Читать онлайн Раффлс, взломщик-любитель (сборник) бесплатно

Посвящается АКД: в качестве комплимента

Мартовские иды[1]

I

Уже было полдвенадцатого, когда я в отчаянии вернулся в Олбани, потому что мне больше ничего не оставалось. Место, где разыгралась моя трагедия, выглядело почти так же, как и когда я уходил. Столы все еще были засыпаны фишками для баккара и уставлены пустыми бокалами и переполненными пепельницами. Окно, открытое, чтобы выпустить дым, теперь впускало туман. Сам Раффлс всего лишь сменил смокинг на один из своих бесчисленных спортивного кроя пиджаков. Тем не менее он приподнял бровь с таким видом, как будто я вытащил его из постели.

– Что-то забыл? – спросил он, увидев меня в дверях.

– Нет, – произнес я, бесцеремонно проталкиваясь мимо него и входя в его квартиру с непостижимой даже для меня самого наглостью.

– Может, тебя привело назад желание отомстить? Потому что, боюсь, в одиночку мне не под силу предоставить тебе сатисфакцию. Мне и самому было жаль, что другие…

Мы стояли лицом к лицу у камина, и я его оборвал.

– Раффлс, – произнес я, – возможно, тебя удивляет мое появление, да еще в столь поздний час. Я тебя почти не знаю. До сегодняшнего вечера я никогда у тебя не бывал. Но я выполнял твои поручения в школе, и ты сказал, что помнишь меня. Конечно, это не оправдание, но, возможно, ты согласишься выслушать меня? Это не займет больше двух минут.

От волнения мне поначалу лишь с большим трудом удавалось выдавливать из себя слова, но выражение его лица ободрило меня, я постепенно осмелел, и, как оказалось, не ошибся.

– Разумеется, дружище, – произнес он, – я уделю тебе столько минут, сколько тебе необходимо. Угощайся и присаживайся.

И он протянул мне свой серебряный портсигар.

– Нет, – ответил я, наконец справившись с волнением, и покачал головой. – Нет, я не буду курить, благодарю, и я не буду присаживаться. И ты не станешь приглашать меня делать ни первое, ни второе, когда услышишь то, с чем я пришел.

– В самом деле? – поинтересовался он, прикуривая свою собственную сигарету и не сводя с меня взгляда ясных голубых глаз. – Откуда ты знаешь?

– Потому что ты, вероятно, покажешь мне на дверь! – с горечью воскликнул я. – И будешь абсолютно прав! Но что толку ходить вокруг да около. Ты же знаешь, что я только что проиграл больше двух сотен?

Он кивнул.

– У меня не было при себе денег.

– Я помню.

– Но у меня была чековая книжка, и каждому из вас я выписал вот за тем письменным столом чек.

– И что же?

– А то, что ни один из них ничего не стоит, Раффлс. Я давно превысил кредитный лимит.

– Наверняка это временная проблема.

– Нет. Мой счет пуст.

– Но кто-то говорил мне, что ты при деньгах. Я слышал, тебе досталось наследство?

– Так и было. Три года назад. Это стало моим проклятьем. И я уже все промотал. Все до последнего пенса. Да, я был болваном. Свет еще не видел такого идиота, как я… Ты услышал недостаточно? Почему ты меня не выгоняешь?

Но он вместо этого с очень серьезным видом мерил комнату шагами.

– Твои родственники не могли бы тебе помочь? – наконец спросил он.

– Слава богу, что у меня нет родственников! – отозвался я. Я был единственным ребенком. Мне досталось все, чем располагала семья. Единственное, что меня утешало, так это то, что родители умерли и никогда об этом не узнают.

Я бросился в кресло и закрыл лицо ладонями. Раффлс продолжал расхаживать по дорогому ковру, который был под стать всей остальной обстановке комнаты. Его мягкие и спокойные шаги были ровными и ритмичными.

– А у тебя ведь был литературный дар, парень, – наконец заговорил он. – Ты, кажется, даже журнал издавал? Перед тем как уйти? Как бы то ни было, я помню, что ты писал за меня стихи, а сейчас всевозможная литература в моде. Любой дурак может на этом заработать себе на жизнь.

Я покачал головой.

– Любой дурак не спишет моих долгов, – ответил я.

– Значит, у тебя где-то есть квартира? – продолжал он.

– Да, на Маунт-стрит.

– Как насчет мебели?

Я громко и невесело рассмеялся.

– Объявления о продаже уже несколько месяцев расклеены на каждом углу.

Это заставило Раффлса замереть с поднятыми бровями. Он уставился на меня суровым взглядом, который удалось выдержать, потому что теперь ему было известно самое худшее. Затем он пожал плечами и снова принялся расхаживать по комнате. За несколько минут ни один из нас не произнес ни слова. Но на его привлекательном неподвижном лице я читал свой приговор. Смертный приговор. И я от глубины души проклял глупость и трусость, заставившие меня прийти к нему. В школе, когда он был капитаном команды, а я состоял у него на побегушках, он был добр ко мне. Только на этом основании я и надеялся теперь на его снисходительность. Потому что я был разорен, а он достаточно богат для того, чтобы все лето играть в крикет, а все остальное время вообще ничего не делать. Я по собственной глупости рассчитывал на его сострадание, его сочувствие, его помощь! Да, в глубине души я действительно на него полагался, несмотря на всю мою внешнюю робость и застенчивость. Так мне и надо! В этих раздувающихся ноздрях, в этом жестком подбородке, в этих холодных голубых глазах, которые смотрели куда угодно, только не на меня, не было ни жалости, ни сочувствия. Я схватил свою шляпу и, шатаясь, поднялся на ноги. Я ушел бы, не произнеся ни слова, но Раффлс встал между мной и дверью.

– Куда ты идешь? – спросил он.

– Это мое дело, – ответил я. – ТЕБЯ я больше не потревожу.

– Тогда как же я смогу тебе помочь?

– Я не просил тебя о помощи.

– В таком случае зачем ты пришел ко мне?

– И в самом деле, зачем? – эхом отозвался я. – Ты позволишь мне пройти?

– Не позволю, пока ты мне не скажешь, куда идешь и что собираешься делать.

– А тебе трудно догадаться?

На несколько долгих секунд мы замерли, глядя друг другу в глаза.

– У тебя хватит духу? – спросил он, нарушив молчание таким презрительным голосом, что у меня даже кровь вскипела.

– Вот увидишь, – заявил я, делая шаг назад и выхватывая пистолет из кармана пальто. – А теперь ты позволишь мне пройти или хочешь, чтобы я сделал это здесь?

Дуло коснулось моего виска, а палец нащупал спусковой крючок. Я так обезумел от волнения и осознания того, что я разорен и обесчещен, что твердо решил свести счеты со своей никчемной жизнью. Я и по сей день удивляюсь, что не сделал этого тотчас же, прямо у него на глазах. Меня охватило подлое ликование от того, что мне удастся покончить с собой в присутствии другого человека на потеху собственному эгоизму. Если бы на лице моего собеседника отразился ужас, то я вполне мог умереть, охваченный дьявольской радостью, ибо уносил с собой испуганное выражение его лица в качестве последнего утешения. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая этот момент. Но мою руку удержало то, что вопреки ожиданиям на его лице отразилось изумление, восхищение и даже какое-то радостное предвкушение. Скверно выругавшись, я вернул револьвер в карман.

– Ты дьявол! – воскликнул я. – Мне кажется, ты хотел, чтобы я это сделал!

– Не совсем, – последовал ответ. Раффлс переменился в лице и слегка покраснел. – Но если честно, то я действительно поверил в то, что ты говоришь серьезно. Еще никогда в жизни я не был так потрясен. Банни, я и не подозревал, что ты сделан из такого теста! Нет, теперь уж я точно тебя не отпущу. И лучше не затевай эту игру снова, потому что во второй раз я не собираюсь просто стоять и любоваться тобой. Мы должны найти выход из создавшегося положения. Я понятия не имел, что ты такой парень! Ну-ка, отдай пистолет мне.

Одну руку он ласково положил мне на плечо, а вторую сунул в карман пальто. Мне пришлось безропотно позволить ему разоружить меня. Это объяснялось не только тем, что Раффлс знал, как в любой момент стать неотразимым. Он достиг в этом искусстве таких высот, что мне его даже сравнить не с кем. Все же моя уступчивость объяснялась чем-то бо́льшим, чем подчинением более сильной личности. Слабая надежда, которая привела меня в Олбани, как по волшебству превратилась в ошеломляющее чувство безопасности. Раффлс все же решил помочь мне! А. Дж. Раффлс будет моим другом! Казалось, мир в одночасье развернулся, заняв мою сторону. И я не только не стал сопротивляться ему, но схватил его за руку и стиснул ее с горячностью, столь же неконтролируемой, как и предшествовавшее ей бешенство.

– Благослови тебя господь! – воскликнул я. – Прости меня за все. Я расскажу тебе правду. Я действительно думал, что ты поможешь мне в моем несчастье, хотя отлично понимал, что у тебя нет передо мной ни малейших обязательств. Все же… ради памяти о школе… ради доброго старого времени… я надеялся, что ты дашь мне еще один шанс. В противном случае я собирался пустить себе пулю в лоб. Впрочем, я все равно это сделаю, если ты передумаешь.

Честно говоря, я опасался, что он уже сожалеет о сказанном, и, не переставая говорить, с тревогой всматривался в его лицо, не вполне доверяя его доброжелательному тону и использованию в обращении ко мне моего старого школьного прозвища. Но когда он снова заговорил, я убедился в своей ошибке.

– Какие скоропалительные умозаключения! Банни, у меня есть свои пороки, но колебания и нерешительность к их числу не относятся. Присаживайся, дружище, и возьми сигарету, чтобы успокоить нервы. Я настаиваю. Виски? Нет, хуже для тебя и быть ничего не может. Вот кофе, который я как раз заваривал, когда ты вошел. А теперь выслушай меня. Ты говоришь о «еще одном шансе». Что ты имеешь в виду? Попытку отыграться в баккара? Вот уж дудки! Ты думаешь, что на этот раз тебе может повезти. Но что, если этого не произойдет? Мы только усугубим ситуацию. Нет уж, дружище, ты и так увяз по самые уши. Ты доверяешься мне или нет? Отлично, тогда тебе незачем влезать в долги еще глубже, а я не пойду в банк со своим чеком. К сожалению, есть и другие люди. Но еще хуже то, Банни, что в настоящий момент я на такой же мели, как и ты!

Наступила моя очередь пристально смотреть на Раффлса.

– Ты? – вскричал я. – Ты на мели? И ты думаешь, что я в это поверю?

– Разве я отказался поверить тебе? – улыбаясь, возразил он. – И разве ты сам не являешь пример того, что если у парня есть жилище и он является членом пары клубов и немного играет в крикет, то у него непременно имеется счет в банке? Повторяю, дружище, в настоящий момент я на такой мели, что хуже некуда. У меня нет ничего, кроме моих мозгов. Только на них вся надежда. Сегодня вечером для меня было так же важно выиграть хоть немного денег, как и для тебя. Мы с тобой в одной лодке, Банни. Так что нам лучше держаться друг друга.

– Держаться друг друга! – Услышав эти слова, я вскочил на ноги. – Ради тебя, Раффлс, я пойду на все, что угодно. Если ты и в самом деле не собираешься меня выдавать. Проси все, что хочешь, и я это сделаю! Мне нечего было терять, когда я сюда шел, и мне по-прежнему нечего терять. Мне все равно, что делать, лишь бы выпутаться из всего этого без огласки.

Я как будто воочию вижу, как он сидит откинувшись на спинку одного из своих роскошных кресел, которыми была обставлена эта комната. Я вижу его расслабленную позу, атлетическую фигуру, бледное, гладковыбритое лицо с выразительными чертами, его вьющиеся черные волосы, цинично изогнутые губы. И я снова ощущаю на себе его чудесный взгляд, холодный и лучистый, как свет звезды, освещающей мой рассудок, озаряющей все тайны моего сердца.

– Хотел бы я знать, насколько всерьез ты это говоришь! – наконец произнес он. – В своем нынешнем настроении ты вполне искренен, но, успокоившись, люди склонны отказываться от своих слов. Впрочем, когда такое звучит, есть надежда. Я припоминаю, что ты и в школе был отчаянным малым. Если не ошибаюсь, ты однажды оказал мне довольно серьезную услугу. Ты помнишь об этом, Банни? Что ж, погоди немного, и, возможно, я тоже смогу тебе помочь. Дай мне подумать.

Он встал, снова закурил и снова начал расхаживать по комнате, но уже более медленно и задумчиво. Ходил он гораздо дольше, чем прежде. Дважды он останавливался у моего кресла, как будто собираясь заговорить, но всякий раз возобновлял свое молчаливое хождение. Один раз он поднял окно, которое незадолго до этого закрыл, и несколько мгновений стоял, глядя в туман, заполняющий улицы Олбани. Тем временем часы на каминной полке пробили час, а затем и половину второго, и за все это время мы не обменялись ни единым словом.

Тем не менее я не просто терпеливо сидел в кресле. За эти полчаса я обрел необъяснимое хладнокровие. Я неосознанно сложил свое бремя на широкие плечи этого чудесного друга, и по мере того как шли минуты, мои мысли блуждали вместе с моим взглядом. Я находился в просторной квадратной комнате с мраморным камином и двустворчатыми дверями. Она обладала мрачноватым старомодным благородством, так присущим Олбани. Она была изящно обставлена, и ее отличало удачное сочетание небрежности и вкуса. Но что поразило меня больше всего, так это отсутствие обычных для жилища крикетиста регалий. Вместо привычных стеллажей с потертыми битами большую часть одной из стен занимал резной дубовый шкаф, все полки которого были завалены всякой всячиной. Вместо экипировки для крикета я видел репродукции таких полотен, как «Любовь и Смерть» и «Блаженная дева»[2] в пыльных рамах. Этот человек мог бы быть неизвестным поэтом, а не первоклассным атлетом. Но его сложной натуре всегда было присуще определенное эстетство. С некоторых из этих самых картин я лично смахивал пыль в его комнате в школе. Именно они навели меня на мысль о еще одной грани его характера… а также о небольшом происшествии, которое он только что упомянул.

Всем известно, насколько атмосфера привилегированной частной английской школы зависит от атмосферы в ее крикетной команде и, в частности, от характера ее капитана. И я никогда не слышал, чтобы кто-либо усомнился в том, что во времена, когда капитаном был А. Дж. Раффлс, эта атмосфера была хорошей и что он всегда поступал благородно, того же требуя от других. Все же в школе шептались, что у него есть обыкновение бродить по городу ночью с накладной бородой и в ярком клетчатом костюме. Но этим слухам никто не верил. Только я точно знал, что это правда. Потому что каждую ночь я втягивал в окно веревку, по которой он выбирался на улицу после того, как все засыпали, а затем не спал, ожидая сигнала снова опускать ее вниз. Впрочем, однажды ночью он повел себя чересчур самоуверенно и оказался на волосок от позорного исключения, будучи в зените своей славы. Невероятная отвага и необычайная выдержка с его стороны в сочетании, вне всякого сомнения, с проявленным мною присутствием духа позволили предотвратить этот несчастливый итог, и на этом мы положим конец воспоминаниям о том неприятном происшествии.

Но я не стану делать вид, что я о нем забыл, в отчаянии сдаваясь на милость этого человека. И когда Раффлс в очередной раз остановился у моего кресла, я задался вопросом, насколько его снисходительность объясняется тем фактом, что он тоже о нем помнит.

– Я размышлял о той ночи, когда нас чуть не застукали, – начал он. – Почему ты вздрогнул?

– Я тоже о ней думал.

Он улыбнулся, как будто прочитав мои мысли.

– Что ж, Банни, ты был тогда правильным парнишкой – не болтливым и не из пугливых. Ты не задавал вопросов и не разносил сплетен. Интересно, каков ты сейчас?

– Я не знаю, – удивленно ответил я. – Я так запутался, что и сам себе не доверяю, не говоря уже о том, чтобы претендовать на доверие других людей. Тем не менее еще ни разу в жизни я не подвел друга. Это я могу сказать с уверенностью. В противном случае я, возможно, и не попал бы в такую переделку, как сегодня.

– Вот именно, – пробормотал Раффлс и кивнул, как будто соглашаясь с каким-то неведомым мне ходом мыслей. – Именно таким я тебя и помню и готов побиться об заклад, что сейчас ты таков же, каким был и десять лет назад. Мы не меняемся, Банни, мы развиваемся. Я полагаю, что ни ты, ни я на самом деле не изменились с тех пор, как ты опускал вниз веревку, по которой я медленно взбирался наверх. Ты ведь готов на все ради друга, верно?

– На все на свете! – с готовностью вскричал я.

– Даже на преступление? – улыбаясь, поинтересовался Раффлс.

Я призадумался, потому что его тон изменился и у меня появилось ощущение, что он меня дразнит. Однако его взгляд оставался все таким же серьезным. Я, со своей стороны, был не склонен к полумерам.

– Да, даже на преступление, – заявил я. – Называй свое преступление, и я с тобой.

Он посмотрел на меня сначала с удивлением, а затем с сомнением, после чего покачал головой и издал характерный для него циничный смешок.

– Ты славный парень, Банни! Настоящий сорвиголова, верно? Только что ты хотел совершить самоубийство – и уже готов идти за мной на любое преступление! Хорошо, что в своем нынешнем состоянии ты обратился за поддержкой к приличному законопослушному гражданину. Тем не менее деньгами необходимо разжиться сегодня ночью, чего бы нам это ни стоило.

– Сегодня ночью, Раффлс?

– Чем скорее, тем лучше. Каждый час после десяти утра риск будет возрастать. Стоит хоть одному из тех чеков попасть в твой банк, и ты будешь обесчещен, а банк лишится репутации. Нет, мы должны раздобыть их этой ночью, чтобы утром первым делом пойти и снова открыть твой счет. И я, кажется, знаю, куда нам следует обратиться.

– В два часа ночи?

– Да.

– Но как… но где… в такое время?

– У моего друга с Бонд-стрит.

– Он должен быть очень близким другом!

– Близким – не то слово. Я имею доступ в его дом и собственный ключ от входной двери.

– Ты станешь будить его среди ночи?

– Если он уже лег.

– И я должен пойти с тобой?

– Да, это абсолютно необходимо.

– Раз должен, значит, должен. Но следует сказать, Раффлс, что мне это не нравится.

– Ты предпочитаешь альтернативу? – усмехнулся мой приятель. – Но нет, черт возьми, это несправедливо! – уже извиняющимся тоном продолжал он. – Я тебя отлично понимаю. Ситуация не из приятных. Но не смогу же я оставить тебя на улице. Перед тем как выйти отсюда, ты выпьешь виски… совсем чуть-чуть. Вон графин, а вот сифон с содовой. А пока ты будешь угощаться, я надену пальто.

Что ж, должен признаться, что я угостился, не особо церемонясь. Несмотря на то что деваться мне было некуда, привлекательности его плану это не добавляло. Впрочем, мой бокал не успел опустеть, как опасений у меня заметно поубавилось. Тем временем в комнату вернулся Раффлс, в наброшенном поверх пиджака пальто и в мягкой фетровой шляпе, небрежно сидящей на его кудрявой голове. Он улыбнулся и покачал головой, когда я протянул ему графин.

– Когда вернемся, – произнес он. – Сделал дело – гуляй смело. Ты видишь, какое сегодня число? – добавил он, отрывая листок с шекспировского календаря, пока я осушал бокал. – Пятнадцатое марта. «Берегись мартовских ид». Эх, Банни, мальчик мой. Ты тоже так будешь говорить, верно?

Он рассмеялся и подбросил угля в камин, прежде чем прикрутить газ, как и подобает рачительному домохозяину. Мы вместе покинули квартиру в тот самый момент, когда часы на каминной полке пробили два часа.

II

Пикадилли походила на канаву, заполненную сырым белым туманом, окаймленную размытыми пятнами уличных фонарей и устеленную тонкой пленкой липкой грязи. Мы были единственными путниками на ее пустынных каменных плитах, благодаря чему удостоились самого пристального взгляда патрульного констебля. Впрочем, узнав моего спутника, он почтительно коснулся пальцами шлема.

– Вот видишь, полиция меня знает, – рассмеялся Раффлс, когда мы разминулись с полисменом. – Бедняги, в такую ночь им приходится быть особенно бдительными! Туман может докучать нам с тобой, Банни, но для криминальных элементов это поистине дар небес, особенно с учетом того, что их сезон уже на излете. Однако же мы пришли… и похоже на то, что этот паршивец все-таки уже улегся спать!

Мы повернули на Бонд-стрит и остановились у правой обочины, не пройдя и нескольких ярдов. Раффлс поднял голову и посмотрел на какие-то окна на противоположной стороне улицы, едва различимые сквозь белесую дымку. Окна были черными, и в них не мерцало ни одного даже самого слабого огонька. Они располагались прямо над ювелирной лавкой, насколько я мог судить по глазку в двери магазина и яркому освещению внутри. Но весь верхний этаж, включая частную входную дверь рядом с магазином, был черным и мрачным, как мартовское небо.

– Лучше отказаться от этой затеи, – предложил я. – Наверняка утром нам хватит времени на все.

– А вот тут ты ошибаешься, – отозвался Раффлс. – У меня есть его ключ. Преподнесем ему сюрприз. Пошли.

Схватив меня за правую руку, он поволок меня через дорогу, отпер дверь ключом и уже в следующее мгновение быстро, но бесшумно затворил ее за нашими спинами. Мы вместе стояли в темноте, прислушиваясь к ритмичным шагам, приближающимся снаружи. Они доносились из тумана, еще когда мы переходили улицу. Теперь, когда они раздавались совсем близко, пальцы моего спутника крепко сжали мое предплечье.

– Возможно, это идет мой приятель, – прошептал он. – Тот еще любитель погулять по ночам. Ни звука, Банни! Мы перепугаем его насмерть. Ах!

Ритмичные шаги удалились, не останавливаясь. Раффлс протяжно выдохнул, и хватка на моей руке постепенно ослабла.

– Но все равно ни звука, – тем же еле слышным шепотом продолжал он. – Мы разозлим его, где бы он ни был! Снимай туфли и следуй за мной.

Вас, возможно, удивит, что я так и поступил, но вы наверняка не знакомы с А. Дж. Раффлсом. Половина его власти заключалась в том, что он был прирожденным лидером, не следовать за которым было просто невозможно. Вы могли бы сомневаться в благоразумности подобного поведения, но вначале все же шли за ним. Поэтому в тот момент, услышав, как он сбрасывает туфли, я сделал то же самое и начал подниматься вслед за ним по лестнице, с опозданием осознав, что просить у незнакомого человека денег, явившись к нему среди ночи, просто дико. Но, судя по всему, их с Раффлсом связывали чрезвычайно тесные дружеские отношения, и мне не оставалось ничего иного, кроме как предположить, что всевозможные розыгрыши для них – это обычное дело.

Мы ощупью пробирались наверх, поднимаясь так медленно, что за время, пока мы достигли площадки второго этажа, у меня накопилось предостаточно наблюдений. Ковровой дорожки на лестнице не было. Пальцы вытянутой правой руки ощупывали лишь сырую стену, а ладонь левой скользила по перилам, явственно ощущая покрывающую их пыль. Меня не покидало ощущение чего-то зловещего, которое охватило меня, едва мы вошли, и с каждой ступенькой лишь усиливалось. Что за затворника нам предстояло испугать в его келье?

Лестница закончилась. Перила уводили налево, а затем еще раз налево. Еще четыре ступеньки, и мы оказались на очередной, на этот раз более длинной, площадке. Внезапно кромешную тьму озарила вспыхнувшая спичка, едва не ослепив меня своим ярким пламенем. Когда мои глаза привыкли к свету, передо мной стоял Раффлс, держа спичку в одной руке и прикрывая ее ладонью другой. Я так и не услышал, когда он ею чиркнул. Под нашими ногами были голые доски, и нас окружали ободранные стены и открытые двери пустых комнат.

– Куда ты меня привел? – воскликнул я. – Этот дом пуст!

– Тсс! Погоди! – прошептал он и направился в одну из пустых комнат. Едва мы переступили порог, как спичка потухла и он зажег другую, снова совершенно беззвучно. Затем он замер, стоя ко мне спиной, и начал возиться с чем-то, чего я не видел. Но когда он отбросил в сторону вторую спичку, ее заменил какой-то иной источник света, и я уловил легкий запах масла. Я шагнул вперед, чтобы заглянуть ему через плечо, но не успел этого сделать, потому что он обернулся и посветил мне в лицо крошечным фонарем.

– Что это? – ахнул я. – Что за грязную шутку ты собираешься сыграть?

– Я ее уже сыграл, – еле слышно усмехнувшись, ответил он.

– Со мной?

– Боюсь, что да, Банни.

– Значит, в доме никого нет?

– Никого, кроме нас.

– Выходит, насчет друга на Бонд-стрит, который может дать нам эти деньги, – это просто пустой треп?

– Не совсем. Мы действительно друзья с Дэнби.

– Дэнби?

– С ювелиром, который держит лавку внизу.

– Что ты хочешь сказать? – прошептал я, дрожа как осиновый лист от осознания того, во что я ввязался. – Нам предстоит получить деньги у этого ювелира?

– Ну, не совсем.

– Что же тогда?

– Их эквивалент из его магазина.

Необходимость в дальнейших вопросах отпала. Я понял все, кроме собственной тупости. Он предоставил мне не меньше дюжины намеков, но я не услышал ни одного. И теперь я стоял посреди этой пустой комнаты, растерянно глядя на него. А он стоял передо мной со своим прикрытым фонарем и смеялся надо мной.

– Грабитель! – ахнул я. – Ты… ты!

– Я сказал, что зарабатываю на жизнь своими мозгами.

– Почему ты сразу не сказал мне, что собираешься сделать? Почему ты не захотел мне довериться? Зачем ты лгал? – воскликнул я, вне себя от возмущения, несмотря на охвативший меня ужас.

– Я хотел сказать тебе, – ответил он. – Я несколько раз чуть было не сказал тебе. Помнишь, как я проверял тебя насчет преступления, хотя ты, наверное, забыл, что ты сам мне заявил. Я так и подумал, что ты это не всерьез, но все же решил проверить тебя. Теперь я вижу, что не ошибался, и я не виню тебя. Я сам во всем виноват. Выбирайся из этого, мой дорогой мальчик, и как можно скорее. Предоставь все мне. Я знаю, что, как бы ты сейчас ни поступил, ты меня не выдашь!

О как же он умен! Как он дьявольски умен! Если бы он решил прибегнуть к угрозам, принуждению, насмешкам, все могло пойти иначе. Но он дал мне полную свободу действий, предлагая оставить его одного в довольно затруднительном положении. Он не собирался меня винить. Он даже не обязывал меня хранить тайну. Он мне доверял. Он знал мои слабости и мои сильные стороны и мастерски играл и на первом, и на втором.

– Не так быстро, – ответил я. – Это я навел тебя на эту идею или ты собирался это сделать в любом случае?

– Не в любом случае, – ответил Раффлс. – Верно то, что ключ у меня довольно давно, но когда я сегодня выиграл, я хотел было выбросить его. Дело в том, что в одиночку эту работу не сделать.

– В таком случае решено. Я с тобой.

– Ты серьезно?

– Да – на сегодня.

– Старина Банни, – прошептал он, на мгновение приблизив фонарь к моему лицу.

В следующую секунду он уже описывал свой план, а я кивал, как если бы мы всегда были взломщиками-сообщниками.

– Я знаю этот магазин, – шептал он, – потому что я в нем кое-что покупал. Эту верхнюю часть я тоже знаю. Вот уже месяц, как ее пытаются сдать, и я получил разрешение на просмотр. Прежде чем воспользоваться ключом, сделал слепок. Чего я не знаю, так это того, как из верхней части попасть в нижнюю. В настоящий момент прохода не существует. Мы можем попытаться проникнуть в магазин отсюда, хотя мне больше нравится вариант с подвалом. Если ты минуту подождешь, я точно скажу тебе, что мы будем делать.

Он поставил фонарь на пол, подкрался к заднему окну и почти бесшумно отворил его. Через секунду он вернулся, качая головой и при этом не забыв столь же тщательно затворить окно за собой.

– Это была наша единственная возможность, – пояснил он, – заднее окно над другим задним окном. Но снаружи так темно, что ничего не видно, а подсвечивать себе фонарем снаружи слишком рискованно. Придется спускаться в подвал. Иди за мной и не забывай – хотя вокруг никого нет, действовать нужно бесшумно. Вот… вот… слушай!

С улицы доносились все те же мерные шаги, которые мы уже слышали и раньше. Кто-то шел тяжело ступая по каменным плитам за стеной дома. Раффлс закрыл створки фонаря, и мы снова замерли, выжидая, пока шаги удалятся.

– Это или полисмен, – прошептал он, – или сторож, которого наняли все эти ювелиры вскладчину. Нам следует опасаться сторожа. Ему платят именно за то, чтобы ловить таких, как мы.

Мы осторожно спустились вниз, стараясь не скрипеть ступеньками, забрали в прихожей свои туфли и продолжили спуск по узкой каменной лестнице, у подножия которой Раффлс снова открыл фонарь и обулся, предложив сделать мне то же самое. Здесь он позволял себе говорить гораздо громче, чем наверху. Теперь мы находились значительно ниже уровня улицы, в маленьком помещении, в каждой стене которого было по двери. Три двери были приотворены, и за ними виднелись пустые подвальные помещения. Но четвертая была заперта на задвижку, отодвинув которую мы оказались на дне глубокого колодца, заполненного туманом. На противоположной стороне этого колодца находилась точно такая же дверь, и Раффлс вплотную поднес к ней фонарь, прикрывая его корпусом. Внезапно раздался короткий и резкий треск, заставивший мое сердце замереть. В следующее мгновение дверь распахнулась настежь и Раффлс шагнул внутрь, фомкой маня меня за собой.

– Дверь номер один, – прошептал он. – Один бог ведает, сколько их еще будет, но мне известно как минимум о двух. Впрочем, нам не придется особо шуметь, да и риск тут, внизу, гораздо меньше.

Мы стояли у подножия в точности такой же узкой каменной лестницы, как та, по которой мы только что спустились. Двор или колодец принадлежал одновременно к жилой части дома и магазину. Впрочем, этот лестничный марш не привел нас в открытое фойе, а уперся в дверь, изготовленную из красного дерева и необыкновенно прочную с виду.

– Так я и думал, – пробормотал Раффлс, подавая мне фонарь и извлекая из кармана связку отмычек, которую ему пришлось вернуть на место после нескольких минут безуспешной возни с замком. – На то, чтобы открыть эту дверь, у нас уйдет час! – вздохнул он.

– И что, к ней невозможно подобрать ключ?

– Нет. Я знаю эти замки. Тратить время на него просто бессмысленно. Его придется вырезать, и это займет час.

На замок у нас ушло сорок семь минут. Точнее, это время ушло у Раффлса. Еще никогда в жизни я не видел такой медленной и тщательной работы. Моя задача заключалась в том, что я просто стоял рядом с затемненным фонарем в одной руке и маленьким пузырьком минерального масла в другой.

Раффлс извлек из кармана хорошенький вышитый чехол, явно предназначенный для бритв, но вместо этого наполненный инструментами его тайного ремесла, включая минеральное масло. Из этого чехла он извлек буравчик, способный просверлить отверстие диаметром в один дюйм, и вставил его в маленький, но очень прочный стальной зажим. Затем он снял пальто и блейзер, аккуратно расстелил их на верхней ступеньке, встал на колени, закатал манжеты рубашки и начал работать буравчиком рядом со скважиной. Но вначале он смазал буравчик маслом, чтобы свести шум к минимуму, и повторял эту операцию перед тем, как приступить к каждому новому отверстию, а порой и прерывал работу ради дополнительной смазки. Чтобы вырезать замок, потребовалось пробурить тридцать два отверстия.

Я обратил внимание на то, что в первое круглое отверстие Раффлс вставил указательный палец. Затем, когда отверстие превратилось во все удлиняющийся овал, он вставил в него все пальцы, кроме большого, и тихо выругался себе под нос.

– Это то, чего я опасался!

– Что?

– Там есть еще одна железная дверь!

– Но как же мы сможем открыть ее? – встревожено спросил я.

– Отмычкой. Но там может оказаться два замка. В этом случае один будет наверху, а второй внизу. Это означает, что нам придется вырезать еще два отверстия, поскольку дверь открывается внутрь. В этом положении она не откроется ни на дюйм даже без замка.

Должен признаться, идея с отмычкой не вызвала у меня оптимизма, поскольку один замок отпираться уже отказался. Если подумать, то собственное разочарование и нетерпение должны были изумить меня. Дело в том, что я взялся за злодейство с таким жаром, даже не отдавая себе в этом отчета. Я был буквально очарован романтикой и опасностью всего происходящего. Мои морально-нравственные убеждения и мой страх оказались парализованы. Я стоял рядом с ним, светил ему и держал свой пузырек с более живым интересом, чем я когда-либо испытывал во время вполне честных занятий. А рядом на коленях стоял А. Дж. Раффлс со всклокоченными черными волосами и уверенной полуулыбкой на сосредоточенном лице, с которой он совершал бросок за броском в матче на первенство графства.

