Читать онлайн Пение под покровом ночи. Мнимая беспечность (сборник) бесплатно

Глава 1

Пролог с трупом

Над заливом и над всеми доками клубился густой туман. Фонари плавали в ореоле собственного света точно маленькие луны. Мелкие постройки сохранили лишь бутафорские очертания. Вдоль причала компании «Кейп Лайн» высились зловещие призраки прикованных якорными цепями кораблей: «Мыс Сан Винсент», Глазго; «Мыс Горн», Лондон; «Мыс Феревелл», Глазго. Башни кранов, грузивших эти корабли, терялись в тумане. Своими плавными, неторопливыми движениями они чем-то напоминали священнослужителей.

Дальше все тонуло во мраке. Бригада грузчиков с «Мыса Феревелл» то и дело растворялась в тумане. Голоса звучали приглушенно, точно в вате, а кашель соседа-невидимки пугал больше, чем скрежет лебедки.

Констебль Мэйр, чье дежурство заканчивалось в полночь, то погружался в туман, то снова выплывал из него, входя в призрачный свет фонарей. Он вдыхал студеный воздух, пропитанный слабым запахом мокрой древесины, слышал удары ночного прилива о гранит причала. Его взору открывалось безбрежное пространство, сплошь заставленное торговыми судами, над которыми вздымались леса кранов. «Корабли, — мечтательно думал он, — те же населенные миры. Сейчас, привязанные к тумбам, они спокойно покачиваются на волнах прилива, но скоро поплывут по океанам земного шара, затерянные в их безбрежном просторе, как планеты во Вселенной». Ему бы тоже хотелось попутешествовать… Он старался утешить себя мыслями о счастливой семейной жизни, о продвижении по службе, а когда спускался под горку, дабы обследовать свои нижележащие владения, подумал о медали и славе, которая в один прекрасный момент может свалиться на него, как снег на голову. В проходе, ведущем к «Мысу Феревелл», Мэйр замедлил шаги: здесь было оживленно, ибо к судну то и дело подъезжали машины.

Его внимание привлек новый спортивный автомобиль с рыжеволосой красоткой за рулем и тремя пассажирами, в одном из которых он не без интереса узнал звезду телеэкрана первой величины — Обина Дейла. Ясно, что и его спутники принадлежали к этому загадочному миру сверкающих огней, вездесущих камер, миру людей, избалованных вниманием поклонников и поклонниц — достаточно было услышать эти их «дорогуша» и «дорогушенька», с которыми они обращались друг к другу, когда шли по проходу к судну.

Офицер полиции Мэйр добросовестно направился дальше. Его поглотил мрак, но ненадолго. Достигнув крайней границы своего участка, Мэйр пошел вдоль нее. Ко входу в порт подъехал автобус, и он видел, как из него выходят пассажиры. Опустив головы, они потащились с чемоданами в руках по направлению к «Мысу Феревелл»: два священника, муж и жена, пышногрудая леди с приятельницей, благодушный с виду джентльмен, красивая молодая леди с несчастным лицом и молодой джентльмен, который шел за ней по пятам и, казалось, все порывался спросить разрешения помочь ей донести чемодан. Наконец они вошли в туман, превратились в призраков и исчезли в проходе.

Прошло еще два с половиной часа, в течение которых офицер полиции Мэйр добросовестно нес службу. Он присматривался к случайным пьянчужкам, не обходил вниманием стоянки автомашин, приглядывался к покачивающимся на якорях посудинам, обследовал пивнушки, ловя каждый подозрительный звук. В половине двенадцатого Мэйр обогнул причал и вошел в зону, оккупированную мелкими судами сомнительной репутации, безмолвными, полутемными, окутанными невесть откуда подкравшимся туманом.

«Как тут тихо», — подумал он.

По странному совпадению, которое он после обыгрывал на все лады, раздался резкий душераздирающий крик.

«Чудеса, — подумал полицейский. — Неужели чайка? Я-то думал, они ложатся спать вместе с добропорядочными христианами».

Крик повторился. На сей раз он был еще короче — как будто его кто-то прервал, сняв с пластинки звукосниматель. Мэйр не мог сказать точно, откуда этот крик, однако у него создалось впечатление, что он донесся со стороны причала компании «Кейп».

Мэйр, который теперь находился на самом дальнем от причала конце своего участка, поспешил на крик. Из тумана постепенно материализовались привычные звуки с «Мыса Феревелл» — он все еще не завершил погрузку.

