Читать онлайн Дополнение к «Упразднению работы» бесплатно
![Дополнение к «Упразднению работы»](/pics/b/68458/68458.jpg)
Вступление
Рассвет цивилизации стал рассветом работы. В южной Месопотамии (Ирак) почти 6000 лет назад «элиты стали оценивать и использовать полностью обременённых рабочих таким же эксплуататорским способом, каким человеческие общества в течение предшествующего тысячелетия оценивали и использовали труд домашних животных. Это представляет собой новую парадигму социальных отношений в человеческом обществе».1 Настало время для новой парадигмы. Эй, чувак, будешь парадигмой?2
Я писал о работе (и в целях противодействия работе), время от времени, в течение 30 лет. К моему некоторому разочарованию, упразднение работы всё ещё остаётся той идеей, с которой я чаще всего ассоциируюсь. Моё оригинальное эссе, «Упразднение работы» (1985), много раз переиздавалось и переведено как минимум на 15 языков, включая эсперанто. Небольшой отрывок из него даже попал в канадский учебник по трудовым отношениям!3 Это большее внимание, чем я получил в большинстве анархистских изданий. Даже «Wall Street Journal» опубликовал лоботомированную версию «Для рабочего места будущего нет».4
Я бы хотел, чтобы мои идеи о социальном порядке и разрешении споров в условиях анархии получили больше внимания.5 Я бы хотел, чтобы мои идеи о пост-лефтистском анархизме, которые широко распространены, получили больше внимания.6 Я бы хотел, чтобы моя критика анархистских знаменитостей, которые вообще не являются анархистами, таких как Мюррей Букчин и Ноам Хомский (другие тоже это заметили), получила больше внимания.7 Большая часть того малого количества, оставшегося от анархистской периодической печати,8 не публикует меня, не рецензирует мои книги и не ссылается на мои работы. Они теряют столько же, сколько и я. Многим анархистам нужно немного поумнеть.9 Если анархизм – это комната, то я слон в этой комнате.
Тем не менее, я всегда настаивал на том, что моя критика работы, как и моя критика демократии,10 адресована не только анархистам. Обращаться только к анархистам было бы бесполезно. Работа гораздо важнее всего, на что жалуются анархисты, кроме, возможно, государства. Но теперь они редко жалуются на государство. Почти невозможно преувеличить важность работы в жизни каждого человека, хотя, возможно, я сделал это, когда написал в «Упразднении работы»: «Труд – источник чуть ли не всех человеческих несчастий». И всё же в XIX веке Поль Лафарг – зять Карла Маркса! – мог написать так: «Страсть к труду породила все индивидуальные и общественные бедствия».11 Мои антирабочие тексты адресованы всем, но особенно всем, кто работает, кто хочет работать или кто не хочет работать. Это список включает в себя почти всех. Я бы хотел, чтобы на мою критику работы обратило внимание больше людей – людей, которые не являются анархистами, марксистами, либералами или сторонниками любой другой идеологии.
Я никогда не терял интереса к теме работы. Эссе, собранные в книге «Вместо работы»,12 в более или менее хронологическом порядке, демонстрируют мой постоянный интерес. Демонстрируют ли они какой-либо прогресс в моей критике работы, решать читателю. Перечитывание этих текстов дало мне много пищи для ума. Это также побудило меня много читать и перечитывать. Честно говоря, думаю, что в целом я многое понял верно с первого раза. Я поддерживаю каждую мысль о работе в «Упразднении работы» и в моих последующих сочинениях. Обычно я предусмотрительно воздерживался от пророчества. Но есть некоторые вопросы, которые требуют уточнения, например, значение «досуга».
В мой адрес поступило мало насмешек и ещё меньше серьёзной критики. Основные критические замечания, одно справа и другое слева, опровергнуты мной в двух текстах, вошедших в сборник «Вместо работы».13 Надеюсь, эта книга спровоцирует новый виток необдуманной критики, которую я бы разнёс в пух и прах. Я просто обожаю это делать.
Определение работы
Это из Бертрана Рассела: «Прежде всего: что есть работа? Работа бывает двух типов: первый, изменение положения материи на земной поверхности или вблизи неё относительно другой такой материи; второй, повеление другим выполнить это». Он добавляет: «Первый тип малоприятен и плохо оплачивается, второй – приятен и высоко оплачивается».14 Хотя один учёный ошибочно принял это за определение работы, на самом деле это просто остроумный способ критики работы.
Обсуждать определения всегда скучно, и «определить, что есть „Работа“ труднее, чем вы думаете».15 Мои первоначальные определения работы в 1985 году (короткая и длинная версии) были предназначены только для того, чтобы охватить то, что я считаю работой, и что большинство людей считает работой. Ничего выдающегося. Работа включает в себя подневольный труд – рабский труд, крепостное право, долговую кабалу и пеонаж,16 – хотя эти формы труда отсутствуют в современных индустриальных и так называемых постиндустриальных обществах. Это включает в себя работу по найму или за ежемесячную зарплату. Это включает в себя большую часть – может быть, почти всю часть – самозанятости и работы по контракту – особенно контрактной работы, которая в настоящее время часто маскируется под наёмный труд. Это включает в себя работу по дому, оплачиваемую или неоплачиваемую. Факт, что моя критика в равной степени применима к рабству, наёмному труду и домашнему хозяйству, должен смущать радетелей работы.
Включает ли работа в себя учёбу, является важным вопросом, которым я продолжу пренебрегать, кроме ещё одного указания, в «Упразднении работы», на то, что большая часть обучения связана с работой. Учёба состоит (иногда) из профессионального обучения или, как минимум, из подготовки к работе, вроде своевременной явки, зависимости от часов, почти часового смирного сидения и приобретения минимальных навыков чтения и арифметики. В любом случае, «наиболее распространённые и общие правила работодателей связаны с регулярным посещением и своевременным приходом».17 Очевидно, что современное школьное образование уже не так сильно с этим связано. Школа – это, главным образом, детский сад и профилактическое заключение.