Наконец цепочка отверстий была завершена, замок извлечен из двери и великолепная обнаженная рука по самое плечо погрузилась в образовавшееся отверстие и сквозь прутья железной двери.

– Итак, – прошептал Раффлс, – если тут только один замок, он будет находиться посередине. Радуйся! Вот он! Его всего лишь необходимо открыть отмычкой – и путь наконец-то свободен.

Он извлек руку из двери, выбрал одну из отмычек на своей связке, после чего его рука снова погрузилась в дверь. Прислушиваясь к позвякиванию отмычки, я затаил дыхание, ощущая, как бешено колотится сердце, как тикают в кармане мои часы. Затем – наконец-то! – раздался единственный явственный щелчок. В следующую минуту настежь распахнутая дверь из красного дерева и железная калитка уже зияли позади нас, а Раффлс сидел на конторском столе, вытирая лицо.

Мы находились в пустом просторном вестибюле, расположенном позади магазина, но отделенном от него металлической шторой, один вид которой исполнил меня отчаяния. Впрочем, Раффлса ее наличие, похоже, нисколько не смутило. Повесив пальто и шляпу на какой-то крючок на стене вестибюля, он принялся изучать штору в свете фонаря.

– Это ерунда, – после минутного осмотра сообщил он. – Она нас даже не задержит. Но с другой стороны есть дверь, и вот с ней могут возникнуть затруднения.

– Еще одна дверь! – простонал я. – Но как ты собираешься открыть эту штуковину?

– Просто приложиться к ней фомкой. Слабое место этих железных штор – уязвимость перед рычагом, которым их можно приподнять. Но они поднимаются вверх с шумом, и вот тут, Банни, ты мне и пригодишься. Это то, что я никак не мог бы сделать без тебя. Ты должен будешь находиться наверху и стуком извещать меня, когда на улице никого не будет. Я поднимусь с тобой и все объясню.

Вы, вероятно, можете представить себе, как мало меня привлекала перспектива этого одинокого дежурства. Тем не менее меня вдохновляла сопряженная с ним жизненно важная ответственность. До сих пор я был пассивным зрителем. Теперь мне предстояло вступить в игру. Волнение сделало меня еще более бесчувственным к соображениям совести и безопасности, которые к этому моменту у меня окончательно умерли.

Поэтому я беспрекословно занял свой пост в комнате над магазином. К счастью, окна были оснащены жалюзи, которые к тому же были опущены. Не было ничего проще этой задачи – стоять, всматриваясь в темноту сквозь щели между рейками, и топать ногой два раза, когда кто-то приближался к дому, и один раз, когда все снова затихало. Звуки, доносившиеся до меня снизу, за исключением металлического треска в самом начале, были и в самом деле едва слышными, но они стихали совсем, стоило мне постучать ногой. За тот добрый час, что я провел у окна, передо мной не менее полудюжины раз прошел полисмен, а человек, судя по всему являвшийся сторожем ювелиров, появлялся и того чаще. Как-то сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. Но это случилось лишь единожды. Это произошло, когда сторож наклонился и сквозь глазок заглянул в освещенный магазин. Я ожидал услышать его свист. Я приготовился к виселице или тюрьме! Но человек внизу неукоснительно следовал моим сигналам, и сторож зашагал дальше в блаженном неведении.

Наконец я и сам услышал условленный сигнал и, чиркая спичками, спустился вначале по широкой лестнице, затем по узкой, пересек двор-колодец и поднялся в вестибюль, где меня ожидал Раффлс, при моем появлении протянувший мне руку.

– Отличная работа, мой мальчик! – заявил он. – На тебя по-прежнему можно положиться в трудную минуту, и ты получишь свою награду. Я разжился тысячей фунтов, и все они вот тут, в этом кармане. А вот кое-что еще, что я обнаружил в этом шкафчике, – очень приличный портвейн и сигары, предназначавшиеся для деловых партнеров бедняги Дэнби. Сделай глоток, а затем ты сможешь и закурить. Я также обнаружил туалет, где мы сможем почистить перышки, прежде чем выйти на улицу, потому что я чернее твоих ботинок.

Железная штора уже снова была опущена, но он настоял на том, чтобы ее поднять и показать мне стеклянную дверь по другую ее сторону и результаты своей работы в магазине за ней. Две электрические лампочки горели в нем всю ночь, и в их холодном белом свете я поначалу не мог разглядеть ничего необычного. Передо мной был чистый проход, пустая стеклянная витрина слева и застекленные шкафы с серебром справа. В конце прохода виднелась дверь, в которой тускло чернело отверстие глазка, озарявшего ночную улицу подобно яркой театральной луне. Витрину опустошил не Раффлс. Ее содержимое находилось в сейфе «Чабб», одного взгляда на который ему хватило, чтобы отказаться от попытки его вскрыть. Не стал он брать и серебро, не считая одного портсигара, который он прихватил для меня. Вместо этого он полностью сосредоточился на оконной витрине. Она представляла собой три разных отделения, закрытых на ночь панелями, запертыми на три разных замка. Раффлс снял эти панели на несколько часов раньше, чем это сделал бы владелец лавки, и электрическая лампочка озаряла лист гофрированного железа, голый, как ребра скелета. Все ценности исчезли из этого единственного, невидимого сквозь крошечное окошко в двери места. Все остальное оставалось в точности таким же, каким оставил его вечером ювелир. Не считая нескольких взломанных дверей позади металлической шторы, бутылки вина и коробки сигар, которыми мы позволили себе угоститься, довольно грязного полотенца в туалете, разбросанных горелых спичек и отпечатков пальцев на пыльных перилах, мы не оставили никаких следов своего пребывания.

– Ты спрашивал, давно ли я это задумал? – произнес Раффлс, когда мы уже брели по улице навстречу рассвету, в глазах всего мира представляя парочку приятелей, возвращающихся домой с гулянки. – Нет, Банни, мне это и в голову не приходило, пока где-то с месяц назад я не увидел этот пустующий верхний этаж и не купил несколько безделиц в магазине – просто чтобы присмотреться, что к чему. Кстати, я так за них и не заплатил. Богом клянусь, завтра я это обязательно сделаю. Не правда ли, в этом есть определенная поэтическая справедливость? Одного визита мне хватило, чтобы оценить возможности этого места, но, придя во второй раз, я убедился в том, что без помощника мне не справиться. Поэтому я практически выбросил эту идею из головы, но тут вдруг явился ты, в очень подходящую ночь и в очень подходящем для подобного мероприятия состоянии! Но вот мы и в Олбани, и я надеюсь, что камин еще неокончательно потух, потому что не знаю насчет тебя, Банни, но я продрог, как та сова из стихотворения Китса.

Он был способен думать о Китсе, возвращаясь с ограбления! Он мечтал о тепле камина, как обычный гражданин! Внутри меня распахнулись какие-то шлюзы, и меня окатило ледяным душем осознания того, чем на самом деле являлось наше приключение. Раффлс был грабителем. Я помог ему совершить ограбление, следовательно, я тоже теперь был грабителем. Все же я был способен стоять и греться у его камина, наблюдая за тем, как он опустошает свои карманы. Все это было так прозаично, как будто мы не сделали ничего чудесного или ужасного!

У меня кровь застыла в жилах. Меня затошнило, а голова пошла кругом от мысли о том, что этот злодей был мне глубоко симпатичен. Более того, я им восхищался. Теперь моя симпатия и восхищение превратятся в презрение и отвращение. Я ожидал этой перемены внутри себя. Я жаждал ощутить ее в своем сердце. Но я жаждал и ждал напрасно!

Когда он полностью опустошил карманы, стол засверкал нашей добычей. Десятки колец, браслеты, подвески, эгретки, ожерелья, жемчуг, рубины, аметисты, сапфиры и, конечно же, бриллианты, бриллианты во всех украшениях, переливающиеся вспышками света, дразнящие меня… слепящие меня… Я не верил своим глазам и знал, что запомню этот момент навсегда. Последним из кармана показался не драгоценный камень, но мой собственный револьвер. И это задело меня за живое. Кажется, я что-то сказал и невольно протянул к нему руку. Я как будто воочию вижу сейчас Раффлса – его высоко поднятые брови над ясными голубыми глазами. Я вижу, как он с едва заметной циничной улыбкой вынимает патроны, прежде чем вернуть мне револьвер.

– Ты не поверишь, Банни, – произнес он, – но я впервые взял с собой заряженный пистолет. В целом я считаю, что он добавляет уверенности. Все же, если что-то пойдет не так, может возникнуть очень неприятная ситуация. Можно невольно пустить его в ход, а это уже не игрушки. Хотя я часто задумывался над тем, что чувствует убийца, только что лишивший жизни человека. Наверное, это потрясающие ощущения, разумеется, пока ему не угрожает поимка. Да не смотри на меня с таким убитым видом, дружище. Мне ничего подобного испытывать не приходилось и вряд ли придется.

– Но все это ты уже делал и прежде? – хрипло спросил я.

– Прежде? Мой дорогой Банни, ты меня оскорбляешь! Это что, было похоже на первую попытку? Конечно, я делал это прежде.

– Часто?

– Ну… нет! В любом случае недостаточно часто, чтобы разрушить очарование, и вообще я это делаю только тогда, когда окончательно сажусь на мель. Ты когда-нибудь слышал о бриллиантах Тимблби? В общем, это был последний раз, но они оказались жалкой подделкой. Кроме того, было дело о плавучем доме Дормера – в прошлом году в Хенли. Это тоже было результатом моей деятельности, хотя толку с этого тоже было мало. Я еще ни разу не сорвал по-настоящему крупный куш. Когда мне это удастся, я подведу черту.

Да, я отлично помнил оба дела. Подумать только – именно он был их исполнителем! Это было настолько невероятно и дерзко, что не укладывалось у меня в голове. Но тут мой взгляд упал на стол, сверкающий и мерцающий сотнями огней, и мой скептицизм улетучился.

– Как это все началось? – спросил я, когда любопытство взяло верх над изумлением и восхищение его тайным занятием вплелось в мое восхищение этим человеком.

– Ах, это долгая история, – ответил Раффлс. – Она началась в колониях, где я играл в крикет. Она слишком длинная, так что я не стану ее тебе сейчас рассказывать, но я угодил почти в такой же тупик, как и ты сегодня, и это стало единственным выходом. Я расценивал это только так и не иначе. Но я попробовал кровь и пропал. Зачем мне работать, если я могу красть? Зачем мириться с унылым рутинным существованием, когда меня манила вполне приличная жизнь, к тому же полная романтики, волнения и опасностей? Разумеется, это очень дурно, но не всем же быть моралистами, да и как насчет изначально несправедливого распределения богатства? Кроме того, я же не занимаюсь этим постоянно. Мне уже и самому надоело постоянно цитировать строки Гилберта, но в них заключена глубокая истина. Мне только хотелось знать, понравится ли тебе такая жизнь так же сильно, как мне!

– Понравится ли она мне? – воскликнул я. – Нет, только не мне! Для меня это не жизнь. Одного раза с меня хватило!

– И ты мне больше не поможешь?

– Не проси меня, Раффлс. Бога ради, не проси меня!

– Но ты же сам сказал, что сделаешь для меня все, что угодно! Ты даже предложил назвать преступление! Но я сразу понял, что это несерьезно. Ты не бросил меня сегодня, и, видит Бог, я должен этим удовольствоваться. Полагаю, что я веду себя неблагоразумно и неблагодарно. Необходимо смириться с тем, что дальше я пойду один. Просто, Банни, ты для меня идеальный напарник. То что надо! Ты только вспомни, как мы сегодня все провернули. Без сучка без задоринки! Как видишь, в этом нет и никогда не будет ничего такого уж ужасного. Конечно, пока мы будем работать вместе.

Он стоял передо мной, положив ладони мне на плечи. Он улыбался так, как только он умел улыбаться. Я отвернулся и, опершись обоими локтями о каминную полку, сжал ладонями пылающую голову. В следующее мгновение еще более дружеская ладонь легла мне на спину.

– Ну хорошо, мой мальчик! Ты абсолютно прав, а я полностью ошибаюсь. Я больше никогда не буду просить тебя об этом. Уходи, если хочешь, и приходи около полудня за деньгами. Мы ни о чем не условливались, но, разумеется, я вытащу тебя из этой передряги – особенно после того, как ты меня сегодня поддержал.

Кровь у меня в жилах вскипела, и я резко развернулся к нему.

– Я сделаю это снова, – сквозь зубы процедил я.

Он покачал головой.

– Только не ты, – ответил он, добродушно улыбаясь при виде моего бешеного энтузиазма.

– Нет, сделаю! – выругавшись, снова крикнул я. – Я сделал это однажды. Я сделаю это еще раз. В любом случае я уже перешел на сторону дьявола. Возвращаться слишком поздно, да я этого и не хочу. Ничто не сможет сравниться с этими ощущениями. Когда я тебе понадоблюсь, можешь на меня рассчитывать!

Вот так мы с Раффлсом объединили наши преступные усилия в мартовские иды.

Костюмированная пьеса

Именно в то время в Лондоне только и разговоров было, что об одном человеке, от которого осталось лишь его имя. Рубен Розенталь сделал свое состояние на алмазных копях Южной Африки и приехал домой, чтобы насладиться им в соответствии со своими представлениями. О том, как он приступил к этому занятию, не забудет никто из читателей дешевых вечерних газет, которые взахлеб повествовали о его изначальной бедности и нынешнем мотовстве, разбавляя эти истории любопытными деталями необычайного жилища миллионера на Сент-Джонс-Вуд. Там он держал настоящую свиту из кафров[3], которые буквально являлись его рабами. Оттуда он выезжал, украшенный огромными бриллиантами на сорочке и на пальце в сопровождении боксера-профессионала с ужасающей репутацией. Впрочем, последний ни в коем случае не был самым мерзким элементом среди пестрой публики, окружающей Розенталя. Так утверждала молва, но также этот факт был в достаточной степени установлен полицией, которой как минимум один раз, но пришлось вмешаться в происходящее в этом доме. За упомянутым вмешательством последовали определенные судебные процедуры, с вполне объяснимым жаром и гигантскими заголовками освещенные в ранее упомянутых газетах.

Вот и все, что было известно о Рубене Розентале вплоть до того времени, когда старый Богемский клуб попал в полосу неудач и счел за лучшее организовать большой обед в честь такого богатого представителя ценностей, исповедуемых клубом. Сам я на этом банкете не был, но один из его членов провел туда Раффлса, который той же ночью все мне об этом рассказал.

– Самое необычайное представление из всех, на которых мне только приходилось бывать, – сообщил он мне. – Что касается самого парня… видишь ли, я был готов увидеть что-то абсурдное, но при виде этого типа у меня буквально дух захватило. Начать с того, что у него совершенно потрясающая внешность – больше шести футов росту, грудная клетка что тот бочонок, огромный крючковатый нос и самые рыжие усы и баки, которые только можно себе представить. Он вливал в себя, как пожарная машина, но напился только до того, чтобы произнести совершенно бесценную речь. Я бы и за десять фунтов не отказался от возможности ее услышать и сожалею лишь о том, мой дорогой друг Банни, что там не было тебя.

Я и сам уже начал жалеть себя, потому что никто не назвал бы Раффлса впечатлительным человеком, но я еще никогда не видел его настолько взволнованным. Или он последовал примеру Розенталя? Его появления в моем жилище в полночь лишь для того, чтобы рассказать мне об обеде, на котором он побывал, было достаточно, чтобы у меня зародилось подобное подозрение. Вот только оно шло полностью вразрез с тем, что я знал об А. Дж. Раффлсе.

– Что он сказал? – машинально спросил я, уже догадываясь о существовании более глубинного объяснения этого визита и ломая голову над тем, что бы это могло быть.

– Сказал? – воскликнул Раффлс. – Чего он не сказал! Он хвастал о своем взлете, распинался о своих богатствах, поносил общество за то, что оно принимает его только ради денег и отвергает его из чистой зависти к тому, что он имеет так много. Он с очаровательной небрежностью бросался именами и клялся, что он просто идеальный представитель Старого Света, что бы там ни думали старые богемцы. В доказательство он указал на огромный бриллиант у себя на манишке и мизинец, отягощенный еще одним в точности таким же камнем. Ну кто из наших заплывших жиром принцев способен похвастаться подобной парочкой? Честно говоря, с моей точки зрения, это совершенно изумительные камни с необычным фиолетовым отливом, который наверняка означает кучу денег. Но старый Розенталь божился, что не продал бы эту парочку даже за пятьдесят тысяч фунтов, и желал знать, кто еще разгуливает с двадцатью пятью тысячами фунтов на манишке и еще двадцатью пятью тысячами на мизинце. Такого человека попросту не существует. А если бы и существовал, то не осмелился бы носить подобные сокровища. Но он, Розенталь, смело это делает, и он нам расскажет почему. Никто не успел и глазом моргнуть, как он выхватил огромный револьвер!

– Как, за столом?!

– За столом! Прямо посреди речи! Но это еще были пустяки по сравнению с тем, что он собирался сделать. Он хотел, чтобы мы позволили ему написать свое имя пулями на противоположной стене, чтобы показать нам, почему он не боится разгуливать в этих своих бриллиантах! Этому животному Первису, его боксеру, вышибале, которому он платит, пришлось вмешаться и убедить своего хозяина не делать этого. На несколько мгновений там началась настоящая паника. Один парень громко молился под столом, а официанты бросились врассыпную.

– Что за дикая сцена!

– Достаточно дикая, но я предпочел бы, чтобы они не стали ему мешать. Пусть бы начал палить. Ему так хотелось показать нам, как именно он способен позаботиться о своих фиолетовых бриллиантах. И знаешь, Банни, мне так же сильно хотелось на это посмотреть.

И Раффлс наклонился ко мне со своей ленивой лукавой усмешкой, наконец-то прояснившей для меня скрытый смысл его визита.

– Так значит, ты и сам уже положил глаз на его бриллианты?

Он пожал плечами.

– Я вынужден признать, что это ясно как божий день. Но да, я о них мечтаю! Откровенно говоря, они уже довольно давно не идут у меня из головы. Трудно столько слышать об этом человеке, о его телохранителе и его бриллиантах и не почувствовать, что ты просто обязан попытаться их заполучить. Когда же дело доходит до размахивания револьвером и практически бросания вызова всему миру, эта попытка становится практически неизбежной. Она мне буквально навязана. То, что я стал свидетелем этой сцены, Банни, – это судьба. И кто, как не я, должен принять этот вызов. Мне только жаль, что я не мог встать и объявить честно и откровенно.

– Что ж, – произнес я, – насколько я понимаю, в деньгах мы явно не нуждаемся, но, конечно же, ты можешь на меня рассчитывать.

Возможно, я произнес это без особого энтузиазма. Я честно старался, чтобы это прозвучало иначе. Но не прошло и месяца после нашей вылазки на Бонд-стрит, и мы уж точно могли еще довольно долго позволить себе хорошее поведение. Наши дела шли вполне неплохо. По его совету я нацарапал пару статей. Вдохновленный Раффлсом, я даже накропал рассказ о нашем ограблении. Так что новых приключений я совершенно не жаждал. Я считал, что денег у нас достаточно, и надеялся на то, что Раффлс это тоже понимает. Со своей стороны, я считал лишний риск совершенно неоправданным. Тем не менее я не хотел, чтобы он решил, что я отказываюсь от обязательств, принятых на себя около месяца назад. Но внимание Раффлса привлекло отнюдь не мое явное нежелание ввязываться в новую историю.

– Не нуждаемся, мой дорогой Банни? Неужели писатель пишет только тогда, когда под его дверью сидит волк? Или художник пишет картины лишь ради хлеба насущного? Неужели мы с тобой должны быть ВЫНУЖДЕНЫ совершать преступления подобно Тому из Бау и Дику из Уайтчепела? Мне больно это слышать, мой дорогой друг. И незачем смеяться, потому что это правда. Искусство ради искусства – это отвратительное новомодное выражение, но вынужден признаться, для меня оно наделено особой привлекательностью. В этом случае мои мотивы абсолютно чисты, потому что я сомневаюсь, что нам когда-нибудь удастся реализовать столь приметные камни. Но если я не попытаюсь их украсть – после сегодняшнего вечера, – мне будет стыдно перед самим собой.

В его глазах появились смешинки. Но в них также горела страсть.

– Нам необходимо тщательно выбирать работу, – заметил я.

– Неужели ты думаешь, что я этого не хочу? – воскликнул Раффлс. – Мой дорогой друг, я ограбил бы собор Святого Павла, если бы мог. Но я так же не способен ограбить кассу в магазине, как и украсть корзину яблок у старушки. Даже наше небольшое дельце в прошлом месяце было не вполне приличным, но у нас не было выбора, и я полагаю, что наша стратегия в какой-то степени служит нам оправданием. Нынешнее дело я затеваю скорее ради азарта, чем ради выгоды. Кто осмелится сунуться туда, где охрана начеку и только и ожидает появления грабителя? Возьмем, к примеру, Английский банк. Отличная мишень. Но для этого необходимы полдюжины человек и год подготовки. В то же время Рубен Розенталь – это достаточно высокая цель для нас двоих. Мы знаем, что он вооружен. Мы знаем, как умеет драться Билли Первис. Так что легкой эта задача не будет, смею тебя заверить. Ну и что с того, мой дорогой Банни? Ну и что с того? Надо ставить высокие цели, дорогой мальчик, иначе зачем существуют небеса?

– Я предпочел бы, чтобы наши цели не были настолько высокими, во всяком случае пока, – рассмеявшись, ответил я, невольно заражаясь его энтузиазмом, отчего его план начинал нравиться мне все больше, несмотря на все мои сомнения и опасения.

– Можешь на меня положиться, – последовал ответ. – Я обо всем позабочусь. В конце концов, я полагаю, что почти все трудности будут поверхностными и несерьезными. Эти ребята пьют совершенно безбожно, и это наверняка упростит нашу задачу. Но надо хорошенько подготовиться, поэтому торопиться не стоит. Вполне вероятно, выяснится, что существует дюжина разнообразных способов, чтобы провернуть это дело, и нам придется выбирать. В любом случае это означает необходимость не меньше недели наблюдать за домом. Это также может означать множество других действий, которые потребуют намного больше времени. Но дай мне неделю, и я тебе все подробно расскажу. То есть я хочу сказать, если ты действительно со мной.

– Конечно, я с тобой, – возмущенно ответил я. – Но почему я должен давать тебе неделю? Почему бы нам не начать наблюдать за домом вместе?

– Потому что два глаза увидят то же самое, что и четыре, но занимают меньше места. Без крайней необходимости охотиться в паре нельзя. И не смотри на меня с таким обиженным видом, Банни. У тебя тоже будет много работы, когда наступит время действовать, я тебе обещаю. Не бойся, свою долю веселья ты получишь. И собственный фиолетовый бриллиант в придачу. Если нам повезет.

Впрочем, в целом эта беседа меня почти не воодушевила, и я до сих пор помню депрессию, которая навалилась на меня после ухода Раффлса. Я отчетливо видел безумие затеи, в которую я ввязался. Она была шальной и совершенно бессмысленной. Когда я хладнокровно вспоминал парадоксы, которыми наслаждался Раффлс, и то, как небрежно и лишь отчасти искренне он жонглировал словами, я понимал, что они меня не убеждают. Хотя было очень трудно не попасть под влияние его личности и не поверить ему в тот момент, когда он все это произносил. Я восхищался тем, как отчаянно и бесстрашно он, казалось, готов рисковать своей свободой и даже жизнью, но по здравому размышлению я не находил подобное отношение заразительным. Тем не менее нечего было и думать о том, чтобы идти на попятную. Как раз напротив, мне не нравилась заявленная Раффлсом пауза, и, возможно, мое скрытое недовольство в значительной степени объяснялось именно его возмутительной решимостью обходиться без моей помощи до самого последнего момента.

Особенно раздражало то, что подобное отношение ко мне было для него весьма характерным. Вот уже целый месяц мы были самой успешной парочкой воров во всем Лондоне, и тем не менее наша близость была странным образом неполной. При всей его очаровательной открытости в Раффлсе ощущалась какая-то своенравная сдержанность. Я не мог ее не видеть, и это чрезвычайно раздражало меня. Ему была присуща инстинктивная замкнутость закоренелого преступника. Он окутывал таинственностью даже то, что касалось нас обоих. К примеру, я так и не узнал, как или где он реализовал драгоценности с Бонд-стрит, на доход с которых мы оба до сих пор вели жизнь, внешне ничем не отличающуюся от жизни сотен других молодых людей города. Он тщательно скрывал и это, и многие другие детали, хотя мне казалось, что я заслужил право быть в них посвященным. Я невольно вспоминал, на какую хитрость он пошел, чтобы втянуть меня в мое самое первое преступление, еще не зная, насколько он может мне доверять.

Обижаться на это было бессмысленно, но меня глубоко задевало то, что он не доверяет мне сейчас. Я промолчал, однако легче мне от этого не стало. И особенно остро эта обида ощущалась всю неделю, последовавшую за обедом с участием Розенталя. Когда я встречал Раффлса в клубе, он ничего мне не говорил. Когда я к нему приходил, его не было дома. Или же он просто не открывал мне.

Однажды он сказал, что дело продвигается, но медленно. Обстоятельства оказались гораздо более сложными, чем он ожидал. Но когда я начал задавать вопросы, он отказался на них отвечать. Это вызвало у меня настолько сильное раздражение, что я принял свое собственное решение. Поскольку он не пожелал рассказывать мне о результатах своего наблюдения, я решил затеять собственное расследование. В этот же вечер я отправился к воротам резиденции миллионера.

Дом, который он занимал, показался мне самым большим в районе Сент-Джонс-Вуд. Он расположен на углу двух широких, но малооживленных улиц, и я сомневаюсь, что в радиусе четырех миль найдется более тихое место. Огромный квадратный дом, окруженный садом с лужайками и декоративными кустарниками, также был очень тихим. Светильники были прикручены, и было очевидно, что сам миллионер и его друзья проводят вечер где-то в другом месте. Садовая стена составляла всего несколько футов в высоту. С одной стороны в ней имелась боковая дверь, ведущая в застекленный туннель. Кроме этой двери имелись две полукруглые подъездные дорожки, ведущие к двум запирающимся на засов воротам, которые в настоящий момент были распахнуты настежь. Везде царила такая тишина, что я едва не поддался соблазну войти на территорию особняка и осмотреть ее, ни от кого не таясь. Я уже собирался привести этот план в исполнение, как вдруг услышал чьи-то шаркающие шаги на тротуаре у себя за спиной. Быстро обернувшись, я увидел темное нахмуренное лицо и грязные сжатые кулаки какого-то оборванного бродяги.

– Ты идиот! – прошипел он. – Ты полный идиот!

– Раффлс!

– Вот именно, – свирепо прошептал он, – сообщи об этом всей округе, да погромче!

С этими словами он развернулся и побрел прочь, пожимая плечами и что-то бормоча себе под нос, как будто я отказал ему в подаянии. Несколько мгновений я стоял в полной растерянности, возмущенно глядя ему вслед. Затем я пошел за ним. Он волочил ноги, его колени подкашивались, а голова тряслась. Одним словом, это была походка восьмидесятилетнего старика. Наконец он остановился между двумя фонарными столбами, поджидая меня. Когда я подошел, он прикуривал короткую глиняную трубку, набив ее омерзительным табаком и чиркнув столь же зловонной спичкой, что позволило мне разглядеть тень улыбки.

– Ты должен простить мне мою несдержанность, Банни, но это действительно очень глупо с твоей стороны. Я тут пустил в ход все свои ухищрения: один вечер попрошайничаю, на следующий день прячусь в кустах – одним словом, делаю все от меня зависящее, лишь бы не стоять и не пялиться на этот дом, как это только что сделал ты. Это костюмированное представление, а ты взял и явился в своей обычной одежде. Ты понимаешь, что они начеку день и ночь. Это самый твердый орешек, который мне когда-либо приходилось раскалывать!

– Что ж, – ответил я, – если бы ты все это рассказал мне раньше, я бы не пришел. Но ты не сказал мне ничего.

Раффлс долго смотрел на меня из-под сломанных полей поношенного котелка.

– Ты прав, – после довольно продолжительной паузы произнес он. – Я был слишком скрытен. Для меня это стало второй натурой, особенно когда я готовлюсь к делу. Но в отношении тебя, Банни, этому положен конец. Сейчас я пойду домой, и я хочу, чтобы ты пошел за мной. Но бога ради, держись подальше и не разговаривай больше со мной, пока я сам с тобой не заговорю. А теперь дай мне от тебя оторваться.

И он снова зашагал прочь, бродяга в обносках, сунувший руки с оттопыренными локтями в карманы, одетый в потрепанное пальто с развевающимися полами.

Я дошел, следуя за ним, до Финчли-роуд. Там он сел в омнибус, и я расположился также наверху, позади него, оставив между нами несколько рядов. Впрочем, этого было недостаточно, чтобы избежать зловония его отвратительного табака. Меня поразило то, что он способен до самых мельчайших деталей следовать повадкам избранного образа. Он, который курил единственный сорт сигарет! Именно этот последний и, казалось бы, незначительный штрих окончательно покорил меня, бесследно стерев все остатки негодования. Я в очередной раз восхитился товарищем, способным внезапно ослепить, сверкнув свежей и неожиданной гранью своего характера.

Мы приблизились к Пикадилли, и мне было очень интересно, как он поступит. Не мог же он в таком виде явиться в Олбани. Но нет, он пересел в другой омнибус, идущий на Слоун-стрит, и я снова расположился за ним. На Слоун-стрит мы снова пересели и в конце концов очутились на Кингс-роуд. К этому времени мне уже не терпелось узнать, куда же мы все-таки едем, но в неведении я оставался недолго. Раффлс вышел. Я последовал за ним. Он перешел через дорогу и исчез, свернув в темный переулок. Я поспешил за ним и едва успел заметить взметнувшиеся полы пальто в тот самый момент, когда он уже снова скрывался в еще более темном, вымощенном каменными плитами закоулке справа. Он опять держался и шел как молодой мужчина. Каким-то неуловимым образом он теперь выглядел более респектабельно. Но кроме меня, его никто не видел, потому что закоулок был абсолютно пустынным и нас окружала кромешная тьма. Дойдя до конца ряда домов, он отпер входную дверь одного из них и шагнул в еще более темную прихожую за ней.

Я инстинктивно отпрянул и услышал, как он усмехнулся. Видеть друг друга мы уже не могли.

– Все нормально, Банни! На этот раз никаких проделок. Это студии, мой друг, и я на совершенно законных основаниях снимаю одну из них.

И в самом деле, спустя минуту мы уже находились в просторной комнате с застекленным потолком, мольбертами, платяным шкафом, подиумом и всеми остальными атрибутами профессии художника, за исключением признаков собственно работы. Первым, что я заметил, когда Раффлс зажег газ, были блики на шелковой шляпе, висевшей на крючке рядом со всей остальной его обычной одеждой.

– Высматриваешь произведения искусства? – продолжал Раффлс, закуривая сигарету и начиная стаскивать с себя лохмотья. – Боюсь, что ты их тут не найдешь, но зато тут есть холст, к которому я все время намереваюсь приступить. Я всем тут рассказываю, что повсюду ищу свою идеальную модель. Дважды в неделю лендлорд отапливает студию по моему требованию, а я заглядываю сюда, чтобы оставить свежую газету и аромат Салливана. Какие же они чудесные после этого мусора! Я исправно вношу арендную плату и являюсь хорошим во всех отношениях жильцом. И это очень полезное маленькое пристанище, которое в любую секунду может оказаться жизненно необходимым. Тем временем сюда входит оборванец, а выходит щеголь, и никто не обращает ни малейшего внимания ни на одного из них. Вполне вероятно, что в это время ночи во всем здании вообще нет никого, кроме нас с тобой.

– Ты никогда не говорил мне, что любишь маскироваться, – заметил я, наблюдая за тем, как он отмывает лицо и руки от грязи.

– Да, Банни, все это время я обращался с тобой очень скверно. Не было ни единой причины не показать тебе это место еще месяц назад. С другой стороны, не было никакого смысла это делать, и мне нетрудно представить себе обстоятельства, при которых для нас обоих было бы лучше, если бы ты совершенно искренне находился в полном неведении относительно моего местонахождения. В случае необходимости у меня есть место, где я могу переждать, и, конечно же, на Кингс-роуд меня зовут не Раффлс. Так что, как видишь, чем меньше знаешь, тем лучше спишь.

– А пока что ты используешь это место в качестве гримерки?

– Это мой личный павильон, – ответил Раффлс. – Что касается грима, то в некоторых случаях он является решающим фактором успеха. Кроме того, всегда приятно осознавать, что даже в самом худшем случае тебя будут судить под вымышленным именем. Кроме того, без него невозможно иметь дело со скупщиками. Все свои сделки я проворачиваю на языке улицы и в соответствующем одеянии. Если бы не эта предосторожность, я никогда не расплатился бы с шантажистами. Вот в этом шкафу полно всякой одежды. Женщине, которая убирает комнату, я говорю, что это для моих моделей, когда я их найду. Кстати, я очень надеюсь, что у меня найдется что-нибудь подходящее для тебя, потому что завтра вечером тебе тоже понадобится наряд.

– Завтра вечером? – воскликнул я. – Почему? Что ты собираешься делать?