Дойдя до прохода, полицейский обратил внимание на одинокое такси, вокруг которого успел сгуститься туман. За рулем неподвижно сидел водитель. Мэйру даже показалось, что он заснул. Однако он повернул голову на шаги и тупо уставился на полицейского.

— Добрый вечер, приятель, — сказал Мэйр. — В такую ночку легко заблудиться.

— Вот именно, — хрипло отозвался водитель и неожиданно высунулся из окна: — Эй, послушай, ты никого не встретил?

— А кто тебе нужен?

— Да девица. С корзиной цветов.

— Нет, не встретил. Что, пассажирка?

— Ну да! Попросила обождать минутку и выпорхнула. Ничего себе минутка — битых полчаса прошло.

— А куда она пошла? На судно? — Мэйр кивнул головой в сторону «Мыса Феревелл».

— Ну да. Она из цветочного магазина. Потащила букеты какой-нибудь шлюхе, которая скорей всего швырнет их рыбам на обед. Ничего себе, уже половина двенадцатого. Вот это цветочки!

— Может, она никак не отыщет получателя? — Офицер полиции Мэйр в силу привычки пользовался терминологией своего ведомства.

— Или это паршивое судно, а то и этот проклятый океан! Может, она вообще уже утонула! — Водитель был очень зол.

— Ну, это ты загнул.

— Кто мне теперь заплатит? Двенадцать шиллингов шесть пенсов. Слушай, боб, подкрути счетчик и подкинь клиента, а?

— Обожди еще чуток. Она скоро вернется. А ты знаешь, что на этой посудине — Обин Дейл?

— Это тот тип с телевидения, который рекламирует купальники от Джолиона и ведет шоу «Несите ваши беды»?

— Он самый. Наверное, она узнала его и теперь прилипла, как липучка. Они все помешаны на Обине Дейле.

— Вот идиотки, — пробормотал водитель.

— Пошли ей на судно записку.

— Да ну ее.

— Идем. Я тебя провожу. Мне все равно в ту сторону.

Водитель буркнул что-то невнятное, однако вылез из машины и пошел за полицейским по проходу. Это был длинный и очень темный проход, дальний конец которого выходил на освещенную пристань. Скоро они очутились возле судна. Сквозь туман проглядывала надпись на корме: «МЫС ФЕРЕВЕЛЛ» ГЛАЗГО. Кормовой и средний люки уже были задраены и на борт только что получена последняя партия груза. Вверху, у входа на освещенный трап, облокотившись о перила, стоял матрос. Мэйр окликнул его:

— Эй, браток, к вам не проходила молодая дама с цветами?

— Это когда, часа два тому назад?

— Нет, примерно с полчаса.

— Не было такой в мое дежурство. Я тут с восьми склянок торчу.

— Иди ты! — воскликнул водитель. — Как это так — не было?

— Да не было, говорю тебе. Я с места не схожу. После восьми склянок на посудину ни одного цветочка не пронесли.

— Спасибо тебе, — сказал Мэйр. — Похоже, она встретила его на причале и вручила цветы.

— Но я же сказал, что с тех пор, как я заступил на вахту, не пронесли ни одного цветочка. С восьми склянок.

— Ладно, слышали. Склянки! — сердито буркнул водитель.

— А ваши пассажиры все на местах? — поинтересовался Мэйр.

— Последний поднялся на борт пять минут назад. Все здесь и все на своих местах, включая мистера Обина Дейла. Сроду бы не узнали его, с обкромсанной бородкой. Ну и переменился, черт возьми. Нет, все-таки с бородкой ему лучше было.

— А поблизости никто не слонялся? Может, кому-то не хватило места?

— Фью-ю! Что стряслось, а?

— Да ничего вроде. Ничего особенного.

— Все вроде бы спокойно, — сказал матрос. — Туман, он все глушит. Кто-то тут мычал себе под нос. Каким-то странным голосом. Вроде как женским, а там кто его знает. Мелодия какая-то незнакомая.

Мэйр на минутку задумался.

— Ладно, приятель. Спасибо тебе. Мы пошли.

Уже отойдя на приличное расстояние от судна и откашлявшись от въевшегося в горло тумана, полицейский спросил:

— А что эта была за девица, папаша? Какая из себя?

Водитель набросал путанный и весьма пристрастный портрет своей пассажирки, из которого полицейский всего лишь и понял, что это была смазливая девица со светлыми волосами, уложенными в замысловатую прическу. Еще водитель вспомнил, что на ней были туфли на шпильках — выйдя из машины, девушка попала в щель между двумя досками и нагнулась, чтобы вытащить каблук.

