея, – Байбаков задумчиво сощурился, и снова внимательный наблюдатель, не ослепленный возможностью получить за сценарий всемирную известность, деньги и трехкомнатную квартиру в центре Москвы, мог бы заметить, что черта с два эта идея возникла в его голове внезапно, – идея, Виталий Олегович, вот какая. Сейчас в соседнем кабинете у меня будет совещание, в котором примут участие двое сотрудников из нашего государственного кадрового резерва. Ну, вы знаете, что такое кадровый резерв, – те, кто, возможно, завтра смогут занять достаточно высокие посты в стране. Так вот, я их попросил представить мне план развития России, причем попросил, чтобы это был как бы реальный план, но разработанный без всякого стеснения фантазии. Даже на грани безумия. Они сейчас представят мне эти свои сценарии будущего России, а вы послушайте. Вам сейчас включат этот экран. – Он указал на большой плоский телеэкран на стене. – А я пойду беседовать с ними туда, в соседний зал, и вы все увидите и услышите. Вернее, вы их увидите только со спины. Им я не сообщал, что вы будете незримо присутствовать на нашем совещании. Так лучше, потому что, когда люди не до конца понимают цели, решение задач получается более творческим. Ваше присутствие к тому же будет, по‑моему, смущать этих людей, понимаете? А надо, чтобы они спокойно рассказали все, на что способна их фантазия. И кроме того, вам не стоит их видеть в принципе. Потому что мы их пока не выводим на сцену политической жизни страны, они пока не созрели для этого. Или страна пока для них не созрела, это как посмотреть. Но они занимают реальные должности в… некоторых структурах, у них есть свой штат сотрудников, в общем, это не просто болтологи‑политологи, они уже сейчас занимаются вполне ответственной работой. Ну вот, а потом вас прямо из Кремля доставят на квартиру, о которой я говорил, и вы начнете работать.
Ошарашенный быстрым ходом событий, плохо соображающий с похмелья Кутыкин только глазами хлопал. Похоже, дополнительный поток информации был для него уже лишним, как давешний фужер водки. Но он постарался сосредоточиться.
Руководитель администрации оглядел кабинет, как бы вспоминая, не забыл ли он о чем‑то сказать писателю. Затем, видимо решив, что все необходимое обговорено, Юрий Владиленович твердо посмотрел прозаику в глаза, встал и, распрощавшись с ним, направился к двери, но, взявшись за дверную ручку, полуобернулся и сказал:
– Собственно, вы можете начинать работать уже сейчас. – Он махнул расслабленной рукой в сторону середины стола, где в пластиковом лотке лежала стопка бумаги и рядом несколько авторучек и остро заточенных простых карандашей в хрустальной вазочке.
Писатель уставился на бумагу.
– Удачи, – сказал деловым тоном Байбаков и скрылся за дверью.
На стене включился экран, показывавший довольно просторную комнату, даже, пожалуй, зал, с большим прямоугольным столом, за которым аккуратно подстриженными затылками к видеокамере сидели двое мужчин. Видеокамера, похоже, была оснащена широкоугольным объективом, поскольку небольшой зал был виден почти весь и изображение представало перед беллетристом Кутыкиным несколько искаженным, словно он наблюдал за происходящим в дверной глазок. Впрочем, скоро камера стала менять фокусное расстояние и ракурс показа – похоже, за дело принялся режиссер.
Вдоль противоположной от видеокамеры стены, обитой деревянными панелями, на дюжине невысоких, несколько ниже человеческого роста, красноватых мраморных колоннах располагались бронзовые бюсты некоторых из прежних правителей России. Здесь были наиболее значительные – от киевского князя Владимира Великого до первого и последнего президента СССР Михаила Горбачева. Между ними на равных с Иваном Грозным и Петром Первым были и Владимир Ленин, и Иосиф Сталин. Каким образом скульптору удалось воссоздать облик властителей Древней Руси, скажем, того же ценителя женщин и вина Владимира Красное Солнышко, который ввел христианство в нашем славном Отечестве, неизвестно. Но как бы то ни было, опознать каждого из них можно было по надписям на золотых табличках, укрепленных на ионических капителях колонн. Над бронзовыми головами, на стене, был укреплен небольшой раздвижной экран для проецирования презентаций и просмотра фильмов.
Писатель встал и прошелся несколько раз туда‑сюда вдоль стола, довольно потирая руки.
– Я тебе не какая‑нибудь проститутка, чтоб за меня все решать, – вдруг нарочито гневно выпалил он в сторону двери, за которой скрылся Байбаков.
Но, с другой стороны, это действительно был редкостный заказ. И почему бы его не выполнить? В конце концов, до того как стать знаменитым, он работал во всяких дурацких редакциях, в рекламных агентствах, где приходилось делать на заказ тексты. И эти тексты точно нельзя назвать литературным творчеством. Это была обычная халтура. Вот и сейчас ему предлагали сляпать халтуру, но за какой гонорар!
Трешка в центре! Кутыкин потер руки. Это же миллион баксов! Как минимум, если комнаты небольшие. А если здоровенные?.. Надо было, конечно, не стесняться и в лоб спросить, какая там площадь. Но в любом случае вряд ли администрация президента будет мелочиться и подсовывать конуру. О, ес!
Деньги деньгами, но еще больше его радовало, что квартира находится в центре Москвы. Кутыкин всю жизнь – сначала с родителями, а потом отдельно – прожил на окраине города, в спальном районе со стандартизированной архитектурой советского периода, в районе, где само слово «архитектура» было неуместно, настолько скучными, иссушающими душу и безликими были дома, наполнявшие его. И, конечно, Кутыкин всегда мечтал жить в центре. Он мечтал ощущать себя богомолом в тропических зарослях, а не тараканом среди коробок от обуви, но эта мечта стоила несбыточно дорого. Даже став известным писателем, он все же не мог себе позволить покупку просторной квартиры в центре. А сейчас вдруг все сложилось – лучше и быть не может. Так и нечего кочевряжиться. Это судьба.
Кутыкин уселся напротив экрана и уставился на него. В течение некоторого времени изображение на экране оставалось неизменным, и писатель несколько соскучился, он сник и ссутулился. К этому моменту Кутыкин, видимо, уже совсем обессилел. Он встал и, составив вместе два кресла и расположив между ними стул, устроился на них полулежа – так, чтобы краем глаза видеть происходящее на экране.
Через пару минут писатель наконец увидел на нем, как руководитель администрации президента вошел в зал совещаний. Байбаков приблизился к стоящему посреди комнаты большому прямоугольному столу, и двое мужчин в строгих костюмах вставанием поприветствовали его. Надо сказать, что даже если бы Кутыкин сидел в той комнате, на месте Байбакова, и видел их лица, а не затылки, то он и тогда не понял бы, кто эти двое мужчин, снова севшие сейчас в свои кресла. Членов кадрового резерва президента, его советников – Степана Федоровича Казачкова и Аркадия Леонидовича Прибыткова, а это были именно они, – вообще мало кто знал.
Они молча сидели и ждали, пока Байбаков начнет разговор.
– Здравствуйте, – обратился к ним Байбаков, сам он не сел на стул, а остался стоять, держа руки в карманах брюк. – Я позвал вас, коллеги, вы знаете зачем: нам нужно обсудить стратегии – куда пойдет страна. В прошлый раз мы с вами кратко говорили про это, и кое‑какие мысли вы накидали. Но, как мне показалось, было недостаточно полета во всем этом, наблюдалась, я бы сказал, какая‑то зажатость.
Мужчины промолчали.
– Так что давайте теперь поконкретнее, – продолжил после паузы Байбаков. – Ну, вот ты, Степан, какое ты мог бы предложить идеальное будущее для страны, каков, по‑твоему, наш идеальный мир? Ты в прошлый раз что‑то такое говорил про восстановление России в границах СССР или в границах царской России, так?
Степан Казачков приосанился, потыкал (как догадался по его движениям Кутыкин) по клавиатуре расположенного перед ним на столе ноутбука, и на белом раздвижном экране над бронзовыми бюстами былых повелителей страны появилась первая страница презентации «Россия: особый путь».
В этот момент кто‑то тихо постучал в дверь зала, где шло совещание, и вошел. Это был брюнет лет тридцати пяти, офицер, судя по выправке, но в штатском костюме. На левой щеке его был довольно большой белый шрам. Он спросил у Байбакова: «Можно?» – тот кивнул, дескать, можно, и мужчина неслышными шагами быстро подошел к Степану Казачкову, пошептал что‑то ему на ухо, тот кивнул ему, мол, понял, и офицер в штатском так же тихо, как вошел, выскользнул за дверь.
– Нет, Юрий Владиленович, – обращаясь к Байбакову, сказал Казачков раздумчиво. – Я не думаю, что нам в этом вопросе надо заниматься формализмом. Зачем повторять историю? Зачем нам восстанавливать Советский Союз? Или возвращаться назад к царской России? Нужно делать новую историю. Но в целом, если формулировать сжато, стратегия именно такая: шагреневая кожа России должна снова начать расти. Она слишком сжалась после развала Советского Союза, и это никого не может устроить, сколько бы времени с того момента ни прошло. Если перевести стратегию, которую я предлагаю, на язык практики, то картина складывается такая. Белоруссия, считайте, уже наша – я как раз очень рад доложить последнюю новость, – Казачков кивнул на дверь, за которой скрылся заскочивший на минуту офицер, – президента Белоруссии Микулова инфаркт свалил, и мои специалисты уверены, что он не оправится. Такой вот приятный сюрприз. Нет, ну, то есть мы, конечно, все очень переживаем за нашего белорусского коллегу, – спохватился Казачков, – и дай бог ему здоровья. Но… вы, Юрий Владиленович, сами говорили, что он уже стал невыносим. В общем, судьба помогает нам в наших планах.
– Судьба, – утвердительно сказал руководитель администрации президента, но в то же время отчего‑то несколько вопросительно глянул на Казачкова.