– То самое, – ответил Раффлс. – Я собирался написать тебе сегодня, едва вернувшись к себе, и попросить тебя заглянуть ко мне завтра днем. После этого я намеревался изложить тебе план кампании и тут же бросить тебя в бой. Неуверенных в себе игроков необходимо пускать в дело первыми. Ожидание выбивает их из колеи. Это еще одна из причин моей скрытности. Ты должен попытаться простить меня. У меня не шло из головы то, как великолепно ты держался во время нашей прошлой вылазки, когда у тебя совершенно не было времени на раздумья и волнение. Все, чего я хочу, – это чтобы завтра вечером ты был таким же хладнокровным и толковым, как и тогда. Хотя, богом клянусь, нынешнее дело невозможно даже сравнивать с предыдущим.

– Я так и думал.

– Ты был прав. Я в этом убедился. Имей в виду, я не говорю, что это дело сложнее во всех отношениях. Внутрь мы, скорее всего, попадем без малейших затруднений. Проблематичнее будет оттуда выбираться. Хуже дома я еще не видел! – в порыве благородного негодования внезапно воскликнул Раффлс. – Уверяю тебя, Банни, в понедельник я всю ночь провел в соседских кустах, наблюдая за домом через забор. Ты не поверишь, но кто-то не ложился до самого утра. Я не говорю о кафрах. Эти бедняги, наверное, вообще никогда не спят. Нет, я говорю о самом Розентале и этом мордастом животном Первисе. Они вернулись домой около полуночи и пили без остановки, пока не рассвело и мне не пришлось уносить ноги. Но даже тогда они все еще были в состоянии скандалить. Кстати, они едва не подрались в саду в нескольких ярдах от меня, и я услышал кое-что, что может нам пригодиться, заставив Розенталя промахнуться в самый решающий момент. Ты знаешь, что такое НСБ?

– Незаконная скупка бриллиантов?

– Именно. Что ж, похоже, на то, что именно этим и занимался Розенталь. Должно быть, он с перепоя проговорился об этом Первису. Как бы то ни было, я услышал, как Первис его дразнит и даже угрожает разоблачением в Кейптауне. Это навело меня на мысль, что наших друзей связывает не только дружба, но и вражда. Однако вернемся к завтрашнему вечеру. В моем плане нет ничего особенного. Я просто собираюсь проникнуть туда, воспользовавшись отсутствием наших ребят, и залечь в ожидании их возвращения. Возможно, у нас получится подмешать в виски снотворное. Хотя это не совсем честно, зато многое бы упростило. Все же не стоит забывать о револьвере Розенталя. Мы же не хотим, чтобы он написал свое имя на НАС. Хотя с учетом всех этих кафров ставлю десять к одному на виски. И сто к одному против нас, если мы начнем его искать. Стычка с этими язычниками в самом лучшем случае расстроит все наши планы. А кроме того, есть еще дамы…

– О черт, этого еще не хватало!

– Да. Дамы с голосами, способными воскресить мертвого. Я боюсь, я очень боюсь их крика. Для нас это будет конец. Au contraire, если нам удастся незаметно прокрасться в дом и спрятаться, полдела будет сделано. Если Розенталь ляжет спать пьяным, каждый из нас получит по фиолетовому бриллианту. Если он всю ночь просидит трезвым, вместо бриллиантов мы рискуем получить по пуле. Но будем надеяться на лучшее, Банни, и на то, что вся эта стрельба не будет в одну сторону. Однако один бог ведает, что нас там ждет.

На этом мы и расстались, пожав друг другу руку на Пикадилли, и гораздо раньше, чем мне того хотелось бы. Раффлс не стал приглашать меня к себе в тот вечер. Он сказал, что взял за правило ложиться спать пораньше перед крикетом и… другими играми. Последние обращенные ко мне слова были посвящены тому же самому:

– Имей в виду, Банни, ты можешь выпить, но совсем чуть-чуть… если только ты ценишь свою жизнь… и мою тоже!

Я помню свое абсолютное повиновение и бесконечную бессонную ночь, которую я после этого провел, а также крыши домов напротив на фоне серо-голубого лондонского рассвета. Увижу ли я следующий рассвет, спрашивал я и клял себя на чем свет стоит за ту небольшую вылазку, которую мне взбрело в голову совершить.

Между восемью и девятью вечера мы наконец заняли позицию в саду, примыкающем к территории вокруг особняка Рубена Розенталя. Сам дом пустовал благодаря поселившемуся тут ужасающему распутнику, который разогнал всех соседей, тем самым значительно облегчив нашу задачу. Зная, что с этой стороны нам ничего не грозит, мы могли наблюдать за интересующим нас домом под прикрытием разделяющей оба участка стены и дополнительной защитой кустарников с обеих сторон. Подобное укрытие позволило нам целый час стоять всматриваясь в освещенные эркерные окна, за шторами которых то и дело мелькали смутные тени, и прислушиваясь к хлопанью пробок, звону бокалов и все нарастающему крещендо голосов изнутри. Похоже, удача от нас отвернулась, ибо обладатель фиолетовых бриллиантов обедал дома и, кажется, никуда не торопился. Я был уверен, что он устроил званый обед. Раффлс считал иначе. В конце концов прав оказался он. С подъездной дорожки до нас донесся скрип колес, и у лестницы остановился запряженный парой экипаж. В доме раздался топот, громкие голоса стихли, чтобы с новой силой зазвучать на крыльце.

Позвольте мне подробно описать нашу позицию. Мы находились за стеной сбоку от дома, но всего в нескольких футах от окон столовой. Справа от нас один угол здания по диагонали разрезал лужайку на две части. Слева второй угол едва позволял разглядеть выступ крыльца и ожидающий экипаж. Мы увидели Розенталя, хотя прежде него самого наше внимание привлекло сверкание его бриллиантов. Затем из дома вышел боксер и, наконец, дама с волосами, похожими на мочалку. Исход завершила еще одна дама, и теперь вся компания была в сборе.

Раффлс взволнованно улыбнулся и присел, увлекая меня за собой.

– Дамы уезжают с ними, – прошептал он. – Вот здорово!

– Это супер!

– В «Гардению»! – взревел миллионер.

– А вот это лучше всего, – произнес Раффлс и выпрямился, услышав, как хрустит гравий под копытами и колесами, и глядя вслед экипажу, который выехал за ворота и стремительно скрылся за поворотом.

– Что дальше? – прошептал я, дрожа от волнения.

– Слуги будут убирать со стола. – Да, вот и их тени. Окна гостиной выходят на лужайку. Банни, это психологический момент. Где маска?

Я извлек маску, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках и бесконечно благодаря Раффлса, который не мог этого не заметить, но промолчал. Его собственные руки, которыми он натянул маску на меня, а затем и на себя, были прохладными и уверенными.

– Бог ты мой, – жизнерадостно прошептал он, – ты выглядишь самым закоренелым бандитом из всех, кого я только видел! Одни эти маски способны уложить негра, случись нам столкнуться с одним из них. Как хорошо, что я не забыл предупредить тебя, чтобы ты не брился. При самом худшем обороте событий ты сойдешь за Уайтчепела, если только не забудешь изъясняться соответствующим образом. Если ты в себе не уверен, лучше дуйся, как индюк, и оставь обмен мнениями мне. Но, о звезды, пусть в этом не будет необходимости. Итак, ты готов?

– Вполне.

– Кляп не забыл?

– Нет.

– А пушку?

– Нет.

– Тогда иди за мной.

В мгновение ока мы преодолели забор и оказались на лужайке за домом. Луны не было. Даже звезды решили нам помочь, скрывшись за облаками. Вслед за своим вожаком я подобрался к французским окнам, ведущим на небольшую веранду. Раффлс толкнул раму, и они поддались.

– Снова удача, – прошептал он. – Вот это ВЕЗЕНИЕ! Теперь нам нужен свет.

И свет вспыхнул!

Не менее двух десятков электрических лампочек долю секунды тлели красноватым свечением, а затем устремили безжалостные белые лучи прямо в наши ослепшие глаза. Когда к нам вернулось зрение, на нас были нацелены дула четырех револьверов, между двумя из которых тряслась с головы до ног от беззвучного смеха колоссальная фигура Рубена Розенталя.

– Добрый вечер, мальчики, – икнул он. – Рад, что мы наконец-то встретились. Эй ты, слева, только шевельни ногой или пальцем, и тебе конец. Да, ты, ты, бандит! – взревел он, глядя на Раффлса. – Я тебя знаю. Я тебя ждал. Я НАБЛЮДАЛ за тобой всю неделю! Ты воображал себя умником, верно? То попрошайничал, то прятался, а потом явился под видом одного из старых приятелей из Кимберли, которые почему-то никогда не приходят, когда я дома. Но ты оставлял каждый день одни и те же следы, мошенник! Да, каждый день и каждую ночь одни и те же следы вокруг моего дома.

– Ну ладно, начальник, – протянул Раффлс, – не надо так волноваться. Настоящий фараон, ни дать ни взять. Нам плевать, как ты нас вычислил. Только палить по нам не надо, потому что мы без пушек.

– Да ты грамотный, как я посмотрю, – пробормотал Розенталь, нащупывая спусковые крючки. – Только на этот раз ты нарвался на такого же грамотного.

– Ах да, мы в курсе. Вор кричит – держите вора, и все такое, ага.

Я оторвал взгляд от круглых черных дул, от проклятых бриллиантов, заманивших нас в эту ловушку, от крупного одутловатого лица перекормленного боксера и пылающих щек и крючковатого носа самого Розенталя. Я смотрел мимо всего этого на дверной проем, заполненный дрожащим шелком и бархатом, черными лицами со сверкающими белками, шерстяными макушками. Но внезапно воцарившееся молчание заставило меня снова обратить внимание на миллионера. И только его нос сохранил прежний цвет.

– Что ты хочешь сказать? – хрипло прошептал он. – Выкладывай, или, клянусь всеми святыми, я проделаю в тебе дырку.

– Сколько дашь? – хладнокровно протянул Раффлс.

– Что?

– Сколько стоит эта информация, старина НСБ?

– А это еще откуда ты взял? – поинтересовался Розенталь, клокоча тем местом своей толстой шеи, которое предназначается для веселья.

– И ты еще спрашиваешь, – ответствовал Раффлс. – Да там, откуда я родом, об этом каждая собака знает.

– Кто мог разнести эти сплетни?

– А мне откуда знать? – ответил Раффлс. – Спроси джентльмена слева от себя. Может, он знает.

Джентльмен слева побагровел, услышав это. Никогда еще шапка на воре не полыхала таким ярким огнем. Он на мгновение выпучил свои маленькие глазки, похожие на изюминки на куске жира, который напоминало его лицо. В следующую секунду он, подчиняясь инстинкту профессионала, спрятал пистолеты и бросился на нас с кулаками.

– Прочь с линии прицела, прочь с линии прицела! – отчаянно заорал Розенталь.

Слишком поздно. Не успело массивное тело боксера заслонить от него Раффлса, как мой друг одним прыжком оказался за пределами веранды. Поскольку я стоял совершенно неподвижно и ничего не делал, меня весьма профессионально уложили на пол.

Я оставался без сознания не больше нескольких секунд. Когда я пришел в себя, в саду был большой переполох, но гостиная была предоставлена в мое полное распоряжение. Я сел. Снаружи бегали Розенталь и Первис, проклиная кафров и осыпая упреками друг друга.

– Говорю тебе, вон за ТОЙ стеной!

– А я тебе говорю, что это была ЭТА стена. Ты что, не можешь позвать полицию?

– К черту полицию! Хватит с меня этой замечательной полиции!

– Тогда давай лучше вернемся и позаботимся о втором мерзавце.

– О, позаботься о своей шкуре. Я тебе это очень советую. Эй, Джала, черная свинья, если я увижу, что ты отлыниваешь от работы…

Я так и не дослушал угрозу. Я уже полз на четвереньках к двери, и передо мной болтался мой собственный револьвер, кольцо которого я сжимал в зубах.

На секунду мне показалось, что в прихожей тоже никого нет. То, что я ошибался, я понял, наткнувшись на кафра, тоже стоявшего на четвереньках. Мне его стало жаль, и я не смог его ударить. Вместо этого я самым жутким образом припугнул его своим револьвером и помчался по лестнице наверх, оставив его стучать белыми зубами в черной голове. Почему я отправился наверх столь решительно, как будто иного выхода у меня не было, я объяснить не могу. Но сад и весь первый этаж, казалось, кишели людьми, и все остальные варианты могли оказаться еще хуже.

Я свернул в первую же комнату, оказавшуюся на моем пути. Это была спальня – пустая, хотя и освещенная. Я никогда не забуду, как я испугался, переступив порог и увидев перед собой жуткого злодея – себя, отразившегося в высоком трюмо! Вооруженный, в маске и лохмотьях, я и в самом деле был отличным кандидатом на пулю или петлю, и я даже успел с этим смириться. Тем не менее я спрятался в платяном шкафу позади трюмо и замер там, дрожа и проклиная свою судьбу, свою глупость, а больше всего – Раффлса. Да, Раффлса прежде всего. Его я поносил, думаю, не менее получаса. Затем дверца шкафа резко распахнулась, и преследователи, которые совершенно беззвучно вошли в спальню, поволокли вниз своего жалкого пленника – меня.

Внизу меня ожидала очередная безобразная сцена. К месту происшествия явились дамы. При виде отчаянного головореза они хором завизжали. Должен признаться, я предоставил им для этого абсолютно все основания, хотя маску с меня уже сорвали и она не закрывала ничего, кроме моего левого уха. Розенталь ответил на их верещание ревом, потребовав тишины. Дама с мочалкой на голове пронзительно выбранилась в ответ, и вся комната превратилась в неописуемое вавилонское столпотворение. Помнится, я спрашивал себя только о том, когда же появится полиция. Первис и дамы требовали безотлагательно вызвать стражей порядка и сдать меня им. Розенталь и слышать об этом ничего не хотел. Он клялся, что пристрелит любого – будь то мужчина или женщина, – кто покинет его поле зрения. Он был по горло сыт полицией. Он не собирался позволять ей совать нос не в свое дело и лишать его удовольствия. Он собирался поступить со мной на свое личное усмотрение. С этими словами он вырвал меня из всех остальных рук, швырнул меня в сторону двери и выпустил пулю, пробившую дерево в дюйме от моего уха.

– Ты пьяный болван! Это будет убийство! – заорал Первис, уже во второй раз закрывая меня от револьвера Розенталя.

– А мне какое дело? Он вооружен, разве не так? Я застрелил его, обороняясь. Это послужит предостережением всем остальным. Отойди в сторону! Или ты тоже хочешь получить пулю?

– Ты пьян, – ответил Первис, продолжая стоять между нами. – С тех пор как мы вернулись, ты опрокинул уже большой стакан, и он ударил тебе в голову. Возьми себя в руки, старик. Не стоит делать то, о чем придется пожалеть.

– Тогда я не буду стрелять в него. Я буду стрелять вокруг этого мошенника. Ты совершенно прав, приятель. Я не буду его убивать. Это было бы большой ошибкой. Вокруг… и вокруг. Вот, смотри, вот так!

Из-за плеча Первиса высунулась его веснушчатая лапа, после чего я увидел алую вспышку и услышал визг женщин. Разумеется, после грохота выстрела. Мне в волосы вонзились несколько щепок.

В следующую секунду боксер его обезоружил, и я спасся от огня, но только для того, чтобы угодить в полымя. Среди нас уже находился полицейский. Он вошел в открытые на веранду двери гостиной. Это был молчаливый, но деловитый офицер, который не стал тратить слов попусту. В мгновение ока он защелкнул наручники на моих запястьях, одновременно слушая пояснения боксера и брань, которой в бессильной злобе осыпал полицию и его представителя хозяин дома. Это они так охраняют покой граждан и их имущество, являясь, когда уже все позади, после того как всех обитателей дома могли перестрелять во сне? Офицер соизволил обратить на него внимание, только уже выводя меня из дома.

– Нам все известно о ВАС, сэр, – презрительно обронил он и отказался принять предложенный Первисом соверен. – Мы с вами еще увидимся на Мэрилебон-роуд, сэр.

– Мне поехать прямо сейчас?

– Как пожелаете, сэр. Лично мне кажется, что другой джентльмен больше нуждается в вашем присутствии, и я не думаю, что этот молодой человек создаст мне проблемы.

– О, я вам полностью повинуюсь, – вставил я.

И я ушел.

Мы шли в молчании не меньше сотни ярдов. Уже, должно быть, наступила полночь. Мы не встретили ни души. Наконец я прошептал:

– Как, скажи бога ради, тебе это удалось?

– Чистое везение, – отозвался Раффлс. – Мне удалось сбежать благодаря тому, что я исследовал в этих стенах каждый кирпичик. Вторая удача заключалась в том, что в Челси у меня имелся вот этот наряд. Шлем – это часть моей коллекции еще со времен Оксфорда. Отправим его вот за эту стену. Мундир и ремень тоже лучше снять, пока мы не встретили настоящего полисмена. Я сшил его однажды для карнавального бала – по официальной версии. Я всегда думал, что он может понадобиться мне во второй раз. Моей главной проблемой сегодня ночью был наемный экипаж, который меня сюда доставил. Мне было необходимо отделаться от него под благовидным предлогом. Я отправил его в Скотленд-Ярд с пятью шиллингами и сообщение специально для доброго старого Маккензи. Примерно через полчаса у двери Розенталя будет весь сыскной отдел. Разумеется, я сделал ставку на ненависть нашего друга к полиции и очередное везение. Если бы ты улизнул, что ж, отлично. Если же нет… мне казалось, что он из тех, кто предпочитает как можно дольше поиграть со своей добычей. Да, Банни, костюмов оказалось неожиданно много, и наша пьеса закончилась довольно бесславно. Но богом клянусь, нам необыкновенно повезло, что она закончилась бескровно.

Джентльмены и игроки

Уж не знаю, был ли старина Раффлс неподражаемым преступником, но я готов поклясться, что игроком в крикет он был уникальным. Опасный отражающий, блестящий полевой игрок и, возможно, лучший подающий десятилетия, он тем не менее крайне мало интересовался игрой как таковой. Он никогда не показывался в «Лордсе»[4] без своей сумки с крикетными принадлежностями и не проявлял ни малейшего интереса к результатам матчей, в которых не участвовал сам. Однако это не было простым презрительным самодовольством. Он утверждал, что утратил всякий вкус к игре, и продолжал выходить на поле лишь из самых низменных соображений.

– Крикет, – говаривал Раффлс, – как и любой другой вид спорта, хорош лишь до тех пор, пока ты не найдешь что-нибудь получше. Существует множество куда более захватывающих вещей, Банни, и, когда ты невольно сравниваешь их, тебе становится скучно. Что за радость во взятии калитки противника[5], если тебе нужно его столовое серебро? И все же игровая практика позволяет оставаться пронырливым, а привычка высматривать слабые места – это как раз то, что нужно. Да, между этим определенно есть связь. Но я все равно бросил бы крикет хоть завтра, Банни, если бы он не был столь замечательным прикрытием для человека моих склонностей.

– Как так? – удивлялся я. – Я бы сказал, что это привлекает к тебе внимание публики. Небезопасно и неблагоразумно.

– Мой дорогой Банни, именно в этом-то и кроется твоя ошибка. Чтобы твои преступления оставались безнаказанными, ты просто ОБЯЗАН иметь параллельную, респектабельную профессию. И чем публичнее она, тем лучше. Это же очевидно. Мистер Пис[6], светлая ему память, избегал подозрений благодаря заработанной им репутации скрипача и дрессировщика животных. И я глубоко убежден, что Джек Потрошитель был весьма известным и публичным человеком, чьи речи, вполне вероятно, оказывались на страницах тех же самых газет, в которых сообщалось о его зверствах. Стань известным в каком-нибудь деле, и тебя никогда не заподозрят в том, что ты можешь заниматься чем-либо еще с той же ловкостью. Именно поэтому я и хочу, чтобы ты поднаторел в журналистике, мой мальчик, чтобы ты как можно больше писал. Это единственная причина, по которой я до сих пор не пустил свои биты на дрова для камина.

И тем не менее, когда он выходил на поле, нельзя было представить более искусного и преданного своей команде игрока. Я до сих пор помню, как он перед первым матчем сезона пришел на стадион с кошельком, полным соверенов, и стал класть их на столбцы вместо бейлов[7]. Воистину, это было незабываемое зрелище – видеть профессионалов, швыряющих мячи, будто демоны, из жажды наживы, ведь каждый раз, когда мяч попадал по столбцу, монета отправлялась к метнувшему его игроку, а ее место тут же занимала новая. Один из них, разнеся мячом всю калитку, умудрился выбить сразу 3 очка. Эта тренировка обошлась Раффлсу то ли в восемь, то ли в девять соверенов, однако лучшей игровой практики нельзя было и вообразить, поэтому, выйдя на следующий день на поле, он заработал 57 очков.

Сопровождать его на все его матчи, наблюдать за каждым мячом, который он бросал, отбивал или ловил, просто болтать с ним, сидя в павильоне, когда на поле выходили другие игроки, – все это было для меня удовольствием. Быть может, вы видели нас там, сидящих рядом друг с другом на протяжении большей части первой серии подач «Джентльменов» в победном матче против «Игроков»[8] во второй понедельник июля. Нас было видно, но не слышно, поскольку у Раффлса в тот день игра не ладилась и он был непривычно сердитым для игрока, который так мало интересуется игрой. И если со мной он вел себя просто молчаливо, то с членами команды, интересовавшимися, как такое могло произойти, или желавшими посочувствовать его невезению, Раффлс был откровенно груб. Он сидел надвинув на глаза соломенную шляпу и сжав сигарету губами, недовольно кривившимися при каждой подаче. Потому я был очень удивлен, когда между нами втиснулся какой-то молодой, щегольского вида парень, не вызвав подобной наглостью у Раффлса и тени недовольства. Я не знал паренька, а Раффлс нас друг другу не представил, однако из их разговора сразу стало очевидно, что они хорошо знакомы, и это, наряду с фамильярными манерами парнишки, меня озадачило. Предела же мое удивление достигло тогда, когда парень проинформировал Раффлса, что его отец хочет с ним увидеться, и тот немедленно согласился удовлетворить это желание.

– Он в дамском павильоне. Идешь?

– С удовольствием, – ответил Раффлс. – Придержи для меня местечко, Банни.

И они ушли.

– Молодой Кроули, – послышалось сзади, – выступал в основном составе за «Хэрроу»[9] в прошлом году.

– Я помню его. Самый мерзкий тип в команде.

– Но искусный игрок в крикет. Ждал до двадцати, чтобы получить цвета. Креатура губернатора. Порода, что и говорить. И притом превосходнейшая, сэр! Воистину превосходнейшая!

Мне стало скучно. Я пришел только для того, чтобы увидеть игру Раффлса, и вскоре уже с нетерпением ждал его возвращения. Наконец я заметил, как он машет мне из-за ограждения справа.

– Хочу представить тебя старому Амерстету, – прошептал он, когда я к нему присоединился. – В следующем месяце они всю неделю будут играть в крикет в честь совершеннолетия этого паренька, Кроули, и нам с тобой обоим нужно будет выйти на поле.

– Обоим! – отозвался я. – Но я не умею играть в крикет!

– Тихо, – сказал Раффлс. – Это моя забота. Я врал изо всех сил, – добавил он замогильным голосом, когда мы спустились по ступеням. – И я верю, что ты не испортишь спектакль.

Я заметил в его глазах блеск, который был мне хорошо знаком. Однако я не ожидал его увидеть в столь мирной обстановке. Я следовал за его полосатым блейзером сквозь цветник из шляпок, раскинувшийся под дамским навесом, и в моей голове роились вполне определенные догадки и опасения.

Лорд Амерстет, приятной внешности мужчина с короткими усами и двойным подбородком, принял меня с чопорной вежливостью, под маской которой, впрочем, несложно было заметить гораздо менее лестное отношение. Меня терпели как неизбежное дополнение к бесценному Раффлсу. Кланяясь, я испытывал в его отношении глубочайший гнев.

– Я взял на себя смелость, – начал лорд Амерстет, – просить одного из членов команды «Джентльмены» сыграть с нами в деревенский крикет в следующем месяце. Он любезно ответил мне, что сделал бы это с огромным удовольствием, однако уже связан обязательством отправиться на рыбалку с вами, мистер… мистер…

После небольшой заминки лорду Амерстету все же удалось вспомнить мое имя. Я, разумеется, впервые слышал об этой рыбалке, однако поспешил заверить его, что ее можно с легкостью отложить и что я обязательно так и поступлю. Прищуренные глаза Раффлса одобрительно сверкнули. Лорд Амерстет кивнул и пожал плечами.

– Вне всяких сомнений, это очень любезно с вашей стороны, – сказал он. – Но, как я понимаю, вы и сами играете в крикет?

– Играл в школе, – ответил Раффлс со своей печально известной легкостью.

– Ну, я не настоящий игрок, – запинаясь, добавил я.

– В основном составе? – спросил лорд Амерстет.

– Боюсь, что нет, – ответил я.

– Совсем недавно был, – провозгласил Раффлс, к моему вящему ужасу.

– Что ж, не всем же из нас играть за «Джентльменов», – сказал лукаво лорд Амерстет. – Мой сын Кроули только что сумел пробиться в основной состав «Хэрроу», так что придется играть ему. В случае чего я и сам могу выйти на поле, и, если вы боитесь показаться неуклюжим, я составлю вам в этом компанию. Так что буду очень рад, если вы к нам присоединитесь. А удочки вы сможете закинуть перед завтраком и после обеда, если захотите.

– Я был бы очень польщен… – начал я в качестве простой прелюдии к решительному отказу. Однако Раффлс взглянул на меня, высоко вздернув бровь, и я, слегка поколебавшись, смирился со своей участью.

– Значит, решено, – произнес лорд Амерстет, не имея ни малейшего подозрения о наших темных замыслах. – Неделька совершеннолетия моего сына обещает быть славной, знаете ли. Мы играем с «Вольными лесниками», «Дорсетширскими джентльменами» и, скорее всего, с кем-то из местных. Но мистер Раффлс вам все расскажет, а мой сын Кроули – напишет. Еще одна калитка! Во имя Юпитера, они их все выбили! Что ж, надеюсь на вас обоих.

Коротко кивнув, лорд Амерстет протиснулся в проход между рядами сидений. Раффлс хотел последовать за ним, но я поймал его за рукав блейзера.

– Ты что себе думаешь? – вне себя от ярости прошептал я. – Я и близко не был к попаданию в основной состав. Я никудышный игрок в крикет, и мне теперь нужно из этого выпутываться!

– Не тебе, – шепотом ответил он. – Нет никакой нужды играть, ты лишь должен явиться, друг мой. Если ты подождешь меня до половины шестого, я объясню тебе почему.

О причине я мог догадаться и сам, и, к стыду своему, я вынужден признать, что эта причина вызывала у меня куда как меньше отвращения, чем перспектива публично выставить себя дураком на крикетном поле. От самой мысли об этом мое горло сжималось так, как оно уже не сжималось от мысли о преступлении, поэтому, когда Раффлс скрылся в павильоне, я стал нервно расхаживать туда-сюда. И причиной тому было отнюдь не беззаботное расположение духа. Спокойствия не прибавила и сцена встречи между молодым Кроули и его отцом, который остановился, пожал плечами и, наклонившись, сообщил сыну что-то, от чего молодой человек слегка побледнел. Возможно, всему виной была моя мнительность, но я мог бы поклясться, что их неприятность заключалась в неспособности заполучить великого Раффлса без его ничтожного приятеля.

Ударили в колокол, и я поднялся на крышу павильона, чтобы увидеть подачу Раффлса. Крикет не лишен изящества, и если кто-то из подающих и был полон его в тот день, то это был А. Дж. Раффлс. Весь крикетный мир тому свидетель. Не нужно было быть игроком, чтобы оценить безупречность его бросков и попаданий, восхитительную легкость его движений, остававшуюся неизменной при любом темпе, его великолепные попадания в ножной столбец[10], его сокрушительные лобовые броски, – словом, изобретательность атак Раффлса на знала границ. Его игра была не просто демонстрацией атлетизма, она доставляла мне совершенно особое интеллектуальное наслаждение. Я видел взаимосвязь между его двумя профессиями, видел ее в той непрерывной послеполуденной битве с цветом профессионального крикета. Не то чтобы Раффлс выбил слишком много калиток за несколько бросков – он просто был слишком хорошим подающим, чтобы опасаться того, что в него попадет мяч. Времени было мало, а калитка была хороша. По-настоящему неизгладимое впечатление на меня произвело то сочетание находчивости и хитрости, терпения и точности, работы головой и работы руками, которое превращало его игру в искусство. И это в точности отражало сущность того, другого Раффлса, которого знал только я!

– Сегодня мне действительно хотелось поиграть, – говорил он мне позже, когда мы уже ехали в кэбе. – Если бы поле благоволило мне, я бы показал себя по-настоящему. Но в любом случае три к сорока одному при четырех упавших – это не так плохо для медленного подающего в игре против этих парней. Но я был просто в бешенстве! Ничто не злит меня так, как приглашение сыграть в крикет, словно бы я сам был профессионалом.

– Тогда зачем, во имя всего святого, было соглашаться?

– Чтобы проучить их! И потому что мы, Банни, можем оказаться на мели еще до окончания сезона!

– А! – сказал я. – Так я и думал.

– А ты еще сомневался?! Похоже, они запланировали для себя совершенно дьявольскую недельку: балы, званые ужины, ярмарки тщеславия, простые банкеты. И, конечно же, дом будет просто набит бриллиантами. Их будет там видимо-невидимо! В обычных обстоятельствах ничто не заставило бы меня злоупотребить положением гостя. Я никогда так не поступал, Банни. Но здесь нас пригласили как официантов или музыкантов, и, клянусь небесами, мы возьмем с них свою плату! Давай закажем столик в каком-нибудь тихом месте и обсудим это.

– Как по мне, так это довольно вульгарная кража, – не удержался я. И Раффлс немедленно согласился с этим моим единственным возражением.

– Вульгарная, – подтвердил он. – Но я просто не могу удержаться. Мы вновь оказались на мели самым вульгарным образом – и точка. Кроме того, они это заслужили и могут себе это позволить. Не отказываться же от дела, в котором все обещает пройти гладко. Нет ничего проще, чем схватить несколько безделушек. Единственная сложность – избегать любых подозрений, и об этом, конечно, мы должны позаботиться. Для всего остального нам может хватить даже простого плана помещений. Кто знает? В любом случае у нас с тобой несколько недель на размышление.

Я не стану утомлять вас описанием этих недель. Скажу лишь, что «размышления» велись исключительно Раффлсом, который не всегда даже считал нужным сообщить мне о своих мыслях. Однако его молчание больше меня не злило. Я стал принимать его как необходимое условие наших маленьких предприятий. А после нашего последнего приключения, точнее, после его провала моя вера в Раффлса была слишком сильна, чтобы ее могло пошатнуть недовольство тем, что он сам не до конца мне доверяет, что я и сейчас списываю на инстинкт преступника, а не на личное отношение.

Когда наступил понедельник 10 августа, мы, как и надлежало, прибыли в Милчестерское аббатство, расположенное в Дорсете; с начала месяца мы путешествовали по графству с самыми что ни на есть настоящими удочками. Идея заключалась в том, чтобы заработать среди местных репутацию достойных рыбаков, а также ознакомиться с окружающей местностью на тот случай, если неделя окажется неприбыльной и нам придется планировать дальнейшие операции более тщательно. Была и другая идея, которую Раффлс держал при себе до самого приезда. Затем, когда в один из дней мы шли по какому-то лугу, он сделал крикетный мяч и стал мне его бросать. Я ловил этот мяч в течение часа. После этого мы постоянно упражнялись на ближайшей лужайке; и хотя я не был игроком в крикет, к концу недели я набрался больше опыта, чем за все время до или после этого.

Все началось утром в понедельник. Мы выступили с небольшого безлюдного перекрестка в нескольких милях от Милчестерского аббатства, попали под дождь и укрылись в придорожном трактире. В зале сидел краснолицый, безвкусно одетый мужчина, и я был готов поклясться, что именно его вид заставил Раффлса отшатнуться еще до того, как он переступил порог, и настоять на том, чтобы мы вернулись на станцию под дождем. Однако Раффлс уверил меня, что виной всему был аромат прокисшего эля, который едва не сбил его с ног. Я мог лишь догадываться, что означали его неуверенный, опущенный взгляд и нахмуренные брови.

Милчестерское аббатство было серой четырехугольной громадиной, прочно угнездившейся среди буйной растительности и сверкавшей тремя рядами причудливых окон. Казалось, что в каждом из них уже горел свет, когда мы подъехали к аббатству, как раз к тому времени, чтобы переодеться к ужину. Наш экипаж катился под бесчисленными строящимися триумфальными арками, мимо тентов и флагштоков роскошного крикетного поля, на котором Раффлс решил закрепить свою репутацию. Однако по-настоящему атмосфера фестиваля ощущалась внутри – там, где собрались гости. Я никогда еще не встречал такого количества напыщенных, величавых и властных людей, собравшихся в одной комнате. Признаюсь, я чувствовал себя подавленным. Ожидавшее нас предприятие и мои собственные впечатления напрочь лишили меня манер, которыми я иногда любил похвастать, и мне до сих пор неприятно вспоминать, какое облегчение я почувствовал, когда наконец-то подали ужин. Но я и представить себе не мог, каким суровым испытанием окажется этот ужин.