В первобытных обществах и во многих утопиях отличить труд от игры так же трудно, как отличить от игры образование детей. Дети наблюдают за работой, имитируют её и постепенно начинают работать. Иван Иллич назвал зубрёжку студентов к выпускным экзаменам «теневой работой», потому что она не оплачивается и редко происходит ради удовольствия.18 В феминистской утопии «Страна женщин» «всё являлось образованием, а не обучением». Образование там состоит из игр.19 В утопии Ретифа де ла Бретона XVIII века «работа – это почти игра, а игры – формы обучения».20 Сторонники обучения на практике, такие как Джон Дьюи и Мария Монтессори, правы в своём отношении. Но им далеко до утопистов, для которых образование было не просто подготовкой к жизни, оно интегрировано в жизнь. Эта идея так же стара, как «Утопия» Томаса Мора.21 Лишь немногие школы практикуют то, что проповедовали Дьюи, Монтессори и А. С. Нилл.
Независимо от того, удастся ли моим определениям полностью охватить все перечисленные виды труда, моя цель – определить в качестве работы все виды деятельности, к которым относится моя критика работы. Я никогда не утверждал, что каждое из моих критических замечаний применимо к любой рабочей ситуации. Например, не всякая работа вредна для здоровья или однообразна, и не каждый работник работает допоздна. Но говорю ли я об отсутствии самостоятельности (работа в подчинении и под присмотром), отсутствии уединения (рабочее место в офисе, слежка и стукачи), отсутствии творческого подхода, скучной и рутинной работе, отсутствии разнообразия в ней, небезопасной работе, тягостной работе, низкооплачиваемой работе, совсем неоплачиваемой работе или просто чрезмерной проклятущей работе, большая часть этой критики более или менее применима ко всему, что я называю работой. Так что, пожалуйста, не придирайтесь. Работа слишком важна, чтобы с ней шутить. Называйте это как хотите, для своих собственных целей, но если вы обсуждаете мои идеи, то следует использовать слова так, как я их использую.
Я также использовал такие слова, как досуг и игра. Упразднение работы, безусловно, подразумевает досуг и игру. Не думаю, что я злоупотреблял этими словами, но я не всегда использовал их точно. Из моего недавнего чтения я знаю, что никто не использует эти слова точно или последовательно. Поэтому я собираюсь более подробно обсудить, что я имею в виду под досугом и игрой, поскольку я противопоставляю их работе. Я по-прежнему склонен в значительной степени игнорировать некоторые деградации досуга и игры, такие как восстановление сил22 и спорт. Я думаю, что они уводят нас от основного вопроса, который заключается в том, является ли удовольствие от восстановления сил и спорта (удовольствие, которое считается само собой разумеющимся) только времяпрепровождением после работы, или здесь есть нечто, что может являться частью самой работы. Если разбираться, то в результате это может оказаться вовсе не работой.
Кроме того, есть ещё свободное время, которое не обязательно есть время бездействия. Вы можете заниматься или не заниматься чем-то в свободное время. Один из авторов говорит о «натуральном хозяйстве», которое включает в себя определённые неоплачиваемые, но необходимые виды деятельности, такие как «минимум сна, приёма пищи и связанных с ними видов деятельности, вроде приготовления пищи и покупок».23 Но хотя мысль о том, что «никто и никогда не должен работать», высказанная мной в 1985 году, может, после некоторого объяснения, иметь какой-то смысл для некоторых людей, то с мыслью о том, что «никто и никогда не должен какать» это не пройдёт. Можно было бы идентифицировать эти действия как работу, как это было сделано,24 но я бы отличил биологические функции от приготовления пищи, покупок и поездок на работу, которые являются теневой работой. Приготовление пищи и приём пищи – это виды деятельности, которые имеют большой игровой потенциал, но кулинария может быть работой, а еда может быть просто дозаправкой. Сексом можно заниматься для удовольствия или, как ратует католическая церковь, для зачатия католических детей. Для Шарля Фурье, который обычно питался скудной пищей разъездного торговца, «Гармония» была обществом, в котором люди наслаждались пятиразовым питанием в хорошей компании.25 В «Утопии» Томаса Мора и во многих других, в том числе в «Вестях из ниоткуда» Уильяма Морриса, приёмы пищи – это главные общественные события.26 Мне близко такое отношение. Но в обществе, где доминирует работа, «любое время после работы „свободно“, но даже это время связано с работой, если работа привязана к часам».27
От работы к игре
Мои критики до сих пор были довольно бесхитростными или только притворялись таковыми. Сначала я определяю работу и игру как антитезы: затем (критики возопят) я призываю к их синтезу! Гегелевский диалектик воспринял бы это с ходу, но, чтобы понять меня, не нужно уметь выполнять диалектическую акробатику. Если бы я умел это, я бы тоже себя не понял. С точки зрения схоластической логики работа и игра есть противоположности, но не противоречия. Они различны, но не обязательно противоположны, если только по определению. С самого начала я определил несколько предшественников, – особенно Шарля Фурье и Уильяма Морриса – которые в основном говорили то, что говорю я, но своими словами. Иными словами, я говорю в основном то, что говорили они, но в своих выражениях. Всё, что стоит сказать, должно быть произнесено и лучше всего сказать это несколькими способами. Как и у ситуационистов, моя цель – просто «заменить работу новым видом свободной деятельности».28 Мы можем озаботиться тем, как назвать её, после того, как у нас это получится.
С 1985 года я сталкиваюсь со всё большим количеством версий идеи, которая является центральной в моём тезисе: возможность упразднения работы посредством замены её обобщённой продуктивной игрой. Я не буду нагромождать здесь цитаты. Но, в качестве иллюстрации, вот нечто из неожиданного источника: философа-прагматика и педагога Джона Дьюи. Он был столпом интеллектуального истеблишмента и умеренным социалистом – хоть и не старался изо всех сил демонстрировать это. Он настолько респектабелен, что одна или две его книги всё ещё находятся в учебной программе для педагогических специальностей, включая книгу (впервые опубликованную в 1916 году), которую я сейчас процитирую: «В психологическом отношении труд – просто деятельность, сознательно включающая заботу о результатах, последствиях; он становится вынужденной повинностью в тех случаях, когда последствия как цель, для достижения которой деятельность – лишь средство, лежат вне этой деятельности. Работа, сохранившая элементы игры, – всегда искусство».29
Я продолжаю отвергать определения игры, данные Йоханом Хёйзингой и Адриано Тилгером,30 которые исключают возможность продуктивной игры. Словарные определения гораздо шире.31 Тилгер дошёл до того, что сказал: «Есть нечто большее в игре, чем действие ради простого удовольствия от действия. В игре – если это настоящая игра – всегда есть что-то тривиальное. Игра не является серьезной, в ней не может быть страсти».32 Хёйзинга хотя бы понимал, что игра может быть серьёзной.33 Только тот, кто никогда не видел играющих детей, может сказать, что игра никогда не бывает серьёзной. Так может говорить лишь тот, кто никогда не играл или забыл, что такое игра. Это в большей части работы «нет никакой страсти». Но очевидно, что существует продуктивная игра – есть люди, которые по выходным занимаются охотой, рыбалкой, садоводством и даже успешно играют в покер. Я не позволю определениям препятствовать тому, что я говорю, особенно – ошибочным определениям.