Мэйр слушал его внимательно.

— Так-так, папаша. Займусь ее поисками. Сиди в своей машине и жди меня. Жди, понял?

Этот приказ вызвал новый поток красноречия со стороны водителя, однако в голосе Мэйра послышались повелительные нотки. Водитель поплелся к машине. Полицейский проводил его взглядом и пошел в сторону работающей лебедки. Грузчики уставились на него с нездоровым любопытством, питаемым некоторыми кругами общества к полиции. Он спросил у них, не видели ли они девушку и в точности повторил описание водителя. Никто из них эту девушку не видел. Мэйр направился было дальше, но тут его окликнул один из парней:

— В чем дело, полисмен?

— Ничего особенного, — ответил Мэйр.

— Офицер, а когда вы его схватите этого цветочного убийцу? — спросил чей-то насмешливый голос.

— Надеюсь, что скоро, приятель, — добродушно ответил полицейский и направился своей дорогой. Одинокий человек на своем посту.

Теперь он самым серьезным образом занялся поисками девушки из цветочного магазина. На причале было множество темных закоулков. Мэйр шел медленно, шаря лучом своего фонаря под платформами, за ящиками, в простенках между складами и кучами груза и даже вдоль темной кромки воды, обнаруживая отвратительные, но никак не относящиеся к его поискам сцены.

На борту «Мыса Феревелл» стало тише. Мэйр слышал, как задраивали носовой люк, потом увидел Синий Питер,[1] безжизненно повисший в тумане. Сошедшая на берег бригада грузчиков скрылась в одном из проходов. Их голоса растворились в тишине.

Мэйр вернулся к тому самому проходу, возле которого ожидало такси. Теперь он шел по нему черепашьим шагом, высвечивая фонарем каждый закоулок. Он знал, что задние стенки складов, которые в темноте кажутся одной сплошной стеной, на самом деле отделены друг от друга узкими проходами. Слева ответвлялась темная мрачная аллея.

Часы показывали двенадцать без одной минуты. Перед тем, как отдать концы, «Мыс Феревелл» издал хриплый, похожий на отрыжку Гаргантюа, звук. У Мэйра екнуло под ложечкой.

Вдруг откуда-то выскочила крыса и пробежала ему по ногам. Он выругался, споткнулся, потеряв на мгновение равновесие. Луч фонаря заметался по аллее, выхватив из мрака туфлю на высокой шпильке, мигнул, обрел равновесие, пополз вверх по ноге, высветив дырку на чулке и красную царапину. Он полз все дальше и дальше, пока, наконец, не замер на кучке искусственного жемчуга и живых цветов на груди у мертвой девушки.

Глава 2

Посадка

1

В семь часов того же вечера с Юстонского вокзала отходил омнибус в Ройял-Альберт-Докс.

В нем сидело десять человек, семь из которых были пассажирами «Мыса Феревелл», отплывающего в полночь в Южную Африку. Что касается остальных, то двое из них были провожающими, а молодой человек, уткнувшийся носом во внушительных размеров книгу, — судовой врач.

Как и все на свете путешественники, пассажиры омнибуса украдкой приглядывались друг к другу. Те, кого провожали друзья, полушепотом обсуждали с ними тех, кого никто не провожал.

— Бог ты мой! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — На самом-то деле — ни души!

Ее приятельница едва заметно кивнула в сторону доктора и подняла брови.

— Недурен, а? Обратила внимание?

Миссис Диллинтон-Блик повела плечами, на которые был наброшен палантин из чернобурой лисы и как бы невзначай окинула взглядом доктора.

— Нет, не обратила. Говоришь, недурен? Но остальные! Боже мой! В лучшем случае серятина.

— Но там ведь будут офицеры, — напомнила ее приятельница.

— Боже мой!

Они переглянулись и мило расхохотались. До сидевших впереди мистера и миссис Кадди долетели раскаты этого смеха. Их обдало волной дорогих запахов, исходящих от миссис Диллинтон-Блик. Слегка повернув головы, они могли видеть ее отражение в окне, похожее на фотомонтаж: зубы, перо в шляпе, серьги, орхидеи на внушительных размеров бюсте — все это на фоне уличных фонарей и темных фасадов зданий.