Происхождение сидевшей рядом со мной юной леди оказалось гораздо менее значительным, чем я ожидал. И в самом деле, я уже начинал благодарить за это фортуну. Мисс Мелуиш была дочерью простого приходского священника, которую пригласили лишь для ровного числа. Она сообщила мне оба этих факта еще до того, как нам принесли суп, и весь наш последующий разговор отличался такой же чарующей искренностью с ее стороны. Ее желание делиться информацией граничило с манией. Мне нужно было всего лишь слушать, кивать и быть благодарным за то, что все сложилось именно так.

Когда я сообщил, что не знаю большинство из присутствующих даже в лицо, моя забавная собеседница стала рассказывать мне, кто есть кто, начав с человека, сидевшего слева от меня, и последовательно продвигаясь по кругу к тому, кто сидел справа от нее. Это заняло довольно много времени, на протяжении которого мне было по-настоящему интересно, но затем мой интерес стал пропадать, и, очевидно, чтобы привлечь внимание моей скромной персоны, мисс Мелуиш театральным шепотом спросила меня, умею ли я хранить секреты.

Я сказал ей, что умею, после чего тут же последовал следующий вопрос, произнесенный еще тише и театральнее:

– Вы боитесь воров?

Воров! Я наконец встрепенулся. Это слово поразило меня, словно удар ножа, и я с ужасом повторил его.

– Наконец-то я смогла найти что-то, что вас заинтересовало! – сказала мисс Мелуиш с наивным триумфом. – Да, воров! Но не говорите так громко. Это нужно держать в строжайшем секрете. Я вообще не должна вам об этом говорить!

– Но о чем тут говорить? – прошептал я с нетерпением, которое, как я думал, должно было ее удовлетворить.

– Вы обещаете не говорить об этом?

– Само собой!

– Что ж, у нас в округе завелись воры.

– Они уже кого-нибудь ограбили?

– Еще нет.

– Тогда откуда вы об этом узнали?

– Их видели. В окрестностях. Двух известных лондонских воров!

Двух! Я взглянул на Раффлса. Я уже делал это много раз за вечер, завидуя его жизнерадостности, железным нервам, ясному рассудку, непринужденности и самообладанию. Однако теперь я смотрел на него с жалостью; несмотря на весь мой ужас и оцепенение, мне было жаль его, пока он, ничего не подозревая, ел, пил, смеялся и болтал. На его красивом, чарующе отважном лице не было и тени страха или смущения. Я схватил бокал шампанского и опустошил его.

– Кто их видел? – спросил я спокойно.

– Детектив. Он проследил за ними от самого города несколько дней назад. Он считает, что они планируют ограбить аббатство!

– Но почему их не арестовали?

– Именно об этом я и спросила папа́, когда мы шли сюда вечером. Он сказал, что в данный момент на них не выписан ордер, так что все, что можно сделать, – это следить за их передвижениями.

– О! Так значит, за ними следят?

– Да, именно для этого и приехал детектив. И я слышала, как лорд Амерстет говорил папа́, что их видели сегодня во второй половине дня на перекрестке Уорбек!

Именно там мы с Раффлсом попали под дождь! Причина нашего побега из трактира была ясна; с другой стороны, теперь моему компаньону нечем будет меня удивить, что бы он мне ни сказал. Посмотрев мисс Мелуиш в лицо, я натянуто улыбнулся.

– Это и правда довольно захватывающе, мисс Мелуиш, – сказал я. – Могу я спросить, откуда вы так много знаете об этом?

– Это все папа́, – послышался уверенный ответ. – Лорд Амерстет проинформировал его, а он проинформировал меня. Но, ради всего святого, не растрезвоньте это! Даже не знаю, ЧТО заставило меня вам об этом рассказать!

– Можете на меня положиться, мисс Мелуиш. Но разве вы не испуганы?

Мисс Мелуиш хихикнула.

– Ничуть. Они вряд ли явятся в дом приходского священника. У нас нет ничего, что могло бы их заинтересовать. Зато взгляните на тех, кто сидит с нами за столом. Взгляните на бриллианты. Да хотя бы на одно только ожерелье леди Мелроуз!

Вдовствующая маркиза Мелроуз была одной из тех немногих, кого мне не нужно было специально представлять. Она сидела по правую руку от лорда Амерстета, водя своим слуховым рожком и опустошая бокалы шампанского один за другим, – самая рассеянная и добродушная дама, которую только знал мир. С каждым вдохом и выдохом на ее широкой шее поднималось и опускалось алмазно-сапфировое ожерелье.

– Говорят, оно стоит не меньше пяти тысяч фунтов, – продолжала моя собеседница. – Мне об этом сказала утром леди Маргарет (ах да, леди Маргарет сидит справа от вашего мистера Раффлса). Милая старушка надевает эти камни каждый вечер. Вот это была бы добыча, не правда ли? Так что нет, в доме приходского священника нам опасаться особо нечего.

Когда леди встали из-за стола, мисс Мелуиш вновь взяла с меня обет держать сказанное ею в секрете. Затем она удалилась, как я полагаю, с чувством сожаления о своем неблагоразумии, которое, однако, должно было затмить удовлетворение от того, какую важность сказанное могло придать ей в моих глазах. Вероятно, она кажется вам тщеславной, однако в действительности сама суть беседы лежит в общечеловеческом стремлении взволновать слушателя. Особенностью мисс Мелуиш было лишь то, что она хотела сделать это любой ценой. И взволновать меня у нее однозначно получилось. Не буду описывать мои чувства в последующие два часа. Я изо всех сил пытался поговорить с Раффлсом, но мне это никак не удавалось.

В обеденном зале он и Кроули зажгли сигареты от одной спички и не отходили друг от друга ни на минуту. В гостиной мне пришлось смиренно слушать, как он без остановки нес какую-то околесицу в слуховой рожок леди Мелроуз, своей городской знакомой. Наконец, в бильярдной он долго и с удовольствием играл в пул, пока я, пытаясь скрыть свою взволнованность под маской равнодушия, сидел в компании какого-то очень серьезного шотландца, который прибыл к обеду с опозданием и не говорил ни о чем, кроме последних достижений в области мгновенной фотографии. Он (по его собственным словам) прибыл не в качестве игрока, а для того, чтобы по просьбе лорда Амерстета сделать такую серию фотографий крикета, которую никто не делал прежде. Понять, был ли он любителем или же профессиональным фотографом, я так и не смог. Помню лишь, что я пытался отвлечься, время от времени делая попытки решительно сконцентрироваться на том, что говорил этот зануда. Наконец мое долгое и суровое испытание завершилось; бокалы были опустошены, гости пожелали друг другу доброй ночи, и я последовал за Раффлсом в его комнату.

– Все пропало! – выдохнул я, закрыв дверь после того, как он включил газ. – За нами следят. По нашим следам шли от самого города. Неподалеку дежурит детектив!

– А ТЫ-то откуда знаешь? – спросил Раффлс, довольно резко обернувшись ко мне, однако без тени страха на лице.

Я рассказал ему.

– Разумеется, – добавил я, – это был тот парень, которого мы видели в трактире после полудня.

– Детектив? – спросил Раффлс. – Хочешь сказать, что ты не сумеешь распознать детектива, когда увидишь его, Банни?

– Если не тот парень, то кто?

Раффлс покачал головой.

– Подумать только, ты проговорил с ним весь последний час в бильярдной и так и не сумел понять, что это был он!

– Шотландец-фотограф!

Я замолчал, не в силах произнести ни слова от охватившего меня ужаса.

– Он точно шотландец, – сказал Раффлс, – и, возможно, фотограф. А еще он – инспектор Маккензи из Скотленд-Ярда, тот самый человек, которому я отправил записку той ночью в прошлом апреле. И ты за целый час не сумел понять, кто он! Ох, Банни, Банни, ты точно не прирожденный преступник!

– Но, – сказал я, – если это был Маккензи, то кем же был тот парень, от которого ты дернул у Уорбека?

– Человеком, за которым он следит.

– Но он же следит за нами!

Раффлс сочувственно посмотрел на меня и вновь покачал головой, прежде чем передать мне свой открытый портсигар.

– Не знаю, запрещено ли курить в спальне, но тебе лучше взять сигарету. И крепись, потому что сейчас я скажу тебе кое-что обидное.

Я выдавил из себя смешок.

– Говори все, что хочешь, друг мой, если этот Маккензи и правда явился не по нашу с тобой душу.

– Что ж, не по нашу. Это было бы просто невозможно, и лишь тот, кого называют Банни[11], мог подумать иначе! Ты что, всерьез считаешь, что он сидел бы здесь и просто смотрел бы на то, как его цель играет в пул у него под носом? Что ж, может, и так. Он весьма хладнокровен, этот Маккензи, вот только дело в том, что Я не настолько хладнокровен, чтобы выигрывать в пул в подобной ситуации. Во всяком случае, я полагаю, что не смог бы, хотя проверить было бы интересно. Впрочем, ситуация действительно была несколько неловкой, пусть я и знал, что нас он не подозревает. Понимаешь, Кроули рассказал мне обо всем за ужином, а ранее я еще и сам увидел одного из этой парочки. Ты подумал, что я дал деру из трактира из-за детектива. Не знаю, почему я не сказал тебе об этом еще тогда, но все было совсем наоборот. Та шумная красномордая скотина – один из самых ловких воров Лондона, и однажды мне довелось пить с ним и нашим общим скупщиком краденого. Тогда я, конечно, разговаривал и выглядел как житель Ист-Энда, но, думаю, ты поймешь, что я не хотел подвергать себя ненужному риску быть узнанным каким-то хамьем.

– Я слышал, он не один.

– Ни в коем случае, с ним как минимум один подельник. И у них, предположительно, есть сообщник в доме.

– Тебе это рассказал лорд Кроули?

– Кроули и выпитое им шампанское. По секрету, разумеется, как и твоя новая подруга. Однако даже по секрету он не упомянул Маккензи. Сказал лишь, что неподалеку ошивается детектив, но не более того. То, что они пригласили его якобы в качестве гостя, очевидно, держится в большой тайне ото всех остальных гостей, поскольку это могло бы их оскорбить. Но в первую очередь это тайна от слуг, за которыми он и наблюдает. Так я понимаю сложившуюся ситуацию и надеюсь, что ты согласишься, что все поворачивается гораздо интереснее, чем мы могли бы вообразить.

– Но и гораздо, гораздо сложнее для нас с тобой, – сказал я со вздохом малодушного облегчения. – Наши руки будут связаны всю неделю и на всех мероприятиях.

– Необязательно, мой дорогой Банни, хоть я и признаю, что шансы не в нашу пользу. Правда, и в этом я не уверен. Треугольник, одной из вершин которого оказались мы с тобой, предоставляет множество возможностей. Если A будет следить за B, у него не останется времени наблюдать за C. Это вполне очевидная теория, и Маккензи обозначен в ней здоровенной буквой A. Не хотел бы я иметь при себе краденого, пока этот тип в доме. И все же чудесно было бы обобрать дом, пока A и B заняты друг другом, оставив с носом их обоих! Это дельце стоило бы риска, Банни, стоило бы рискнуть просто ради того, чтобы обставить такого старого лиса, как B, в его же собственной игре! Не правда ли, Банни? Это был бы самый настоящий матч. Во имя Юпитера, это же «Джентльмены» и «Игроки» у одной калитки!

Его глаза давно так не сверкали. Они сияли извращенным энтузиазмом, который вспыхивал в нем только тогда, когда он замышлял какую-то новую дерзость. Он сбросил туфли и стал расхаживать по комнате с бесшумной быстротой. Я не припомню, чтобы Раффлс вел себя столь взволнованно в моем присутствии со времен обеда в честь Рубена Розенталя в старом Богемском клубе. В тот момент я совершенно не сожалел, что мне пришлось вспомнить о фиаско, прелюдией к которому стал этот банкет.

– Мой дорогой Эй Джей[12], – сказал я, подражая его собственной манере, – ты слишком увлечен опасными играми. В конце концов твоей погибелью станет не что иное, как дух соревнования. Пускай же наш последний побег послужит тебе уроком. Не летай так высоко, если ты хоть чуть-чуть дорожишь нашими шкурами. Изучай дом столько, сколько тебе заблагорассудится, но не суй голову прямо в пасть Маккензи!

Моя цветистая метафора заставила его замереть с сигаретой, зажатой между пальцами, и улыбкой, озаренной сиянием глаз.

– Ты совершенно прав, Банни. Я не буду. Правда не буду. И все же ты видел ожерелье старой леди Мелроуз? Я годами мечтал о том, чтобы заполучить его! Но я не поступлю как дурак, клянусь честью, что не поступлю. И все же, во имя Юпитера, обставить и профессоров, и Маккензи! Это была бы великая игра, Банни, воистину великая!

– Ты не должен играть в нее на этой неделе.

– Нет, нет, не буду. Но мне интересно, как профессионалы планируют это провернуть. Любому было бы интересно. Правда ли, что у них есть сообщник в доме? О, как бы я хотел узнать, в какую игру они играют! Но не волнуйся, Банни, тебе не стоит опасаться. Все будет так, как ты захотел.

Получив эти заверения, я отправился к себе в комнату и лег спать с чрезвычайно легким сердцем. Я все еще был достаточно честным человеком для того, чтобы радоваться отсрочке наших преступлений, бояться их совершения и проклинать необходимость, заставлявшую нас идти на них. Впрочем, все это лишь способ другими словами выразить тот очевидный факт, что я был несравнимо более слабым человеком, чем Раффлс, но при этом столь же гнусным.

Однако у меня была одна действительно сильная сторона. Я обладал даром полностью изгонять из своей головы неприятные мысли, не связанные непосредственно с тем, что происходило здесь и сейчас. Благодаря этой способности я мог позволить себе продолжать жить фривольной жизнью городского повесы со все тем же постыдным удовольствием, что и за год до этого, и точно так же здесь, в Милчестере, я прекрасно проводил время на протяжении всей крикетной недели, которой до этого так боялся.

Хотя, по правде говоря, были и другие факторы, сыгравшие роль в этом приятном разочаровании. Во-первых, mirabile dictu[13], на крикетном поле аббатства оказалась пара еще более неуклюжих игроков, чем я сам. И действительно, в самом начале недели, в тот момент, когда я больше всего в этом нуждался, мне удалось заработать себе весьма недурственную репутацию благодаря тому, что я удачно поймал мяч. Я едва услышал его свист, однако он каким-то чудом оказался крепко сжат в моей руке, вследствие чего сам лорд Амерстет рассыпался в публичных поздравлениях. Этому счастливому стечению обстоятельств не могла противостоять даже моя собственная неопытность, и, поскольку успех тянется к успеху, а постоянные подбадривания со стороны одного из присутствующих на поле великих игроков сами по себе являлись огромным стимулом, я заработал пару очков на следующих же подачах. Тем вечером на большом балу в честь совершеннолетия виконта Кроули мисс Мелуиш просто рассыпалась в комплиментах в мой адрес. Она также уверяла меня, что именно этой ночью воры пойдут на дело, и без остановки дрожала, пока мы сидели в саду, хотя вся территория аббатства была освещена до самого утра. Тем временем молчаливый шотландец, сделав днем бесчисленное количество фотографий, всю ночь проявлял их в темной комнате, по чудесному стечению обстоятельств располагавшейся на той стороне дома, на которой жили слуги, и я был твердо убежден, что лишь двое других гостей знали, что мистер Клефейн из Данди – это на самом деле инспектор Маккензи из Скотленд-Ярда.

Неделя должна была завершиться показательным матчем в субботу, с которого двое или трое из нас планировали уехать пораньше, чтобы вернуться в город до наступления ночи. Впрочем, матчу не суждено было состояться. Ранним субботним утром в Милчестерском аббатстве разыгралась трагедия.

Позвольте мне изложить все так, как я это видел и слышал. Окна моей комнаты выходили в центральную галерею. Эта комната даже не была расположена на том же этаже, на котором жил Раффлс и, как я полагаю, все остальные мужчины. Фактически я жил в гардеробной одного из больших номеров, и моими ближайшими соседями были леди Мелроуз и хозяева. К пятнице основные торжества подошли к концу, и в первый раз за всю неделю я смог нормально заснуть около полуночи. Внезапно что-то словно подбросило меня. Я сел в кровати, и у меня перехватило дыхание. Что-то тяжело ударило в мою дверь, и теперь я слышал глухое топанье ног в мягкой обуви.

– Попался, – пробормотал голос. – Нет смысла бороться.

Это был шотландский детектив, и я вновь похолодел от ужаса. Ответа не было, однако тяжелое дыхание становилось все тяжелее, а топанье ног в мягкой обуви ускорялось. В приступе паники я вскочил с кровати и распахнул дверь. Коридор был освещен слабо, и в полутьме я сумел разглядеть Маккензи, сцепившегося в молчаливой борьбе с кем-то очень сильным.

– Держи его! – воскликнул он, завидев меня. – Держи мерзавца!

Но я стоял как дурак до тех пор, пока они не двинулись в мою сторону. Лишь тогда я сумел разглядеть лицо таинственного противника и, глубоко выдохнув, бросился на него. Это был один из лакеев, дежуривших у стола. Детектив не отпускал лакея до тех пор, пока я не повалил его на пол.

– Держи его! – крикнул он. – Внизу есть еще!

И он прыжками сбежал по лестнице. Открылись двери двух других комнат, и на пороге одновременно появились одетые в пижамы лорд Амерстет и его сын. При виде их мой пленник перестал бороться, но я продолжал держать его, пока Кроули не прибавил света в лампе.

– Что за чертовщина? – спросил лорд Амерстет, моргая. – Кто это пронесся по лестнице?

– Мак… Клефейн! – ответил я торопливо.

– Ага! – сказал он, поворачиваясь к лакею. – Значит, это ты тот негодяй, не так ли? Отлично! Просто отлично! Где его поймали?

Я понятия не имел.

– Дверь леди Мелроуз открыта, – сказал Кроули. – Леди Мелроуз! Леди Мелроуз!

– Ты забыл, что она глухая, – сказал лорд Амерстет. – А! Должно быть, это ее служанка.

Внутренняя дверь открылась; через мгновение послышался короткий вскрик, а на пороге появилась жестикулирующая белая фигура.

– Où donc est l’écrin de Madame la Marquise? La fenêtre est ouverte. Il a disparu![14]

– Окно открыто, а шкатулка исчезла, во имя Юпитера! – воскликнул лорд Амерстет. – Mais comment est Madame la Marquise? Est elle bien?[15]

– Oui, milord. Elle dort[16].

– Даже не проснулась, – сказал милорд. – Одна из всех!

– Что заставило Маккензи… Клефейна рвануть вниз? – спросил меня молодой Кроули.

– Сказал, что внизу есть еще.

– Так какого же дьявола ты не сказал нам об этом раньше?! – вскричал он и тоже бросился вниз по лестнице.

За ним последовали практически все игроки в крикет, которые в полном составе высыпали в коридор только затем, чтобы немедленно покинуть его, присоединившись к погоне. Раффлс был среди них, и я тоже с радостью влился бы в их ряды, если бы лакей не воспользовался этим моментом для того, чтобы сбросить меня и рвануть в противоположном толпе направлении. Лорд Амерстет настиг его в мгновение ока, но парень дрался отчаянно, и нам обоим пришлось тащить его вниз по лестнице в сопровождении хора перепуганных голосов, доносившихся из-за приоткрытых дверей. В конце концов мы передали его двум другим лакеям, появившимся в заправленных в брюки ночных рубашках, после чего хозяин любезно похвалил меня. Я последовал за ним, и мы вышли из дома.

– По-моему, я слышал выстрел, – добавил он. – А вы?

– По-моему, их было три.

И мы ринулись в темноту.

Я помню, как гравий впивался в мои ноги, а влажная трава успокаивала их, пока мы двигались на звук голосов, доносившихся со стороны дальней лужайки. Ночь была так темна, что мы не видели отблесков на пижамах игроков в крикет, пока сами не оказались среди них. А затем лорд Амерстет едва не наступил на Маккензи, распростершегося на покрытой росой траве.

– Кто это?! – воскликнул он. – Что, черт возьми, случилось?!

– Это Клефейн, – ответил мужчина, стоявший около него на коленях. – В него попала пуля.

– Он жив?

– Едва ли.

– Бог ты мой! Где Кроули?

– Здесь я, – послышался сдавленный голос. – Плохи наши дела, ребята, плохи. Нет ничего, что подсказало бы нам, куда они направились. Раффлс здесь, со мной, он тоже потерял их след.

Они оба встали, тяжело дыша.

– Что ж, в любом случае одного из них мы поймали, – пробормотал лорд Амерстет. – Теперь нужно отнести этого беднягу внутрь. Кто-нибудь, возьмите его за плечи. Теперь за туловище. Сцепите руки под ним. Все вместе, давайте, вот так. Бедняга! Бедняга! Его вообще зовут не Клефейном. Он детектив Скотленд-Ярда, приехавший именно для того, чтобы поймать этих злодеев!

Раффлс первым выразил удивление, но он же первым поднял раненого. И никто другой не держал его одновременно столь крепко и столь бережно, пока вся процессия медленно двигалась к дому.

Вскоре инспектор без чувств лежал на диване в библиотеке. Затем, когда к его ране приложили лед, а в горло влили бренди, глаза инспектора открылись, губы зашевелились.

Лорд Амерстет нагнулся, чтобы услышать его слова.

– Да, да, – ответил он, – мы взяли одного из них целым и невредимым. Скотину, которую вы сцапали наверху.

Он склонился еще ниже.

– Во имя Юпитера! Спустил шкатулку с драгоценностями из окна, не так ли? И они удрали с ней! Ну и шут с ними! Я лишь надеюсь, что мы сможем помочь этому малому. – И он опять потерял сознание.

Прошел час, вставало солнце.

Я обнаружил дюжину молодых парней, сидевших на диванах в бильярдной. Они пили виски с содовой и по-прежнему взволнованно болтали, так и не сняв пальто, надетые поверх пижам. Они передавали расписание из рук в руки. Врач до сих пор не выходил из библиотеки. Наконец дверь открылась и в комнату просунулась голова лорда Амерстета.

– Все не безнадежно, – произнес он, – но довольно скверно. Сегодня крикета не будет.

Еще через час большинство из нас уже направлялось на станцию, чтобы успеть на ранний поезд. Мы набились в купе так, что было не продохнуть, и болтали о ночном происшествии. Я был своего рода героем, поскольку не дал сбежать пойманному негодяю, и мое чувство удовлетворенности от этого было тонким и сильным одновременно. Раффлс поглядывал на меня из-под полуопущенных век. Мы не говорили друг другу ни слова, и так продолжалось до тех пор, пока мы не распрощались с остальными в Паддингтоне и не заскользили по улицам в кэбе с бесшумными шинами и звенящим колокольчиком.

– Что ж, Банни, – сказал Раффлс. – У профессионалов все вышло, не так ли?

– Да, – ответил я. – И я чертовски этому рад!

– Тому, что бедный Маккензи получил пулю в грудь?

– Тому, что ты и я хоть раз оказались на правильной стороне.

Он пожал плечами.

– Ты безнадежен, Банни, совершенно безнадежен! И все же, полагаю, ты бы не отказался от своей доли, если бы добыча досталась нам? Однако ты положительно рад тому, что пришел вторым в свою вторую же попытку! Признаюсь, впрочем, что методы профессионалов были мне чрезвычайно интересны. И полагаю, что в плане полученного опыта я выиграл столько же, сколько потерял в плане упущенной выгоды. Этот спуск шкатулки из окна был очень простым и эффективным ходом. Эта парочка просидела внизу несколько часов.

– А ты-то откуда знаешь? – спросил я.

– Я видел их из окна, располагавшегося прямо над окном милой старой леди. Когда я ложился спать прошлой ночью, то ожерелье все никак не шло у меня из головы, и мне вдруг захотелось выглянуть в окно. Честно говоря, я хотел узнать, не открыто ли окно этажом ниже и есть ли хотя бы малейший шанс чем-нибудь поживиться там, воспользовавшись припасенным на такой случай куском веревки. Разумеется, в качестве меры предосторожности я первым делом выключил свет. И мне повезло, что я сделал именно так. Я заметил профессионалов прямо внизу, а им меня видно не было. На мгновение я увидел маленький светящийся диск, а затем вновь, через несколько минут. Само собой, я понял, что это такое, ведь циферблат моих собственных часов покрыт флуоресцентной краской, – такие часы могут сойти за фонарь, если нет ничего получше. Но эти парни не использовали их в качестве фонаря. Они следили за временем. Все зависело от их сообщника внутри. Вор застукал вора. Через минуту я понял, как все складывается.

– И ты ничего не сделал! – воскликнул я.

– Напротив, я спустился вниз, прямо в комнату леди Мелроуз.

– Неужели?

– Ни минуты не колеблясь. Чтобы спасти ее драгоценности. И я был готов закричать в ее слуховой рожок так, чтобы весь дом услышал. Но милая старая леди слишком глуха и слишком любит поесть перед сном, чтобы ее можно было легко разбудить.

– Ну и?

– Она даже не шевельнулась.

– И ты, несмотря на это, позволил, как ты их называешь, профессионалам украсть ее драгоценности вместе со шкатулкой!

– Все, кроме этой, – сказал Раффлс, положив сжатый кулак мне на колени. – Я бы показал его тебе раньше, но, черт возьми, старик, то выражение лица, которое было у тебя весь этот день, дорогого стоило.

Он разжал кулак, в следующее же мгновение сжав его снова, однако я успел заметить пригоршню бриллиантов и сапфиров, которые в прошлый раз видел на шее леди Мелроуз.

Le premier pas[17]

В ту ночь он рассказал мне историю своего первого преступления. С самого судьбоносного утра мартовских ид, когда он упомянул загадочный инцидент, произошедший во время некоего крикетного тура, я безуспешно пытался добиться от него подробностей. И делал я это отнюдь не из присущего человеку упрямства, однако он все так же качал головой, задумчиво вглядываясь в дым своей сигареты. Выражение его глаз было загадочным – полуциничным, полупечальным и словно бы полным тоски по давно минувшей честной жизни. Свежую гнусность Раффлс планировал с тем же не знающим предела энтузиазмом художника, с которым планировал бы невиданный доселе подвиг. Нельзя было и представить, что под его заразным эгоизмом могут скрываться угрызения совести. И все же казалось, что призрак умершего раскаяния за его первое преступление по-прежнему посещал Раффлса, когда тот погружался в воспоминания, так что я отказался от расспросов задолго до ночи нашего возвращения из Милчестера. Дух крикета, однако, так и витал в воздухе, а его кожаная сумка с принадлежностями для игры лежала у каминной решетки, где он часто оставлял ее. На сумке по-прежнему были видны остатки наклейки «Ориент»[18]. Наверное, я смотрел на эту наклейку достаточно долго, чтобы Раффлс это заметил, поскольку внезапно он спросил меня, хочу ли я по-прежнему услышать его рассказ.

– Не нужно, – ответил я. – Ты все равно этого не сделаешь. Мне остается лишь строить догадки.

– И как бы у тебя это получилось?

– О, я начинаю понимать твои методы.

– То есть я пошел на дело осознанно, да?

– Иного я не могу и вообразить.

– Мой дорогой Банни, это был самый непреднамеренный поступок из всех, что я совершал в своей жизни!

Он подскочил с такой неожиданной энергией, что его кресло на колесиках откатилось к стеллажам. Его глаза были полны весьма негодующего блеска.

– Поверить не могу, – сказал я хитро. – Я никогда не осмелился бы оскорбить тебя подобным предположением!

– Значит, ты дурак…

Он осекся, взглянул на меня и уже через мгновение смеялся над собой.

– Или намного более ловкий плут, чем я думал, Банни. Что за плут, во имя Юпитера! Что ж, полагаю, ты меня раскусил. Как говорится, я выдам тебе всю подноготную. Да и в любом случае я собирался это сделать: случившийся прошлой ночью кавардак кое в чем напомнил мне о тех событиях. И вот что я тебе скажу: как бы там ни было, это повод и я отмечу его тем, что нарушу одно из своих жизненных правил. Я выпью еще один бокал!

Виски заструился, сифон зашипел, лед упал в стакан. Сидя в пижаме, со своей неизменной сигаретой, Раффлс поведал мне историю, которую я уже и не чаял услышать. Окна были широко распахнуты, так что сперва в комнату проникали звуки Пикадилли. Однако еще задолго до конца его рассказа стих грохот колес последнего экипажа, полицейские успели увести последнего забияку, и лишь наши голоса нарушали тишину летней ночи.

***

«… Нет, правда, они обслужат тебя по первому разряду. Ты, так сказать, не платишь ни за что, кроме напитков, но, боюсь, моя ситуация была вполне ясна. Поначалу я был в полнейшей яме, так что мне пришлось отклонить приглашение, а затем мы отправились на Кубок Мельбурна, где я проиграл в абсолютно выигрышной ситуации. И это далеко не единственный способ, которым в Мельбурне можно выставить себя дураком. Тогда я не был таким тертым калачом, как сейчас, Банни. Сам этот анализ тому свидетельство. Однако другие не знали, как я влип, и я поклялся, что они об этом не узнают. Я попытался взять заем, но ростовщик в тех краях – редкая птица. Затем мне пришла в голову мысль о, так скажем, родственнике, троюродном брате моего отца, о котором никто из нас не знал ничего, кроме того, что он якобы жил в одной из колоний. Если бы он был богат и обладал добрым нравом, я мог бы на него поработать, если нет – попытка не пытка. Я попытался найти его, и мои поиски неожиданно увенчались, как мне тогда казалось, успехом, причем в тот самый момент, когда я был в полном одиночестве. Незадолго до Рождества я серьезно поранил руку и не смог бы подавать мячи, даже если бы они сами прыгали мне в ладонь.

Подлатавший меня хирург поинтересовался, не родственник ли я Раффлса из Национального банка. От такой удачи у меня почти перехватило дыхание. Иметь родственника на высоком посту в одном из банков, который сможет оплачивать мои счета просто благодаря моей фамилии, – что может быть лучше? Я был твердо убежден, что именно этого Раффлса я и ищу, и был просто опустошен, когда в следующее же мгновение узнал, что никакой он не банкир. Да и сам доктор не был с ним знаком, он лишь читал о нем в заметке о местечковой сенсации, произошедшей в пригородном отделении банка, которым и руководил мой однофамилец. Этот Раффлс сумел храбро отразить нападение вооруженного грабителя, ранив его выстрелом. Подобные случаи происходят в тех краях настолько часто, что до того момента никто даже не считал нужным упомянуть об этом в разговоре со мной! Пригородное отделение. Мой финансист на поверку оказался обычным славным парнем, работавшим на других за скромную плату. Однако заведующий банком – всегда заведующий банком, и я сказал доктору, что попытаюсь узнать, был ли он родственником, которого я искал, если тот даст мне адрес отделения.

– Я сделаю для вас даже больше, – ответил он. – Я дам вам адрес отделения, в которое его перевели в рамках повышения. Как я слышал, его уже повысили.

И на следующий же день он назвал мне поселок Йей, расположенный в пятидесяти милях к северу от Мельбурна. Но вся его информация была довольно расплывчатой, и он не мог с уверенностью сказать, найду ли я там своего родственника.

– Он холост, и его инициалы – У. Ф., – сказал доктор, который чувствовал себя весьма уверенно, когда дело касалось незначительных подробностей. – Он покинул свое предыдущее место работы несколько дней назад, но на новом он, по всей вероятности, не появится до Нового года. Однако нет сомнений, что он отправится туда раньше, дабы принять дела и обустроиться. Может, вы найдете его там, а может, и нет. На вашем месте я бы ему написал.

– Так я потеряю два дня, – сказал я. – Или еще больше, если его там нет.

Меня весьма заинтересовал этот сельский заведующий, и я считал, что если я повстречаю его во время праздников, то совместное веселье сможет нас очень сблизить.

– Что ж, – сказал доктор, – тогда я бы посоветовал вам найти спокойную лошадку и отправляться в путь. Рука вам для этого не понадобится.

– А на поезде никак нельзя?

– И да, и нет. Даже если вы сядете на поезд, потом вам все равно придется ехать на лошади. Полагаю, вы умеете ездить верхом?

– Умею.

– Тогда вам точно нужно скакать всю дорогу. Это очень приятный путь, пролегающий через Уиттлси и Хребет Изобилия. Так вы сможете получить представление о том, что такое буш, мистер Раффлс, и к тому же увидите, откуда этот город берет воду, сэр. Вы увидите, откуда приходит каждая ее капля, из чистейшего Ян-Йена[19]! Как бы я хотел, чтобы у меня было время проехаться вместе с вами.

– Но где мне найти лошадь?

Доктор на мгновение задумался.

– У меня есть разжиревшая от безделья кобыла, – сказал он. – Я был бы весьма признателен вам, если бы вы заставили ее проскакать сотню миль, однако я должен знать, что вы не станете пользоваться раненой рукой.

– Вы слишком добры! – запротестовал я.

– А вы – Эй Джей Раффлс, – ответил он».

***

– Если на этом свете кто-нибудь когда-то и делал кому-либо более приятный комплимент или встречал его с бо́льшим колониальным гостеприимством, то я лишь скажу тебе, Банни, что мне об этом неизвестно.