– Да, судьба, – твердо ответил Казачков, показывая ладони и пожимая плечами, как бы говоря этим жестом, что он тут ни при чем. – Печальная случайность. Конечно, если пофантазировать: наши недруги могут распространить слухи, будто бы президенту Белоруссии повар, или кто‑то там еще, подсыпал в чай какой‑то там порошок. Ну, что якобы этот инфаркт спровоцирован медицинскими средствами… Но понятно, что на такую чушь даже и отвечать ничего не стоит. Впрочем, я отвлекся. Итак, на днях, я думаю, белорусский парламент мог бы обратиться к президенту России с просьбой ускорить объединение двух братских стран и превратить союзное государство из чисто бумажного в реально единое государство. Российское. Я со своими коллегами такую возможность прорабатывал, так что план объединения министерств и служб двух стран уже есть, это мы живо. А Белоруссия разделится на три области (так решит их парламент), и наш президент туда назначит губернаторов – список претендентов тоже есть. Но чтобы это все заработало, надо будет убедить ключевых игроков в Белоруссии действовать именно по этому плану. Список этих игроков тоже есть.
– Погоди‑ка. – Руководитель администрации Байбаков наморщил лоб. – Эта информация… в рамках нашего совещания по фантастическому будущему страны или это серьезно сейчас может происходить?
– Инфаркт настоящий. А все остальное еще нет. Но иногда жизнь бывает фантастичной, – сказал Степан Федорович. – Так ведь могло бы быть?
– А, – несколько озадаченно отозвался Байбаков. – Интересное дело, Степа, твои люди уже тебе сообщили об инфаркте, а мои люди мне ни гугу. Это как‑то… ну, хвалю, хорошую, значит, ты собрал команду. Ладно, докладывай. И что дальше? Становится все любопытнее.
Писатель Кутыкин, до этого момента смотревший на экран, сполз в креслах, улегся поудобнее, заложив руки за голову, и безразлично уставился на свисавшую с потолка большую хрустальную люстру.
– Тоже мне фантасты, – пробормотал он себе под нос. – Такую лабуду я и сам мог бы насочинять.
– Так вот, Белоруссия, можно сказать, у нас в кармане, – донеслись до Кутыкина слова Казачкова – судя по голосу советника, он был весьма ободрен заинтересованностью Байбакова.
Если бы писатель продолжал глядеть на экран, он бы увидел, что на другом, раздвижном экране в зале совещаний, где демонстрировалась презентация Казачкова, появилась политическая карта Евразии. На ней граница между Россией и Белоруссией еще была, а затем выскочила следующая картинка, где обе страны уже имели общую границу.
– Наш президент таким образом делает историю, – возгласил тем временем Казачков, – Владимир Иванович Паутов меняет политическую карту Европы и мира. На очереди – Таджикистан. Примерно по тому же сценарию. Проблем не будет, там у президента тоже сердце барахлит. А вот третий шаг в этом направлении уже будет отражать суть новой стратегии расширения империи, о которой я вам и говорил. Россия должна теперь приращиваться территориями, удаленными от наших границ. И по моему списку третьей в составе России снова, как и при СССР, окажется Армения.
Байбаков посмотрел на Казачкова с удивлением.
– Сама попросится, – сказал Казачков.
– Сама? – уточнил руководитель администрации президента.
Второй из приглашенных на совещание советников, Аркадий Прибытков, располагавшийся за столом по левую руку от Степана Казачкова, сидел до этого неподвижно, стал нервно постукивать пальцами по столешнице.
– Сама, конечно, – заверил Казачков, не обращая внимания на постукивание по столу.
– И с какой радости вдруг Армения сама к нам попросится? – спросил Байбаков.
– Есть разные варианты предшествующих этому событий, – ответил Степан Федорович. На экране за спиной Байбакова появилась следующая страница презентации Казачкова – карта южных пределов России вплоть до Индийского океана. – На мой взгляд, наиболее реалистичная комбинация насчет Армении выглядит следующим образом. Мы сделаем так, что она получит от Турции часть территории, которая исторически ей, то есть Армении, и принадлежала. Ну, скажем, район от Карского ущелья до Эрзерума (включительно) и до озера Ван (естественно, включительно).
На этом месте повествования советника Казачкова в комнате пресс‑центра, где находился Кутыкин, раздался храп. Беллетрист окончательно утратил интерес к действительности и заснул.
Между тем в зале совещаний советник Казачков продолжал излагать Байбакову свою концепцию будущего России:
– Армения о том, чтобы вернуть себе Ван, даже и мечтать не смеет, и можно не сомневаться, что в благодарность за такой царский подарок она со всем этим хозяйством присоединится к России. Хотя понятно, что мы проконтролируем, чтобы благодарность выразилась именно в этом – в присоединении братской по вероисповеданию Армении к России.
Байбаков в удивлении скосил глаза сначала влево, потом вправо, словно бы пытаясь сообразить, реальность ли все то, что вокруг него, а затем выпучил глаза на Казачкова. И еще Байбаков обратил внимание на советника Прибыткова, который шумно выдохнул, показывая свое недовольство происходящим.
– Я объясню, Юрий Владиленович, – не сробел Казачков, отвесив соседу по столу пренебрежительный взгляд. – Дело в том, что в обмен на территорию для Армении мы отдадим Турции Азербайджан.
– Братский для Турции по вероисповеданию, – не утерпел и съязвил советник Прибытков.
– Да, братский по вероисповеданию! – вскипел Степан Федорович. – А по языку вообще – один в один.
– Степан, а у самого Азербайджана, – спросил с улыбкой Байбаков, – мы мнение спрашивать не будем? Или у их президента тоже наметились проблемы со здоровьем?
– Я слышу сарказм в вашем голосе, Юрий Владиленович, – обиженно сказал Казачков. – Но я продолжу, если позволите. Так вот. Убедить Азербайджан перейти под крыло Турции поможет наше условие: либо он присоединяется к османам и за это получает от Армении Нагорный Карабах, либо получает войну с Арменией и отделение Нахичевани.
– Погоди‑погоди, – остановил Казачкова президент. – А почему Армения подарит Азербайджану Карабах?
– Об этом мы с Арменией заранее договоримся: потому что Карабах перейдет Азербайджану временно. Когда все закончится и Армения войдет в Россию, в Карабахе поднимется мятеж, и он опять вернется к Армении, в смысле уже к России. То есть сначала Карабах никуда присоединяться не будет, а просто отделится от Азербайджана, в смысле тогда уже от Турции, а уже потом присоединится к Армении. Но это детали.
– И в результате этих деталей мы получим войну с Турцией, да? – сказал Байбаков.
– Нет, с Турцией мы заранее договоримся, – ответил Казачков. – Главное, чтобы в Азербайджане об этом раньше времени не догадались.
– А как на все это посмотрит западный мир? – спросил заинтригованный руководитель администрации президента.
– Европа палки вставлять в колеса не будет, – ответил Казачков. – Потому что Турция, таким образом, наконец закроет вопрос по долгу армянам за геноцид, ее даже смогут принять в состав объединенной Европы. Америка, скорее всего, тоже не будет против и даже поможет на первом этапе операции, когда Турция будет возвращать Армении ее земли, чтобы представить этот возврат как собственную политическую победу.
Евреи, в смысле Соединенные Штаты, сочувствуют армянам по поводу геноцида как товарищам по несчастью.
На лице Байбакова появилась кислая мина.
– А еще, – добавил Казачков, заметив, что руководитель администрации в сомнении, – в этот период у американцев возникнут большие проблемы в Афганистане. Им будет не до того.
– У них там и сейчас немаленькие проблемы, – сказал Байбаков. – Ты считаешь, что проблемы еще возрастут?
– Еще как! – пообещал Казачков. – Но это все детали. Да, кстати, для того чтобы Турция была посговорчивей во всей этой комбинации, перед началом переговоров можно попросить наши военно‑космические силы – пусть тряхнут Турцию. Устроим в районе озера Ван серию землетрясений, туркам неохота будет возиться с восстановлением жизни на разрушенной территории, и тогда им не так жалко будет отдавать эти пустые горы Армении.
– Тряхнуть Турцию и забрать себе Армению? – Байбаков почесал затылок. – Лихо… Ну, тут вот уже есть кое‑какой полет мысли. А дальше?
– Дальше – другие республики бывшего Союза, – бодро рапортовал Казачков. – У меня по ним есть отдельные презентации, хотя еще немного сыроватые.
– Это, конечно, все красиво, Степа, – остановил его Байбаков. – А дальше‑то что? В мировом масштабе, я имею в виду, что у тебя дальше?
– А дальше – посмотрим, гм, где что плохо лежит. Земной шар большой. Так далеко я еще не планировал, честно говоря.
– А надо бы, – ответил Байбаков. – Время‑то идет, а мы сами себя почему‑то ограничиваем.
Глава 9. Эффективное управление
– Ну, Степан, в целом понятно: Россия стала какая‑то маленькая, пора ее снова расширять. – Байбаков вздохнул. – Значит, резюме такое: хорошо, но мало. Развивай свои планы дальше – нам нужен планетарный масштаб, чудить так уж чудить. Договорились. А у тебя, Аркадий, какая стратегия?
– Моя стратегия совсем другая, Юрий Владиленович. – Советник Аркадий Леонидович Прибытков глянул на своего соседа по столу советника Степана Федоровича Казачкова с брезгливостью. На экране, который располагался над бронзовыми бюстами повелителей России, появилась новая презентация; на первой ее странице значилось: «Россия: путь особый», и Казачков продолжил: – Моя стратегия – разумная. Деловая, технологичная, инновационная. Если конкретно, как вы просили, то Россия, наоборот, должна как можно быстрее избавиться от непрофильных активов, то есть регионов. В холдинге под названием Российская Федерация нужно оставить только районы, где можно добывать нефть и газ, а все остальное – продать, как Аляску, и забыть. Дальний Восток – Китаю. Сочи со всем нашим черноморским берегом – Турции. Ту же Белоруссию, даже если она, как утверждает мой коллега, опять прилипнет как банный лист к нашей… э‑э… стране, ее можно, я думаю, продать Польше.