Ранее, в «Упразднении работы» я цитировал поэта-романтика Фридриха Шиллера: «животное работает, когда недостаток чего-либо является побудительной причиной его деятельности, и оно играет, когда избыток силы является этой причиной, когда избыток жизни сам побуждает к деятельности».34 Для Шиллера человек имеет двойственную природу: «чистый рассудок» (Разум) в мире сознания и «рассудок эмпирический» (Природа) в мире чувственного опыта.35 Эти рассудки примиряются и в игре человек полностью становится тем, кем он является: «таким образом побуждение к игре, в котором соединены оба побуждения, будет понуждать дух одновременно и физически и морально; оно, следовательно, даст человеку свободу как в физическом, так и в моральном отношении».36 Он призывал «заменить работу удовольствием, усилие расслаблением, деятельность пассивностью». Он думал, что «посредством красоты игра превращается в серьёзность, а серьёзность превращается в игру».37 Язык Шиллера несколько витиеват на современный взгляд, и иногда неясен, но по крайней мере один из его пунктов хорошо обоснован. Он имеет практические последствия. Как писал Шарль Фурье: «Наши удовольствия не связаны с промышленностью и, следовательно, непродуктивны; тогда как в объединённом порядке они будут связаны с производительной индустрией, которая сама станет преемственностью удовольствий, когда станет привлекательной».38 Синтез труда (производство полезной продукции) и игры (деятельность ради неё самой) – вот что я называю упразднением работы.39
Вот краткое изложение различий. У работы и игры общее то, что они являются видами деятельности, тогда как досуг (моя следующая тема) – это период времени. У игры и досуга общее то, что они являются добровольными, а работа – нет. Из этих трёх категорий работа по определению является продуктивной; игра не обязательно продуктивна или непродуктивна; и досуг по определению непродуктивен, потому что это не деятельность. «Досуг» – это сокращение от времени досуга. Иначе говоря, свободное время может быть использовано в продуктивной или непродуктивной деятельности, или просто может пройти (это безделье40). Другими словами: «В какой-то момент сокращение работы вкупе с более качественной работой превращаются в деятельность, которую больше нет смысла называть работой, хотя она обеспечивает средства к существованию».41
Мне повезло, что в 1985 году я почти ничего не знал об огромном массиве научной литературы о работе, играх и досуге. Если бы я изучил множество этих деревьев, я бы никогда не заметил леса.
Досуг
Досуг – это период времени, когда человек не работает, хотя не всё время, когда он не работает, является досугом. Греческие и латинские слова «работа» имеют отрицательные значения, «не досуг».42 Таким образом, слова «работа» и «досуг» являются антонимами, тогда как слова «работа» и «игра» – нет. Фактически, досуг является «остаточной» категорией – «свободным временем», в том смысле, что это часть времени, которое остаётся при вычитании рабочего времени. Но люди не наслаждаются досугом, когда спят или едут на работу.43 Более пригодная оценка досуга исключила бы биологические функции, а также действия, которые непосредственно предпринимаются при выполнении работы, вроде поездки на работу или кофе-брейка – если такая вещь как кофе-брейк ещё существует.
Работа – это то, что ты обязан делать, но не всё, что тебе необходимо делать, является работой. Первоначальным значением досуга было время вне работы: «Понятие досуга происходит от латинского licere, означающего «быть правомочным», и в современном словаре определяется как «свобода от занятости, службы или обязательств».44 Таким было классическое понимание. Аристотель (говорит нам): «считается, что счастье заключено в досуге, ведь мы лишаемся досуга, чтобы иметь досуг…».45 Ремесленники, рабы, освобождённые рабы, иностранцы, женщины и дети не должны быть допущены к гражданству: «те, кто исполняет подобного рода работы для одного человека – рабы, на общую пользу – ремесленники и поденщики… ведь невозможно человеку, ведущему жизнь ремесленника или поденщика, упражняться в добродетели».46
Для Аристотеля и его класса досуг не был, как мы себе это представляем, временем после работы. У них не было такого времени, потому что они не работали. Для Аристотеля всё во Вселенной имело смысл или изначальную тенденцию: цель. Целью досуга было, в широком смысле, счастье: счастье немногих образованных людей. Досуг был временем посвящения себя гражданским обязанностям, но, прежде всего, философии и созерцанию. Это должно было иметь особую привлекательность для Аристотеля, потому что, в отличие от Платона, он не был афинским гражданином. У него не было гражданских обязанностей.
До сих пор существует течение традиционной мысли, которое продолжает идею о том, что досуг имеет цель: конечно, более высокую цель, чем работа,47 и нечто большее, чем телевидение, игры, текстовые сообщения и зрительские виды спорта. Досуг считается основой культуры. Но преобладающим пониманием по-прежнему остается то, что я написал в 1985 году: «Досуг – это когда не работают во имя работы». Также верно, что иногда досужее поведение «частично может быть реакцией на социальное давление или мощные внутренние стимулы, и поэтому не может быть предпочтительной формой поведения».48 (Среди прочих причин.) Но это не помогает определить досуг, в то время как то же самое можно сказать и о работе, игре и почти любой социальной активности. Также бесполезно жаловаться: «Рассматривать досуг только как передышку в работе значит никогда не раскрывать весь его потенциал».49 Это молчаливое признание того, что на самом деле досуг – это и есть лишь передышка в работе. Полный потенциал досуга раскрывается только тогда, когда досуг претворяется в жизнь и подавлен.