Он сделал небольшой глоток виски, выбросил окурок сигареты и зажег новую, прежде чем продолжить свой рассказ.

***

«Что ж, я сумел написать пару строк У. Ф. своей собственной рукой, которая, как ты понял, не была так уж сильно ранена: я всего лишь рассек безымянный палец, и на нем теперь была шина. Доктор усадил меня на огромную неуклюжую лошадь, на которой он ездил на срочные вызовы. Половина команды пришла посмотреть на мой отъезд, остальные ненавидели меня за то, что я не остался до конца матча, словно бы это могло им помочь одержать победу. Вряд ли они знали о том, в какую игру я ввязался, но о том, как эта игра в итоге повернется, я сам знал еще меньше.

Поездка была довольно интересной, в особенности после того, как я проехал место под названием Уиттлси, по-настоящему дикое поселение на склоне гор, где, как помнится, я через силу пообедал горячей бараниной и чаем при температуре, достигавшей на градуснике трехзначных цифр в тени[20]. Первые три десятка миль это была хорошая мощеная дорога, по которой можно было бы проехать полмира, но после Уиттлси она превратилась в обыкновенную горную тропу, которую я зачастую просто не видел, и я полагался лишь на свою кобылу. Тропа спускалась в овраг и пересекала ручей. Буйство местных красок поражало. Повсюду росли эвкалипты, а попугаи пестрели всеми цветами радуги. В одном месте целый лес эвкалиптов был окольцован. Он выглядел так, словно деревья кто-то покрасил белой краской. На мили вокруг не было ни листочка и ни единого живого существа. А когда я наконец встретил это существо, у меня по спине забегали мурашки. Это был оседланный конь без всадника, который, звеня стременами, несся через буш во весь опор. Не задумываясь, я направил кобылу доктора ему навстречу, не пропуская его столько времени, сколько потребовалось несшемуся за ним галопом мужчине, чтобы сделать остальное.

– Спасибо, мистер! – проревел мужчина, здоровяк в красной клетчатой рубашке и с бородой как у У. Г. Грейса[21], но с выражением лица как у дьявола.

– Несчастный случай? – спросил я, осаживая лошадь.

– Да, – ответил мужчина, хмурясь так, словно бы он советовал мне воздержаться от дальнейших расспросов.

– И неприятный, – сказал я. – Не кровь ли это на седле?

Что ж, Банни, я, конечно, и сам негодяй, но я никогда ни на кого не смотрел так, как тот парень смотрел на меня. Однако я не отвел взгляда и заставил его признаться, что на седле действительно была кровь, после чего он заметно присмирел. Он честно рассказал мне о том, что случилось. Его приятель врезался в ветку и разбил себе нос – всего-то; он сидел тихо, пока не упал в обморок от потери крови, и еще один приятель был вместе с ним в буше.

Как я уже говорил, Банни, тогда я не был таким тертым калачом, как сейчас, так что мы расстались друзьями. Он спросил меня, куда я направляюсь, и, когда я ответил, сказал, что я смогу срезать семь миль и добраться до Йея на целый час раньше, съехав с дороги и двинувшись в сторону пика, видневшегося за деревьями, а оттуда следуя вдоль ручья, который я смогу увидеть, взобравшись на этот пик. Не смейся, Банни! Я ведь сразу сказал, что в те дни я был чистейшим ребенком. Разумеется, путь напрямик в действительности являлся окольным, уже почти стемнело, когда мы с несчастной кобылой добрались до Йея.

Я как раз искал банк, когда с веранды какого-то здания сбежал мужчина в белом костюме.

– Мистер Раффлс? – спросил он.

– Мистер Раффлс, – сказал я, со смехом пожимая ему руку.

– Вы опоздали.

– Мне указали неверное направление.

– И всего-то? Какое облегчение, – сказал он. – Вы слышали, о чем говорят люди? На дороге между Уиттлси и нами снова появились бушрейнджеры[22] – вторая банда Келли[23]! Но вы бы оказались для них слишком крепким орешком, да?

– Как и вы, – ответил я, и мое tu quoque[24] заставило его замолчать в удивлении. Впрочем, в моих словах было гораздо больше логики, чем в его комплименте в мой адрес, в котором не было совершенно никакого смысла.

– Боюсь, вы скоро поймете, что жить здесь непросто, – продолжил он, отстегнув мой чемодан и передав поводья лошади своему помощнику. – Это большая удача, что вы холостяк, как и я.

Смысла этого замечания я тоже не понял, поскольку, даже будь я женат, я вряд ли с легкостью заставил бы его содержать мою жену. Я пробормотал какую-то банальность, на которую он ответил, что все это я увижу сам сразу же, как только обустроюсь, – так, словно бы я собирался сидеть у него на шее неделями! “Что ж, – подумал я, – эти колонисты действительно чертовски гостеприимны!” Я продолжал изумляться, пока он вел меня во внутренние помещения банка.

– Ужин будет готов через четверть часа, – сказал он, когда мы вошли. – Я подумал, что для начала вы могли бы принять ванну. Вы найдете все необходимое в комнате в конце коридора. Позовите, если вам что-то будет нужно. Ваш багаж, кстати, еще не прибыл, однако утром пришло вот это письмо.

– Уж не мне ли оно адресовано?

– Вам. Вы его не ждали?

– Никоим образом!

– Что ж, держите.

Пока он вел меня в мою комнату, я успел прочесть на конверте адрес, написанный на днях моей собственной рукой, – письмо было адресовано У. Ф. Раффлсу!

Полагаю, Банни, у тебя перехватывало дыхание во время игры в футбол. Знаешь, каково это? Скажу лишь, что в моральном плане мое дыхание перехватило так, как, я надеюсь, у тебя никогда его не перехватывало от моих выходок. Я не мог сказать ни слова. Я мог лишь стоять со своим собственным письмом в руках, пока у моего нового знакомого не хватило такта оставить меня в одиночестве.

У. Ф. Раффлс! Мы приняли ДРУГ ДРУГА за У. Ф. Раффлса – за нового заведующего, который еще не прибыл! Неудивительно, что во время нашего разговора ни один не понимал смысла слов собеседника. Единственным поводом удивляться было то, что мы оба так и не догадались о своей ошибке. Вот бы настоящий У. Ф. Раффлс над нами посмеялся! Но что до меня, то я смеяться не мог. Во имя Юпитера, для меня в этой ситуации не было ровным счетом ничего смешного! В мгновение ока перед моими глазами пронеслась вся эта ситуация. Я размышлял о ней без дрожи, однако в моих глазах все выглядело довольно мрачно. Возможно, ты сочтешь это замечание бессердечным, Банни, но я ощущал себя оказавшимся в такой же яме, в которой позже оказался ты, и рассчитывал на У. Ф. Раффлса так же, как ты рассчитывал на А. Дж. Я думал о мужчине с бородой как у У. Г., коне без всадника, окровавленном седле и намеренно указанном мне неверном направлении, которое увело меня с дороги и с их пути. А теперь еще и куда-то запропастившийся заведующий и сообщения о бушрейнджерах в этих краях. Но я и не притворяюсь, что ощущал какое-то личное сочувствие в отношении человека, которого ни разу даже не видел. Подобное сочувствие обычно лицемерно, к тому же мое сочувствие тогда требовалось мне самому.

Получить бы деньги – но как? Как? Смогу ли я убедить своего нового знакомого, если скажу ему правду? Нет, это просто приведет к тому, что мы будем всю ночь рыскать по окрестностям. С чего мне говорить ему? Допустим, я позволю ему самому догадаться о своей ошибке… Какая польза мне будет от этого? Клянусь тебе, Банни, когда я шел ужинать, у меня в голове не было никаких конкретных планов, а на языке не вертелось ни одной убедительной лжи. Я мог бы поступить правильно и объяснить все, не теряя времени; с другой стороны, я никуда не спешил. Я не открывал письмо и всегда мог притвориться, что не заметил инициалы, а тем временем что-нибудь могло проясниться. Я мог просто немного подождать и посмотреть, как повернется ситуация. Я уже ощущал соблазн, однако он был неопределенным, и именно эта неопределенность заставляла меня дрожать.

– Плохие новости? – спросил заведующий, когда я наконец сел за стол.

– Да так, мелкие неприятности, – ответил я.

Уверяю, что причиной этих слов была лишь напряженность момента. Однако моя ложь была произнесена, я вошел в роль, и отступать было больше некуда. В силу самих обстоятельств, даже не осознавая того, что делаю, я уже объявил себя У. Ф. Раффлсом. В этом банке мне придется оставаться У. Ф. Раффлсом на протяжении всей ночи. И пусть дьявол подскажет, как мне воспользоваться своей ложью!»

***

Он вновь поднес бокал к своим губам, в то время как я забыл о существовании своего. Он протянул мне портсигар, на котором играли отсветы огня газового светильника. Я качнул головой, не отрывая взгляда от его глаз.

***

«И дьявол подсказал, – продолжил Раффлс со смешком. – Я решил, что мне делать, еще до того, как прикоснулся к супу. Я решил ограбить банк, вместо того чтобы ложиться спать и вернуться в Мельбурн уже к завтраку, если кобыла доктора будет на это способна. Я собирался сказать старику, что сбился с пути и блуждал в буше часами, что было бы вполне правдоподобно, и так никогда и не добрался бы до Йея. В то время как в самом Йее перевоплощение и грабеж однозначно были бы приписаны одному из членов банды, которая подстерегла и убила нового заведующего именно с этой целью. У тебя уже есть некоторый опыт в таких делах, Банни. Потому я спрошу тебя: был ли у меня лучший выход? Прошлая ночь была чем-то похожа на эту ситуацию, хотя вчера у меня не было такой уверенности в успехе. Я все спланировал с самого начала и знал, как все закончится, еще до того, как доел свой суп.

Моим дополнительным козырем было то, что кассир, который тоже жил в здании банка, уехал на праздники: он отправился в Мельбурн, чтобы увидеть нашу игру. Человек, который увел мою лошадь, тоже присутствовал в столовой. Оказалось, что он и его жена лишь слуги и ночью они уходят спать в другое здание. Не сомневайся, что я разузнал это еще до окончания ужина. Я и правда задавал слишком много вопросов (самым окольным и деликатным из которых был тот, что позволил мне узнать имя заведующего, Юбэнка) и не слишком заботился о том, чтобы скрыть, куда я клоню.

– Знаете, – сказал этот самый Юбэнк, который был довольно прямолинеен, – если бы я не знал, кто вы такой, я бы подумал, что вы просто боитесь грабителей. У вас что, сдали нервы?

– Надеюсь, что нет, – ответил я, хотя от его слов, скажу я тебе, меня бросило в жар, но… Что ж, пустить в человека пулю навылет – это не самая приятная вещь на свете.

– Нет? – спросил он холодно. – А вот я бы ничего лучшего не мог и пожелать, а ваша к тому же еще и застряла.

– Вот ведь незадача! – весьма предусмотрительно вскричал я.

– Аминь!

И я опустошил свой бокал. В действительности я даже не знал, был ли мой грабитель арестован, убит или же ему удалось сбежать!

Разговор начинал меня нервировать, однако Юбэнк наконец-то решил вернуться к его основной теме. Он признался, что сотрудников у них мало, однако он сам всегда держит заряженный револьвер под подушкой ночью и под стойкой кассы днем, с нетерпением ожидая повода пустить его в ход.

– Под стойкой, говорите? – как полный осел, спросил я.

– Да. Как и вы!

Он смотрел на меня с удивлением, и что-то словно подсказало мне, что произнести фразу “Само собой, я просто забыл!” будет практически равноценно самоубийству в свете того, что я якобы сделал. Так что я высокомерно улыбнулся и покачал головой.

– Но газеты писали, что именно так все и было!

– Не под стойкой, – ответил я.

– Но таковы правила!

На какое-то мгновение, Банни, я ощутил себя в тупике. Впрочем, полагаю, это заставило меня взглянуть на него с выражением еще большего превосходства, чем до этого, и, как мне кажется, последовавший за этим ответ оправдал этот взгляд.

– Правила! – сказал наконец я самым презрительным тоном, на который только был способен. – Да уж, правила точно свели бы нас всех в могилу! Мой дорогой сэр, вы что, и вправду ожидаете, что грабитель позволит вам вытащить оружие из того места, в котором, как ему известно, оно точно лежит? – Мое лежало у меня в кармане, и я улучил момент тогда, когда стал отходить от стойки, изображая нежелание это делать.

Юбэнк смотрел на меня вытаращенными глазами, его брови были вздернуты так высоко, что на лбу выступили глубокие морщины.

– Боже! Как хитро! И все же, – добавил он тоном человека, не желающего признавать свою неправоту, – газеты говорили другое, знаете ли.

– Само собой, – ответил я. – Потому что они говорят то, что я им сказал. Вы ведь не рассчитывали, что я признаюсь им в том, что пренебрег правилами банка, не правда ли?

Буря миновала. И, уходя, она пролилась дождем из золота. Не серебра – настоящего австралийского золота. До этого старина Юбэнк не был обо мне слишком высокого мнения; будучи крепким орешком и человеком гораздо старше меня, он считал, что я слишком молод, чтобы занимать такую должность, а мой подвиг воспринимал как простую удачу. Однако я никогда до этого не видел человека, который бы изменил свое мнение столь открыто. Он принес свой лучший бренди, заставил меня выбросить сигару, которую я курил, и открыл свежую упаковку. Он казался весьма компанейским типом с рыжими усами и забавной физиономией (которая чем-то напоминала физиономию Тома Эмметта[25]), так что я решил зайти именно с этого фланга. Но он не был Розенталем, Банни, это был двужильный тип, который мог бы перепить меня раз десять. “Ладно, – подумал я, – возможно, ты и отправишься в постель трезвым, но спать ты будешь как убитый”. И, пока он не видел, я выплеснул половину бокала в окно.

Но он был хорошим парнем, этот Юбэнк, так что не считай его каким-нибудь пьянчугой. Я назвал его компанейским – и хотел бы, чтобы он был кем-то бо́льшим. Вечерело, и он становился все более и более дружелюбным, так что для меня не составило особого труда уговорить его показать мне банк в самое неподходящее для этого время. Перед тем как отправиться на боковую, он сходил за револьвером. Я не давал ему уснуть еще минут двадцать, и к тому моменту, когда мы с Юбэнком пожали друг другу руки в моей комнате, мне уже был знаком каждый дюйм здания, в котором располагался банк.

Ты никогда не догадаешься, чем я занимался в последовавший за этим час. Я разделся и лег в кровать. Постоянное напряжение, которое имеет место даже в случае идеально спланированного перевоплощения, – это одна из самых изматывающих вещей на свете. А представь, каково перевоплощаться без подготовки! Подсказки ждать неоткуда, одно неверное слово – и ты выбыл из игры. Это как играть отражающим в потемках. Я не рассказал тебе и о половине тех моментов, когда я был на грани провала за время многочасового разговора, ставшего под конец опасно доверительным. Ты и сам можешь их представить, а теперь представь меня, растянувшегося на кровати и пытающегося собраться с силами для воплощения своих ночных планов в жизнь.

Я понял, что мне еще раз повезло, когда уже вскоре услышал, что мой дорогой Юбэнк храпит подобно фисгармонии. Это музицирование не прекращалось ни на мгновение, в особенности громким оно стало, когда я выскользнул из своей комнаты и закрыл за собой дверь. Убедившись в непрерывности этого аккомпанемента, я перестал к нему прислушиваться. Впрочем, самый главный концерт мне еще только предстояло услышать. Этот малый продолжал храпеть, когда я выходил из банка, и все так же храпел, когда я остановился под его открытым окном.

Зачем я сначала вышел из банка? Чтобы поймать кобылу, оседлать ее и привязать к одному из деревьев неподалеку. Я хотел, чтобы все было готово к побегу еще до того, как я возьмусь за дело. Я потом еще долго удивлялся инстинктивной предусмотрительности этого шага. Я бессознательно совершил то, что впоследствии станет одним из моих главных принципов. Для этого требовалось немало терпения: нужно было взять свое седло так, чтобы не разбудить Юбэнка, а я вдобавок еще и не умел ловить лошадей в загоне. Затем в приступе недоверия к несчастной кобыле я вернулся в конюшню, набрал в шляпу овса и оставил его у тех деревьев, к которым я ее привязал, вместе со шляпой. Также не следовало забывать о псе (наши худшие враги, Банни), с которым я за время ужина успел подружиться. Он вилял хвостом не только тогда, когда я спустился по лестнице, но и когда я вновь появился у черного хода.

Как самозваный новый заведующий, я сумел, не вызвав и малейших подозрений, выведать у бедняги Юбэнка каждую мелочь, связанную с работой банка. Особенно много я узнал в те бесценные последние двадцать минут, когда с каменным лицом расспросил его о том, где он хранил ключи и где бы посоветовал хранить их мне. Само собой, я думал, что он заберет их в свою комнату, но нет, он прятал ключи гораздо более надежно, пользуясь специальной уловкой. Не важно, что это была за уловка, достаточно сказать, что чужой человек ни за что не нашел бы их и за полгода.

Я, разумеется, достал их за несколько секунд, а еще через несколько мгновений уже был в хранилище. Забыл упомянуть, что встала луна, весьма неплохо освещавшая банк, однако я прихватил из своей комнаты небольшую свечу. Оказавшись в хранилище, в которое вела расположенная за стойкой кассы узкая лестница, я, ни минуты не колеблясь, зажег ее. Там было окно, и хотя я больше не мог слышать храп старого Юбэнка, неприятностей с этой стороны можно было не опасаться. Я подумывал о том, чтобы запереться на время работы, но, хвала небесам, у железной двери не было замочной скважины с внутренней стороны.

Что ж, в сейфе были целые груды золота, однако я взял только то, в чем нуждался, и лишь столько, сколько мог легко унести. Это было не больше пары сотен. К ассигнациям я не прикасался, а моя естественная осторожность подсказала мне рассовать соверены по карманам, уложив их так, чтобы я не звенел, как старуха у Банбери-Кросс. Если ты считаешь, что я сегодня слишком осторожен, то тогда моя осторожность доходила до сумасшествия. И в тот самый момент, когда я собирался уходить (хотя на самом деле я мог уйти еще за десять минут до этого), кто-то начал с силой колотить во внешнюю дверь.

Колотили во внешнюю дверь кассы, Банни! Мою свечу, должно быть, заметили! Там я и стоял со стекавшим по пальцам свечным салом, оказавшись в ловушке в этом кирпичном склепе, каким мне теперь казалось хранилище!

Оставался только один выход. Я должен был положиться на здоровый сон Юбэнка, открыть дверь, сбить незваного гостя с ног или застрелить его из револьвера, который мне хватило рассудительности купить перед отъездом из Мельбурна, и рвануть к деревьям, к одному из которых я привязал кобылу доктора. Решение я принял мгновенно и уже успел подняться по лестнице хранилища под непрекращающийся аккомпанемент ударов в дверь, когда в коридоре послышался новый звук, заставивший меня вернуться обратно, – топот босых ног.

Узкая лестница была каменной, так что я промчался по ней практически бесшумно. Ключи я оставил в сейфе, и мне оставалось лишь просто толкнуть железную дверь. Не успел я это сделать, как услышал звук поворачивающейся дверной ручки, возблагодарив своих богов за то, что закрыл все остальные двери. Видишь, старик? Предосторожность никогда не повредит!

– Кто там стучит? – послышался сверху голос Юбэнка.

Я не сумел разобрать ответ, но он мне показался бессмысленными мольбами какого-то доходяги. Единственное, что я сумел разобрать, – это звук взвода курка револьвера, за которым последовал звук открывавшихся задвижек. Затем послышались нетвердые шаги, прерывистое дыхание и полный ужаса голос Юбэнка:

– Боже! О господи! Что с вами случилось? У вас хлещет кровь!

– Уже нет, – прозвучал ответ, за которым последовал вздох облегчения.

– Но ведь вы весь в крови! Что произошло?

– Бушрейнджеры.

– На дороге?

– На полпути от Уиттлси… привязали к дереву… стреляли ради забавы… оставили… истекать кровью…

Слабый голос отказался повиноваться своему хозяину. Послышался звук удаляющихся шагов босых ног. Если бедолага потерял сознание, то мне нужно было спешить. Однако я не мог быть в этом уверен и потому притаился в темноте у приоткрытой железной двери. И дело было не только в том, что я боялся выйти, – я был словно зачарован. Впрочем, меня это спасло, поскольку Юбэнк вернулся меньше чем через минуту.

– Выпейте это, – послышались его слова, и, когда раненый заговорил вновь, его голос стал сильнее:

– Я начинаю чувствовать себя снова живым…

– Не разговаривайте!

– Мне от этого становится лучше. Вы и представить себе не можете, каково мне было идти все эти мили в одиночестве, там, по одной в час! Не думал, что дойду. Я должен рассказать вам – на случай, если не выкарабкаюсь!

– Что ж, сделайте еще глоток.

– Спасибо… Я сказал “бушрейнджеры”. Разумеется, в наши дни их уже не осталось.

– Тогда кто же они были?

– Грабители банков. Тот, что стрелял по мне, был той самой скотиной, которая сбежала, получив от меня пулю при попытке ограбить банк в Кобурге».

***

– Я знал!

– Конечно знал, Банни. Как и я тогда, сидя в хранилище.

***

«Но старый Юбэнк этого не знал, и я думал, что снова он не заговорит.

– Вы бредите, – сказал Юбэнк наконец. – Кем вы себя, черт возьми, считаете?

– Я – новый заведующий.

– Новый заведующий спит в своей постели наверху.

– Когда он прибыл?

– Этим вечером.

– Назвался Раффлсом?

– Да.

– Вот ведь проклятье, – прошептал настоящий У. Ф. Раффлс. – Я думал, это было простой местью, но теперь я все понимаю. Мой дорогой сэр, человек наверху – самозванец. Если он все еще наверху! Он должен быть одним из бандитов. Он ограбит банк – если уже не ограбил!

– Если уже не ограбил, – пробормотал Юбэнк вслед за ним. – И если он все еще наверху! Клянусь богом, если он все еще там, ему несдобровать!

Его тон был довольно спокойным, однако мне едва ли доводилось слышать в жизни слова, которые звучали бы столь угрожающе. Говорю тебе, Банни, я был рад, что прихватил с собой револьвер. Дело шло к перестрелке.

– Для начала лучше осмотреться здесь, – сказал новый заведующий.

– И дать ему выскочить в окно? Нет, здесь его нет.

– Найти его здесь будет просто.

Банни, если ты спросишь меня, что было самым ужасающим моментом в моей преступной карьере, я отвечу, что им был именно этот момент. Я стоял там, в конце узкой каменной лестницы, в хранилище, дверь которого была открыта на добрый фут, и не знал, скрипнет ли она, если я попытаюсь ее закрыть. Свет приближался – а я этого не знал! Оставалось только рискнуть. И она не заскрипела, она была слишком прочной и хорошо подогнанной, и я не смог бы хлопнуть ею, даже если бы захотел: дверь была слишком тяжелой. И закрывалась она так плотно, что в лицо мне ударил поток воздуха. В хранилище больше не проникало ни лучика, не считая полоски света внизу. И она стала ярче. Ты и представить себе не можешь, как горячо я благодарил эту дверь!

– Нет, ВНИЗУ его нет, – услышал я голос, звучавший так, словно кто-то говорил сквозь вату. Полоса света померкла, и через несколько секунд я решился открыть дверь вновь, услышав, как они крадутся в мою комнату.

Нельзя было терять ни мгновения, однако я с гордостью скажу, что поднялся по той лестнице, опираясь на кончики пальцев рук и ног, и выскользнул из банка (они оставили дверь открытой), соблюдая все меры предосторожности так, словно я никуда не торопился. Я даже не забыл надеть шляпу, из которой кобыла доктора ела овес, поскольку оставлять ее было слишком рискованно. И я даже не пустил кобылу вскачь – я ехал спокойной трусцой по пыльной обочине (хотя, признаюсь, мое сердце готово было выскочить из груди) и благодарил звезды за то, что банк располагался на самой окраине поселка, в котором я так толком и не побывал. Последним, что я слышал, были голоса двух заведующих, будивших Кейна и кучера. А теперь, Банни…»

Он встал и потянулся с улыбкой, которая перешла в зевок. Тьма за окнами начинала переливаться всеми оттенками индиго, окна дома напротив казались застывшими и мертвенно-бледными в первых лучах рассвета, газовые светильники уже давно погасли.

– И это все? – вскричал я.

– Увы, – сказал Раффлс извиняющимся тоном. – Такая история, несомненно, должна была закончиться захватывающей погоней, но по какой-то причине погони не было. Полагаю, они решили, что я ушел с пустыми руками. К тому же они считали, что я был членом банды, действовавшей всего в нескольких милях оттуда, да и в довершение всего один из них уже порядком пострадал от бандитов. Впрочем, с уверенностью я ничего утверждать не могу и должен признаться, что у меня и без этого хватало поводов для веселья. Мой бог, каких же трудов мне стоило заставить эту несчастную животину двигаться, когда мы оказались среди деревьев! До Мельбурна было всего миль пятьдесят, однако мы ехали черепашьим шагом. Вдобавок краденый овес привел старушку в такое возбуждение, что она так и рвалась отправиться на юг. Во имя Юпитера, это тебе не шутки – трястись на лошади среди этих деревьев, зарываясь головой в лошадиную гриву, когда нужно было пригибаться из-за низких веток. Я упоминал мертвый эвкалиптовый лес? В лунном свете он выглядел весьма зловеще. Он был все таким же тихим – настолько тихим, что именно там я решил сделать свой первый привал. Я лег ухом на землю и прислушивался в течение двух или трех минут. Но я не слышал ничего, кроме ржания кобылы и биения своего собственного сердца. Так что я прошу прощения, Банни, однако если ты когда-нибудь захочешь написать книгу моих воспоминаний, тебе не составит труда придумать погоню по твоему вкусу. Сыграй на мрачной живописности мертвого леса, заполнив его целым градом пуль. Я, обернувшись в седле, увижу Юбэнка, скачущего за мной во весь опор в своем белом костюме, и по законам жанра окроплю этот костюм красным. Для поддержания интриги пиши в третьем лице.

– Но ведь я еще не знаю окончания истории, – пожаловался я. – Кобыла довезла тебя прямо до Мельбурна?

– Прямехонько! Я велел хорошенько ее накормить в конюшне при гостинице и вернул ее доктору тем же вечером. Он был в полном восторге от моей истории о том, как я заплутал в буше, и на следующее утро принес мне газету, чтобы наглядно показать, чего мне удалось избежать в Йее!

– Так ничего и не заподозрив?

– А! – ответил Раффлс, выключая газ. – Насчет этого я до сих пор не уверен. Цвет кобылы можно было списать на совпадение – к счастью, она была обыкновенной гнедой, хотя ее раскормленность не могла не вызвать подозрений. Манеры доктора однозначно изменились. Я склонен считать, что он что-то заподозрил, хотя вряд ли сумел сделать верный вывод. Я не ждал его прихода, и, боюсь, мой внешний вид лишь усилил его подозрения.

Я спросил его почему.

– У меня были довольно густые усы, – ответил Раффлс. – Однако я лишился их в тот же день, в который лишился своей невинности.

Преднамеренное убийство

Из множества грабежей, в которых мы оба были замешаны, я могу назвать лишь несколько таких, что были бы достойны хоть сколько-нибудь подробного описания. И дело не в том, что в подробности некоторых из них вряд ли рискнул бы вдаваться даже я; скорее дело в полном отсутствии в них неудачного стечения обстоятельств, из-за которого они никак не могут послужить моей нынешней цели. На самом деле наши преступления настолько искусно планировались (Раффлсом, разумеется), что к тому моменту, когда мы шли на дело, шанс возникновения неприятных неожиданностей неизменно сводился к минимуму. Мы могли оказаться разочарованными стоимостью награбленного, однако с непредвиденными препятствиями либо по-настоящему драматичными дилеммами мы сталкивались исключительно редко. Даже наша добыча всегда была примерно одинаковой. Разумеется, причиной этому было то, что лишь наиболее ценные камни стоили проблем и риска, связанных с их кражей. Говоря коротко, наиболее успешные из наших выходок выглядели бы на страницах книги непередаваемо скучно и ни одна из них не была скучна настолько, как кража изумрудов в Арде[26], произошедшая через восемь или девять недель после милчестерского крикета. Однако у нее было продолжение, которое я хотел бы забыть сильнее, чем все наши остальные кражи, вместе взятые.

Все началось вечером того дня, в который мы вернулись из Ирландии, когда я ждал в своей квартире возвращения Раффлса, как обычно отправившегося продать нашу добычу. У Раффлса были свои методы ведения дел в этом столь важном для нашей профессии вопросе, и я был счастлив полностью предоставить ведение этих дел ему. Полагаю, что он сбывал награбленное в не слишком сложном, но изящно созданном образе колоритного пройдохи, неизменно говорившего на кокни – диалекте, которым Раффлс овладел в совершенстве. Более того, он неизменно пользовался услугами одного и того же скупщика краденого, который притворялся мелким (однако известным в определенных кругах) ростовщиком, в реальности являясь не меньшим проходимцем, чем сам Раффлс. Мне и самому недавно довелось побывать у него – под своим настоящим именем, разумеется. Нам нужны были деньги, для того чтобы организовать кражу этих самых изумрудов, и я сумел получить от него сто фунтов на условиях, которых следовало ожидать от приятного седобородого старика с заискивающей улыбкой, без остановки кланявшегося и смотревшего сквозь очки самыми лукавыми глазами, какие только можно было вообразить. Так что и деньги на совершение кражи, и выручка от сбыта награбленных трофеев происходили из одного и того же источника – и это обстоятельство полностью устраивало обе стороны.

Однако свою долю этой выручки я пока что не получил. Я все ждал и ждал, и мое нетерпение росло по мере того, как мрак вокруг сгущался. Так я и сидел у открытого окна, вглядываясь в лица прохожих, пока темнота не сделала их неразличимыми. В моей голове роились догадки, одна ужаснее другой. Когда снаружи послышался лязг открывающейся двери лифта, мой ужас перерос в панику. Дыхание перехватило, и я не мог вдохнуть до тех пор, пока не раздался знакомый стук в дверь моей квартиры.

– Ты сидишь в темноте! – сказал Раффлс, когда я втащил его внутрь. – Почему, Банни? Что стряслось?

– Ничего, раз ты пришел, – ответил я, захлопывая дверь. Меня переполняло чувство облегчения и тревоги одновременно. – Ну? Ну? Сколько ты за них выручил?

– Пять сотен.

– Где?

– У меня в кошельке.

– Молодчина! – вскричал я. – Ты и представить себе не можешь, что мне пришлось пережить. Сейчас я включу свет. Весь последний час я не мог думать ни о чем, кроме как о тебе. Я… Я, как полный осел, думал, что что-то пошло не так.

Когда белый свет залил комнату, я увидел, что Раффлс улыбается, однако не сразу понял значение его улыбки. Меня глупейшим образом переполняли мои собственные недавние переживания и чувство облегчения от того, что они оказались напрасными. Моим первым идиотским поступком было налить виски, чтобы отметить удачное завершение дела, забрызгав содовой все вокруг.

– Значит, ты думал, что что-то случилось? – сказал Раффлс, откидываясь в моем кресле и зажигая сигарету. Казалось, ему было весело. – А что, если и так? Присядь-ка, дружище! У случившегося не будет ровным счетом никаких последствий, да и все к тому же уже закончилось. Погоня была напряженной и долгой, Банни, но думаю, что в этот раз я хорошо сбил их со следа.

И внезапно я заметил, что его воротник был разодран, волосы спутаны, а сапоги покрывал толстый слой пыли.

– Полиция? – прошептал я в ужасе.

– О нет, мой дорогой, нет. Всего лишь старый Бэрд.

– Бэрд! Но разве не Бэрду ты сбыл изумруды?

– Ему.

– Тогда с чего он за тобой погнался?

– Мой дорогой друг, я расскажу тебе об этом, если ты мне дашь такую возможность. На самом деле нет совершенно никакого повода для беспокойства. Старый Бэрд наконец-то заметил, что я не простой взломщик, каким он считал меня все это время. Так что он изо всех сил пытался проследить за мной до моей норы.

– А ты говоришь, что нет никакого повода для беспокойства!

– Был бы, если бы ему это удалось. Однако он все еще ее ищет. Тем не менее признаю, что на некоторое время он меня заинтересовал. Вечно так, когда работаешь вдали от дома. Старая скотина прочла обо всем в утренней газете. Он ЗНАЛ, что кражу должен был совершить парень, способный выдать себя за джентльмена, и я заметил, как его брови взлетели вверх после моих слов, что именно я был тем человеком. Казалось, кто-то перерезал натянутую струну ножом для бумаги. Я старался выкрутиться изо всех сил – поклялся, что у меня есть богатый приятель, – но четко видел, что выдал себя. Он прекратил торговаться. Дал мне мою цену так, словно она его устраивала. Но на обратном пути я ПОЧУВСТВОВАЛ, что он следует за мной, хотя, разумеется, я не оглядывался, чтобы в этом убедиться.

– Почему?