– Господи! – Казачков хохотнул. – Даже тактику продумать не в состоянии, а туда же, в стратеги наладился.
– Какую еще тактику? – возмутился Прибытков.
– А такую! Откуда у Польши столько денег возьмется?
Прибытков если и смешался, то лишь на секунду.
– Да мы ей на это деньги в долг и дадим! – парировал он. – Под хороший процент. И между прочим, я тебя, Степан Федорович, не перебивал.
– Да, Степа, погоди, – сказал руководитель администрации. – Мы ведь тебя слушали. Давайте‑ка будем поспокойнее; мы всего лишь обсуждаем абстрактные, теоретические возможности – просто пытаемся размышлять в разных направлениях. У меня вопрос возникает в связи с распродажей, как ты, Аркадий, выразился, непрофильных активов. – Байбаков посмотрел на экран, где уже демонстрировалась следующая страничка презентации Прибыткова – карта страны с отсеченными от нее регионами. – А что об этом подумает население? Не начнутся беспорядки? Я имею в виду людей, живущих в тех непрофильных регионах, которые надо распродать. Ну, и если взять россиян, которые, наоборот, в профильных регионах останутся, у них тоже может быть разная реакция. Сколько, кстати, процентов земли‑то у России после этого будет?
– От суши земного шара? – спросил Прибытков.
– Нет, от той территории, которая у нас сейчас есть, – сказал руководитель администрации.
– Согласно моему бизнес‑плану, надо урезать страну наполовину как минимум, – ответил советник Прибытков. – Тогда можно будет говорить хоть о какой‑то эффективности менеджмента и эффективности отдачи в расчете на единицу площади и на человеко‑единицу населения. А что касается мнения граждан… Те, кто обитает на ликвидируемых территориях, они… э‑э… на момент отделения оценивать ситуацию не смогут. А те, которые останутся, пусть радуются, что их не вышвырнули. И пусть повышают свою квалификацию и производительность труда! Чтоб их не уволили туда же, куда и первых. Давно уже пора четко строить отношения с подчиненными: не умеешь быть эффективным – пошел вон, лишаем тебя гражданства, другого на твое место пригласим! Сколько, собственно, нам требуется граждан в стране? Тут расчеты очень простые: за основу надо брать тот факт, что Россия не нуждается в населении, превышающем количество работников, которые обслуживают скважины и трубопроводы. Может быть, еще выпуск металла, металлопроката. Ну с оговоркой, что к этому еще плюс их семьи и те, кто обеспечивает нефтяникам, газовикам и металлопрокатчикам определенный уровень комфортной жизни.
Байбаков понимающе кивал, пока Аркадий Прибытков развивал свою теорию. Затем руководитель администрации президента поднял указательный палец вверх, призывая советника смолкнуть, и сказал:
– Аркадий, давай по порядку; сначала рюмка, потом огурец. Хотя нет, мне интереснее сразу про огурец в данном случае. Что значит: отделяемое население не сможет оценивать ситуацию? Вот это мне вообще непонятно.
– Тут как раз все просто, – ответил Прибытков. – Мы их обработаем на нейрохимическом уровне. Есть, предположим, у нас один специалист в Пущине. Он, допустим, может разработать препарат, я даже название придумал – кенозин.
При добавлении этого кенозина в пищу или в питье отключается способность критического восприятия действительности. Препарат – просто фантастика! Остается только испытать его теперь не только на паре бомжей, а пошире… то есть я имею в виду, если бы такой препарат существовал. Но, как я и сказал, это фантастика.
– В Пущине? – перебил его Байбаков. – Мы же больше не занимаемся разработкой биологического оружия, мы международный договор на эту тему давно уже подписали.
– Ну, естественно, мы такими вещами не занимаемся. – Прибытков, казалось, был оскорблен этим подозрением. – Исследования – чисто теоретические с небольшой долей лабораторных опытов! – могли бы проводиться в рамках разработки антидотов, в качестве противоядия от вражеского биологического оружия – обороняться‑то мы имеем право.
Байбаков возражать не стал, кивком давая понять, что такая трактовка его устраивает, и Прибытков продолжил:
– Ну так вот. Кенозин, вернее, его модификацию можно внедрить, скажем, на стадии зачатия в будущую корову, в ее яйцеклетку или в сперматозоид быка. И у тех граждан, кто попьет потом молока от такой буренки, уровень критического восприятия резко снизится. Хоть и временно, на месяц или два, но все же. А могут быть и другие последствия. Если напрямую в питье, скажем, подмешать кенозин, то в первые час‑два после употребления не просто критическое отношение пропадет, но и вообще люди мычать только будут. Станут как мычащие овощи. До конца эффекты кенозина пока не изучены. В смысле их можно еще додумать, ведь мы фантазируем. Но так или иначе, уже понятно (и это важное преимущество препарата), что его распространение через сельскохозяйственных животных гарантирует, что никакие эксперты позже не раскопают, как все случилось, – информация, закодированная в кенозине, может работать на очень тонком уровне.
– А откуда это название – кенозин? – поинтересовался Байбаков. – Звучит как название лекарства.
– Есть такой термин в христианском богословии – кенозис, означает подавление собственной воли, полное самоопустошение при подчинении воле бога.
– Хе‑хе, в боги метишь, Аркаша? – спросил Байбаков.
– Нет, конечно. Я не бог. – Прибытков на мгновение скромно потупился. – Но в былые времена правители приписывали себе богоподобие. И их народы с готовностью верили этому. Наш президент… Гм… Я бы хотел еще чуть‑чуть объяснить про действие кенозина. Тут суть в том, что, как мы все знаем, в человеке заложен не только инстинкт самосохранения, но также и силы самоуничтожения. Если говорить упрощенно, то в психологическом плане некоторые наши ученые трактуют способность человека к подавлению собственной воли как один из элементов обоих механизмов – как механизма саморазрушения, так и механизма самосохранения. В повседневной жизни люди мастерски пользуются этой своей способностью подчинения чужой воле, часто даже не осознавая ее, чтобы приспособиться к жизни. Вот эту способность мы и активируем на химическом уровне. Нам важно, чтобы сработало самоподавление критического отношения к определенной части действительности, но при этом сохранялась воля к жизни, воля к повседневной работе, чтобы не начал, так сказать, раскручиваться маховик самоуничтожения.
– Мне кажется, это все как‑то сложновато… как с Арменией у нашего другого фантаста, – сказал Байбаков, глянув на Казачкова. – Давайте не будем углубляться в дебри психологии и отвлекаться от нашей цели.
– А, ну да, – согласился Прибытков, – я просто хотел объяснить, почему такое название. Да, и еще, если у кого‑то возникнут (а я предвижу, что возникнут) мысли насчет того, что как же, мол, вот так – разбрасываться территориями, которые наши предки завоевывали веками и кровью своей полили, зачем это делать? На это я вот что скажу. – Прибытков зыркнул на Казачкова. – Да, полили предки своей кровью эту территорию, спасибо им за это, но наследством надо с умом распоряжаться. Что прибыль дает – развивать, а что одни убытки приносит – продать, так хоть какая‑то прибыль. Это всё и будет самой лучшей нашей благодарностью предкам за их кровь и труды – грамотный менеджмент в отношении наследства. А то еще вот сейчас все помешались на инновациях всяких, на том, что наступила эра информационного общества, что вот мы отстаем в этом от мира… Да нам‑то что! Мы должны делать деньги на нефти, на газе, на металлах – на недрах, в общем. В этом наше конкурентное преимущество перед миром. Глупо же этим не пользоваться. А будут деньги, так за них какие угодно инновации купим, любые продвинутые товары, идеи, технологии, персонал – да всё купим. Нам же ведь жены не шьют рубашки, как в каменном веке, только потому, что нам надо быть одетыми. Разделение труда не нами придумано. Населению это трудно все объяснить, так для них мы инновационный метод используем: кенозинчику им – и спокойной ночи.
В этот момент кто‑то тихо постучал в дверь зала, где шло совещание, и вошел. Это был мужчина лет тридцати пяти, офицер, судя по выправке, но в штатском костюме. Спросив разрешения у Байбакова, он подошел к Прибыткову и пошептал тому что‑то на ухо. На правой щеке шептуна был довольно большой шрам, и надо сказать, несмотря на то, что он был блондин (в отличие от брюнета со шрамом на левой щеке, что входил сюда некоторое время назад и шептал на ухо Казачкову), оба офицера были в чем‑то неуловимом похожи, как родные братья.
Выслушав офицера, который тут же удалился, советник Прибытков нахмурился.
– Конечно, на пути испытаний кенозина с использованием сельскохозяйственных животных могут возникнуть неожиданные сложности. Иной раз, возможно, связанные с недопониманием коллег. – Прибытков покосился на советника Казачкова. – Или, возможно, с действием иностранных разведок. Но в любом случае препарат практически имеется, и я предлагаю не мудрить, а просто добавить его в воду, и пусть народ пьет. Тут ведь еще какой сюжет может быть – напоить кенозином народ, например, накануне выборов…
– В воду, говоришь? А если в водку? – поинтересовался Байбаков.
– Можно и в водку, – ответил Прибытков, – да во что угодно. При определенной концентрации народ замычит и заблеет, ха‑ха‑ха, как стадо. Но это уже перебор, я считаю. Мы ведь не звери. По моему сценарию мы их слегка только обработаем, чтоб не лезли не в свои дела. А потом мы дадим им другой препарат, противоядие, и критические способности к ним вернутся. Когда уже все нужные процедуры с непрофильными территориями мы закончим. Как вам, Юрий Владиленович, эта идея? – спросил Прибытков; похоже, он был горд собой. – В целом, я имею в виду – как?
Руководитель администрации президента прокашлялся в кулак.
– В целом, это… – сказал он, – ну… впечатляет. Во всяком случае, в этом сюжете есть своя логика.