Как мы увидим, в течение более чем 60 лет рабочее время в США увеличивалось, а время досуга, следовательно, уменьшалось. Досуг в современном понимании должен быть, во-первых, отдыхом, передышкой от работы, иначе работник не в состоянии что-либо делать. Может не остаться времени ни на что другое, кроме пассивного потребления. По словам Макса Вебера, после определённого момента – которого наверняка уже достигло большинство работников, – «Трудятся не для того, чтобы жить, а живут для того, чтобы трудиться».50
Трудно поверить, но в течение многих лет интеллектуалы, такие как учёные и священнослужители, а также политики и бизнесмены, считали досуг (не свой, конечно) социальной проблемой. Рабочее время с 1900 до 1920 года сокращалось, в 1920-е годы медленнее, а в 1930-е быстрее, опустившись ниже 35 часов в неделю.51 Отсюда появление книг престижных издательств с такими названиями, как «Проблема досуга» и «Угроза досуга».52 Невероятно, но уже в 1960 году или около того, «кроме мнений нескольких заблуждающихся людей, все рассматривают „проблему досуга“ узко, в качестве слишком долгого и дурно проведённого времени».53 Ещё в 1963 году могла быть опубликована книга с абсурдным названием «Испытание досугом». Существует превосходный и недавний обзор теорий «общества досуга» – метко названного «непостижимым», – с последнего десятилетия XIX века до первого десятилетия XXI века.54
Но в 1950-е годы рабочее время росло, как и прежде. В 1920-е и 1930-е годы, когда проблема сокращения рабочего времени всё ещё оставалась главной политической проблемой, существовали опасения, что увеличение свободного времени приведёт к растлению и деморализации рабочего класса. Рабочие должны быть заняты работой для своего блага и, между прочим, для блага буржуазии. Те же самые господа, благодаря «сухому закону», уже уничтожили утешение и социальный центр рабочего человека – пивную, – а телевидение ещё не появилось, чтобы занять его свободное время. «Отдых» был предложенным решением или его частью, в дополнение к назидательным культурным занятиям: но лучшие люди не очень оптимистично смотрели на эти хитросплетения.
Ранее, параллельно, в Великобритании, «в конце 1820-х и 1830-х годов довольно много людей [среднего класса] стали воспринимать досуг рабочего класса как проблему и думать о распространении рациональных идеалов отдыха со своих позиций».55 Идея заключалась в том, чтобы добиться примирения классов путём реформы досуга. Она не удалась. Классовое сознание сохранялось.56 Интересно, что причина этой реформы возникла в Британии, а позже в Америке, спустя 40 или 50 лет после их соответствующих промышленных революций. Именно тогда в обеих странах значительное меньшинство представителей рабочего класса получили более короткий рабочий день (а значит, больше времени на досуг) и более высокой заработной платы (а значит, больше денег на досуг) – в то же время работа стала более интенсивной и менее квалифицированной. Работа стала больше походить на работу, а не на игру. Работников вынудили находить удовлетворение не в своей работе, а после работы. Но даже досуг был потенциально хлопотным.57
Многие комментаторы утверждали, что досуг является одной из важнейших проблем, стоящих перед обществом в ближайшие десятилетия. Но десятилетия наступали и проходили, а досуг так и не стал центральной проблемой в «живой политике».58 Это вообще не политическая проблема.
Сейчас я думаю, что конструктивным использованием увеличенного свободного времени было бы вообще его не использовать – лучше «радоваться тупой прострации». Я всецело за то, чтобы бездельничать. Расслабленные, хорошо отдохнувшие люди – это здравомыслящие, миролюбивые, общительные, счастливые, здоровые люди, даже если они не выполняют никакой работы и не смотрят «Исторический канал».59 В последнее время я читал много утопий. Я был поражён тем фактом, что в некоторых из них одним из их самых значительных преимуществ было то, что люди больше никуда не спешили.60 Уильям Моррис, который до смерти трудился, агитируя за социализм, назвал свою утопию «Эпоха отдыха».61 Работа, которую стоит делать, писал он в другом месте, имеет несколько характеристик, но он «поставил на первое место надежду на отдых потому, что это самая простая и естественная часть нашей общей надежды».62 Я не был бы излишне расстроен, если б с увеличением свободного времени рабочие не посещали лекций о внешней торговле, не ходили на курсы по плетению корзин, не работали волонтёрами в продовольственном кооперативе и не вступали в учебные группы по чтению «Величайших книг мира». Я думаю, что рано или поздно некоторые работники сделают некоторые из этих вещей, но то, чем они занимаются в свободное время, не моё дело и не дело никого другого.
Никто из тех, кто беспокоился о том, что будут делать работники с большим количеством свободного времени, никогда не намекал, что они сами растратят своё собственное свободное время – будь у них его побольше – на выпивку, или поход в кино, или на ипподром. Любопытно, что они никогда не беспокоились о том, что эти другие люди могут тратить своё время впустую так же, как они сами тратят немного своего времени, например, на посещение церкви. Я подозреваю, что были и более глубокие, невысказанные тревоги: например, что люди могут чаще заниматься сексом и получать от этого больше удовольствия. Или они могут просто сесть и всё обдумать. Но такой опасности больше нет. Наше общество никак не продвинулось в сторону упразднения работы. Но оно сделало огромные шаги к упразднению досуга.
Нищета профессоров
Большой массив академической литературы о работе, играх, досуге, отдыхе, спорте и т. д. отличается лишь тем, что ничем не примечателен. Давным-давно (я имею в виду более 50 лет назад) несколько выдающихся социологов – Дэвид Рисмен, Дэниел Белл, Чарльз Райт Миллс – высказали некоторые важные вещи о работе и о недовольстве ею. Все они в то время в своих политических взглядах склонялись влево, а в то время склоняться влево было не модно, даже если чуть-чуть. Они даже призвали к возрождению утопического мышления63 – не осознавая непосредственно перед 1960-ми, во что они ввязывались. В настоящее время видные социологи, похоже, ретировались с поля боя, хотя, признаюсь, я не очень в курсе, что там происходит у видных социологов. Я почти уверен, что они больше не призывают к возрождению утопического мышления. Обжёгшийся ребёнок избегает огня.
Но досуг, игры, отдых и даже спорт – я бы сказал, особенно спорт – и особенно начиная с 1970-х годов, стали отраслями академического роста. Этим банальным темам посвящены целые академические журналы: «Общество и досуг», «Журнал исследований досуга», «Исследования игр и культуры», «Международное обозрение спортивных исследований» и т. д. Существует Североамериканское общество социологии спорта. Проходят частые конференции и выпускается много книг. В конце концов, легче и приятнее изучать игроков в гольф или бейсбол в Малой лиге,64 чем рабочих-мигрантов, заключённых или домохозяек. Французский маоистский учитель физкультуры написал «Структуралистскую критику спорта».65 Постмодернисты деконструировали историю спорта.66 Им бы деконструировать друг друга.