– Мой дорогой Банни, это самая худшая вещь, которую ты только можешь сделать. Пока ты выглядишь как человек, который ничего не подозревает, они будут держать дистанцию, а пока они держат дистанцию – у тебя есть шанс. Покажи им, что знаешь, что за тобой следят, – и тебе останется либо бежать, либо драться. Так что я ни разу даже не оглянулся. Запомни это и тоже никогда так не делай, если окажешься в подобной ситуации. Я лишь поспешил к Блэкфрайерс[27], где громко заказал билет до «Хай-стрит Кенсингтон»[28]. Когда поезд покидал Слоун-сквер, я выскочил из него, взлетел вверх по лестнице подобно фонарщику и пробрался по закоулкам в свою студию. Решив перестраховаться, я просидел там всю вторую половину дня, не слыша ровным счетом ничего подозрительного и жалея, что у меня не было окна, но лишь этот треклятый световой люк. Никаких признаков угрозы, однако, не было, да и само преследование с его стороны было лишь моей догадкой. Ничто не указывало на то, что он так поступил. Когда же я наконец вышел из студии в своем истинном обличье, то почти прямехонько попал в лапы к старому Бэрду!

– И что же ты сделал?

– Прошел мимо него так, словно я никогда в жизни его в глаза не видел, да и тогда не заметил. Потом поймал кэб на Кингс-роуд и помчался очертя голову на узловую станцию в Клэпхэме, рванул на ближайшую платформу без билета, вскочил в первый попавшийся поезд, вышел в Туикенеме[29], пешком вернулся в Ричмонд, сел на линию «Дистрикт»[30], доехал до «Чаринг-Кросс» – и вот он я! Готовый принять ванну, переодеться и съесть лучший ужин, который клуб сможет нам предложить. Но сначала я зашел к тебе, потому что решил, что ты мог тревожиться. Пойдем со мной, это не займет много времени.

– Ты уверен, что сумел от него ускользнуть? – спросил я, когда мы надевали шляпы.

– Вполне. Однако мы можем в этом удостовериться еще раз, – сказал Раффлс и подошел к моему окну, где постоял какое-то мгновение, осматривая улицу.

– Порядок? – спросил я его.

– Порядок, – ответил он.

И мы немедленно спустились вниз. Встав плечом к плечу, мы зашагали в сторону Олбани.

Но по дороге мы были довольно молчаливы. Со своей стороны, я размышлял, что Раффлс станет делать со студией в Челси, до которой за ним, как бы там ни было, проследили. Мне это казалось делом первоочередной важности, однако когда я заговорил об этом, он ответил, что у него есть достаточно времени, чтобы подумать, как поступить. Во второй раз он заговорил на Бонд-стрит, кивнув юноше, с которым мы недавно познакомились и который уже начинал зарабатывать себе дурную славу.

– Бедный Джек Раттер! – произнес Раффлс, вздохнув. – Нет ничего печальнее, чем видеть парня, стыдящегося собственных преступлений. Бедолага скоро сойдет с ума от своего пьянства и долгов! Ты видел его глаза? Кстати, странно, что нам довелось встретить его этим вечером, ведь именно старый Бэрд, по его собственным словам, обобрал его до нитки. Боже, как бы я хотел обобрать самого старого Бэрда!

Внезапно его речь стала тише, что было особенно заметно в свете другой долгой паузы, продолжавшейся на протяжении всего первоклассного ужина в клубе и еще некоторое время после того, как мы уселись в тихом уголке курительной комнаты с кофе и сигарами. Лишь тогда я наконец заметил, что Раффлс смотрит на меня со своей ленивой улыбкой, означавшей, что его приступ молчаливости подошел к концу.

– Рискну предположить, что тебе хочется узнать, о чем я думал все это время, – сказал он. – Я думал о том, какая это все-таки мерзость – не доводить дело до конца.

– Ну, – сказал я, улыбаясь в ответ, – тебе не хочется держать это в себе, не правда ли?

– Я не уверен, – сказал Раффлс, задумчиво дымя сигарой. – На самом деле я больше думал не о себе, а об этом бедолаге Джеке Раттере. Вот тебе пример парня, не доводящего дела до конца. Он стыдится собственных преступлений – и взгляни на разницу между ним и нами! Он в когтях у злобного ростовщика, мы – платежеспособные граждане. Он спивается, а мы настолько же трезвы, насколько платежеспособны. Он начинает терять друзей, наша главная проблема – удержать друзей, слишком настырно напрашивающихся в гости. Enfin[31], он выпрашивает деньги или берет их в долг, мы же их крадем – и тут же забываем об этом. Несомненно, наш путь честнее. И тем не менее, Банни, мне начинает казаться, что мы сами не доводим дела до конца.

– Почему? Что еще мы могли сделать? – воскликнул я с легкой насмешкой, оглядываясь, однако, чтобы нас никто не подслушал.

– Что еще? – спросил Раффлс. – Ну, например, убить.

– Мерзость!

– Зависит от того, с какой стороны смотреть, мой дорогой Банни. Однако я не имел в виду мерзкие убийства. Я уже говорил тебе, что величайший человек из живущих – это тот, кто совершил убийство и не был пойман. Он мог бы собой гордиться, если бы души подобных людей были на такое способны. Только подумай! Подумай о том, как ты приходишь сюда и разговариваешь с людьми, – весьма вероятно, о самом убийстве. Зная, что это ты его совершил, и размышляя о том, КАК бы они выглядели, если бы знали об этом! О, это было бы великолепно, просто великолепно! Да и к тому же при поимке твой конец был бы милосердным и драматичным. Ты просидишь в тюрьме всего несколько недель, а затем отправишься на тот свет вместе со сливками криминального мира, тебе не придется гнить за решеткой семь или четырнадцать лет.

– Старый добрый Раффлс! – фыркнул я. – Я уже почти готов простить тебе то, что ты был в плохой форме на протяжении всего ужина.

– Да я в жизни не говорил с большей искренностью.

– Да ладно!

– Я серьезно.

– Тебе прекрасно известно, что ты бы не смог совершить убийство. Что угодно – но не это.

– Мне прекрасно известно, что я собираюсь совершить его сегодня ночью!

Он сидел откинувшись в кресле и смотрел на меня своими зоркими глазами из-под полуприкрытых век. Затем он наклонился вперед, и эти глаза метнулись к моим, словно клинок, выхваченный из ножен. Наконец я все понял, выражение этого взгляда было однозначным. Зная Раффлса, я мог безошибочно прочесть убийство в его сжатых кулаках, прочесть убийство в его стиснутых губах и прочесть тысячу убийств в этом твердом взгляде голубых глаз.

– Бэрд? – ужаснулся я, облизывая пересохшие губы.

– Разумеется.

– Но ты ведь сказал, что комната в Челси не важна.

– Я солгал.

– Но ты ведь в любом случае от него ускользнул!

– И это тоже была ложь. Мне не удалось это сделать. Я думал, что у меня все получилось, когда пришел к тебе этим вечером. Но помнишь, когда я выглянул из твоего окна, чтобы удостовериться еще раз? Он стоял на улице через дорогу.

– И ты еще об этом молчал!

– Я не хотел испортить тебе ужин, Банни, и не хотел позволить тебе испортить его мне. Однако он был там и, разумеется, проследил за нами до Олбани. Его любимая игра, столь подходящая его старому черному сердцу, – либо шантажом получить деньги от меня, либо – в качестве взятки – от полиции, так или иначе, но он не остался бы внакладе. Однако со мной этот номер не пройдет, он не переживет эту ночь, а в мире станет одним вымогателем меньше. Официант! Два шотландских виски с содовой. Я уйду в одиннадцать, Банни, больше мне ничего не остается.

– То есть ты знаешь, где он живет?

– Да, на Уиллесденской дороге. Причем живет он один, ко всему прочему он еще и скряга. Я все о нем выведал давным-давно.

Я вновь оглядел помещение. Это был клуб молодых джентльменов, и повсюду были молодые джентльмены, смеявшиеся, болтавшие, курившие и пившие. Сквозь дым сигар я заметил, как один из них кивнул мне. Я машинально кивнул ему в ответ и, тяжело вздохнув, повернулся к Раффлсу.

– И, разумеется, ты дашь ему шанс! – воззвал я. – Сам вид твоего пистолета заставит его одуматься.

– Он не сдержит свое слово.

– Но ты мог бы хотя бы попытаться.

– Возможно, я так и сделаю. Вот твой бокал, Банни. Пожелай мне удачи.

– Я тоже пойду.

– Ты мне не нужен.

– Я должен!

Холодные голубые глаза недобро блеснули.

– Чтобы помешать мне? – спросил Раффлс.

– Нет.

– Даешь слово?

– Даю.

– Банни, если ты его нарушишь…

– Можешь и меня пристрелить!

– Так бы мне, наверное, и следовало сделать, – торжественно произнес Раффлс. – Что ж, ты идешь на свой страх и риск, мой дорогой друг, но если ты все же решил это сделать, не мешкай: я должен еще заскочить к себе.

Через пять минут я ждал его у расположенного со стороны Пикадилли входа в Олбани. У меня были причины для того, чтобы оставаться снаружи. Я чувствовал, надеясь и страшась одновременно, что Ангус Бэрд все еще мог идти по нашим следам и что в случае, если я вдруг встречу этого ростовщика первым, развязка могла наступить быстрее и без хладнокровного убийства. Я бы не стал предупреждать его о нависшей над ним угрозе, однако предотвратил бы трагедию любой ценой. Даже когда эта встреча так и не произошла и мы с Раффлсом двинулись к Уиллесденской узловой, полагаю, что помешать убийству все еще было моим твердым намерением. Я бы не нарушил данное мною слово ни при каких обстоятельствах, и все же было утешением осознавать, что я мог бы это сделать, если бы захотел, даже понимая, чем мне это грозит. Увы! Боюсь, что мои благие намерения начали вытесняться всепоглощающим любопытством и затмеваться восторгом, шедшим рука об руку со страхом.

Я вспоминаю тот час, который потребовался нам, чтобы добраться до дома ростовщика, с почти болезненной четкостью. Мы пересекли Сент-Джеймсский парк (я до сих пор вижу яркие огни на мосту и их размытое отражение) и несколько минут ждали последний поезд в Уиллесден. Помню, что поезд отправился в 11:21 и Раффлс был весьма разочарован тем, что он не доходил до Кензел-Райс[32]. Нам пришлось выйти на Уиллесденской узловой и двигаться пешком в сторону довольно слабо застроенного района, в котором я никогда раньше не бывал. Однако я помню, что мы шагали по темной, окруженной деревьями тропинке, когда часы пробили полночь.

– Разумеется, – сказал я, – мы найдем его спящим в своей кровати.

– Надеюсь, – произнес Раффлс мрачно.

– Значит, ты собираешься взломать его дверь.

– А у тебя есть еще какие-то идеи?

Идей у меня не было никаких, чудовищнейшее из всех возможных преступлений полностью заполонило мои мысли. В сравнении с ним взлом был пустяком, однако все же преступным пустяком. Возражения были очевидны: ростовщик был au fait[33] со взломщиками и их методами, к тому же у него однозначно имелось огнестрельное оружие и он мог пустить его в ход первым.

– Я многое бы за это отдал, – сказал Раффлс. – Это была бы схватка один на один – и пусть дьявол нас рассудит. Полагаю, ты не считаешь, что я предпочитаю грязную игру честной? Но смерти, так или иначе, должен быть предан он, в противном случае мы с тобой сядем надолго.

– Лучше так, чем это!

– Тогда стой, где стоишь, мой дорогой друг. Я тебе говорил, что ты мне не нужен. А вот и дом. Что ж, спокойной ночи.

Я вообще не мог разглядеть дом – лишь угол стены, одиноко возвышавшейся в ночи. Звезды блестели в усеивавших ее зубцах из битого стекла. В стене были большие зеленые ворота, ощетинившиеся шипами и выглядевшие в лучах освещавшего свежевымощенную дорожку далекого фонаря так, словно могли выдержать удары стенобитного орудия. Казалось, что вдоль дороги располагались сплошные стройки и лишь этот дом был полностью завершен. Впрочем, ночь была слишком темна, чтобы судить об этом с определенностью.

Раффлс, однако, раньше видел это место в дневном свете и пришел готовым ко всем препятствиям. Он уже насаживал пробки из-под шампанского на шипы; еще одно мгновение – и он набросил на них свое пальто. Я отступил, чтобы не мешать ему подтягиваться, и увидел небольшую черепичную пирамидку над воротами. Как только он перелез на другую сторону, я ринулся вперед и в свою очередь тоже перевалился через обезвреженные пробками шипы и покрывавшее их пальто, которое затем стянул за собой.

– Решился все-таки?

– Вроде того!

– Тогда будь осторожен: здесь полно колокольчиков и пружин, призванных сообщить о незваных гостях. Это тебе не шутки! Стой на месте, пока я не сниму пробки.

Сад был очень маленьким и новым: полосы дерна все еще не были соединены в газон, однако видневшееся между ними основание из сырой глины было усеяно торчавшими из него лавровыми листьями.

– Тоже своего рода колокольчики, – прошептал Раффлс. – Ничто не шелестит сильнее. Хитрая старая тварь!

Мы аккуратно прокрались мимо них по траве.

– Он лег спать!

– Не думаю, Банни. Полагаю, он нас заметил.

– Почему?

– Я видел свет.

– Где?

– Внизу. В тот миг, когда я…

Его шепот оборвался, он увидел свет вновь – как и я.

Вспыхнув золотой полоской под входной дверью, он исчез. Затем опять блеснул золотой нитью под притолокой, после чего больше уже не появлялся. Послышался скрип ступеней, который, впрочем, тоже вскоре прекратился. Больше мы ничего не видели и не слышали, однако стояли на траве до тех пор, пока наши ноги не промокли от росы.

– Я иду внутрь, – сказал наконец Раффлс. – Не думаю, что он вообще нас видел. Хотя хотелось бы мне, чтобы это было так. Сюда.

Мы осторожно ступали, однако прилипший к нашим промокшим подошвам гравий ужасно шуршал, соприкасаясь с полом небольшой, крытой черепицей веранды со стеклянной дверью, которая вела внутрь. Именно через ее стекло Раффлс заметил свет в первый раз, и именно это стекло Раффлс сейчас и вырезал, вооружившись алмазом, горшочком патоки и листком оберточной бумаги, которые практически всегда носил с собой. Не то чтобы он обходился без моей помощи – он просто принимал ее так же инстинктивно, как она была предложена. Как бы там ни было, я своими руками помог ему распределить патоку по оберточной бумаге и прижимал ее к стеклу до тех пор, пока алмаз не описал ее контур и стекло аккуратно не упало нам в руки.

Раффлс просунул в образовавшееся отверстие руку, повернул ключ в замке и, протолкнув руку по самое плечо, сумел отпереть задвижку внизу двери. Оказалось, что задвижка была одна, и дверь открылась, пусть и не очень широко.

– Что это? – спросил Раффлс, когда что-то треснуло у него под ногами на самом пороге.

– Очки, – ответил я, подбирая их.

Я все еще ощупывал треснувшие линзы и искореженную оправу, когда Раффлс споткнулся и едва не упал с тихим криком, который он даже не пытался подавить.

– Тише, приятель, тише! – выдохнул я. – Он тебя услышит!

Ответом был стук его – ЕГО – зубов, и я услышал, как он возится со своими спичками.

– Нет, Банни, он нас не услышит, – прошептал через мгновение Раффлс. Когда спичка догорела, он поднялся с колен и зажег газовую лампу.

Ангус Бэрд лежал на полу своего дома; он был мертв, и его седая борода слиплась от его собственной крови. Рядом с ним лежала кочерга, и ее черный наконечник блестел в свете лампы. В углу стоял разворошенный письменный стол, в котором явно кто-то рылся, над камином шумно тикали часы. Больше, в течение, наверное, пары минут, никакой другой звук не нарушал тишину.

Раффлс стоял совершенно неподвижно, уставившись на мертвеца взглядом человека, смотрящего в бездну, падения в которую он только что чудом избежал. Он с шумом дышал через нос. Никаких других звуков, впрочем, Раффлс не издавал, и его губы были плотно сжаты.

– Этот свет! – произнес я хрипло. – Свет, который мы видели под дверью!

Вздрогнув, он повернулся ко мне.

– Верно! Я и забыл. Это именно то место, в котором я увидел его в первый раз!

– Он все еще должен быть внизу!

– Если он там, мы его отыщем. Вперед!

Однако я положил руку на его предплечье, беззвучно уговаривая задуматься: Бэрд был мертв и нас однозначно должны были заподозрить в причастности к смерти хозяина; убираться нужно было сейчас или никогда. Однако Раффлс стряхнул ее во внезапном порыве нетерпения, в его глазах читалось безрассудное презрение. Посоветовав мне спасать свою шкуру, раз уж мне так этого хотелось, он вновь повернулся ко мне спиной. Соблазн последовать его совету был велик. Разве он забыл, зачем мы сюда пришли? Он что, действительно вознамерился сделать все, чтобы эта ночь окончилась полной катастрофой? Пока я задавал себе эти вопросы, Раффлс зажег спичку в холле. Через мгновение под его ногами уже скрипели ступени – точно так же, как они до этого скрипели под ногами убийцы. Человеческий инстинкт, заставивший его презреть опасность, понемногу начинал овладевать и мной. Можем ли мы позволить убийце уйти? Вместо ответа я ринулся вверх по скрипучей лестнице, обогнав Раффлса в коридоре второго этажа.

Однако перед нами предстали три двери: первая вела в спальню с перевернутой, но по-прежнему целой кроватью, другая комната была пуста во всех смыслах этого слова, третья же дверь была заперта.

Раффлс зажег коридорный светильник.

– Он там, – сказал он, взводя револьвер. – Помнишь, как мы вламывались в классы в школе? Давай!

Его плоская подошва врезалась в замочную скважину, замок поддался, дверь распахнулась, и от внезапной тяги огонь газового светильника колыхнулся, как кобль[34] от шквального ветра. Когда пламя выровнялось, я увидел привинченную к полу ванну, два связанных между собой банных полотенца, открытое окно, сжавшуюся фигуру и Раффлса, в страхе замершего на пороге.

– ДЖЕК РАТТЕР?

От ужаса он произнес эти слова медленно и хрипло, а я с не меньшим ужасом их повторил. Сжавшаяся у окна ванной фигура медленно поднялась.

– Это вы! – воскликнул он, ошеломленный не меньше, чем мы. – Вы двое! Что это значит, Раффлс? Я видел, как вы перелезли через ворота – зазвонил один из колокольчиков, которых здесь полно. Потом вы вломились в дом. Что все это значит?

– Возможно, мы тебе об этом расскажем – после того, как ты скажешь нам, что, во имя господа, ты наделал, Раттер!

– Наделал? Что я наделал? – Несчастный ублюдок вышел на свет, моргая налитыми кровью глазами, его рубашка была залита кровью. – Полагаю, вы и сами все видели, но, если хотите, я вам расскажу. Я убил грабителя – вот и все. Я убил грабителя, ростовщика, шакала и шантажиста. Самого пронырливого и жестокого преступника из тех, что все еще не болтаются на виселице. И я готов к тому, чтобы меня самого за это повесили. Я бы убил его еще раз!

Он с яростью взглянул нам прямо в лицо, что, вероятно, выглядело актом бесстрашия в его пьяных глазах. Его грудь тяжело вздымалась, а челюсть словно окаменела.

– Сказать вам, что произошло? – продолжил он со страстью. – За прошедшие недели и месяцы он превратил мою жизнь в ад. Думаю, вам об этом известно. В настоящий ад! Что ж, этой ночью я повстречал его на Бонд-стрит. Помните, когда я встретил вас, парни? Он шел меньше чем в двадцати ярдах за вами, шел по вашим следам, Раффлс. Он увидел, как я вам кивнул, и остановил меня, чтобы узнать, кто вы такие. Он хотел узнать это столь отчаянно, что я, хоть и не понимал причины – да и не хотел понимать, – решил использовать свой шанс. Я сказал, что расскажу ему о вас все, если мы встретимся в каком-нибудь уединенном месте. Он отказался. Схватив его за пальто, я сказал, что ему придется это сделать. Когда я отпустил его, вы уже скрылись из виду, так что я остался там, где стоял, пока он не вернулся в отчаянии. К тому моменту он уже был у меня в руках. Я мог потребовать от него встретиться со мной в любом месте, так что я заставил его привести меня к себе домой, заверяя, что там расскажу ему о вас все. Что ж, когда мы оказались здесь, я заставил его принести мне еды, все время оттягивая разговор. Около десяти вечера я услышал, как ворота закрываются. Подождав еще немного, я спросил его, живет ли он один. «Ни в коем случае, – ответил он. – Разве ты не видел служанку?»

Я ответил, что видел, но подумал, что она уходила. Если я ошибался, она бы однозначно пришла, услышав, что ее зовут, поэтому я позвал ее трижды во весь голос. Разумеется, никакой служанки, которая могла бы прийти, не было. Я знал это, потому что приходил к нему поговорить на прошлой неделе и он общался со мной через ворота, не открывая их. Что ж, закончив звать служанку и убедившись, что вокруг нет ни души, я увидел, что он стал белым как мел. Тогда я сказал, что мы наконец можем поговорить.

Вытащив из каминной решетки кочергу, я напомнил ему, как он меня ограбил, и поклялся богом, что больше этому не бывать. Я дал ему три минуты на то, чтобы написать и удостоверить отказ от всех его несправедливых требований в отношении меня или приготовиться к тому, что его ковер будет разукрашен его же собственными вышибленными мозгами. Он подумал минуту и пошел к письменному столу за ручкой и бумагой. Там он с молниеносной скоростью за две секунды выхватил револьвер, а я бросился на него с голыми руками. Он выстрелил дважды или трижды, промахнувшись, – если хотите, можете поискать отверстия. Каждый же из моих ударов достигал цели. Боже! Я бил его, как дикарь, пока все не было кончено. А потом мне стало все равно. Я перерыл его стол в поисках своих долговых расписок и уже собирался уходить, когда появились вы. Я сказал, что мне все равно, и это правда. Я собирался сдаться этой же ночью и все еще планирую это сделать, так что, как вы, ребята, уже поняли, я не доставлю вам особых хлопот!

Его песенка была спета, а мы так и стояли в коридоре одинокого дома, и его тихий, хриплый, полный страсти голос продолжал звенеть в наших ушах. Я знал, на кого был рассчитан его отказ от раскаяния, и не ошибся.

– Вздор, – сказал Раффлс, помолчав немного. – Мы не позволим тебе сдаться.

– Вам меня не остановить! Какой смысл? Женщина видела меня, теперь это лишь вопрос времени, и я не хочу ждать, пока меня схватят. Только подумай: ждать, когда их рука ляжет тебе на плечо! Нет, нет и еще раз нет! Я сдамся и покончу с этим.

Его речь изменилась, он запнулся, сбился. Казалось, более четкое понимание его положения пришло с самой мыслью о том, что из него можно выбраться.

– Послушай, – увещевал его Раффлс. – Мы и сами рискуем. Мы вломились сюда, как воры, желая заставить его заплатить нам за неудобства, очень похожие на твои. Разве ты сам этого не видишь? Мы вырезали стекло, как обычные воры. На обычных воров спишут и все остальное!

– Ты имеешь в виду, что меня не заподозрят?

– Да.

– Но я не хочу уйти безнаказанным. Я убил его. И я об этом знаю. Однако это было самообороной, непреднамеренным убийством. Я должен принять свой поступок и его последствия. Я сойду с ума, если не сделаю этого!

Его руки судорожно дергались, губы дрожали, а глаза были полны слез. Раффлс резко схватил его за плечо.

– Смотри на меня, дурак! Знаешь, какие будут последствия, если нас троих здесь поймают? Через полтора месяца мы будем рядочком качаться на ветру в Ньюгейте[35]! Ты говоришь так, словно мы сидим в клубе! Ты не в курсе, что на дворе час ночи, везде горят фонари, а внизу лежит мертвец? Ради бога, соберись и делай то, что я тебе говорю, иначе ты сам станешь мертвецом.

– Лучше бы я и правда был им! – всхлипнул Раттер. – Лучше бы он вышиб мне мозги из своего револьвера. Он лежит под ним. О боже!

Его колени ударились друг о друга, он едва себя контролировал. Нам пришлось тащить его вниз, схватив с двух сторон, – так мы и вывели его через переднюю дверь на свежий воздух.

Снаружи все было тихо, не считая сдавленных всхлипываний доходяги, безвольно повисшего у нас на руках. На мгновение Раффлс вернулся в дом – вокруг стало еще и темно. Мы открыли ворота изнутри и аккуратно закрыли их за собой, и теперь лишь звездный свет блестел на битом стекле и полированных шипах, вновь выглядевших так, как они выглядели до нашего прихода.

Мы сбежали, и нет никакого смысла описывать наш побег подробно. Наш убийца, похоже, твердо вознамерился попасть на эшафот – он был настолько опьянен своим деянием, что бед от него было больше, чем от шестерых, пьяных от вина. Вновь и вновь мы грозились оставить его на произвол судьбы, умыв руки. Однако невероятная и незаслуженная удача была на нашей стороне. По пути к Уиллесдену мы не встретили ни души. Что до тех, кто видел нас позже, то кому бы пришло в голову связать двух молодых людей со съехавшими белыми галстуками, поддерживающих третьего, который находился, казалось бы, во вполне очевидном состоянии, с ужасной трагедией в Кензел-Райс, о которой городу только что сообщили вечерние газеты?

Мы дошли до Мейда-Вейла[36], а оттуда направились прямиком к моей квартире. Но наверх поднялся лишь я один, остальные двое продолжили свой путь в Олбани, после чего я не видел Раффлса сорок восемь часов. Когда я заглянул к нему утром, дома его не было, записку он тоже не оставил. Когда он появился вновь, газеты пестрели заголовками об убийстве, а человек, совершивший его, был уже посреди Атлантики, направляясь из Ливерпуля в Нью-Йорк.

– Спорить с ним не пришлось, – сказал мне Раффлс. – Чистосердечное признание либо побег из страны. Так что я принарядил его в студии, и мы сели на первый поезд в Ливерпуль. Ничто бы не заставило его сидеть тихо и наслаждаться ситуацией, как на его месте поступил бы я. И это к лучшему! Я пошел в его берлогу, чтобы уничтожить кое-какие бумаги, и угадай, на что я наткнулся! Полиция наложила на них лапу, на него уже выписан ордер! Идиоты подумали, что окно было трюком, и выписали его. Не моя вина, если они когда-нибудь до него все-таки доберутся!

После всех этих лет я тоже не стал бы себя в этом винить.

Девять граней закона

– Ну? – спросил Раффлс. – Как тебе?

Прежде чем ответить, я прочел объявление еще раз. Оно было размещено в последней колонке «Дейли телеграф» и гласило:

«НАГРАДА В ДВЕ ТЫСЯЧИ ФУНТОВ!

Вышеуказанная сумма может быть получена любым лицом, готовым выполнить деликатное поручение и пойти на определенный риск. Заявки отправлять телеграммой. Служба безопасности, Лондон».

– Думаю, – сказал я, – что это самое необычное объявление из всех, что когда-либо попадали в печать!

Раффлс улыбнулся.

– Отнюдь, Банни. Однако оно и правда довольно необычно.

– Взгляни на цифру!

– Она действительно велика.

– А на задание и на риск!

– Да, комбинация, мягко говоря, необычная. Однако по-настоящему оригинальный подход – это связь через телеграф с отправкой на телеграфный адрес! В парне, затеявшем такое, что-то есть – как и в игре, в которую он играет. Одним словом, он отсеял миллион желающих, отвечающих на объявления каждый день, еще до того, как получил их письма. Мой ответ стоил мне пять шиллингов, а потом я заранее оплачу еще одну телеграмму.

– Ты ведь не имеешь в виду, что уже ответил на это объявление?

– Ответил, – сказал Раффлс. – Две тысячи фунтов нужны мне так же, как и любому другому.

– Под своим собственным именем?

– Ну… нет, Банни, не под своим. Я действительно заподозрил что-то интересное и нелегальное, а ты знаешь, насколько я осторожный тип. Я подписался как Гласспул, предупредив, чтобы отправляли ответ на имя Хикки, Кондуит-стрит, 38; это мой портной, к которому я заглянул сразу после отправки телеграммы и сказал, чего ожидать. Он пообещал переслать мне ответ сразу, как только он придет. И я не удивлюсь, если это именно он!

И он вышел еще до того, как во внешнюю дверь дважды постучали, и вернулся через минуту с распечатанной телеграммой и полным новостей.

– Ну и как тебе это? – спросил он. – Этот Эдденбрук действительно из Службы безопасности. Он юрист, защищающий интересы полиции в суде. И он желает видеть меня БЕЗОТЛАГАТЕЛЬНО!

– Значит, ты его знаешь?

– Только понаслышке. Я лишь надеюсь, что он не знает меня. Он тот самый тип, который получил полтора месяца за то, что перешел черту в деле Саттона-Уилмера. Все еще удивлялись, почему его не выгнали. Вместо этого он получил первоклассную практику по другую сторону, а каждый подонок с минимально запутанным делом шел с ним к Беннетту Эдденбруку. Неудивительно, что наглости разместить подобное объявление хватило именно у него, и при этом он же – единственный человек, который мог сделать это, не вызывая подозрений. Это просто-напросто в его стиле, но не сомневайся, что дело темное. Странно, что я сам давно решил обратиться к Эдденбруку, если попаду в неприятности.

– Ты пойдешь к нему прямо сейчас?

– Сию же минуту, – сказал Раффлс, чистя шляпу. – Как и ты.

– Но я собирался вытащить тебя на обед.

– Мы с тобой пообедаем после того, как увидимся с этим парнем. Давай, Банни, мы придумаем тебе имя по дороге. Мое – Гласспул. Не забудь об этом.

Мистер Беннетт Эдденбрук занимал просторную контору на Веллингтон-стрит неподалеку от Стрэнда. Когда мы пришли, его не было, однако нам сказали, что он «просто вышел в суд через дорогу». Через пять минут перед нами предстал оживленный, свежий, решительного вида мужчина, создававший впечатление очень уверенного в себе и в то же время веселого человека, чьи черные глаза широко распахнулись при виде Раффлса.

– Мистер Гласспул? – воскликнул юрист.

– Так меня зовут, – сухо и со сдержанным нахальством сказал Раффлс.

– Однако не в «Лордсе»! – хитро ответил его собеседник. – Мой дорогой сэр, вы взяли слишком много калиток, чтобы вас можно было с кем-то спутать!

Какое-то мгновение Раффлс выглядел раздраженным, затем он пожал плечами и улыбнулся улыбкой, которая переросла в циничный смешок.

– Значит, теперь вы меня переиграли? – сказал он. – Что ж, полагаю, здесь нечего объяснять. Я нуждаюсь в деньгах больше, чем готов в этом признаться под своим собственным именем, – вот и все. Мне нужна эта награда в тысячу фунтов.

– В две тысячи, – поправил его адвокат. – И человек, который не прочь действовать под псевдонимом, – это как раз тот, кто мне нужен, так что не беспокойтесь из-за этого, мой дорогой сэр. Однако речь о деле исключительно частного и конфиденциального характера.

И он чрезвычайно строго посмотрел на меня.

– Вполне очевидно, – сказал Раффлс. – Но вы писали что-то о риске?

– Определенный риск имеет место быть.

– В таком случае две головы хорошо, а три – лучше. Я сказал, что мне нужна тысяча фунтов; другая тысяча нужна моему другу. Мы оба чертовски нуждаемся в деньгах, так что либо мы займемся этим делом вместе, либо им не займется ни один из нас. Его имя вам тоже нужно?

Мне пришлось назвать ему свое настоящее, Банни.

Мистер Эдденбрук, приподняв бровь, прочел протянутую мной визитную карточку, затем постучал по ней ногтем и недоуменно улыбнулся, что выдало его замешательство.

– Дело в том, что я оказался в сложном положении, – признался он наконец. – Ваш ответ – первый из тех, что я получил. Люди, которые могут позволить себе отправлять длинные телеграммы, не слишком склонны читать объявления в «Дейли телеграф», но, с другой стороны, я не был готов к тому, что на меня выйдет кто-то вроде вас. По зрелому размышлению я не уверен, что вы люди того типа, который мне подходит. Вы завсегдатаи приличных клубов! Я скорее ожидал людей… хм… авантюрного склада.

– Мы – авантюристы, – сказал Раффлс с выражением.

– Но вы уважаете закон?

Черные глаза проницательно блеснули.

– Мы не профессиональные плуты, если вы это имели в виду, – ответил Раффлс с улыбкой. – Но в безвыходном положении мы ими становимся. Мы много чего сделаем за тысячу фунтов на каждого, не так ли, Банни?

– Что угодно, – прошелестел я.

Адвокат хлопнул по столу.

– Я скажу вам, что мне от вас нужно. Я не приму отказа. Это незаконно, но закон нарушается в благих целях; это рискованно, и мой клиент готов заплатить за этот риск. Он заплатит за попытку в случае провала. Деньги ваши, как только вы согласитесь взять на себя этот риск. Мой клиент – сэр Роберт Дебенхем из Брум-Холла, Эшер.

– Я знаю его сына, – заметил я.

Раффлс тоже его знал, но не сказал ни слова, лишь взглянул на меня с неодобрением. Беннетт Эдденбрук повернулся ко мне.