– А вообще? – спросил советник Казачков, ревниво глянув на советника Прибыткова.
– А вообще, – ответил Байбаков, – обе ваши идеи интересные. Но надо еще подумать, конечно. Спасибо, коллеги, за мнения. На сегодня всё. – Он посмотрел на наручные часы.
Прибытков постучал по клавишам клавиатуры, и презентация с экрана исчезла. Советники начали было вставать, отодвинулись в своих креслах от стола, но тут Байбаков снова обратился к ним:
– Так, стоп. А почему про Украину ни звука? Ты вот, Аркаша, – обратился он к Прибыткову, – здорово тут все разложил, как нам распродать пол‑России, чтобы сосредоточиться на добыче нефти и газа. Это ладно. А переправка‑то газа в Европу через Украину идет. Значит, нам ее тоже присоединить надо. Это же логично, правильно? И поэтому сюжет с расширением страны, который нам тут доложил Степан, можно вплести в твою концепцию, правильно? Или твою концепцию вплести в его фантазии. Как‑то так.
Прибытков с Казачковым обменялись неприязненными взглядами. Похоже, их не вдохновляла идея создания единой концепции развития страны.
– А ты, – обратился Байбаков теперь к Казачкову. – Почему в твоих планах фигурирует Таджикистан, Армения, а про Украину – ничего. Я уж молчу про Казахстан, там же практически все население говорит и думает только на русском языке, там русских – большинство. А ты про Казахстан забыл. Даже странно.
– Нет, я не забыл, просто по этим республикам вопрос еще не проработан в деталях…
– В общем, – прервал его оправдания Байбаков, – еще поработайте и, скажем, через недельку доложите более отточенный вариант. А можете предложить и совершенно новые мысли. Дерзайте, вы же наш резерв, наше будущее.
…Когда Артем Алексеевич, улыбчивый дядя, сопровождавший Кутыкина в начале его визита в Кремль и раздавивший его солнцезащитные очки перед кабинетом президента, вошел в комнату пресс‑службы, чтобы проводить писателя к выходу из Сенатского дворца, то оказалось, что писатель храпит, раскинувшись на ложе, составленном из двух кресел и стула. На столе лежала стопка нетронутой бумаги с авторучкой на ней.
Глава 10. Стыдливая скотина
Данила Емельянов стоял во дворе станции искусственного осеменения животных, облокотившись об эрзац‑корову Клару, очень похожую на гимнастический снаряд под названием конь, и предавался размышлениям о превратностях любви.
– Попробуй хоть разок. Неужели неинтересно? – прервал безрадостные думы Емельянова техник по взятию бычьего семени Клим.
Техник задал свой вопрос, проходя мимо Данилы. Словно факел с олимпийским огнем, Клим держал в приподнятой правой руке искусственную вагину. Эту свежую резиново‑пластмассовую трубу для забора бычьего семени он только что взял у заведующей лабораторией Полины Петровны и теперь нес к площадке под навесом, где был привязан у бетонного забора бык Статус.
Неожиданно остановившись и резко развернувшись к Емельянову, Клим протянул ему вагину:
– Держи!
Данила машинально протянул руку, и не успел опомниться, как вагина оказалась у него.
– Ну, давай. – Клим хлопнул Емельянова по плечу. – Это легко.
– Не робей, Данила. Сегодня наш Диснеюшка – ничего, спокойный, – сказала бочар Зина, которая как раз через двор вела к Статусу другого производителя, по кличке Дисней, у которого и предполагалось брать сперму. Статус при этом должен был сыграть роль коровы.
Данила словно в тумане вышел на асфальтовую площадку под шиферным навесом, занял позицию сбоку от Статуса, как это всегда делал Клим, и стал выжидать момента, когда Дисней приблизится, распалится в достаточной мере и взлезет на Статуса.
– Не беспокойся, – сказала Емельянову Зина.
– Да я и не беспокоюсь, – ответил Данила, хотя на самом деле он волновался.
К тревоге по поводу предстоявшей церемонии забора семени примешивалось тяготившее его ощущение близкой, но неясной опасности, грозившей ему после ночного приключения. Конечно, опасность вроде бы развеялась после того, как выяснилось, что никакого трупа в хранилище спермы нет, ни малейшего следа от лужи крови тоже нет, и вообще, судя по всему, их там и не было. Но тень все утро висевшей над ним черной тучи, которая теперь, казалось бы, чудесным образом вдруг растаяла, – тень эта не исчезла, она томила и угнетала. В какой‑то мере быки для Данилы сейчас стали воплощением того непонятного, ужасного, почти мистического, что стояло за ночным происшествием.
Как он ни храбрился, его поневоле приводила в трепет близость породистых быков с их немыслимыми габаритами. До Статуса Данила мог дотронуться рукой – ее для этого даже не нужно было полностью вытягивать. Огромная туша была слишком близко. Громадная, не охватная взглядом – если смотреть с такой близи, не поворачивая головы. Страшно представить, как легко Статус может расплющить человека, если вдруг прижмет его к бетонному забору. И Дисней сейчас тоже окажется так же близко, как Статус. При этом у Диснея рога длиннее, чем у Статуса. И к тому же Статус крепко привязан к кольцу в заборе, а Диснея ведет за веревку тщедушная Зина. На станции бывали не такими уж редкими случаи, когда быки устраивали работникам настоящую корриду, – Данила и собственными глазами пару раз видел, как они могут вмиг, ни с того ни с сего разъяриться. Что, если вот сейчас Дисней вдруг рассвирепеет? Удержит его Зина? Нет, конечно. Это просто смехотворно. Если быку чем‑то не понравится Данила и если он рванет в его сторону, Зина полетит на своей веревочке за бешеным рогатым бульдозером, как воздушный шарик. Если она, конечно, не успеет отпустить веревку. Скорее всего, она ее просто отпустит. Данила еще раз глянул на рога Диснея. Да, рога у него явно длиннее, чем у Статуса. Гораздо длиннее. И они приближаются, эти вывернутые вперед крепкие дуги на мощной башке. Один небрежный поворот бычьей шеи, и эти два кривых ломика с легкостью продырявят грудную клетку. Или вспорют живот. Черт, а какие у него ноги! Бетонные сваи, а не ноги. А копыта! Гири пудовые, а не копыта!
Дисней уже ступил на асфальтовую площадку, и копыта его каменно застукали по ней. Данила ощущал своими подошвами возникающую с каждым таким стуком дрожь асфальтовой тверди. Даже если бугай не специально шарахнет человека таким копытом, а только нечаянно качнется в сторону и наступит на ногу, будет больно. Данила перевел взгляд с копыт быка на свои обутые в легенькие кеды ступни.
– Ну, Диснеюшка, давай! – скомандовала Зина. – Густо, жирно, с душой!
И тут с Данилой произошла удивительная метаморфоза. Эти фразы, много раз слышанные Данилой, давно уже ставшие на площадке станции ритуальными, и будничный голос, которым Зина произнесла их, подействовали на него успокаивающе, и мятущееся в нем пламя паники, чуть было не заставившее его трусливо ретироваться и отказаться от участия во взятии семени, враз ослабло. Ему все еще было страшно, однако это уже был не парализующий и холодящий ужас. Наоборот, Данила словно перешагнул через Рубикон, у него даже появился кураж, и опасность теперь только придавала ситуации перцу. У него мелькнула мысль, что потом он сможет рассказать об этом свершении своей новой знакомой, Ксении. Никакого хвастовства – просто и сдержанно, по‑мужски он расскажет о том, как ради потехи вызвался помочь пьяному в хлам технику, как подошел к самому свирепому быку, взял его за самое уязвимое место и проделал с ним что положено. Ксения оценит. Она, как показала минувшая ночь, просто помешана на приключениях, и ей нравятся те, кто готов рискнуть без особого повода. Емельянов вспомнил фразу, которая, к восторгу Ксении, стала его девизом минувшей ночи: «Прямо сейчас!» – и эта вспомянутая фраза тоже помогла отнестись к происходящему если не с настоящей отвагой, то, по крайней мере, без страха.
– Давай, Дисней! – сказал Данила. – Густо, жирно, прямо сейчас!
Между тем бык по прозвищу Дисней отфыркивался, косился на Данилу и никак не желал взлезать на Статуса. У него вроде и красная стрела между ног выросла, как полагается, но дальше дело не двигалось. Клим и Зина уговаривали его, как могли, однако бык уперся – и ни в какую.
Выругавшись, Клим подытожил:
– Ничего не выйдет. Он тебя, Данила, стесняется. Ты для него все‑таки чужой. Дай‑ка лучше я сам.
Вот тебе на – стесняется! Еще минут пять назад Данила был бы лишь рад такому повороту событий, он, конечно, и сейчас вздохнул с облегчением, но в еще большей степени он был раздосадован тем, что подвиг не состоялся. Про что же теперь расскажешь Ксении? Просто скотство какое‑то со стороны Диснея.
Он скорчил рожу быку. Дисней отвернулся. Данила с неохотой вернул вагину Климу, а сам отправился на исходную позицию, к искусственной Кларе, бросив по дороге взгляд на Зину. Зина тыкала в кнопки своего мобильника.
– Удаляю видео, – объяснила она Даниле, хотя тот и не спрашивал, что она делает. – Хотела снять на потеху, чтоб на YouTube выложить, у меня там страничка хи‑хи‑видео. Думала, ты сейчас начнешь мяться, а быки это чувствуют, и какой‑нибудь прикольный момент случится, а получилась ерунда, – простодушно сказала она.
– Да? – только и нашел что сказать Данила.
Вспрыгнув, он уселся на Клару и достал новую сигарету.
Процедура взятия спермы потеряла для него всякий интерес, и он снова стал размышлять о событиях минувшей ночи.