Однако эти учёные, в лучшем случае, посредственны. Они публикуют результаты социальных исследований, которые Чарльз Райт Миллс осудил как «абстрактный эмпиризм».67 Например, одно исследование (1979 г.), основанное на опросе, показало, что большинство работников сообщают, что большинство из них не работали бы без необходимости (55%, в этом опросе). 47% также сообщают, что они проявляют свои таланты чаще в свободное время, чем на работе.68 Без шуток! Другое исследование предполагает, что владельцы средств производства могут иметь более высокие доходы, чем их работники… Эти результаты лишь немногим более информативны, чем научный закон, объявленный Театром Файрсайн: «если вы толкнёте что-то достаточно сильно, оно упадёт».
Именно эти академические писаки спорят о значении слов и фраз, таких как работа, игра, досуг, отдых, спорт, свободное время, безделье и т.д.69 Они находятся на постоянных должностях, или стремятся к этому, в таких известных учебных центрах – упомяну только, куда эти профессоры развлечений влекутся – Университет Нью-Хейвена, Брайтонский политехнический университет, Университет Питтсбурга в Брэдфорде, Уэслианский университет Иллинойса, Государственный университет Нью-Йорка в Фредонии,70 Технологический университет Кёртин, Университет Северного Колорадо и Университет Лафборо.
Эти учёные знают о работе даже меньше, чем студенты, изучающие антропологию. Они могут даже меньше знать о работе, чем студенты, изучающие экономику, хотя это суровое суждение, которое я не хочу выносить преждевременно. Тем не менее я должен согласиться с Иваном Илличем в том, что «экономисты знают о работе столько же, сколько алхимики знают о золоте».71 Такие экономисты как Адам Смит, Карл Маркс, Джон Стюарт Милль и Торстейн Веблен давным-давно знали что-то о работе, кроме того, что она являлась одним из факторов производства. Как правило, учёные изобретают различия, которые не всегда очевидно имеют отношение даже к их собственному низкочастотному теоретизированию. Но они заставили меня внимательнее задуматься о досуге. Им нужно внимательнее думать о работе.
Сейчас я переосмысливаю некоторые из высказанных мной соображений – или, скорее, набранных мною очков – за прошлые годы. Давайте поиграем!
Первобытное изобилие доказано
С чего же лучше начать, как не с самого начала – до появления работы? Ранее я уже обговаривал то, что я подразумеваю под фразой «первобытное изобилие».72 Во многих культурах, в том числе и в нашей, есть мифы о Золотом веке, свободном от работы в прошлом или в неизведанной стране. Один из них, из средневековой Европы – мечта о стране Лентяев, где реки текут с пивом и вином, кружки и стаканы «приходят сами по себе», дома сделаны из еды, пшеничные поля огорожены «жареным мясом и ветчиной», люди занимаются сексом на улице, если им так хочется, у них вечная молодость, а «тот, кто спит больше всех, больше всего зарабатывает».73 Некоторые предполагают, что эти мифы и фантазии основаны на остатках народных воспоминаний. Я сомневаюсь. Это просто мечты усталых и голодных людей. Но существует множество источников свидетельств первобытного изобилия в этнографических отчётах исследователей и путешественников, исторических записях и даже из археологии.
Я имею в виду то, что Мюррей Букчин с присущей ему сообразительностью назвал «нелепой теорией „общества первоначального изобилия“».74 Даже критик этой теории признал, что она «по-видимому, пережила свой век и стала олицетворением нового просвещённого взгляда на общества охотников-собирателей».75 Это фигурирует в учебниках.76 Я просмотрел литературу в нескольких местах.77 Монография Ричарда Боршей Ли о сан (бушменах) остаётся самым аккуратным количественным исследованием натурального хозяйства охотников-собирателей.78 Другие этнографические исследования сан подтверждают его выводы.79 Так же как и исследования других народов. В Восточной Африке хадза́ тратят меньше двух часов в день на сбор пищи; мужчины проводят больше времени в азартных играх, чем на работе. Они объясняют, что им не нравится тяжёлый труд.80 Они окружены («заключены в капсулу») фермерами. Они воздерживаются от сельского хозяйства по собственному выбору. Другим таким обществом являются индейцы гуаякуи из Парагвая.81 Изобилие и досуг были нормой в доконтактной Австралии.82 На Филиппинах манобо, практикующие сменную культивацию, работают 4—5 часов в день. Есть два месяца, когда они вообще не работают.83 Даже индейцы субарктического региона Канады жили в изобилии, легко удовлетворяя свои основные потребности.84 В Кембриджской энциклопедии охотников-собирателей тезис об обществе первоначального изобилия в целом принимается как само собой разумеющийся.85
Я только что наткнулся на монографию о соплеменниках манобо в Минданао, Филиппины. Автор, филиппинский аспирант по антропологии, откровенно раздражён этими ленивыми фермерами: «Как первобытная группа, манобо, похоже, не имеет адекватного представления о стоимости производства как об экономическом феномене в том виде, в каком его понимают [та-дам!] современные общества».86
Это будет продолжаться до тех пор, пока не изменится их нынешний образ жизни. Стоимость труда и продолжительность времени, необходимого для работы, кажутся им не более чем расходом энергии и последовательностью одного вида деятельности за другим. <…> Рабочее время для них тоже ничего не стоит. Они могут сидеть и общаться с друзьями целый день или работать, не желая заканчивать это, чтобы сэкономить время на другие дела. Только когда сезон быстро заканчивается, в них пробуждается ажиотаж работы.87
Это было написано, по-видимому, в 1966 году или ранее кем-то, чьей религией являлись католицизм и модернизация. Лопес был свободен от влияния контркультуры, калахарско-гарвардских антропологов,88 французских интеллектуалов и всех остальных, ненавидимых Мюрреем Букчином и Ноамом Хомским. Он видел первобытное изобилие там, где он предпочёл бы увидеть прогресс. Это делает более правдоподобным предположение, что он действительно видел это.