– В таком случае, – сказал он, – вы имеете честь быть знакомым с одним из самых отпетых юных мерзавцев, а также fons et origo[37] всех бед. Раз вы знаете сына, то, возможно, знаете и отца или, во всяком случае, наслышаны о его репутации. Если так, то мне не нужно говорить, что он очень необычный человек. Он живет на груде сокровищ, взглянуть на которые не смеет никто, кроме него самого. Говорят, у него лучшая коллекция картин на юге Англии, хотя, разумеется, оценить их некому. Картины, скрипки, мебель – все это его хобби, и он, вне всяких сомнений, чрезвычайно эксцентричен. И никто не сможет отрицать, что он весьма эксцентрично обращается с сыном. Годами сэр Бернард оплачивал его долги, однако на днях он без малейшего предупреждения отказался это делать, да не просто отказался, а полностью прекратил выдавать сыну содержание. Что ж, я рассказал вам, что случилось. Однако прежде всего вы должны знать – если, конечно, помните, – что пару лет назад я помог юному Дебенхему выпутаться из небольшой неприятности, в которую он влип. Я вытащил его из этой неприятности, за что сэр Бернард немедленно выплатил мне кругленькую сумму. Больше я не слышал и не видел ни одного из них вплоть до прошлой недели.

Юрист подвинул свой стул поближе к нашим и наклонился вперед, уперев руку в колено.

– В прошлый вторник мне пришла телеграмма от сэра Бернарда: мне следовало явиться к нему немедленно. Когда я добрался до него, он уже ждал меня на подъездной дороге. Не говоря ни слова, он повел меня в свою картинную галерею, которая была заперта и погружена в полную темноту. Там он поднял штору и указал на пустую раму от картины. Прошло довольно много времени, прежде чем я сумел выудить из него хотя бы слово. Наконец он сказал мне, что в раме была одна из редчайших и самых ценных картин в Англии – да и во всем мире – оригинал Веласкеса. Я это проверил, – сказал юрист, – и похоже, что его слова – чистая правда. Речь идет о портрете инфанты Марии Терезы, который считается одной из самых ценных работ художника и который превосходит лишь портрет одного из Римских Пап. Так мне сказали в Национальной галерее, где историю этой картины знают наизусть. Они говорят, что картина практически бесценна. А юный Дебенхем продал ее за пять тысяч фунтов!

– Вот болван, – заметил Раффлс.

Я поинтересовался, кто ее купил.

– Квинслендский законодатель по фамилии Крэггс – достопочтенный Джон Монтегю Крэггс, Ч. З. С.[38], так звучит его полный титул. Не то чтобы мы знали о нем что-нибудь в прошлый вторник, мы даже не были уверены, что юный Дебенхем похитил картину. Однако вечером в понедельник он приходил за деньгами, получил отказ, и было вполне очевидно, что он помог себе подобным образом. Он угрожал отомстить, и такова была его месть. И правда, когда я выследил его в городе во вторник вечером, он во всем признался самым наглым образом, какой только можно было вообразить. Однако он не собирался называть мне покупателя, так что на то, чтобы выяснить все остальное, у меня ушла неделя. Но я все же это выяснил, и с тех пор нет мне покоя! Я ношусь туда-сюда между Эшером и «Метрополем», в котором остановился квинслендец, иногда дважды на дню. Угрозы, предложения, мольбы, увещевания – и все без толку!

– Но, – сказал Раффлс, – все ведь и так ясно. Продажа была незаконной, вы можете вернуть ему деньги и заставить отдать картину.

– Безусловно, но это потребует принятия мер юридического характера и спровоцирует публичный скандал, на что мой клиент категорически не согласен. Он готов потерять даже эту картину, лишь бы история не попала в газеты. Он отказался от сына, но он не опозорит его. Однако эту картину он должен заполучить любыми средствами, и в этом-то и заключается проблема! Я должен вернуть ее чистыми или грязными методами. В этом вопросе он дал мне карт-бланш, и я вполне уверен, что при необходимости он выпишет незаполненный чек[39]. Он уже предлагал такой чек квинслендцу, но Крэггс просто разорвал его пополам. Оба они – старики крайне упрямые, а между ними оказался и я, отчего уже потихоньку начинаю сходить с ума.

– И вы поместили объявление в газете? – спросил Раффлс все тем же сухим тоном.

– Как последнее средство. Я поместил его.

– Значит, вы хотите ВЫКРАСТЬ эту картину?

Это прозвучало великолепно, юрист залился краской.

– Я знал, что вы мне не подойдете! – прорычал он. – Я и не рассчитывал на людей вашего пошиба! Но это не кража! – воскликнул он с горячностью. – Это возвращение украденной собственности. Кроме того, сэр Бернард заплатит ему его пять тысяч в тот же момент, как только получит картину. И знаете что? Старый Крэггс не желает огласки в той же степени, в которой ее не желает сам сэр Бернард. Нет, нет, это предприятие – авантюра, если хотите, но не кража.

– Вы сами заговорили о законе, – прошелестел Раффлс.

– И о риске, – добавил я.

– Мы его покроем, – сказал он еще раз.

– Но в недостаточном объеме, – заметил Раффлс, качая головой. – Мой дорогой сэр, задумайтесь о том, что это означает для нас. Вы говорили о клубах. Нас не просто могут вышвырнуть из них – мы можем попасть в тюрьму как обыкновенные воры! Мы и правда в сложном финансовом положении, однако это не сумма, за которую стоит идти на такой риск. Удвойте ставки, и я – однозначно ваш человек.

Эдденбрук колебался.

– Вы действительно думаете, что у вас это получится?

– Мы могли бы попробовать.

– Но у вас нет…

– Опыта? Вот уж вряд ли!

– И вы в самом деле пошли бы на такой риск за четыре тысячи фунтов?

Раффлс взглянул на меня. Я кивнул.

– Пошли бы, – сказал он, – и к черту шансы!

– Это больше, чем я могу попросить моего клиента заплатить, – сказал Эдденбрук, его голос стал тверже.

– Тогда это больший риск, чем тот, готовности пойти на который вы можете ожидать от нас.

– Вы говорите серьезно?

– Бог тому свидетель!

– Тогда три тысячи, если вы преуспеете!

– Наша цифра – четыре, мистер Эдденбрук.

– В таком случае при провале вы не получите ничего.

– Удвоение или ничего?! – вскричал Раффлс. – Вот это по мне. По рукам!

Эдденбрук раскрыл рот, привстал, но затем вновь откинулся на своем стуле, окинув Раффлса долгим проницательным взглядом. В мою сторону он даже не смотрел.

– Я знаю ваш стиль игры в крикет, – произнес он задумчиво. – Я иду в «Лордс» каждый раз, когда хочу по-настоящему отдохнуть, и смотрю, как вы играете, вновь и вновь. Да уж, вы берете калитки при бросках на выбивание лучше, чем кто бы то ни был в Англии. Никогда не забуду последних «Джентльменов» и «Игроков». Я был там. Вы готовы на любой трюк – на любой… Я начинаю думать, что, если кто-то и смог бы выбить этого старого австралийца… Проклятье, я считаю, что это именно вы!

Сделка была заключена в кафе «Ройял», куда не желавший слушать никаких возражений Беннетт Эдденбрук пригласил нас на весьма необычный обед. Я помню, как он все время пил шампанское с нарочитой раскованностью человека, находящегося в большом нервном напряжении, а я, вне всяких сомнений, от него не отставал. Однако и без того сдержанный в таких вещах Раффлс был еще более сдержан, чем обычно, представляя собой весьма никудышную компанию. Я до сих пор вижу его, уставившегося в тарелку и без остановки о чем-то размышлявшего. Я помню адвоката, опасливо посматривавшего то на него, то на меня, помню, как я пытался изо всех сил успокоить его ободряющими взглядами. Наконец Раффлс извинился за свою задумчивость, попросил принести ему алфавитное расписание поездов и объявил, что собирается сесть на поезд, отправляющийся в 15:02 до Эшера.

– Вы должны простить меня, мистер Эдденбрук, – сказал он, – однако у меня появилась идея, которую я в данный момент очень хотел бы оставить при себе. Она может закончиться провалом, так что пока я не хотел бы говорить о ней ни с одним из вас. Но с сэром Бернардом поговорить я должен, так что не напи́шете ли вы ему несколько слов на своей визитной карточке? Разумеется, если вы этого хотите, вам следует поехать к нему со мной и услышать мои слова, хотя, правда, я не вижу в этом особого смысла.

Как обычно, Раффлс добился своего, однако после его ухода Беннетт Эдденбрук даже не стал скрывать своего недовольства, и я в значительной мере разделял это чувство. Я лишь мог сказать ему, что упрямство и скрытность – это часть натуры Раффлса, что, однако, никто из тех, кого я знал, не обладает и половиной его смелости и решительности и что лично я всецело доверился бы ему и не мешал следовать своим путем. Большего сказать я не решился даже для того, чтобы развеять мрачные предчувствия, которыми, несомненно, был охвачен юрист, когда мы с ним прощались.

В тот день я больше не видел Раффлса, но, когда я собирался садиться ужинать, мне пришла телеграмма: «Будь у себя в квартире завтра с полудня и не планируй ничего на оставшуюся часть дня. Раффлс».

Телеграмма была отправлена из Ватерлоо в 6:42.

Это означало, что Раффлс вернулся в город. Раньше я бы старался разыскать его изо всех сил, но теперь я знал его лучше. Такая телеграмма означала, что он не нуждается в моем обществе ни этой ночью, ни в первой половине следующего дня, – в тот момент, когда я ему понадоблюсь, он сам быстро меня разыщет.

Он и правда пришел к часу следующего дня. Я видел из окна своей квартиры на Маунт-стрит, как он яростно выскочил из кэба, не сказав извозчику ни слова. Через минуту я встретил его у дверей лифта и он буквально втолкнул меня обратно в квартиру.

– Пять минут, Банни! – вскричал он. – Ни мгновением больше.

Сорвав с себя пальто, он рухнул на ближайший стул.

– Я действительно очень спешу, – сказал он, отдуваясь. – Мчусь наперегонки со временем! Ни слова, пока я не расскажу тебе обо всем, что я сделал. Я выработал план действий вчера за обедом. Прежде всего нужно подобраться к этому Крэггсу. Вломиться в место вроде «Метрополя» не получится, придется действовать снаружи. Проблема номер один: как добраться до этого парня. Тут подойдет лишь один предлог – связанный с нашей драгоценной картиной. Я должен понять, где он ее хранит, а также все, что с этим связано. Что ж, я не могу ни прийти к нему и попросить мне ее показать просто из любопытства, ни явиться в качестве еще одного представителя того, другого старика. Именно из-за мыслей об этом я был таким грубияном за обедом. Однако я нашел решение еще до того, как мы встали из-за стола. Если бы я только получил копию картины, я мог бы попросить позволить мне сравнить ее с оригиналом. Так что я отправился в Эшер поинтересоваться, существует ли такая копия, и провел в Брум-Холле вчера во второй половине дня полтора часа. Копий не было, однако они должны существовать, поскольку сэр Бернард (чья «копия» ТОЖЕ находится там) сам позволил сделать парочку за то время, что картина находилась в его владении. Он разыскал адреса художников, так что оставшуюся часть вечера я провел разыскивая их самих. Однако они работали под заказ, одна из копий покинула страну, и я все еще иду по следам второй.

– Значит, ты все еще не видел Крэггса?

– Видел и подружился с ним, и, если такое вообще возможно, он более забавный из этих двух старых зануд. Но они оба действительно стоят того, чтобы их изучить. Этим утром я взял быка за рога, пошел к нему и стал врать самым бесстыдным образом, и счастье, что я это сделал: старый негодяй отплывает в Австралию уже завтра. Я сказал ему, что один человек хотел продать мне копию знаменитой «Инфанты Марии Терезы» Веласкеса и что я приехал к нему лишь для того, чтобы узнать, что он продал ее ему. Видел бы ты его лицо, когда я ему это сказал! Вся его подлая старая физиономия превратилась в один сплошной оскал. «Неужели СТАРЫЙ Дебенхем признал факт продажи?» – спросил он. И когда я сказал, что признал, он хихикал минут пять. Он был так доволен, что сделал именно то, на что я и рассчитывал: показал мне эту великолепную картину – к счастью, она действительно невелика, – а также футляр, в который он ее положил. Это железный футляр для хранения карт, в котором он привез план своих владений в Брисбене; он поинтересовался, кому придет в голову, что теперь там лежит еще и одна из работ старого мастера. Однако он навесил на этот футляр новый замок фирмы «Чабб»[40]. Впрочем, я сумел осмотреть ключ, пока он восхищался полотном. В ладони у меня был зажат кусочек воска, так что я сделаю дубликат уже сегодня днем.

Раффлс посмотрел на часы и вскочил, заявив, что потратил лишнюю минуту.

– Кстати, – сказал он, – ты должен будешь отужинать с ним в «Метрополе» этим вечером.

– Я?

– Да, и не нужно так пугаться. Нас обоих пригласили, и я поклялся, что ты отужинаешь со мной. Я принял приглашение за нас обоих, но меня там не будет.

Его ясные глаза смотрели на меня, сияя скрытым смыслом и озорством.

Я взмолился, чтобы он поведал мне этот скрытый смысл.

– Ты отужинаешь с ним в его частной гостиной, – сказал Раффлс. – Она соединяется со спальней. Ты должен удерживать его там настолько долго, насколько это возможно, и все время разговаривать!

В следующее мгновение я увидел его план с кристальной ясностью.

– Ты пойдешь за картиной, пока мы будем ужинать?

– Пойду.

– А если он тебя услышит?

– Не услышит.

– Но вдруг?

Я содрогнулся от самой мысли об этом.

– Если услышит, – сказал Раффлс, – будет стычка, вот и все. Револьвер в «Метрополе» будет неуместен, но я обязательно возьму с собой короткую дубинку.

– Но это жутко! – воскликнул я. – Сидеть и разговаривать с совершенно незнакомым человеком, зная, что ты работаешь в соседней комнате!

– Две тысячи на человека, – спокойно произнес Раффлс.

– Честно говоря, у меня такое ощущение, что мне стоит от них отказаться!

– Не тебе, Банни. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.

Он надел пальто и шляпу.

– Когда мне нужно там быть? – простонал я.

– Без четверти восемь. От меня придет телеграмма, в которой будет сказано, что я не смогу присутствовать. Он ужасный собеседник, так что у тебя не будет проблем с тем, чтобы самому задавать тему разговора. Но ни в коем случае не позволяй ему говорить о его картине. Если он предложит тебе на нее взглянуть, скажи, что тебе нужно идти. Он хитро запер футляр сегодня днем, и у него нет никакой причины открывать его снова в этом полушарии.

– Где мне найти тебя, когда я выберусь оттуда?

– Я буду в Эшере. Надеюсь успеть на поезд, отправляющийся в 9:55.

– Но, разумеется, я увижу тебя этим днем еще раз? – вскричал я в волнении, поскольку его рука уже легла на дверную ручку. – Я еще не услышал и половины того, что мне нужно знать! Я знаю, что вляпаюсь!

– Не ты, – сказал он вновь. – Вляпаюсь Я, если потрачу еще хотя бы одно лишнее мгновение. Мне еще чертовски много куда нужно успеть. В моей квартире ты меня не найдешь. Почему бы тебе самому не приехать в Эшер последним поездом? Решено – ты приедешь туда с последними вестями! Я скажу старому Дебенхему, чтобы он тебя ждал: он приготовит спальни для нас обоих. Клянусь Юпитером! Он ничего для нас не пожалеет, если получит эту картину.

– Если! – простонал я, когда он кивнул мне на прощание. От дурного предчувствия у меня подкашивались ноги, меня тошнило – словом, я пребывал в том совершенно жалком состоянии, которое испытывает актер, охваченный чувством чистой боязни сцены.

Ведь в действительности, как бы там ни было, мне всего лишь нужно было сыграть свою роль. Если Раффлс не потерпит фиаско там, где он никогда его не терпел, если этот аккуратный и бесшумный Раффлс вдруг не станет неуклюжим неумехой, то от меня потребуется лишь «улыбаться, улыбаться и быть злодеем». Умение улыбаться я тренировал несколько часов. Я оттачивал свои ответы на возможные повороты гипотетического разговора. Я придумывал истории. Я изучал книгу о Квинсленде в клубе. Наконец, когда на часах было 7:45, я уже кланялся какому-то пожилому мужчине с маленькой лысой головой и жидкими бровями.

– Значит, вы друг мистера Раффлса? – довольно грубо сказал он, окидывая меня взглядом своих маленьких светлых глазок. – Вы его не видели? Я ждал, что он придет раньше вас и кое-что покажет мне, но он так и не появился.

Телеграммы от него, как оказалось, тоже не было, так что и мои проблемы начались раньше, чем ожидалось. Я сказал, что не видел Раффлса с часу дня, и в дальнейшем тоже старался переплетать ложь с правдой там, где это было возможно. Вскоре наш разговор был прерван стуком в дверь – наконец-то пришла телеграмма, которую, прочитав, квинслендец передал мне.

– Вызвали за город! – проворчал он. – Внезапная болезнь близкого родственника! Что у него за близкие родственники?

Я их не знал и на какое-то мгновение струсил перед лицом необходимости придумать таковых; затем я ответил, что никогда не встречал никого из его родни, почувствовав себя увереннее от осознания собственной честности.

– Думал, вы закадычные друзья, – произнес он, как мне показалось, с тенью подозрения в маленьких хитрых глазках.

– Только в городе, – ответил я. – Я никогда не был в его загородном доме.

– Что ж, – проворчал он снова, – полагаю, с этим ничего не поделаешь. Не понимаю, почему нельзя было сначала прийти и поужинать. Представить себе не могу, как можно отправляться к чьему-то смертному одру, предварительно не отужинав. В такие места нельзя ехать на голодный желудок, это же само собой разумеется, как по мне. Ну да ладно, поужинаем без него, а он пускай довольствуется тем, что сможет себе раздобыть, в конце-то концов. Не позвоните в колокольчик? Вам, наверное, известно, зачем он собирался со мной увидеться? Жаль, но я не смогу увидеть его вновь – по его же собственной вине. Мне понравился Раффлс, я сразу почувствовал родственную душу. Он циник. А мне нравятся циники. Я сам таков. Скажи какую-нибудь гадость о его мамаше или тетушке – он и бровью не поведет.

Я старался связать его фразы воедино, хотя они, несомненно, выглядели совершенно не относящимися друг к другу, и вставлял замечания то тут, то там. Они заполняли пустоту до того момента, пока не был подан ужин, что позволило мне составить об этом типе впечатление, в котором я лишь укреплялся с каждым последующим его высказыванием. Впечатление, избавившее меня ото всех угрызений совести касательно своего вероломства, с которыми я сел за его стол. Он принадлежал к тому ужасающему типу людей, которых называют Недалекими Циниками; его единственной целью были едкие комментарии обо всем и вся, а единственными достижениями – вульгарная непочтительность и неумная язвительность. Невоспитанный и невежественный, он (по его собственному выражению) нагрел руки на росте стоимости его владений. Однако же ему нельзя было отказать в хитрости – равно как и в злобе, с которой он взахлеб смеялся над неудачами менее ловких спекулянтов в той же сфере. Даже сейчас я не чувствую особого сожаления по поводу своего поведения в отношении достопочтенного Дж. М. Крэггса, Ч. З. С.

Но мне никогда не забыть тех минут агонии, которые я переживал, одним ухом слушая хозяина, а другим – прислушиваясь, не шумит ли за стеной Раффлс! Один раз я его услышал; я готов в этом поклясться, даже несмотря на то, что комнаты были разделены не старомодной складной, а полноценной дверью, которая была не только заперта, но и как следует занавешена шторой. Мне пришлось пролить вино и смеяться над своей неловкостью, выслушивая очередную грубую колкость Крэггса. После этого я вслушивался уже изо всех сил, однако больше так ничего и не услышал. Но затем, когда официант удалился, Крэггс, к моему ужасу, вскочил со своего места и без предупреждения направился к спальне. Словно окаменевший, я сидел до самого его возвращения.

– Мне показалось, что я слышал звук открывающейся двери, – сказал он. – Ошибся, наверное… Игра воображения… Ну и нагнало же оно на меня страху! Раффлс рассказывал вам, какое бесценное сокровище у меня здесь хранится?

Разговор наконец перешел на картину. До этого момента мне удавалось засыпать его вопросами о Квинсленде и о том, как он сколотил свое состояние. Я пытался снова вернуться к этой теме, однако все было без толку. Он вспомнил о своей ненаглядной, добытой бесчестным путем драгоценности. С доверительной болтливостью объевшегося он с головой погрузился в обсуждение того, что волновало его в наибольшей мере, и мне оставалось лишь поглядывать на часы, висевшие на стене у него за спиной. Было лишь без четверти десять.

Уйти, сохранив лицо, я все еще не мог. Так я и сидел, попивая с хозяином портвейн и слушая историю о том, что же стало причиной возникновения у него желания завладеть тем, что он радостно называл «настоящим, неподдельным, стопроцентным, непотопляемым, несокрушимым старым мастером». Это было «на голову выше», чем у некого другого законодателя с тягой к живописи, принадлежащего к конкурирующей партии. Даже краткое изложение его монолога могло бы утомить до смерти, поэтому достаточно будет сказать, что закончился данный монолог приглашением, которого я так боялся весь вечер.

– Но вы должны увидеть ее. В соседней комнате. Идемте.

– Разве она не запакована? – спросил я поспешно.

– Замок и ключ. Вот и все.

– Прошу вас, не стоит беспокоиться, – убеждал я.

– К черту беспокойство! – отрезал он. – Пошли.

И внезапно я понял, что отказываться дальше нельзя, ибо этим я навлеку на себя подозрения в тот же миг, когда пропажа обнаружится. Так что я последовал за ним в спальню без дальнейших протестов и позволил ему для начала показать мне стоявший в углу железный футляр для карт, хотя сердце мое при этом сжималось. Само вместилище картины уже было поводом его бесконечной гордости, и, казалось, он никогда не прекратит разливаться соловьем о его ничем не примечательном внешнем виде и замке фирмы «Чабб». У меня было такое ощущение, будто прошла целая вечность, прежде чем ключ наконец оказался в этом замке. Раздался щелчок, и у меня кровь застыла в жилах.

– Во имя Юпитера! – вскричал я в следующее мгновение.

Полотно было на месте, спрятанное среди карт.

– Так и думал, что она вас поразит, – сказал Крэггс, вытаскивая и разворачивая картину, чтобы показать мне ее во всей красе. – Великолепная вещь, не правда ли? И не подумаешь, что ее написали двести тридцать лет назад, да? Однако так и есть, я даю вам слово! Представляю лицо старого Джонсона, когда он ее увидит. Больше он не будет хвастаться СВОИМИ картинами. Да уж, эта картина стоит всех, хранящихся на территории колонии Квинсленд, вместе взятых. Стоит пятидесяти тысяч фунтов, мой мальчик, а я заполучил ее за пять!

Он взял меня за плечо, настроенный, похоже, на дальнейшие откровения. Однако мой внешний вид остановил его, и он потер руки.

– Заполучи ее вот так, – хихикнул он, – и что прикажешь делать старому Джонсону? Надеюсь, он пойдет и повесится на одной из штанг для картин!

Лишь небесам известно, что я наконец сумел ему ответить. Поначалу я онемел от облегчения, но затем продолжал стоять молча по совсем иной причине. Новый клубок эмоций не давал мне пошевелить языком. Раффлс потерпел неудачу – РАФФЛС потерпел неудачу! Неужели у меня нет ни шанса? Было ли уже слишком поздно? Был ли другой способ?

– До свидания, – сказал он, окидывая прощальным взглядом полотно, прежде чем свернуть его. – До свидания – и до встречи в Брисбене.

Представьте волнение, которое я испытывал, пока он закрывал футляр!

– В последний раз, – продолжил он, когда ключи со звоном отправились в его карман. – Она отправится прямо в хранилище на борту.

В последний раз! Если бы я мог отправить его в Австралию лишь с законным содержимым его драгоценного футляра для карт! Если бы только я мог преуспеть там, где Раффлс потерпел неудачу!

Мы вернулись в соседнюю комнату. Не знаю, как долго и о чем он говорил. Теперь он заказал виски с содовой. Я едва прикоснулся к бокалу, а он пил без остановки, так что, когда я покинул его в одиннадцатом часу, он еле ворочал языком. Последний поезд на Эшер отправлялся в 11:50 из Ватерлоо.

До своей квартиры я доехал в кэбе. На то, чтобы вернуться в отель, у меня ушло тринадцать минут. Я поднялся наверх. Коридор был пуст. Какое-то мгновение я постоял на пороге гостиной, прислушиваясь к доносившемуся из нее храпу, а затем вошел, по-джентльменски воспользовавшись ключом, который, как оказалось, было очень просто унести с собой.

Крэггс даже не шевельнулся. Растянувшись на диване, он крепко спал, но, на мой взгляд, недостаточно крепко. Я намочил носовой платок специально захваченным для этих целей хлороформом и аккуратно положил ему на лицо. Два или три тяжелых вдоха – и он превратился в бревно.

Я убрал носовой платок, после чего извлек ключи из его кармана. Меньше чем через пять минут я вернул их на место. Картина к тому моменту уже была спрятана под моим пальто. Прежде чем уйти, я угостился виски с содовой.

Успеть на поезд оказалось очень легко – так легко, что я минут десять трясся в своем вагоне первого класса для курящих, замирая от страха каждый раз, когда на платформе слышались шаги. Этот иррациональный страх не отпускал меня до самого отправления. Когда поезд наконец тронулся, я закурил сигарету, наблюдая, как огни Ватерлоо остаются позади.

Мужчины, ехавшие в том же вагоне, что и я, возвращались из театра. Я могу вспомнить их разговор даже сейчас. Они были разочарованы спектаклем, который смотрели. Это была одна из поздних савойских опер[41], и они с тоской вспоминали о днях «Пинафора» и «Пейшенс»[42]. Один из них стал напевать мелодию, после чего они заспорили о том, была ли это ария из «Пейшенс» или же из «Микадо». Все они вышли в Сербитоне, и я остался наедине со своим триумфом, в течение некоторого времени совершенно меня опьянявшим. Подумать только, я преуспел там, где Раффлс потерпел фиаско!

Из всех наших приключений это было первым, в котором я сыграл решающую роль, и оно было несравнимо менее позорным, чем любое другое из их числа. После него я не испытывал ни малейших угрызений совести, ведь в конечном счете я всего лишь обокрал вора. И я сделал это сам, без посторонней помощи – ipse egomet[43]!

Я представлял себе Раффлса, его удивление, его восторг. В будущем это заставит его больше уважать меня. И это будущее – оно будет другим. У нас было две тысячи фунтов на человека – вне всяких сомнений, достаточная сумма для того, чтобы начать новую, честную жизнь. И все это – благодаря мне!

В горячке я выскочил из вагона в Эшере и сел в поздний кэб, ждавший под мостом. Словно охваченный лихорадкой, всматривался я в освещенный нижний этаж Брум-Холла. Когда я мчался вверх по лестнице, то заметил, что дверь открылась.

– Так и думал, что это ты, – сказал Раффлс жизнерадостно. – Все в порядке. Для тебя уже готова постель. Сэр Бернард так и не ложился, он хочет пожать тебе руку.

Его хорошее настроение разочаровало меня. Но я знал Раффлса: он был одним из тех, кто улыбается самой лучезарной из улыбок в самый мрачный час. Я уже знал его слишком хорошо, чтобы такая улыбка могла меня обмануть.

– Она у меня! – крикнул я ему в ухо. – Она у меня!

– Что́ у тебя? – спросил он, отступая на шаг.

– Картина!

– ЧТО?

– Картина. Он мне ее показал. Тебе пришлось уйти без нее, я видел. Так что я решил забрать ее. Вот она.

– Давай взглянем, – мрачно сказал Раффлс.

Я сбросил пальто и развернул полотно, прижав его к себе. Пока я это делал, в комнате появился всклокоченный старый джентльмен, который уставился на меня, высоко подняв брови.

– Выглядит довольно свежо для старого мастера, не правда ли? – спросил Раффлс.

Его голос звучал странно. Я лишь мог предположить, что он завидовал моему успеху.

– Так сказал Крэггс. У меня не было времени ее рассмотреть.

– Что ж, присмотрись к ней теперь. Присмотрись внимательно. Во имя Юпитера, должно быть, я поработал над ней лучше, чем думал!

– Это копия! – воскликнул я.

– Это ТА САМАЯ копия, – ответил он. – Копия, за которой я гонялся по всей стране. Копия, над которой я поработал со всех сторон и которая, как ты только что подтвердил, могла позволить обмануть Крэггса и сделать его счастливым на всю жизнь. А ты украл ее у него!

Я не мог вымолвить ни слова.

– Как вам это удалось? – поинтересовался сэр Бернард Дебенхем.

– Ты убил его? – осведомился Раффлс сардонически.

Я даже не взглянул на него. Я повернулся к сэру Бернарду Дебенхему и поведал ему свою историю; я говорил хрипло, возбужденно – иначе у меня бы просто произошел нервный срыв. Однако по мере своего повествования я становился спокойнее и закончил его лишь горьким замечанием, что в следующий раз Раффлс мог бы сообщить мне о своих планах.

– В следующий раз! – тут же вскричал Раффлс. – Мой дорогой Банни, ты говоришь так, словно мы собираемся стать профессиональными ворами!

– Я верю, что вы ими не станете, – сказал сэр Бернард, улыбаясь. – Поскольку вы, несомненно, два очень смелых молодых человека. Понадеемся же, что наш друг из Квинсленда поступит так, как сказал, и не откроет свой футляр для карт до возвращения домой. Там его будет ждать мой чек, и я очень удивлюсь, если он побеспокоит кого-либо из нас вновь.

С Раффлсом мы не говорили до тех пор, пока не оказались в приготовленной для меня комнате. Да и там мне не слишком хотелось с ним разговаривать. Однако он зашел вслед за мной и взял меня за руку.

– Банни, – сказал он, – не злись! Я безумно спешил, да к тому же до последнего момента не был уверен, что смогу получить то, что мне нужно. Это факт. Но поделом мне, что ты пошел и разрушил одно из величайших моих творений. Что до ТВОЕЙ работы, старина, то, думаю, ты не обидишься, если я скажу, что никогда не думал, что в тебе есть эта жилка. В будущем…

– Не говори со мной о будущем! – воскликнул я. – Ненавижу все это! Я брошу воровать!

– Как и я, – сказал Раффлс. – Когда награблю достаточно.

Ответный матч

Я свернул на Пикадилли. Был туманный ноябрьский вечер. Внезапно кто-то схватил меня за руку, и мое переполняемое виной сердце остановилось. Как и всегда в таких ситуациях, я подумал, что настал час расплаты. Однако это был всего лишь Раффлс, улыбавшийся мне сквозь туман.

– Рад встрече! – сказал он. – Я искал тебя в клубе.

– Я как раз туда шел, – отозвался я, пытаясь унять дрожь. Моя попытка не удалась; я сразу это понял по его ставшей еще шире улыбке и снисходительному покачиванию головой.

– Пойдем лучше ко мне, – предложил он. – Я расскажу тебе кое-что любопытное.

Я попытался отказаться, поскольку из его тона было вполне понятно, о любопытной вещи какого рода идет речь, – одной из тех, которых я успешно избегал уже несколько месяцев. Впрочем, я уже упоминал ранее и могу лишь повторить, что как по мне, то в мире не было никого и ничего неотразимее Раффлса, твердо вознамерившегося чего-то добиться. Очевидной причиной самого длительного на тот момент периода честной жизни за все время нашего близкого знакомства было то, что после оказания небольшой услуги сэру Бернарду Дебенхему мы не нуждались в преступных доходах и в течение многих дней у изобретательного ума Раффлса не было повода начинать строить подобные планы. И будьте уверены, что я отказался бы, если бы мог. Сама история, которую я собираюсь вам поведать, сделала бы такую похвальбу неправдоподобной. Как бы там ни было, я, как и сказал, попытался.

Но его рука проскользнула под мою, и Раффлс засмеялся с беспечностью мастера. Я спорил, но мы уже поднимались по лестнице в его квартиру в Олбани.

Огонь в камине начинал затухать. Раффлс включил газовый светильник, пошевелил угли кочергой и добавил дров. А я все так и стоял с угрюмым видом в своем пальто, пока он не стащил его с меня.

– Ну что ты за человек! – сказал весело Раффлс. – Можно подумать, что в эту чудесную ночь я предложил тебе еще кого-нибудь ограбить! Что ж, Банни, это не так, а потому садись в кресло, закури и слушай меня внимательно.

Я прикурил от протянутой им зажженной спички, и он принес мне виски с содовой. Затем Раффлс вышел в коридор, и, когда я уже начинал чувствовать себя счастливым, оттуда послышался звук закрывающейся задвижки. Мне стоило усилий остаться сидеть в своем кресле, и через мгновение Раффлс, удобно усевшись в кресле напротив и сложив руки на груди, уже радовался крушению моих надежд.

– Ты помнишь Милчестер, старина?

Его тон был столь же мягок, сколь мой был мрачен, когда я ответил ему, что помню.

– Там у нас произошел небольшой незапланированный матч. «Джентльмены» против «Игроков», помнишь?

– Такое не забудешь.

– В свете того, что тебе, так сказать, не удалось сыграть подачу, я подумал, что ты мог бы это сделать. Что ж, «Джентльмены» провели игру довольно свободно, а вот «Игроков» переловили.