Труп мужчины в хранилище ему, скорее всего, примерещился, окончательно решил Данила, но все‑таки погоня за ними была – он точно слышал топот за собой. И еще, когда, убегая, Данила протискивался в дыру в заборе, он обернулся и увидел чью‑то темную фигуру. И это был не пьяный сторож, а высокий, здоровенный мужик, которого Емельянов раньше на станции не видел. Спрашивается, зачем какому‑то мужику за ними гнаться, если трупа не было? Если бы труп действительно был, то тогда, конечно, понятно – убийца услы шал, что кто‑то подошел к двери хранилища в момент убийства, и, естественно, попытался избавиться от свидетелей. Это было бы логично. А если трупа не было, то зачем вся эта беготня? Да еще и пальба вслед их машине? Не может же причиной быть то, что они сперли какой‑то дурацкий переносной контейнер, в котором хранится в жидком азоте бычья сперма? Кто будет стрелять из‑за этого? Это же абсурд. Тогда ночью, вспомнил Данила, они вчетвером, оторвавшись от погони и отъехав на приличное расстояние от станции, рассматривали в машине украденный термос, и Виктор сказал:
– Тут что‑то написано. Ке‑но‑зин, – по слогам произнес Виктор. – Что это значит?
– А черт его знает, – ответил Данила. – Может, материал изоляционный так называется. Или фирма‑производитель крутых промышленных термосов.
Других предположений ни от кого не последовало. Когда они отвинтили крышку контейнера и заглянули в широкую горловину, то обнаружили внутри седые, косматые клубы испарений, за которыми ничего невозможно было разглядеть.
– Там должны быть расфасованные дозы спермы, – сказал Данила. – В запаянных пластиковых соломинках.
– А ты уверен? – спросила Ксения и сунула было в термос руку, но Данила успел перехватить ее у запястья.
– Ты с головой дружишь?! Там же азот! Ожог получишь – тебе потом руку ампутируют.
Если бы Данила не был так напуган за нее, он бы заметил, что Ксения кокетливо улыбнулась, ей понравилось, что он так близко к сердцу принимает ее возможные беды.
– А как же тогда сперму достать, если рукой нельзя? – своим вечно томным голосом спросила Ольга, глядя на Виктора.
– Давай займемся этим позже, – ответил Виктор, тоже в своем стиле, игриво.
– Сперму надо вынимать железным пинцетом, – простодушно сказал Данила.
– Брр, садомазо какое‑то. – Виктор хохотнул.
– Такой подойдет? – Ольга показала извлеченный ею из сумочки пинцет для бровей.
– Этот слишком короткий, – терпеливо объяснил очевидное Данила.
– А какая должна быть длина в идеале? – спросила Ольга.
– Господи, Оля! В твоем возрасте уже пора знать, какой должна быть длина в идеале, – сказала Ксения. – Двадцать три сантиметра.
Только теперь до Данилы дошло, что сейчас никому на самом деле не было интересно, как выглядят трубки с бычьей спермой, а все увлечены игрой в эротические намеки.
Данила нахлобучил на термос крышку, плотно завинтил ее и поставил его на резиновый коврик между ног. Больше уже проинспектировать содержимое термоса никто не пытался.
…Потом, продолжил вспоминать, сидя на Кларе, Данила, они с Виктором развезли девушек по домам, договорившись с ними созвониться и встретиться в ближайшее время, а сами отправились к себе на квартиру, недавно снятую на паях в Измайлове.
По дороге Виктор, скорее чтобы хоть о чем‑то говорить и не уснуть за рулем, а не оттого, что эта тема представляла сейчас какой‑то интерес и для него самого, и для Данилы, рассказал, откуда у него появился «ниссан», на котором они ездили всю ночь по Москве и даже за город. Свою «тойоту» он поставил на ремонт, нужно было заменить прогоревшую секцию выхлопной трубы, а «ниссан», как выразился Виктор, пришлось позаимствовать у одного знакомого. Правда, тот парень о заимствовании вряд ли помнил, потому что в момент, когда Виктор вынимал из его куртки ключи от машины, знакомый крепко спал после суточного веселья в клубах города.
– Я к нему в гости заскочил (мимо проезжал, дай, думаю, зайду без звонка, он же один живет, поэтому никому никакого беспокойства от этого не будет), – пояснил Виктор. – В общем, выхожу из лифта, смотрю, у него дверь нараспашку. Захожу – тишина. Я – в комнату, а он там прямо в кедах на диване храпака давит. И перегар такой стоит, хоть топор вешай. Я себе думаю: а на фига ему тачка, раз он дрыхнет? Ну и взял покататься – чего пешком шарашиться, правильно? Отгоню «ниссан» обратно ему под окна, он и не заметит. Пусть еще спасибо скажет, что я его входную дверь захлопнул, когда уходил, а то б еще неизвестно, что у него в квартире осталось бы, разворовали бы всё к черту.
Впрочем, немедленно возвращать занятую таким образом у товарища машину Виктор не стал, ибо и сам теперь только и мечтал, как бы скорее добраться до дивана. Когда они, прихватив с собой термос с замороженной бычьей спермой, поднялись в лифте и вошли наконец в свою квартиру, мечта Виктора в полной мере сбылась – он завалился спать, напоследок напутствовав Данилу, который принялся готовить себе кофе на кухне:
– А ты, Даницыл, все‑таки не спи – как мы и договорились, поезжай на работу, как будто ничего не было, поразведай там, что к чему.
Глава 11. Поискать Поликарпова
Днем, когда Данила Емельянов наблюдал во дворе станции искусственного осеменения, как Клим и Зина брали сперму у быков, в Москве из черного «мерседеса», припаркованного на углу Сивцева Вражка и Гоголевского бульвара, вышли двое в светлых костюмах, без галстуков. Один из них был Аркадий Леонидович Прибытков, советник президента. Тот самый, что, судя по его презентации о будущем России, видел страну эффективной корпорацией, не обремененной регионами и гражданами, которые не связаны с добычей и транспортировкой нефти и газа. Второй мужчина был очень похож на него – такого же невысокого росточка, с узким лбом над колючим взглядом голубых глаз, – только был гораздо старше. Собственно, это был отец Аркадия, и можно сказать, из машины вышли Аркадий Прибытков и его копия в старости, облысевшая, с морщинами, дряблой кожей шеи и с животиком.
– Но проверял‑то машину не ты, – сказал отец, постукав указательным пальцем по крыше «мерседеса» после того, как двери захлопнулись. – Учишь вас, учишь…
Старик Прибытков говорил тем особым образом, что присущ вышколенным служителям Лубянки, он произносил слова, почти не открывая рта, едва слышно, будто бы пуская звуки по невидимой трубе прямо в ближайшее ухо собеседника, и казалось, ни на сантиметр в сторону звуки не уклонялись – не говорил, а шелестел, как страницы протокола допроса.
Перед тем как выйти из автомобиля, этот старичок, сидевший в нем, как говорят американцы, с обрезом, то есть на переднем пассажирском сиденье, и Аркадий Прибытков, который был за рулем, перебросились несколькими фразами.
– Пап, мне совет нужен. Дело важное и… скользкое.
– Может, нам по бульвару пройтись?
– Да здесь вроде лучше: кондиционер и тихо, – ответил Аркадий.
– Да, тихо. Слышимость зашибательская.
– А, ты насчет этого. Не волнуйся, пап, сегодня утром как раз в машине была плановая проверка на прослушку – все чисто.
– Да я не об этом, – сказал Леонид Прибытков. – Нам‑то по хрен – что слушают нас, что не слушают, у нас же секретов никаких нету…
– Э‑э, ну вообще‑то… – хотел было поправить его Аркадий, но тот с нажимом продолжил шелестеть:
– Секретов нет, просто хочется прогуляться на свежем воздухе.
После этого старик, взгляд которого стал непреклонным, взялся за ручку двери, что знаменовало конец разговора в автомобиле, и Аркадий, поняв это, послушно открыл дверцу со своей стороны.
– Свои, Аркаша, подслушивают всегда. Учишь вас, молодых олухов, учишь… – еще раз проворчал старик, когда они шли по слепящей от яркого солнца зебре пешеходного перехода к каменной лестничке, поднимающейся к тенистым аллеям с их вечными сплетничающими бабушками, с мужичками, попивающими пиво на лавках, и с молодыми мамочками, толкающими перед собой по гравийным дорожкам детские коляски.
– Да ладно тебе, пап, – сказал в ответ Аркадий. – Чего ты завелся?
– «Пап‑пап». Я же переживаю за тебя… Ладно. Рассказывай.
– В общем, детали какие‑то, я думаю, лучше опустить, – начал объяснение Аркадий, когда они неспешно двинулись в сторону фигуры Гоголя. – Под моим руководством было создано одно средство. Это биотехнология, которая подавляет волю и критическое восприятие. Есть модификация, которая действует напрямую, если выпить, а есть другая, более хитрая, она может действовать через коровье молоко, но тогда средство внедряется в организм коровы еще на стадии ее зачатия, через сперму быка. Мы хотели его применить. Опробовать. Есть такое госпредприятие – станция искусственного осеменения крупного рогатого скота. Рядом, под Москвой. Мы решили проделать все без афиширования. Чтобы на станции вообще никто и никак про это, даже в общих чертах, не знал. Даже гендиректор, хотя он и сотрудничает с местным отделом ФСБ. В общем, биоматериал был похищен. На моего человека напал кое‑кто, как потом выяснилось, человек из нашей же структуры, из конкурирующего подразделения, и мой сотрудник его нейтрализовал. Но потом там, на станции, еще откуда‑то взялись трое – двое мужчин и с ними вроде женщина была, – они сбежали с нашим контейнером. На машине скрылись. В общем, если этот биоматериал где‑то не там всплывет, будет плохо. Мне будет плохо. Все без согласования, на мой страх и риск делалось. И делается. Проблема в том, что мы в нашей группе не знаем и даже не можем предположить, что это за троица. Главная версия – какая‑то разведслужба, может, американцы, может, кто‑то еще. Вот так вкратце. Сам понимаешь, раз я в одиночку разрабатываю проект, привлекать на помощь другие подразделения я не могу.