Миссис Кадди, пожилая дама в пальто темно-синего цвета, буквально застыла на своем месте, на физиономии ее супруга расплылась скабрезная улыбка. Они тоже переглянулись и теперь думали о тех забавных наблюдениях, которыми поделятся друг с другом, как только очутятся в своей каюте.

Впереди супругов Кадди сидела мисс Эббот, аккуратная, подтянутая, строгая. Будучи опытной путешественницей, она знала, что первое впечатление о попутчиках, как правило, бывает обманчивым. Ей понравился грудной смех миссис Диллинтон-Блик и не понравился акцент супругов Кадди. Однако в данный момент ее больше всего на свете занимали мысли о собственном комфорте. Мисс Эббот не любила, чтобы ее беспокоили, поэтому выбрала место в середине — никто не ходит мимо, к тому же, когда открывают дверь, сквозняк сюда не достает. Она перебирала в уме содержимое своих двух тщательно уложенных чемоданов. Обычно мисс Эббот путешествовала налегке — ненавидела, как она выражалась, «суетню» из-за громоздкого багажа. В ее чемоданах было лишь сугубо необходимое, за одним маленьким исключением. Мисс Эббот думала сейчас об этом исключении: о фотокарточке в кожаном чемодане. К величайшему негодованию, у нее вдруг зачесались глаза. «Выкину ее за борт, — решила она. — Поделом ей. Поделом».

Сидящий впереди мужчина развернул газету, сквозь свои непролившиеся слезы мисс Эббот прочитала заголовок на всю полосу: «УБИЙЦА, СОПРОВОЖДАЮЩИЙ СВОИ ПРЕСТУПЛЕНИЯ ЦВЕТАМИ. ПОКА НИКТО НЕ АРЕСТОВАН». Мисс Эббот была дальнозоркой, поэтому, слегка подавшись вперед, смогла прочитать абзац под заголовком:

Личность убийцы, который поет, совершив свое преступление, а также оставляет на теле жертвы цветы, пока не установлена. Расследование, в результате которого было опрошено большое количество людей, ничего не дало. Слева вы видите новый снимок пикантной Берил Коэн — ее нашли задушенной 15 января, справа — портрет Маргарет Слеттерс, второй жертвы убийцы, который, судя по всему, мог бы дать сто очков вперед самому Джеку Потрошителю. Старший инспектор полиции Аллейн (в центре) отказывается делать какие бы то ни было заявления, но говорит, что полиция будет приветствовать сведения, касающиеся последних часов жизни Берли Коэн (см. 6-ю стр., 2-ю колонку).

Мисс Эббот рассчитывала, что владелец газеты откроет шестую страницу, но он этого не сделал. Она жадно всматривалась в увеличенный фотоснимок мертвой Берил Коэн и с некоторой иронией рассматривала снимок в центре. Оттуда на нее мрачно взирал старший инспектор полиции Аллейн, безжалостно изуродованный газетными ретушерами.

Владелец газеты стал проявлять признаки явного беспокойства. Он ни с того ни с сего резко повернул назад голову, что вынудило мисс Эббот поспешно откинуться на спинку своего сиденья и уставиться рассеянным взором в сетку для вещей над головой, где она тотчас же увидела его чемодан с биркой «Ф. Мэрримен, пассажир, судно „Мыс Феревелл“». У нее возникло неприятное подозрение, будто мистеру Мэрримену известно о том, что она читала из-за его плеча. И она, надо сказать, не ошиблась.

Мистеру Мэрримену сравнялось пятьдесят. Это был весьма образованный старый холостяк, преподававший английский язык в одной из самых что ни на есть обычных школ для мальчиков. Его внешний вид, разумеется в высшей степени обманчивый, соответствовал общепринятому представлению о школьном учителе, а его привычка смотреть на собеседника поверх очков и то и дело ерошить волосы лишь дополняла этот уж слишком знакомый всем портрет. Поверхностному наблюдателю мистер Мэрримен мог показаться истинным святошей. Те, кому довелось соприкоснуться с ним тесней, знали, что это сущий дьявол.

Он обожал читать о всяческих преступлениях, вымышленных и реальных, поэтому его внимание привлекла заметка в «Ивнинг геральд» о так называемом цветочном убийце. Мистер Мэрримен презирал газетных писак и имел самое что ни на есть туманное представление о методах полицейского расследования, но сама история его просто пленила. Он прочитал ее внимательно и неторопливо, морщась от стилистических ошибок и возмущаясь взглядами мисс Эббот, нарушавшей дозволенную границу. «Отвратительная уродина! — мысленно обращался к ней мистер Мэрримен. — Чтоб тебя черти слопали! Какого дьявола ты не купишь себе газету?!»