– Бедолаги!

– Не будь так в этом уверен. Помнишь того парня, которого мы видели в трактире? Краснолицего разодетого типа, о котором я тебе сказал, что он – самый ловкий вор в городе?

– Я его помню. Оказалось, его фамилия – Кроушей.

– Что ж, его однозначно осудили под этой фамилией, так что пускай будет Кроушей. И ЕГО уж точно не нужно жалеть, старина: он сбежал из Дартмура[44] вчера во второй половине дня.

– Отлично сработано!

Раффлс улыбнулся, однако при этом высоко поднял брови и пожал плечами.

– Ты совершенно прав, сработано было действительно отлично. Странно, что ты не прочел об этом в газетах. Вчера во второй половине дня под покровом густого тумана болот старый добрый Кроушей вырвался на свободу и ушел без единой царапины, несмотря на плотный обстрел. Что, не спорю, делает ему большую честь. Столь отважный парень заслуживает свободы. Однако подвиги Кроушея на этом не закончились. Они охотились на него всю ночь – и все без толку, об этом и говорили утренние газеты.

Он раскрыл «Пэлл-Мэлл», которую принес с собой.

– Но послушай-ка вот это. Отчет о его побеге – с небольшим примечанием, которое делает его еще более впечатляющим. «Беглеца преследовали до Тотнеса[45], где он рано утром совершил особо дерзкую выходку. Сообщается, что он ворвался в жилище преподобного А. Х. Эллингуорта, местного викария, который, проснувшись в привычное для себя время, не обнаружил своей одежды. Позже тем же утром была найдена аккуратно сложенной в нижнем ящике комода одежда преступника. Тем временем Кроушей скрылся окончательно, однако предполагается, что столь заметный костюм позволит вновь поймать его уже к концу этого дня». Что думаешь, Банни?

– Он, несомненно, спортсмен, – сказал я, потянувшись за газетой.

– И даже больше, – сказал Раффлс. – Он художник. И я ему завидую. Выбрать викария! Восхитительно, просто восхитительно! Но и это не все. Буквально только что я прочел на информационной доске клуба заметку еще об одной его выходке на железной дороге неподалеку от Доулиша. На междупутье был найден без сознания приходской священник. Опять наш приятель! В заметке, разумеется, ни о чем подобном не говорится, но это же очевидно. Он просто вырубил еще одного малого, опять переоделся и в хорошем настроении направился в город. Разве не чудесно? Я считаю, что это одна из лучших выходок в своем роде за все время!

– Но зачем ему направляться в город?

В мгновение ока весь энтузиазм на лице Раффлса испарился, было видно, что я напомнил ему о чем-то очень неприятном, забытом им в приливе восхищения подвигом собрата-преступника. Прежде чем ответить, он взглянул через плечо в коридор.

– Я думаю, – сказал он, – что этот голодранец явится за МНОЙ!

Произнося это, он вновь стал самим собой, спокойно увлеченным и цинично невозмутимым, привычно наслаждающимся ситуацией и моим удивлением.

– Но послушай, что это вообще значит? – спросил я. – Что Кроушею о тебе известно?

– Немного, но он подозревает.

– С чего вдруг?

– Потому что он, хоть и по-своему, практически ни в чем мне не уступает. Потому что, мой дорогой Банни, с такими глазами и с такой головой, как у него, человек не может не подозревать. Он видел меня однажды у старого Бэрда. Вероятно, он меня заметил и в том кабаке на пути в Милчестер, а потом еще и на крикетном поле. На самом деле я это точно знаю, потому что он сам написал мне об этом перед судом.

– Он написал тебе! А ты ничего мне не сказал!

Последовало привычное пожимание плечами в ответ на привычное недовольство.

– А смысл, мой дорогой друг? Это лишь заставило бы тебя волноваться.

– Ладно, что он сказал?

– Что ему жаль, что он попался до того, как ему удалось вернуться в город, поскольку он собирался почтить себя визитом ко мне. Однако он считал, что это лишь временная отсрочка, и умолял меня не попасть на каторгу до того, как он выйдет. Разумеется, ему было известно, что ожерелье Мелроуз исчезло, хотя оно досталось и не ему. Также он сказал, что человек, который мог взять его, оставив все остальное, чрезвычайно близок ему духом. И так далее плюс определенное предложение относительно ближайшего будущего, которое, я боюсь, наступит действительно очень скоро! Меня удивляет лишь то, что он до сих пор не объявился.

Он вновь бросил взгляд на коридор, в котором не зажигал свет, закрыв внутреннюю дверь так же тщательно, как и внешнюю. Я спросил у него, что он собирается делать.

– Дождусь, когда он постучит, если он и правда сюда доберется. Швейцар скажет, что меня нет в городе, и через час это тоже будет правдой.

– Ты уезжаешь сегодня вечером?

– В 7:15 с Ливерпуль-стрит. Я редко рассказываю о своей родне, Банни, но у меня есть самая лучшая сестра, которую только можно представить. Она замужем за приходским священником в одном из графств на востоке страны. Они всегда рады меня видеть и почитать мне проповеди о том, что я должен ходить в церковь. Прости меня, Банни, но в воскресенье мы с тобой не увидимся. В том приходе я спланировал одну из лучших своих затей, и я знаю, что о лучшей гавани, где можно переждать бурю, нельзя и мечтать. Но я должен собираться. Я просто хотел сказать тебе, куда я направляюсь, на случай, если ты захочешь последовать моему примеру.

Он бросил окурок в огонь, потянулся, вставая, и застыл в такой неуклюжей позе, что я немедленно взглянул ему в лицо. Через мгновение я уже смотрел туда, куда был направлен его взгляд, и тоже вскочил на ноги. На пороге двери между спальней и гостиной стоял крепкий мужчина в плохо сидящем суконном одеянии, продемонстрировавший нам в поклоне круглую, коротко стриженную рыжеволосую голову. Мое изумление этим невероятным визитом было недолгим, однако Раффлс за это время уже успел вернуть самообладание. Когда я перевел взгляд на него, он улыбался, сунув руки в карманы.

– Позволь представить тебя, Банни, – сказал он, – нашему выдающемуся коллеге, мистеру Реджинальду Кроушею.

Круглая голова поднялась, обнаружив морщинистый лоб над грубым выбритым лицом, которое, как я теперь припоминаю, было таким же багровым, как и воротник, который был ему на несколько размеров меньше. Впрочем, в тот момент ничего подобного осознавать я не мог. В мгновение ока я понял то, что заставило меня вновь повернуться к Раффлсу, браня его на чем свет стоит.

– Это трюк! – кричал я. – Еще один твой проклятый трюк! Ты привел сначала его, а затем меня. Полагаю, вы хотите, чтобы я к вам присоединился? Так катитесь к дьяволу!

Ответом на эту вспышку гнева был взгляд столь холодный, что мне стало стыдно за мои слова еще до того, как я закончил их произносить.

– И правда, Банни! – сказал Раффлс, отворачиваясь и пожимая плечами.

– Ну тя к богу! – воскликнул Кроушей. – Ниче-то он не знает. Он меня не ждал. Лан. А ты еще та крыса, да уж, – повернулся он к Раффлсу. – Знаю, что эт’ ты скрысятничал, но горжусь тобой. Ты из моего теста!

И он протянул косматую руку.

– Что мне, – сказал Раффлс, пожимая ее, – остается сказать после этого? Однако вы должны услышать мое мнение о вас. Я горд тем, что имею возможность с вами познакомиться. Как, ко всем чертям, вы попались?

– Да ну его, – ответил Кроушей, расстегивая воротник. – Поговорим о том, как мне из всего это выбраться. Ну тя к богу, так-то лучше!

Его бычью шею опоясывал синий кровоподтек, который он осторожно массировал.

– Не знаю, сколько еще я смог бы косить под франта, – объяснил он. – И не знал, кого ты приведешь.

– Виски с содовой? – предложил Раффлс, когда беглец уселся в кресло, с которого вскочил я.

– Нет, я пью его чистым, – ответил Кроушей. – Но сперва о деле. Тебе так просто от меня не отделаться, ну тя к богу!

– Что ж, в таком случае что я могу для вас сделать?

– Сам знаешь.

– И все-таки скажите.

– Залечь на дно – вот что мне нужно. Решать тебе. Мы братья по оружию, хоть я и не вооружен. Это необязательно. Ты слишком осторожный. Но братья, а брата видно насквозь. Так скажем. Ты видишь меня насквозь, на свой лад. Решать тебе.

Его тон был примирительным и уступчивым. Он наклонился и сбросил дорогие ботинки, протянув босые ноги к огню и с трудом разминая пальцы.

– Надеюсь, у тебя есть ботинки большего размера, – сказал он. – Я бы взглянул, если позволишь. Не думаю, что я выше тебя ростом.

– Точно не расскажете, как вы попались?

– А в чем смысл-то? ТЕБЯ-ТО мне учить нечему. Кроме того, я хочу смыться. Хочу смыться из Лондона, из Англии, из этой треклятой Европы. Вот и все, что мне от тебя нужно, мистер. Я не выпытываю, как ТЫ обделываешь делишки. Ты знаешь, откедова я, – слыхал, как ты об этом говорил. Ты знаешь, куды мне надо, – сам те только что сказал. Как именно – твое дело.

– Что ж, – сказал Раффлс, – нужно подумать, что можно сделать.

– Нужно, – сказал мистер Кроушей и, удобно откинувшись назад, стал разминать свои толстые пальцы на ногах.

Раффлс повернулся ко мне, подмигнув, однако его лоб прочертили задумчивые морщины, а выражение губ свидетельствовало о смеси решимости и смирения. Он заговорил так, словно в комнате находились лишь мы двое.

– Смекаешь ситуацию, Банни? Если нашего друга, говоря его языком, сцапают, он «запоет» о нас с тобой. Он достаточно разумен, чтобы не сказать об этом прямо, однако это очевидно и естественно в таком деле. На его месте я поступил бы так же. До этого козырь был у нас, теперь он у него – так что все честно. Мы должны взяться за это дело, мы не в том положении, чтобы отказываться. Да и если бы были, я все равно бы за него взялся! Наш друг – великий спортсмен, он сбежал из Дартмура. Было бы настоящей трагедией позволить ему туда вернуться. И такого с ним не случится ни при каких обстоятельствах, если я смогу придумать способ отправить его за рубеж.

– Любым удобным для вас способом, – прошелестел Кроушей, не открывая глаз. – Сами кумекайте.

– Однако вам придется проснуться и рассказать нам кое-что.

– Ладно, мистер, но я просто с ног валюсь.

И он встал, моргая.

– Думаете, за вами проследили до города?

– Наверняка.

– А здесь?

– Не в такой туман – ни за что на свете.

Раффлс вышел в спальню, включил там газ и через минуту вернулся.

– Значит, вы забрались сюда через окно?

– Вроде того.

– Вы дьявольски проницательны, раз поняли, какое окно вам нужно. Меня просто поражает, что вам это удалось при дневном свете, даже в тумане! Ну да ладно. Вы ведь не думаете, что вас заметили?

– Не думаю, сэр.

– Что ж, будем надеяться, что вы правы. Я все разведаю и скоро это выясню. Тебе тоже лучше пойти со мной, Банни. Мы поедим чего-нибудь и все обсудим.

Раффлс взглянул на меня, а я – на Кроушея. Мы ждали возражений, которые можно было прочесть на его сердитом выбритом лице, в блеске встревоженных глаз, во внезапно сжавшихся кулаках.

– А че со мной-то? – воскликнул он, выругавшись.

– Вы подождете здесь.

– Нет, не выйдет, – рыкнул он и одним прыжком оказался у двери, прижавшись к ней спиной. – Вам так легко от меня не отделаться, дурачье!

Раффлс, передернув плечами, повернулся ко мне.

– Это самое худшее в профессионалах, – сказал он. – Они не умеют пользоваться головой, всегда бросаются напролом. Это все, что они знают и умеют. И думают, что мы такие же. Неудивительно, что в тот раз мы утерли им нос!

– Не говори обиняками, – прорычал беглец. – Скажи прямо, чтоб тебя!

– Хорошо, – сказал Раффлс. – Я буду говорить так прямо, как вы пожелаете. Вы говорите, что вверяете себя в мои руки, что решать мне, – и при этом не доверяете мне ни на йоту! Я знаю, что произойдет, если я потерплю неудачу. Я принимаю этот риск. Я берусь за это дело. И при всем при этом вы думаете, что я сразу пойду и сдам вас, чтобы вы потом в свою очередь сдали меня. Вы дурак, мистер Кроушей, хоть и сбежали из Дартмура. Вам нужно слушать того, кто лучше вас, и делать то, что он говорит. Либо я вытащу вас из этой передряги по-своему, либо вообще не стану этого делать. Я буду приходить и уходить, когда захочу и с кем захочу, без вашего вмешательства. Вы же будете сидеть здесь так тихо, как только сумеете, будете благоразумны не только на словах, но и на деле и не станете мешать мне делать свое дело. Если нет, если вы такой дурак, что не доверяете мне, – дверь вон там. Катитесь к чертям и рассказывайте что хотите!

Кроушей хлопнул себя по бедру.

– Вот это другой разговор! – сказал он. – Ну тя к богу, теперь мне ясно, на каком я свете. Я те доверяю. Я знаю, когда человек говорит серьезно, как ты сейчас. Ты не промах. Не могу сказать ничего определенного про этого второго франта, хотя я видел его с тобой на деле тогда в провинции, но если он твой приятель, мистер Раффлс, то он тоже не промах. Надеюсь только, что у таких франтов найдется немного лишних деньжат.

И он с печальным видом коснулся своих карманов.

– Я взял только их тряпье, – продолжил он. – Никогда бы не подумал, что можно быть настолько на мели, как эти два малых.

– Все в порядке, – сказал Раффлс. – Мы об этом позаботимся. Не беспокойтесь и сидите тихо.

– Заметано! – воскликнул Кроушей. – Я посплю, пока вас не будет. Но никакой выпивки – нет уж, спасибочки. Не время еще! Я как дорвусь до бутылки – до бровей набираюсь, ну тя к богу!

Раффлс надел пальто. Это было длинное светлое дорожное пальто, и я помню, что к тому моменту, когда он закончил его надевать, наш беглец уже дремал в кресле. Так мы и оставили его, бормочущего что-то невнятное себе под нос при включенном свете, пока жар от камина грел ему ноги.

– Не такой уж он и плохой, этот профессионал, – сказал Раффлс на лестнице. – К тому же настоящий гений своего дела, хотя его методы и кажутся мне несколько элементарными. Но техника – это еще не все, сбежать из Дартмура и добраться до Олбани за двадцать четыре часа – такое дорогого стоит. Боже!

Идя через окутанный туманом внутренний двор, мы прошли мимо какого-то человека. Раффлс ущипнул меня за руку.

– Кто это был?

– Последний человек, которого бы нам хотелось здесь видеть! Только бы он меня не услышал!

– Но кто он, Раффлс?

– Наш старый друг Маккензи из Ярда!

Я замер от ужаса.

– Думаешь, он идет по следу Кроушея?

– Не знаю. Но я это выясню.

И прежде чем я успел возразить, он уже повернул назад. Когда ко мне вернулся дар речи, он лишь рассмеялся и прошептал, что смелые решения всегда оказываются самыми безопасными.

– Но это безумие…

– Не это. Замолчи! Это ВЫ, мистер Маккензи?

Детектив обернулся и окинул нас пристальным взглядом; в свете газового фонаря я заметил, что волосы на его висках поседели, а лицо все еще было мертвенно-бледным из-за раны, которая едва не стала смертельной.

– Вы застали меня врасплох, господа, – произнес он.

– Надеюсь, вы вновь в добром здравии, – сказал мой спутник. – Меня зовут Раффлс. Мы встречались в Милчестере в прошлом году.

– Неужели? – заметно вздрогнув, воскликнул шотландец. – Да, теперь я вспоминаю ваше лицо. И ваше тоже, сэр. Ай, скверное дельце было там, но все закончилось очень хорошо, а это главное.

К нему вернулась его природная осторожность. Раффлс ущипнул меня за руку.

– Да, все закончилось блестяще, если не считать того, что случилось с вами, – сказал он. – Но что насчет побега главаря банды, этого парня по имени Кроушей? Что думаете, а?

– Я не вдавался в подробности, – ответил шотландец.

– Отлично! – воскликнул Раффлс. – Я просто боялся, что вы снова можете идти по его следу.

Маккензи покачал головой и с сухой улыбкой пожелал нам доброй ночи. В тот же момент раздался звук выбиваемого окна и сквозь туман послышался негромкий звук свистка.

– Мы должны на это взглянуть, – прошептал Раффлс. – Ничто не будет выглядеть настолько правдоподобно, как небольшое любопытство с нашей стороны. За ним, быстро!

И мы последовали за детективом к другому входу, расположенному на той же стороне, что и тот, из которого мы вышли и который, если двигаться в сторону Пикадилли, останется по левую руку. Мы шли за Маккензи довольно открыто. У лестницы мы встретили одного из местных швейцаров. Раффлс спросил его, что случилось.

– Ничего, сэр, – бойко ответил парень.

– Чушь! – сказал Раффлс. – Это был Маккензи, детектив. Я только что с ним говорил. Зачем он здесь? Давай же, мой дорогой друг, мы тебя не сдадим, если тебя вдруг предупредили чего-то не говорить.

Швейцар выглядел странно задумчивым, соблазн поделиться секретом был явно велик. Тут наверху хлопнула дверь, и он сдался.

– Значит, дело было так, – начал он шепотом. – Приходит этим утром какой-то джентльмен снять квартиру, я отправляю его в контору, один из клерков идет с ним, чтоб показать ему пустующие. Джентльмену особо нравится квартира, в которой сейчас легавые. Так что он посылает клерка за управляющим, чтоб обсудить с ним пару вещей, а когда они возвратились, то – провалиться мне на этом месте – джентльмен исчез! Прошу пардону, сэр, но он вчистую исчез посреди помещения!

Швейцар взглянул на нас, его глаза сияли.

– И? – сказал Раффлс.

– И они, сэр, все вокруг обыскали, потом еще раз. Наконец они поняли, что все без толку, и решили, что он передумал и не захотел давать клерку чаевые. Поэтому они закрыли квартиру и ушли. Вот и все, пока примерно полчаса назад я не принес управляющему его разлюбезную «Стар»[46]. Примерно через десять минут он выбежал с запиской и отправил меня с ней в кэбе в Скотленд-Ярд. И это все, что я знаю, сэр, честно.

Легавые сейчас наверху, и ищейка, и управляющий. Они думают, что тот франт все еще где-то здесь. Во всяком случае, я так понял. Но кто он или что им от него надо, не знаю.

– Весьма интересно! – сказал Раффлс. – Я пойду и все выясню. Давай, Банни, это должно быть весело.

– Прошу пардону, мистер Раффлс, но вы ничего обо мне не скажете?

– Только не я, ты хороший парень. Я не забуду этого, если в деле будет спортивный интерес. Спортивный! – прошептал он, когда мы достигли лестничной площадки. – Похоже, нам с тобой придется вести себя совершенно неспортивно, Банни!

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю. Но времени думать нет. Начну с этого.

И он стал колотить в закрытую дверь. Нам открыл полицейский. Раффлс прошел мимо него с видом комиссара, а я поспешил за Раффлсом, пока полицейский не пришел в себя от изумления. Под ногами у нас скрипели истертые половицы; в спальне мы обнаружили группу полицейских, свесившихся над карнизом с фонарем. Первым выпрямился Маккензи, направивший его на нас.

– Могу я спросить, чего вы, джентльмены, хотите? – поинтересовался он.

– Мы хотим протянуть вам руку помощи, – ответил Раффлс оживленно. – Мы уже протягивали вам ее раньше. Именно мой друг держал отбившегося от остальных злоумышленников парня, которого вы ему перепоручили. Разве это не дает ему права взглянуть на происходящее веселье? Что до меня, то я действительно лишь помог отнести вас в дом, однако надеюсь, что по старой дружбе вы, мой дорогой Маккензи, разрешите нам удовлетворить свой спортивный интерес. К тому же я и сам могу задержаться лишь на несколько минут.

– Да тут не на что особо смотреть, – проворчал детектив. – Его здесь нет. Констебль, идите и постойте внизу лестницы, не давайте больше ни одной живой душе подниматься сюда, каковы бы ни были причины. Ну а эти джентльмены могут нам помочь.

– Это так мило с вашей стороны, Маккензи! – вскричал сердечно Раффлс. – Но что вообще случилось-то? Я спрашивал швейцара по пути сюда, но так и не сумел ничего из него выудить, он только сказал, что кто-то поднялся в эту квартиру и больше его не видели.

– Он тот, кто нам нужен, – сказал Маккензи. – Он скрывается где-то в здании, если я хоть что-то в этом смыслю. Вы ведь живете в Олбани, мистер Раффлс?

– Живу.

– А ваша квартира случайно расположена не по соседству?

– Через один подъезд.

– Вы только что оттуда?

– Только что.

– И, наверное, вы были там всю вторую половину дня?

– Не всю.

– Тогда мне может понадобиться осмотреть вашу квартиру, сэр. Я готов обыскать каждую комнату в Олбани! Похоже, этот тип ушел по трубам, но, если он не оставил снаружи больше следов, чем внутри, и мы не найдем его здесь, мне придется перевернуть вверх дном все здание.

– Я оставлю вам свой ключ, – немедленно ответил Раффлс. – Я ужинаю в городе, но я оставлю его офицеру внизу.

Я задохнулся в немом изумлении. В чем был смысл этого безрассудного обещания? Оно было преднамеренным, беспричинным самоубийством. В ужасе и неверии я схватил его за рукав, однако Маккензи, поблагодарив нас, вернулся к подоконнику, и мы незаметно выскользнули в соседнюю комнату. Из ее открытого окна был виден внутренний двор, который мы и стали разглядывать, всем своим видом изображая праздность. Раффлс успокоил меня:

– Все в порядке, Банни, делай то, что я тебе скажу, а все остальное – моя забота. Нас загнали в угол, однако я не отчаиваюсь. Тебе нужно лишь оставаться с этими ребятами, в особенности если они станут обыскивать мою квартиру. Они не должны слишком там рыскать, и они не станут этого делать, если ты будешь рядом.

– Но где будешь ты? Ты же не сбежишь, если они меня сцапают?

– Если и сбегу, то только для того, чтобы вызволить тебя в подходящий момент. Кроме того, в мире есть такая вещь, как окна, а Кроушей – человек, который готов рисковать. Ты должен доверять мне, Банни, ведь ты давно меня знаешь.

– Ты уже уходишь?

– Мы не можем позволить себе терять время. Держись к ним поближе, старина, и ни за что не давай им повода СЕБЯ заподозрить.

На какое-то мгновение он положил руку мне на плечо, затем, оставив меня у окна, вновь пересек комнату.

– Мне уже нужно идти, – услышал я его голос. – Но мой друг останется, чтобы помочь вам. Я не стану выключать в своей квартире газ, а мой ключ будет у констебля внизу. Удачи, Маккензи, жаль, что я не могу остаться.

– До свидания, сэр, – прозвучал озабоченный ответ. – И большое спасибо.

Маккензи все еще стоял у своего окна, а я оставался у своего, охваченный смесью ужаса и гнева, даже несмотря на знание того, сколь бесконечно изобретателен был Раффлс. В этот раз я более или менее понимал, что он будет делать, если события примут тот или иной нежелательный оборот. По крайней мере, я мог определить, в каком направлении Раффлса толкнут его не уступающие друг другу хитрость и смелость. Он вернется к себе в квартиру, предупредит Кроушея об опасности и… спрячет его понадежнее? Нет, в мире была такая вещь, как окна. Нет, иначе зачем Раффлсу было бы уходить? Я перебрал в голове множество вариантов, пока наконец мне не пришла в голову мысль о кэбе. Окна спальни выходили в узкий переулок, они не были расположены слишком высоко, так что человек мог спрыгнуть на крышу кэба – даже движущегося – и скрыться прямо под носом у полиции! Я представил, как Раффлс правит кэбом, не узнанный в туманной ночи. Видение посетило меня как раз в тот момент, когда он, подняв воротник своего просторного дорожного пальто, прошел под окном, направляясь к себе в квартиру. Я был все так же поглощен этим видением, когда вернулся и, остановившись, отдал констеблю ключ.

– Мы сели ему на хвост, – послышалось сзади. – Уверен, что он поднялся по трубам, хотя как ему удалось это сделать, выбравшись из того окна, для меня загадка. Мы закроем тут все и осмотримся на чердаке. Так что вам лучше пойти с нами, если вы благоразумны.

Как и везде, в Олбани верхний этаж предназначен для слуг – скопление кухонек и каморок, использующихся многими в качестве кладовок для всякой всячины. Раффлс тоже входил в число этих многих. В нашем случае каморка, как и квартира внизу, пустовала, и это было большой удачей, поскольку с присоединившимися к нам управляющим и еще одним жильцом, которого тот привел с собой к неприкрытому возмущению Маккензи, мы набились в нее так, что едва можно было вздохнуть.

– Еще бы всю Пикадилли сюда привели, – сказал он. – Друг мой, выйдите на крышу, чтобы освободить немного места, и держите дубинку наготове.

Мы сгрудились у небольшого окна, в которое высунулся Маккензи; в течение минуты не было слышно ни звука, кроме скрипа и скольжения ботинок констебля по грязной черепице. Затем послышался возглас.

– Что еще? – прокричал Маккензи в ответ.

– Веревка! – услышали мы. – Свисающая на крюке с водосточной трубы!

– Господа! – проурчал Маккензи. – Эвон как он забрался наверх! Он мог сделать это с помощью одной из тех телескопических дубинок, а я об этом и не подумал! Какой длины веревка, парень?

– Довольно короткая! Я ухватился за нее!

– Она тянулась из окна? Спросите его! – крикнул управляющий. – Он может увидеть это, свесившись за парапет.

Маккензи повторил вопрос. Последовала пауза, после которой вновь послышался крик:

– Да!

– Спросите его, через сколько окон от нас! – крикнул управляющий в крайнем возбуждении.

– Говорит, что через шесть, – сообщил Маккензи через минуту, втянув голову и плечи обратно в комнату. – Мне бы очень хотелось увидеть эту квартиру через шесть окон отсюда.

– Мистер Раффлс, – объявил управляющий, прикинув в уме.

– Неужели? – вскричал Маккензи. – Тогда у нас вообще не возникнет проблем. Он оставил мне ключ внизу.

Его слова были полны сухого намека, так что даже мне не понравилось то, как они звучали. Казалось, что это совпадение уже начинало вызывать у шотландца подозрения.

– Где мистер Раффлс? – спросил управляющий, когда мы начали друг за другом спускаться вниз.

– Он вышел в город пообедать, – ответил Маккензи.

– Вы уверены?

– Я видел его, – сказал я.

Мое сердце билось как сумасшедшее. Больше я не рискнул произнести ни слова. Однако я проскользнул в начало нашей маленькой процессии и оказался вторым человеком, пересекшим порог, ставший моим личным Рубиконом. Сделав это, я сразу же вскрикнул от боли, потому что шагнувший назад Маккензи сильно наступил мне на ногу. Через секунду я увидел, что заставило его это сделать, и закричал еще громче.

У камина, растянувшись на спине во весь рост, лежал человек; на его лбу была небольшая рана, из которой сочилась кровь, заливавшая ему глаза. И этим человеком был не кто иной, как Раффлс!

– Суицид, – произнес Маккензи спокойно. – Нет… Здесь кочерга… Больше похоже на убийство.

Он опустился на колени и довольно жизнерадостно покачал головой.

– Нет, это даже не убийство, – продолжил он с тенью разочарования в своем будничном тоне. – Простая поверхностная рана. Сомневаюсь, чтобы она могла свалить его с ног, но, господа, от него так и разит хлороформом!

Он встал и вперил в меня свои проницательные серые глаза. Мои были полны слез, однако я смело встретил его взгляд.

– Как я понимаю, вы говорили, что видели, как он выходил? – спросил он сурово.

– Я видел длинное дорожное пальто и, разумеется, подумал, что это он.

– А я готов поклясться, что именно этот франт отдал мне ключ!

Это был несчастный голос констебля, стоявшего за нами. На него и накинулся побелевший от злости Маккензи.

– Я не спрашивал мнения проклятых полицейских вроде тебя! – заявил он. – Какой твой номер, подлец? П 34? Так слушай меня, мистер П 34! Если бы этот джентльмен был мертв, а не приходил в себя, пока я говорю, знаешь, кем бы ты был? Виновным в непредумышленном убийстве, ты, свинья с пуговицами! Ты знаешь, кого ты упустил, растяпа? Самого Кроушея – типа, который вчера сбежал из Дартмура! Клянусь Богом, тебя сотворившим, П 34, что, если я упущу его, тебя выпрут из полиции!

Дергающееся лицо, трясущийся кулак – таков человек в бешенстве. Это была новая сторона Маккензи, которую еще только предстояло осмыслить. Через мгновение он ринулся прочь.

– Не так-то просто разбить свою собственную голову, – говорил Раффлс позже. – В тысячу раз легче перерезать себе горло. Хлороформ – другое дело. Если тебе приходилось использовать его на других, ты знаешь дозу до капли. Значит, ты подумал, что я и вправду умер? Бедный старина Банни! Но, надеюсь, Маккензи видел твое лицо?

– Видел, – отвечал я.

Впрочем, я никогда бы не рассказал ему обо всем, что видел Маккензи.

– Тогда все хорошо. Я очень не хотел, чтобы он это пропустил. Но не нужно считать меня скотиной, старина, – я боюсь этого типа. И знай, что мы либо вместе пойдем ко дну, либо вместе же выплывем.

– А теперь мы пойдем ко дну или выплывем вместе с Кроушеем, – сказал я страдальчески.

– Не мы! – ответил Раффлс с убежденностью в голосе. – Старина Кроушей – настоящий спортсмен, и он поступит с нами так же, как мы поступили с ним. Кроме того, теперь мы квиты, так что я не думаю, Банни, что мы возьмем профессионалов на борт вновь!

Дар императора

I

Когда король Каннибаловых островов[47] скорчил гримасу королеве Виктории, а один из европейских монархов поднял шумиху в прессе, похвалив его за эту выходку, возмущение англичан было не меньшим, чем удивление, поскольку подобные вещи в те времена не были столь распространены, как сейчас. Однако когда выяснилось, что похвала была подкреплена даром исключительной ценности, публика пришла к выводу, что и белый, и черный правители просто утратили на какое-то мгновение чувство такта. Ведь даром была бесценная жемчужина, найденная когда-то британскими моряками в Полинезии и преподнесенная британской короной суверену, решившему воспользоваться этой ситуацией для того, чтобы вернуть ее изначальным владельцам.

Через несколько недель этот инцидент стал для прессы настоящим даром небес. Даже в июне она пестрела передовицами, шрифтами, крупными заголовками, интерлиньяжами, а «Дейли кроникл»[48] посвятила половину своей литературной страницы чарующему описанию столицы острова, которую «Пэлл-Мэлл» на озаглавленной каламбуром передовице своего свежего выпуска посоветовала правительству разнести ко всем чертям. Я и сам тогда с переменным успехом пробовал себя на литературной стезе, так что эта животрепещущая тема подвигла меня на написание сатирического стихотворения, удостоившегося больших похвал, чем что-либо, написанное мной до этого. Я оставил свою городскую квартиру и снял недорогое жилье в Темз-Диттоне[49] под предлогом искренней увлеченности речными пейзажами.

– Первый сорт, старина! – объявил Раффлс (которому приходилось ездить туда, если он хотел меня увидеть), лежа в лодке, в которой я был и гребцом, и рулевым. – Полагаю, они неплохо тебе за это платят, а?

– Ни пенни.

– Вздор, Банни! Я-то думал, что они платят тебе более чем щедро. Дай им время, и ты получишь свой чек.

– О нет, не получу, – сказал я мрачно. – Я должен довольствоваться честью быть принятым в их ряды. Редактор так мне и написал, хотя и более многословно.

Добавив это, я назвал имя этого хорошо всем известного джентльмена.

– Ты ведь не хочешь сказать, что уже просил его об оплате?

Я не хотел, это было последним, что мне хотелось бы признать. Но я это сделал. Преступление было раскрыто, не было смысла и дальше его утаивать. Я попросил об оплате, потому что она действительно была мне нужна. Если ему так хотелось это знать, я испытывал острейшую нужду. Раффлс кивнул так, словно ему это уже было известно. Рассказ о моих злоключениях полностью поглотил меня. Не так-то просто было сводить концы с концами, работая вольнонаемным журналистом, к тому же я опасался, что пишу недостаточно хорошо и в то же время недостаточно плохо для успеха. После написания каждой статьи я чувствовал себя бесполезным. Стихи я писать мог – но они денег не приносили. А унижать себя, становясь обыкновенным борзописцем, я не мог и не хотел.

Раффлс кивнул вновь, на сей раз с улыбкой, оставшейся в его глазах и после того, как он откинулся назад, разглядывая меня. Я знал, что он думает о других вещах, до которых я уже унизился, и полагал, что знаю, что он собирался сказать. Он говорил это много раз, и я был уверен, что он скажет это вновь. Мой ответ уже был готов, но, очевидно, ему надоело задавать один и тот же вопрос. Его веки закрылись, он поднял оброненный им лист бумаги, и лодка у