– Значит, у тебя две проблемы, Аркаша, – после полминуты молчания сказал старик Прибытков; голос его шелестел и скрипел, будто гравийная кашица бульвара под их подошвами. – Первая – сотрудник, которого твой человек нейтрализовал, и вторая – трое похитителей. Если я правильно тебя понял, они ведь между собой не связаны?
– Проверяли – нет.
– Уверен?
– Это последнее, что мы предполагаем. Мой сотрудник преследовал их и говорит, что никого не опознал, а он хорошо знает наших конкурентов.
– А этот конкурент, кстати, который нейтрализованный, он сильно пострадал?
– Ну, ситуация была критическая… – Аркадий адресовал старику бесстрастный взгляд своих голубых глаз, и тот вздохнул и прошелестел:
– Понятно. Аркадий кивнул и вздохнул.
– Как дети, ей‑богу, – сказал старик Прибытков. – Труп надежно схоронили, на месте происшествия прибрались?
– Да. Мой человек – опытный офицер.
– Ну, остается делать вид, что вы ничего не знаете. В любом случае ищи, кто слил конкурентам информацию про станцию и ваш биоматериал.
– Ну, это я понимаю. У нас ограниченные средства.
– Таким образом, первая проблема остается, только трансформируется. Теперь второе. Автомобиль похитителей отработали? В угоне?
– Автомобиль, естественно, числится в угоне. Сейчас засаду устроили у дома владельца. На всякий случай. Но на владельца можно не рассчитывать. Мы информацию по нему по всем учетам пробили, по его семье, по знакомым – без толку, полный лох и явно здесь ни при чем. Если машина еще несколько часов не объявится у его дома, сотрудники, конечно, пообщаются с ним, но надежд, что он как‑то замешан, практически никаких. И что дальше делать, я без понятия.
– Послушай одну историю. Я начинал работать, ты знаешь, давно, при советской власти. Помню, служил на одном предприятии Минсредмаша, в оборонке. Как‑то после майских праздников приходим с утра, и сразу сигнал поступает, что прокатный стан вышел из строя. Ну, начали выяснять, что случилось. Мой начальник отдела пошел с проверкой по цеху проката и меня с собой взял. Я ему говорю: «Это, скорей всего, провокация ЦРУ или других капиталистических спецслужб». А он улыбается. Размечтался, говорит, только работать начал и сразу героем хочешь стать – диверсию тебе подавай. Американцы сюда носа не сунут, говорит, думаю, дело простое. Работяги два дня первого‑второго мая водку х…чили без остановки. Сегодня, значит, с тяжкого похмела. Они, говорит, и сломали стан, чтобы не работать. И правда, осмотрели мы с ним прокатный стан повнимательней, а там, под станом, в шестерни какой‑то хмырь лом сунул. Здоровый такой, железный лом. Стали обслуживающую бригаду по одному в кабинет тягать. Мы на них давим, но мужики отнекиваются. Каждому говорим, мол, тебя кое‑кто видел с ломом у стана, мы уже все знаем, поэтому давай быстро сознавайся. Но – без толку. А потом мой начальник вызвал их всех и говорит: ребята, я все понимаю, после длинных выходных никому вкалывать не охота, а охота градусом поправиться, мне и самому хреново. Но вы поймите, остановка производства уже зафиксирована, мы обязаны найти, кто виноват, и мы найдем, кто‑нибудь нам это доложит, но тогда уж пеняйте на себя, а если сами скажете, кто лом в стан сунул, тогда обойдемся наказанием по минимуму, мы же тоже люди. Ну и один прокатчик, Васька Поликарпов, сознался.
– Надо же, до сих пор помнишь его фамилию? Ну и что, посадили?
– Поликарпова? Нет. Премии лишили. И из кандидатов в коммунисты поперли. Прокатный стан‑то не сломался, просто заклинило его, парень грамотно всё сделал. Ну и спрашивается, зачем работягу сажать? Он в благодарность, что легко отделался, пахал потом, как Стаханов. – Под наплывом воспоминаний о юности старик Прибытков размягчился. – Все равно продолжал бухать, конечно, пролетарий – он и есть пролетарий, но работал как зверь.
– То есть предлагаешь поискать на этой станции осеменения такого же Поликарпова?
– Думаю, да. Поискать Поликарпова. Может, кто‑то из работников созорничал. Или из вредности, если, например, кого‑то уволили в эти дни. Так бывает в жизни.
– Прямо втроем решили наш контейнер из вредности украсть?
– Так никто ведь не знает, что он ваш. Может, втроем решили. Может, один или одна – ты сказал, что там одна женщина вроде была, – а остальные двое, может, были друзьями. Я просто фантазирую. И еще. Не напрягайся ты так. Полегче. И своим дуболомам скажи, чтобы выясняли у людей на станции все аккуратненько, не в лоб. Знаешь, как говорят: не в силе Бог, а в правде.
Аркадий в ответ на призыв быть человечней занервничал еще больше и с беспокойством покосился на отца.
– Ты что это вдруг? В Бога поверил?
– Нет, конечно. Не смотри так на меня, я не спятил на старости лет. Это всего лишь выражение такое, фигуральное. Я имею в виду, что иногда эффективнее работает просто понимание людей, надо только донести до них, что ты такой же, как они, что у тебя тоже проблемы, начальство давит, и ты не хочешь им зла просто так, без повода.
– Ну, это я все знаю. Плохой полицейский и хороший полицейский.
– Конечно. Все вы знаете. Только твой опытный и знающий сотрудник угробил другого сотрудника. Человечнее надо быть.
– Будем, пап, будем. – Аркадий глянул на наручные часы.
– А как вообще обстановка наверху? Сам как?
– Президент? Как обычно. Правда, есть сведения, что он собрался то ли книгу писать, то ли кино хочет делать.
– Хм, если политик мемуары собрался писать, а тем более если его на стихи, на кино потянуло, это… спекся, считай. Хотя сейчас все изменилось, может, я отстал от жизни.
– Слушай, у меня сегодня еще дел много, – сказал Аркадий, еще раз посмотрев на часы.
– Да. Конечно, иди.
– Пойдем вместе, я подвезу тебя.
– Нет‑нет, я давно тут не был, здесь хорошо, посижу на скамеечке, а потом на такси поеду. Ты давай занимайся своими делами.
– Да? Ну, все тогда, я пошел. Спасибо за совет, я по думаю.
– На меня всегда можешь положиться.
Аркадий кивнул, развернулся и уже сделал шаг в сторону Сивцева Вражка, когда отец окликнул его:
– Аркаша, еще на два слова.
Аркадий, скрывая досаду, обернулся к отцу.
– Пап, у меня правда мало времени.
– Я тебя сильно не задержу. Быстро скажи мне первое, что приходит тебе в голову, – что тебя беспокоит, кроме этой кражи.
– Ну… вроде особо ничего не…
– Не умничай. Просто быстро скажи первое, о чем ты уже подумал.
– Белоруссия. С ней что‑то может затеяться. На самом верху. Что‑то принципиально новое. У их президента проблемы со здоровьем, но… я не уверен, возможно, это чушь.
– А твой в чем интерес?
– Ни в чем. Просто это не мой проект, а моего конкурента. И он может обойти меня на повороте.
– Ладно. Ну, иди. Не забудь: почеловечнее. Особенно с теми, кто в ваши игры не играет.
– Конечно, пап. Пока.
Будучи уже на приличном расстоянии от отца, спускаясь по каменной лестнице к переходу через проезжую часть бульвара, Аркадий Прибытков хмыкнул и пробормотал:
– «Человечнее». Надо ж. Старость – не радость.
Тем временем старик Прибытков, сидя на скамейке, говорил по мобильному телефону:
– Серега, а у тебя, случайно, нет телефона Марины Верницыной? Помнишь такую? Она в Минске работала. Что? Да нет, какие у меня теперь дела. Я тоже на пенсии. Просто на старости лет вот вспомнил, мы с ней когда‑то, гм, дружили. Ладно тебе, сам‑то ты, помнится, тоже будь здоров был ходок по женской части. О, нашел? Отлично. Ты всегда умел со всеми ладить и никого из виду не терять. Зачем мне записывать? Обижаешь, старче. Я никогда номера телефонов не записывал, и сейчас с памятью все в порядке.
Затем Леонид Прибытков сделал второй звонок, в Минск.
– Марина? Привет. Помнишь такого – Леню Прибыткова? Ха‑ха, привет‑привет, и я рад тебя слышать. Правда. Давно хотел позвонить, но как‑то всё… Я в самом деле очень рад. Даже не думал, что так приятно будет твой голос услышать.
Глава 12. Counter-terrorists win
Данила продолжал сидеть на искусственной корове Кларе.
Тем временем Клим и Зина работали не покладая рук. Движения их были точны и отработаны годами. Быки мельтешили перед глазами. Через каждые несколько минут слышались ритуальные реплики.
– Ну, Жордан (Ривелино, Тигрис, Успех…), давай. Густо, жирно, с душой! – приговаривала Зина.
– А как без души? – вторил Семеныч, унося очередную порцию семени.
Быка Статуса, который играл роль коровы, очень скоро пришлось заменить на привязи у бетонного забора на быка Риголетто: Статус стал слишком нервничать, он отстранялся от пытавшихся взлезть на него быков‑доноров, взбрыкивал и лягался.
На каком‑то этапе взятия семени и, соответственно, удовлетворения скотской похоти (когда бычина Шквал взгромоздился на спину Риголетто, у которого с губы на асфальт хлопьями падала пена) Даниле от всего этого стало не по себе.
К его облегчению, увлекшиеся работой Зина и Клим не обратили внимания, как он мягко соскочил на землю и скрылся со двора, а если и обратили, то не стали задерживать. Данила направился в свой кабинет, где взял сумку и, все так же стараясь не попадаться на глаза сослуживцам, покинул станцию искусственного осеменения животных.
Войдя домой, в квартиру, которую снимал с Виктором, Данила застал друга за компьютером. Тот играл в старый добрый шутер Counter Strike.
– Кто побеждает? – спросил Данила.