Существует несколько способов сократить рабочее время. Один из них – досрочный выход на пенсию. В утопии Эдварда Беллами «Будущий век» (1887) работа начинается в 21 год, а возраст выхода на пенсию – 45 лет.89 Другой способ сокращения рабочего времени – отложить начало серьёзной работы. Среди сан молодые люди не должны регулярно обеспечивать себя пищей до тех пор, пока они не вступят в брак, что обычно происходит в возрасте от 15 до 20 лет для девочек и примерно на 5 лет позже для мальчиков, «так что нередко можно встретить здоровых, активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей [цитата опущена]».90 Точно так же в «Современной утопии» Герберта Уэллса (1905 г.) «учение и воспитание в Утопии продолжаются до двадцатилетнего возраста, затем год посвящается путешествиям, а многие остаются студентами до двадцати четырёх, двадцати пяти лет».91 Звучит знакомо. Я учился на юридическом факультете. Я обнаружил много интересных параллелей между историями в литературных утопиях и историями в современной этнографии. Может быть, когда-нибудь я смогу вернуться к этому.
Для охотников-собирателей была рассчитана сводная таблица соотношений физической энергии. Это относится к суточным расходам энергии (как рабочей, так и нерабочей). Для охотников-собирателей это 1,78 для мужчин, 1,72 для женщин; для садоводов – 1,87 / 1,79; для земледельцев – 2.28 / 2.31.92 Такая статистика ничего не говорит о характере проделанной работы. Судя по всему, охота, собирательство и даже садоводство являются более увлекательными занятиями, чем земледелие. Статистические данные не очень сопоставимы со статистикой работы в индустриализирующемся обществе, где работа долгая и тяжёлая, и со статистикой работы в развитом индустриальном обществе, где работа также долгая и тяжёлая, но её большая часть не связана с большой физической нагрузкой. Тем не менее, эти расчёты добавляют больше ко всем другим свидетельствам того, что охотники-собиратели работают меньше, чем кто-либо другой, и что чем сложнее общество, тем дольше работают его работники.
Гораздо более короткий рабочий день первобытных людей только начинает указывать на отношение примитивных обществ к аргументу против работы. Как я часто говорил, работа там, как правило, более разнообразна и интересна, чем современная работа, до такой степени, что часто невозможно провести чёткую грань между работой и игрой. Их языки могут не распознавать эти различия, как в случае с йир-йоронт в Австралии.93 «Условия труда» лучше для охотников и собирателей, потому что большая часть их работы выполняется на улице, а не на конвейере или в офисных кабинках, они не стоят весь день в банках и супермаркетах, не сидят за рулём грузовиков или такси, и целый день не гуляют по ресторанам. Им не нужно ездить на работу: для них ходить на работу значит то же самое, что быть на работе. Это то же самое, что идти по живописному маршруту. Каждый маршрут живописен. Когда они двигаются, они учатся. Работа может быть индивидуальной или совместной, но она никогда не подчиняется иерархии.
Не все эти преимущества применимы к садоводству или сельскому хозяйству. Сельское хозяйство поддерживает гораздо более высокую численность населения, но не с размахом. Но, как я уже отмечал в «Первобытном изобилии: Послесловии к Салинзу», даже менее интересная работа, особенно если её не так много, гораздо лучше проводится в здоровой обстановке группами друзей и соседей с обильными интервалами отдыха, и в праздничной атмосфере, часто включающей пение. Я приводил пример выращивания сухого риса народностью кпелле в Либерии. Вот ещё один пример – басуто на юге Африки:
На всех этапах сельскохозяйственных работ широко используются совместные рабочие группы, называемые мацема. Это весёлые, общительные отношения, в которых участвуют от десяти до пятидесяти представителей обоего пола. Обычные люди приглашают своих близких друзей и соседей помочь им, а старосты и вожди также обращаются к своим последователям. Незваные гости приветствуются при условии, что они выполняют определённую работу. Эти мацема полезны, а порой и очень эффективны. Они собираются утром около 9 часов и работают с частыми перерывами на лёгкие закуски до 3 или 4 часов дня под аккомпанемент непрерывной болтовни и пения. <…> Когда хозяин думает, что они достаточно поработали, они удаляются в его дом, где им дают еду и напитки, и вечеринка превращается в празднество.94
Когда я читаю такие вещи, концепция «привлекательного труда» у Фурье не кажется такой уж фантастической. Пример басуто недалёк от утопии Морелли: «никто не считал себя освобождённым от труда – согласие и единодушие делали его занимательным и лёгким». Сбор урожая, который требует самой длинной и тяжёлой работы в сельском хозяйстве, был праздничным:
После всех этих работ начинаются игры, танцы, полевые трапезы; из разнообразных плодов приготовляют питательные блюда; аппетит услаждается вволю; одним словом, посвящённые этим работам дни являются у них в то же время праздниками и полны увеселений. За такими днями следовала сладость отдыха, которой мы никогда не чувствуем после шумного великолепия наших удовольствий.95
В утопии Томазо Кампанеллы «Город Солнца» (1602) люди «выходят все вооружёнными на поля: пахать, сеять, окучивать, полоть, жать, собирать хлеб и снимать виноград; идут с трубами, тимпанами, знамёнами и исполняют надлежащим образом все работы в самое незначительное число часов».96 В первобытных обществах жизнь не делится на работу и всё остальное.97 И дело не в том, что работа не бывает напряжённой или скучной. Но первобытные люди обходятся без дисциплины рабочего времени. В любое конкретное время им не нужно ничего делать.98 И никто не указывает им, что делать. Как писала антрополог Люси Мэйр в отношении нуэров, которые являются суданскими скотоводами: «Ни один нуэр не позволит никому указывать ему».99 Или, как Маршалл Салинз описывает вождя племени: «Одно его слово, и все делают то, что им нравится».100
Переходный период
Уильяму Моррису было трудно примирить свой марксизм с утопизмом. Его взгляды на работу были намного более продвинуты, чем те, что преобладали тогда среди марксистских политиков и интеллектуалов. Это и до сих пор так. Он знал, что большинство политически мыслящих рабочих хотели, чтобы государственный социализм ликвидировал эксплуатацию и неравенство. Таким было полное содержание социализма для Эдварда Беллами, Августа Бебеля, Владимира Ленина и, я подозреваю, Фридриха Энгельса. Моррис рассматривал это как минимальную, переходную программу. Он думал, что это обязательно попытаются воплотить в жизнь.101 Так и случилось. Но ничего не вышло.