– Контры, – ответил Виктор. – Козлы! Ты скажи лучше, что слышно на работе, – добавил он, не отрываясь от битвы.
Данила рассказал о том, что никакого трупа в хранилище спермы не оказалось, что все спокойно и, таким образом, как минимум часть их ночного происшествия, похоже, была всего лишь игрой воображения.
– У нас был самый настоящий глюк! – резюмировал он свой рассказ.
– Не у нас, а у тебя, – сказал Виктор, после чего динамики компьютера донесли: «Counter‑terrorists win». – Ч‑черт, не везет! – Наконец Виктор отвлекся от игры и повернулся к товарищу: – Не у нас, Даницыл, а у тебя был глюк. Потому что я уверен, что я не мог глюкануть. Я же не был пьяным, ну, может, слегонца. И я четко видел, как тот амбал выскочил прямо на середину дороги и начал стрелять. Ноги, знаешь, так расставил, присел немного, и у него в руках начались – дынц‑дынц – вспышки. Мне, кстати, показалось, что он задел «ниссан». Но я сейчас специально спускался во двор, смотрел, вроде нет никаких следов – ни дырок, ни царапин. Хоть это хорошо, а то как бы я теперь отдавал своему другу тачку, пулями покоцанную.
Данила прилег на диван и с удовольствием вытянул ноги.
– А чего ты до сих пор не отогнал ему «ниссан»? – спросил он Виктора.
– Да ломает меня пешком таскаться. Я с утра в автосервис насчет моей «тойоты» звонил, они сказали, что ее можно будет забирать через… – Он посмотрел на наручные часы. – Ну вот уже как раз можно за ней ехать.
– А этот твой друг, у которого ты «ниссан» взял, – ты ему хоть позвонил, предупредил на эту тему?
– Нет, не звонил. Я думаю, он все еще в разобранном состоянии дома, ему не до вождения.
– А если он уже прочухался? Он же тогда, наверно, в шоке, что тачка пропала. Может, уже и заявление в полицию подал.
– Да вряд ли.
– Что это за парниша, кстати? Я его знаю? – Данила зевнул и повернулся лицом к стене.
– Да вряд ли, – ответил Виктор. – Мы с ним в одной школе учились.
– Забавненько, – сказал Данила. – Фигаксель, мы с тобой вообще‑то тоже со школы дружим, ты не забыл? Значит, я его должен знать.
– Ты не учитываешь, что я к вам пришел где‑то в восьмом классе, правильно?
Данила не ответил.
– Или в седьмом? – спросил Виктор. – Эй! Ты засыпаешь там, что ли?
– Нет. В восьмом.
– Ну вот. А с ним я еще в старой школе учился, в Сокольниках. Недавно случайно встретились, и он меня узнал. Представляешь?
– Нет, – ответил Данила, голос его становился все более вялым. – Никак не могу представить себе эту захватывающую картину. Я вообще представляю себе только женщин, а мужиков – нет.
– Забавненько. И это при твоей‑то склонности к галлюцинациям.
– Ну, это только если у мужика башка пробита и кругом кровища, тогда – да, тогда он является в мои фантазии.
– Извращенец. Ладно, пора двигать за моей «тойотой», а потом отгонять «ниссан» Илюхе. Поехали.
– Его Илюхой зовут?
– Да. Его так и зовут. Но в школе мы его звали Башмаком.
– Почему?
– По фамилии. Вставай.
– Нет, я немножко посплю. Ты сам съезди. Я просто вырубаюсь.
– Ага. И как, по‑твоему, я, когда на сервисе свою «тойоту» заберу, сразу две тачки поведу? Блин, Даницыл, не тормози. В следующей жизни поспишь. Я в «тойоту» сяду, а ты в Илюхин «ниссан». И еще нам надо будет позвонить по дороге телкам – Ольге и этой, твоей, Ксюше. Пересечемся с ними где‑нибудь, как договаривались. Нужно будет им сказать про то, что трупа нет. И вообще, надо бы их успокоить как‑то, а то они еще в полицию пойдут. Хотя они вроде не дуры. Но черт их знает, бабы есть бабы. Даницыл, ну встава‑а‑ай ты. – Виктор ухватил Данилу за щиколотку и стащил с дивана, впрочем довольно аккуратно, так что тот шлепнулся на пол безболезненно.
– Я уже звонил Ксюше, – сказал Данила.
– Ах ты старый… – начал было фразу Виктор, но Данила посмотрел на него серьезно, и тот лишь добавил: – Ну и?..
– Она трубку не взяла. И второй раз ей звонил – то же самое.
– А сама не перезванивала?
– Не‑а.
– Наверно, спит, – сказал Виктор и пристально посмотрел на товарища. – Не расстраивайся.
– Да я и не расстраиваюсь, – ответил Данила. – Чего мне расстраиваться?
– Или в ванне отмокает. Или еще что‑то такое.
– Ну да. Без разницы.
Друзья спустились на лифте со своего шестнадцатого, последнего в их доме, этажа во двор. В «ниссане» Данила сразу занял горизонтальное положение на заднем сиденье и уснул, едва машина тронулась.
Как и было решено, по дороге в автосервис Виктор позвонил по мобильному телефону Ольге, но на том конце ответил мужчина, который довольно бесцеремонно потребовал «сюда больше не звонить». Недоумевать по поводу такого ответа Виктору долго не пришлось, потому что минут через десять ему позвонила сама Ольга. Она объяснила, что ночью в клубе по ошибке схватила телефон писателя Кутыкина, у которого, соответственно, теперь находился ее телефон, значит, это он сейчас и разговаривал с Виктором.
– Он, вероятно, не в духе, – сказала она о Кутыкине. – Я ему тоже звонила и предложила встретиться, чтобы обменяться мобилками, он вроде согласился, но так и не смог назначить четкое время и четкое место встречи, а потом сказал, что это не к спеху, а после этого дал отбой, что, в общем, странно. Хотя я понимаю: писатели – люди непростые.
– Ну понятно, – отозвался Виктор, – в общем, на фиг этого писаря. Поговорим о нас. Я очень рад, что ты звонишь. Приятно, когда звонит такая секси‑девушка.
– Э‑э. Я просто звоню. Я так и подумала, что ты будешь мне названивать, поэтому я тебе и звоню, понимаешь?
– Чего же тут непонятного, секси‑девушка?
– Я просто хотела поинтересоваться, как ты поживаешь, и все такое.
– Что такое – все?
– Такое все – это еще то, как поживает Данила и тот труп на станции.
Виктор бодро рассказал ей, что труп никак не поживает, потому что он был всего лишь пьяным видением Данилы. Да и вся ночная погоня, уверял Виктор, была недоразумением.
Мол, это сторож проснулся и подумал, естественно, что на станцию залезли, как выразился Виктор, «чужие воры», вот сторож и погнался за ними.
Ольга, которая проспала в «ниссане» весь поход за спермой в производственный корпус и проснулась, лишь когда троица примчалась от станции осеменения и ввалилась в машину, восприняла его слова без удивления. Разумеется, сказала Ольга, она и сама была уверена, что вся эта история – «пьяная в целом байда и помрачение, в частности, умов». Просто Данила, выпив лишнего, чего‑то испугался и остальных перепугал. Хотя на самом деле Данила, по ее мнению, не похож на айтишника‑ботаника, у которого от спиртного «зависает персональный мозг». Но что ж поделать? С кем не бывает под сильным градусом?
Виктор в ответ заметил, что не считает, что Данила ночью был пьян, Ольга стала настаивать на своей версии, и у них на эту тему вышел спор. Он предложил версию объяснения поведения Данилы, согласно которой тот был просто сильно уставшим. Ольга настаивала на своем, в частности, она заметила, что вряд ли «человек в трезвом, допустим, уме и ясном, предположим, рассудке» мог отправиться в три часа ночи черт знает куда за бычьей спермой.
Виктор про себя приписал затейливость ее изъяснения тяжелому похмелью и прекратил бесполезную дискуссию.
– И ты, кстати, тоже хорош был, – сказала Ольга. – «В нас стреляют, пригнитесь!» Помнишь хоть, сам‑то какую пургу нес? Так гнал на тачке, что чуть не угробил нас всех.
Виктор в ответ рассмеялся и предложил встретиться вечером, чтобы выпить за счастливый конец истории. Но Ольга отказалась. То есть она пришла бы на встречу вместе с Ксенией, но Ксения сегодня не может, у нее срочные дела, ее восстановили на работе, и она поехала снова оформляться «на свою резиновую фабрику», а когда вернется, неизвестно. В общем, лучше будет пересечься как‑нибудь в другой раз, на днях. Взяв с Ольги обещание «не продинамить», вполне довольный главным итогом разговора (тем, что она посчитала случившееся ночью бредом), Виктор распрощался.
Дальше, впрочем, ему пришлось расстроиться, потому что расстроился его план, согласно которому Даниле предстояло вести «ниссан» от автосервиса до дома Ильи. Когда Виктор забрал «тойоту» из ремонта, оказалось, что Данила просто не в состоянии сесть за руль. Виктору, конечно, удалось разбудить его. Но, видя, в какой сонной отупелости и прострации, почти невменяемости, пребывает Данила, Виктор не рискнул доверить ему «ниссан» и оставил «тойоту» рядом с сервисом, чтобы потом подъехать за своей машиной на такси.
Приближаясь на «ниссане» к дому своего приятеля (Данила спал теперь на заднем сиденье), Виктор вдруг засомневался в том, что Илья действительно не заметил отсутствия машины. Что, если Данила прав, подумал Виктор, вдруг Илюха Башмак с перепою уже позвонил в полицию и сообщил о пропаже? Может, как раз сейчас он стоит вместе с вызванным нарядом у своего подъезда и они записывают его показания? «В каком конкретно месте двора стояла машина?» «В какое, говорите, время вы ее здесь оставили?» «Вы уверены, что включили сигнализацию?» «А как получилось, что вы потеряли ключи от машины?» Ну и все такое.
На всякий случай Виктор остановил «ниссан» на улице, метров за двести до поворота в нужный двор. Данила идти с ним к Илье наотрез отказался (насколько можно наотрез отказаться, едва ворочая спросонок языком) и улегся на заднем сиденье поудобнее.
– Ну пошли вместе, Даницыл. Как я ему ключи отдам? – ворчал Виктор, толкая друга в колено. – Надо же запереть тачку.
– Ну и запирай.
– А как ты потом выйдешь, тупица? Сигнализация же сработает.
– Ну дай ты мне поспать чуть‑чуть, господи!
– Ладно, черт с тобой. Я пойду на разведку и пока ему ключи отдавать не буду, а потом уже, если все ОК, подъедем с тобой во двор, и тогда уже тебе придется выползти отсюда. Слышь? Эй, Даницыл, ты понял план?
– Чего?
– Ничего. Дрыхни, я скоро вернусь.
Зайдя в лифтовую кабину, Виктор хотел нажать на кнопку «7», однако вдруг засомневался: может, Илья на восьмом этаже живет? Виктор вспомнил, что в прошлый раз он ошибся этажом, но теперь никак не мог восстановить в памяти, какой этаж в итоге оказался правильным. Его указательный палец то нацеливался на семерку, то на восьмерку, то снова на семерку. «Поеду на восьмой, – наконец решил он. – Если не тот этаж, по лестнице спускаться легче, чем подниматься». Это решение и спасло его от неприятностей.
Когда он вышел из лифта на восьмом и осмотрел номера квартир, то выяснилось, что искомая 31‑я квартира все‑таки расположена не здесь. Лифт тем временем уже ушел. Ждать его Виктор не стал, пройдя мимо мусоропровода по коридору, он вышел на общий балкон и затем – на лестницу. Он быстро сбежал на два пролета вниз, вот и балкон седьмого этажа, три шага по нему – и вот Виктор уже открывает дверь, за которой предбанник и тут же – вторая дверь, ведущая непосредственно к коридорам седьмого этажа. Первая дверь открылась и закрылась за ним бесшумно. И это обстоятельство также помогло избежать неприятностей, потому что, когда Виктор взялся за ручку второй двери и было потянул ее на себя, он услышал доносящийся откуда‑то из коридора негромкий, деловой мужской голос:
– Башмаков Илья Алексеевич здесь проживает? Откройте, управление ФСБ по борьбе с терроризмом.
После паузы раздался звук отпираемого замка, затем послышалась какая‑то возня, стуки, и тот же деловой голос:
– Лицом к стене, пожалуйста, руки за голову.
И тут же второй голос, рявкающий и взвинченный:
– Кто‑то еще в квартире есть? Говори быстро.
Потом, судя по всему, дверь квартиры закрылась, звуки смолкли.
– Counter‑terrorists win, – прокомментировал себе под нос Виктор.
Он тихохонько приоткрыл дверь в коридор, выглянул туда и прислушался. В коридоре было пусто и тихо. Фээсбэшники, стало быть, вломились к Илье. Виктор не знал, что и думать. Его старый кореш Башмак имеет отношение к терроризму? Это же совершенно нереально. Илюха, конечно, редкостный раздолбай, может быть, даже похлеще самого Виктора пофигист, но при чем здесь терроризм? Илья Башмаков, как помнил Виктор, всегда был человеком патологически незлобивым и дружелюбным, стать его врагом в школе было просто невозможно. Нет, Башмак и терроризм несовместимы. И тут только у Виктора зародилось подозрение, что дело, возможно, в автомобиле. В «ниссане», на котором они прошлой ночью уходили от погони. Тот, кто стрелял по ним, разумеется, мог запомнить номера. Они с Данилой обсуждали это, когда подъезжали под утро к своему дому, но тогда они решили, что этот кто‑то, кто гнался за ними и стрелял по «ниссану», скорее всего, какой‑то бандит. Ну или что‑то в этом духе – да и какая разница, главное, что этот кто‑то не имеет отношения к полиции и он явно не из какой‑то госструктуры. Не будет же полицейский стрелять по людям, которые сперли бычью сперму, это же нонсенс. Так рассуждали они с Данилой, обдумывая под утро, можно ли еще ездить на «ниссане». И они отчего‑то с легкостью решили, что вряд ли этот кто‑то будет искать машину – раз уж он упустил добычу сразу, потом уже по следу не пойдет. Так что ничего страшного, можно пока ездить, можно тишком вернуть «ниссан», зайти к Илье и подкинуть ему ключи от машины. И можно даже не говорить Башмаку о возможных проблемах. Меньше знает – ему же легче в любом случае.
Чувство самосохранения подсказывало Виктору, что надо срочно линять. Нет, не бежать, конечно, с вытаращенными глазами вниз по лестнице, а просто вернуться на восьмой этаж, затем спуститься как ни в чем не бывало на лифте и неторопливым шагом, глядя себе под ноги, уйти со двора. Но в то же время Виктору захотелось выяснить, зачем фээсбэшники заявились к Илье. Если Илюху сейчас арестуют и уведут, лихорадочно соображал Виктор, то придется потом мучиться в догадках, из‑за машины фээсбэшники его взяли или Башмак вляпался в какие‑то совсем другие дела, которые их с Данилой (ну и, кстати, Ольги с Ксенией) не касаются. Главное, чтобы не из‑за машины. Потому что если из‑за нее, то получается, что гонялся за ними как бешеный и стрелял по ним тоже фээсбэшник, и тогда ситуация окажется более серьезной, чем они с Данилой себе представляли.
В коридоре не раздавалось ни шороха. Значит, снаружи Илюхиной двери никто не дежурит. Это хорошо. Фээсбэшники вошли в квартиру только что. «По‑любому они там будут не меньше минут пятнадцати», – соображал Виктор.
Пока осмотрят хату, пока будут что‑то спрашивать у Башмака… Если уж пытаться подслушать, то надо идти к двери немедленно.
Он открыл дверь, скользнул в коридор, но снова замер, напряженно прислушиваясь. Сердце колотилось. «Так, дышим!» – мысленно скомандовал сам себе Виктор. Он почти год работал верхолазом в компании, которая занималась установкой кондиционеров, мойкой неоткрывающихся окон на высоких этажах зданий, мелким отделочным ремонтом фасадов домов, а до этого Виктор еще занимался спортивным скалолазанием. И он отлично знал, что главное в опасной ситуации – не перекрыть самому себе кислород. Не сбить дыхание и уж тем более не задерживать его надолго.
Он осторожно направился к двери квартиры № 31, готовый, если понадобится, быстро и без шума ретироваться. Вдох, осторожный шаг, еще шаг, и одновременно выдох, и двигаем дальше вперед, и не забываем про вдох. Вот она, обитая бордовым кожзаменителем дверь. Виктор приложил ухо к щели между дверью и дверной рамой. Внутри раздавался бубнеж, там шел разговор, но разобрать слова было совершенно невозможно. Виктор решил немного подождать.
Помимо каких‑то фраз слышались и стуки, иногда что‑то звенело. Обыск? Наверняка. Что этим дятлам надо от Башмака? Вдруг стали различимы некоторые слова, похоже, беседующие приблизились к прихожей или даже уже оказались в ней. «Не верится как‑то». Это явно был голос первого, деловитого фээсбэшника, того, что вежливо предлагал Илье встать лицом к стене. Дальше – невнятное бормотание. Это, по‑видимому, отвечает Башмак. «Да‑да, – снова деловой голос фээсбэшника, и теперь его слова стали четко слышны, – мы эту версию сразу отработали, вы действительно заявили об угоне. Но, согласитесь, возникает вопрос: где же тогда ваш ключ от машины? И кстати, брелок сигнализации у вас был?» – «Был. Но я же сказал, я выпил вчера, не знаю, куда делся ключ. – Этот голос принадлежал Илье, Виктор узнал его. – Сами же видите, ищем‑ищем – нету нигде. Может, я его мимо кармана положил, а кто‑то подобрал и угнал тачку. Я сильно бухой был». Неожиданно в беседу вклинился другой голос, человек, которому он принадлежал, был, похоже, в ярости: «Башмаков, ты дурак или притворяешься? Мы не ключ ищем у тебя. Говори, куда дел кенозин. Кенозин где, сволочь?» – «Кено… чего? Вы о чем вообще?» – «Так, давайте спокойно, – вновь голос первого фээсбэшника. – Илья Алексеевич, забудьте это слово. Мы знаем, что про секретные материалы вы ничего не знаете. Давайте сейчас поговорим о другом. Поймите, мы вам зла не желаем, мы просто хотим выяснить, не были ли вы за рулем своей машины этой ночью. Или, может, вы накануне передавали кому‑то свою машину? Какому‑то знакомому, может быть?»
Все, что нужно было, Виктор услышал и задерживаться у двери далее не стал.
Менее часа спустя Виктор остановил «ниссан» на зачумленной улочке у ворот какой‑то фабрики. Данила сидел на переднем пассажирском сиденье, сосредоточенный и тихий.
Оба молча вышли из автомобиля. Виктор пошел назад, к багажнику. Он достал оттуда тряпку, разорвал ее надвое и бросил половину Даниле. Потом еще раз склонился над открытым багажником и сказал:
– О! Здесь есть полпузыря водки.
Он разогнулся и показал Даниле бутылку, в которой действительно плескалась прозрачная жидкость.
– Что‑то не помню, чтобы мы ее сюда клали, – сказал он. – Наверно, это заначка Башмака. Надо взять с собой.
– Нет, – ответил Данила и направился к Виктору. – Надо тряпки водкой хорошенько намочить.
– На фига?
– Спирт расщепляет жиры. А отпечатки пальцев – это и есть жиры.
– А, правильно. – Виктор отвинтил крышку и начал обильно смачивать тряпку. – Соображаешь, Даницыл.
Затем свою тряпку смочил и Данила.
– Ну, поехали, – сказал Виктор. – Я все протираю снаружи, а ты – внутри.