Даже если бы это удалось, Моррис, сам по себе, не был бы удовлетворён:
Некоторые социалисты могут сказать, что нам нет нужды заходить далее этого: достаточно, чтобы рабочий получал сполна за свою работу и чтобы отдых его был продолжительным. Но даже если принуждение человека человеком и деспотизм будут ликвидированы, я всё же требую компенсации за принуждение, рождаемое потребностями природы. Пока работа вызывает отвращение, она всё ещё будет бременем, которое нужно нести ежедневно, и даже если бы рабочий день был уменьшен, всё равно это бремя омрачало бы нашу жизнь. А мы хотим увеличить наше благосостояние, не умаляя нашего наслаждения. Природа не будет окончательно покорена до тех пор, пока наша работа не станет частью нашего наслаждения жизнью.102
Я называю это упразднением работы.
Должен же быть какой-то переход. Невозможно предвидеть, на что это будет похоже, потому что обстоятельства, при которых восстание против работы могло бы увенчаться успехом, непредсказуемы, а некоторые могут сказать, что они немыслимы. Очевидно, что массовый отказ от работы был бы необходим. Но это не обязательно должно быть универсальным. Взаимозависимость экономических институтов окажется их роковой слабостью. В отличие от Ноама Хомского, я не верю, что для «осязаемой» революции «вам нужно значительное большинство населения, которое признаёт или считает, что дальнейшие реформы невозможны в рамках существующей сейчас институциональной структуры».103 Скорее, я согласен с Льюисом Мамфордом: «Представление о том, что в обществе не может быть осуществлено никаких эффективных изменений, пока миллионы людей не обдумают и не пожелают этого, является одним из тех обоснований, которые дороги ленивым и неэффективным».104 Суть можно определить ещё яснее. Для рабочего-интеллектуала-марксиста Йосифа Дицгена «господствующий класс придерживается дедуктивного принципа, того предубеждённого ненаучного мнения, что духовное развитие, воспитание и образование должны предшествовать материальному разрешению социального вопроса».105 Ну, и чтобы совсем разжевать: «Революция не произойдёт в тот день, когда 51% рабочих станут революционерами; и она не начнётся с создания аппарата принятия решений».106
Это будущее во многих отношениях будет хуже, чем настоящее. Мир станет более жарким, более загрязнённым, с более суровой погодой и уменьшенным биологическим и культурным разнообразием. Богатые будут богаче, а бедные ещё беднее. Людей станет слишком много. Демократия будет всё более очевидно выглядеть как фасад олигархии. «Но если бы президент был католиком (или чернокожим) (или женщиной) (или евреем) (или геем)» – этот мешок с фокусами почти пуст. Как обсуждается ниже («Прекариат»), тенденции на рабочем месте, все из которых плохие, будут ухудшаться. Учитывая вездесущность (и беззаконие) жандармского государства, тайные заговоры будут невозможны, кроме как на самом высоком уровне, где они в привычном порядке вещей. Учитывая необъятность армии и военизированной полиции, восстание в традиционном смысле было бы массовым самоубийством. Тем не менее, если возникнет всеобщее сопротивление, произойдёт кровопролитие и множество разрушений. После революции мир будет разрушен, даже если катастрофа не дотянет до уничтожения цивилизации, которого жаждут определённые люди.
Этот новый мир не забудет о старом мире, из которого он возник. Всё это слишком незабываемо. Останутся технические знания, в самом широком смысле: знания, которые были недоступны для первобытных обществ и, на самом деле, для них не нужны – например, грамотность. Ни в прямом, ни в переносном смысле новому миру не придётся изобретать колесо. Не придётся полагаться только на устную традицию своей истории. Меня не волнует, насколько отчуждённо к этим навыкам относятся некоторые интеллектуалы-примитивисты, чьи собственные навыки грамотности и счёта иногда бывают высокого уровня. На практике примитивисты используют их повсеместно.
Джон Зерзан, самый известный примитивист, признаёт – хотя, возможно, некоторые из его последователей и нет, – что переходный период должен быть.107 Я думаю, он недооценивает, насколько серьёзными будут последствия коллапса цивилизации. Хотя он охарактеризовал сельское хозяйство как (моя фраза, а не его) экономический аспект отчуждения,108 он считает, что часть перехода от сельского хозяйства будет включать в себя местную пермакультуру и даже городское садоводство.109 Насчёт индустриализма и фабрик: «очевидно, что невозможно немедленно отказаться от промышленности и заводов, но так же ясно, что необходимо добиваться их ликвидации со всей той решительностью, с которой мы хотим вырваться из плена».110 А как же работа?
Качественно иной уклад жизни повлечёт за собой упразднение обмена в любой форме и установление идеи дара и духа игры. Вместо принудительного труда (интересно, многие ли нынешние процессы смогут продолжаться без этого принуждения?) главная, первоочередная цель – существование без давления. Высвобождённые удовольствия, творческие устремления, реализованные по Фурье – в соответствии с пристрастиями каждого, и в контексте полного равенства.111
Вы создадите свой новый мир, если получится, в основном из того, что унаследовали от старого, не только материально, но и культурно. Маркс понимал это. Понимаю и я.112 Если вы не пользуетесь старым миром избирательно, и часто – радикально оригинальным образом, то вы почти по определению воссоздаёте этот же старый мир. Я хочу, чтобы мои идеи были частью наследия: полезной его частью.
Трудовая этика
В первой части я процитировал Поля Лафарга, писавшего в 1883 году, который с тревогой и презрением смотрел на «странное безумие», «любовь к труду, бешеная страсть к которому истощает жизненные силы людей и их потомства».113 Одно несомненно: трудовая этика не была изобретена рабочими.114 Древнегреческие и римские писатели никогда не утруждали себя пропагандой трудовой этики среди своих работников. Те работали по принципу «а не то будет плохо». На европейском Западе идея, так сказать, началась с христианского учения повиноваться своим хозяевам и принимать свою жалкую участь в жизни. Отсюда и многочисленные наблюдения – например, Герберта Уэллса и Бертрана Рассела – о том, что трудовая этика является моралью для рабов.115 Именно так на ранних этапах британской индустриализации она раскрылась, особенно в методистской версии, для усмирения рабочих классов.116 Даже в этой вульгарной религиозной форме она не перестала полностью существовать. Но идея работы в конце концов обрела собственную жизнь, сначала когда была освобождена от религии, а затем, когда была освобождена от морали.117
Книга Адриано Тильгера «Работа сквозь века», которая на самом деле посвящена отношению элиты к работе, коротка и конкретна. Для древних греков работа – в смысле физического труда – была проклятием и ничем иным. Для этого у них было слово ponos, имеющее тот же корень, что и латинское poena, «печаль». Для их современников, евреев, работа также являлась тяжёлой мучительной рутиной – и, вдобавок ко всему, это было наказание или искупление греха. Но труд был достоен похвалы, если был сделан так, что имелась возможность поделиться его плодами с нуждающимися братьями. Христианство опиралось на оба источника. Святой Фома Аквинский считал работу обязанностью, налагаемой природой. Мы начинаем дрейфовать на опасную территорию. Лютер поднял работу на ступеньку выше. Она, безусловно, являлась моральным долгом для всех, кто способен к труду, а законный труд был служением Богу: «Лютер возложил венец на потное чело труда. Из его рук работа вышла наделённой религиозным долгом».118
Для кальвинистов работа должна была быть сделана для выполнения святой цели и ни по какой другой причине: Кальвин «является отшельником рынка». Работа не для «богатства, имущества или изнеженной жизни»: её плоды для инвестирования. С буржуазной точки зрения, как заметил Энгельс, «там, где Лютера постигла неудача, победил Кальвин».119 XIX век (это бесцеремонная история) является Золотым веком работы. С тех пор многие работают ради работы.120 Но Тильгер полагал, что в его время (1920-е годы) воля к работе начала ослабевать.121 Возможно, что он прав. Но в ХХ веке, как раз в это время, главными выразителями трудовой этики, как отметил Г. Л. Менкен, были фашисты и коммунисты. Учение о врождённой добродетели труда
лежит в основе всех новых неевклидовых теологий, например, большевизма и фашизма, хотя они отвергают некоторые из его традиционных последствий. Все они горят желанием трудиться и приберегают свои худшие анафемы для тех, кто пытается уклониться от этого. Хартия труда итальянских фашистов гласит: «Труд во всех его формах, интеллектуальный и учебный, является общественным долгом». На что Конституция СССР отвечает звучным антифоном: «Союз Социалистических Республик объявляет труд обязанностью всех граждан».122
Согласно анархистской агиографии, анархисты во время Испанской революции (1936—1939) были самыми благородными, самыми героическими123 и самыми революционными рабочими, которых когда-либо видел мир: «ибо испанский анархизм оставался прежде всего народным движением, отражающим заветные идеалы, мечты и ценности простых людей, не эзотерическим мировоззрением, а крепко спаянной профессиональной партией, далёкой от повседневных переживаний крестьянина и фабричного рабочего» (Мюррей Букчин).124 Фабричные рабочие Каталонии были сердцем и душой революции, гордостью и радостью того, что осталось от Международного анархистского движения.
Я выражаюсь штампами, потому что именно так на эту тему говорят анархисты. Официальный анархизм, хотя и официально атеистический, превозносил трудовую этику, индустриальные технологии, продуктивность и идеологию солидарности и жертвенности. А также рабочее самоуправление промышленностью.125 Официальный испанский анархизм продвигал эти принципы, возможно, даже более настойчиво, чем анархизм в других местах: «прославление труда как освободительной, господствующей формы анархизма, а затем и анархо-синдикализма, привело не только к принятию индустриализации, но и к её стимулированию».126 Большая часть современного анархизма идёт тем же путём.
Однако выявились шокирующие доказательства того, что сами рабочие Барселоны, независимо от того, были они анархистами или нет, часто не разделяли идеологию своих организаций и боевиков. У них не было трудовой этики ни при каких обстоятельствах. На практике контроль рабочих в Барселоне означал контроль над рабочими местами со стороны профсоюзных боевиков, которые хотели, чтобы ничто – даже интересы рабочего класса – не мешало увеличению военного производства. До революции рабочие Барселоны добивались определённых успехов в повышении заработной платы и сокращении рабочего времени. Во время революции они защищали эти достижения и добивались ещё более высокой заработной платы и ещё более короткого рабочего дня. В конце концов, разве революция рабочего класса не должна приносить пользу рабочим? Если вы так думали, то вы не понимаете рабочего движения. Правительство (куда вошли некоторые анархистские боевики) и профсоюзы – как анархистская Национальная конфедерация труда, так и социалистический Всеобщий союз трудящихся – призвали к сокращению заработной платы и увеличению продолжительности рабочего дня. Как пишет историк Майкл Сейдман,
в довоенной НКТ были две стороны, которые представляли собой не только профсоюз, борющийся за непосредственные завоевания своего избирательного округа, но и революционную организацию, борющуюся за контроль над средствами производства. Во время революции эти две функции Конфедерации вступали в конфликт, потому что рабочий класс Барселоны продолжал бы бороться даже при более неблагоприятных обстоятельствах за сокращение работы и увеличение зарплаты.127
В результате возник классовый конфликт между рабочими и представителями их класса, что именно и предсказывали анархисты вроде Бакунина, если к власти придёт социалистическое правительство. Рабочие сопротивлялись работе теми же способами, что и всегда: прогулами, саботажем, воровством, замедлением работы, отказом от сверхурочной работы, несанкционированным отпуском, односторонним сокращением рабочей недели и даже забастовкой. Боссы – как ещё их можно назвать? – отвечали так, как это всегда делают начальники: увещеваниями, угрозами, увольнениями, отправкой своих агентов расследовать подозрительные случаи фальсификации, штрафами и уголовным преследованием.128
Однако были и новые реакции, вероятно, вдохновлённые советским примером. Министр юстиции НКТ в центральном правительстве Гарсия Оливер – видный боевик из анархистской авангардной организации Федерации анархистов Иберии – учредил трудовые лагеря (даже их сторонники иногда называли их концентрационными) в качестве пенитенциарных учреждений: «крайнее, но логичное, выражение испанского анархо-синдикализма».129 Охранники были завербованы из НКТ.
Книга Сейдмана вышла в 1991 году.130 Я изредка упоминал её. Возможно, мне следовало бы написать на неё рецензию, потому что, насколько я знаю, ни один анархист или левак этого не сделал. Но, как люфтменш