Он раскрыл страницу шесть, положил газету таким образом, чтобы мисс Эббот не могла в нее заглянуть, пробежал глазами вторую колонку, сложил газету, поднялся со своего места и, поклонившись, протянул газету мисс Эббот.

— Мадам, осмелюсь предположить, что вы, как, впрочем, и я, предпочитаете, чтобы облюбованное вами литературное произведение находилось в вашей безраздельной собственности.

Лицо мисс Эббот стало цвета перезревшей сливы. Сдавленным, полным пренебрежения голосом она сказала:

— Благодарю вас, но вечерние газеты меня не интересуют.

— Быть может, вы этот выпуск уже видели?

— Нет, не видела и, что существенно, не имею ни малейшего желания видеть, — громко заявила мисс Эббот. — Благодарю вас.

— Семена раздора! Семена раздора! — с улыбкой пробормотал отец Чарльз Джордан. Он и его собрат-священник сидели как раз напротив, и эта сценка никак не могла ускользнуть от их внимания.

— Надеюсь, вы встретите хотя бы приблизительно родственную вам душу, — сказал собрат-священник.

— В былые времена мне всегда в этом смысле везло.

— Да, вы бывалый путешественник, — с тоскливой завистью вздохнул собрат-священник.

— Простите за нескромный вопрос, отец, но у меня создалось впечатление, будто вы мне слегка завидуете, а?

— Нет-нет, ни в коей степени, истинно говорю вам. Я бы ни за что не справился с этой миссией в Дурбане. Отец игумен, как всегда, сделал единственно правильный выбор. Надеюсь, вы едете туда по велению души?

— Разумеется, — немного подумав, ответил отец Джордан.

— Община в Африке — это так интересно…

Они пустились обсуждать дела англо-католической церкви.

На прислушивавшуюся к их разговору миссис Кадди пахнуло католицизмом.

Последняя пассажирка судна не обращала ни малейшего внимания на своих попутчиков. Она сидела на переднем сиденье, глубоко засунув руки в карманы своего верблюжьего пальто. На ней была черная шапочка из меха зуава и черный шарф. Она была такой хорошенькой, что даже слезы не могли смыть с ее лица прелесть. Правда, в данный момент она уже не плакала — уткнулась подбородком в шарф и сердито смотрела водителю в спину. Ее звали Джемайма Кармайкл. Ей было двадцать три года и она только что потерпела неудачу в любви.

Автобус поднялся на Лудгейт-Хилл. Доктор Тимоти Мейкпис оторвался от книги и подался вперед, чтобы бросить прощальный взгляд на собор Святого Павла, сказочно прекрасный на фоне ночного неба. При этом доктор испытал чувство, которое совершенно справедливо назвал бы раздражением нервных узлов и которое на непрофессиональном языке называется очень просто: сердце екнуло. Наверное, подумал он, виной всему то, что он надолго покидает Лондон. Доктор пришел к этому выводу уже тогда, когда понял, что смотрит не на громаду собора, а в глаза девушки на переднем сиденье — она тоже повернулась к окну, вероятно, с тем же намерением в последний раз взглянуть на собор.

— Вам не довелось читать эту восхитительную вещь «Мяч и стрела»? — спрашивал отец Джордан коллегу.

Джемайма осторожно отвела глаза и снова уставилась в точку перед собой. Доктор Мейкпис с некоторым чувством неловкости уткнулся в свою книгу. Он был слегка удивлен.

2

Приблизительно в то время, когда автобус проезжал мимо собора Святого Павла, от изящной квартиры на Мэйфер отъехал модный спортивный автомобиль. В нем были Обин Дейл, его возлюбленная — владелица этого автомобиля, — которая сидела в норковой шубе за рулем, на заднем сиденье полулежали в обнимку их приятель и приятельница. Компания только что встала из-за стола, вкусив дорогой прощальный обед, и теперь держала путь в доки. «Этикет требует, чтобы в твоей каюте вино лилось рекой; — сказала возлюбленная мистера Дейла. — Пьяная, я буду не так безутешна».

— Любимая моя! — Обин Дейл нежно ее обнял. — Обещаю тебе, ты напьешься до невменяемости. Там уже все готово.

Она отблагодарила его поцелуем и свернула на набережную, чуть было не врезавшись в такси, водитель которого от души ее выругал. Тем временем его будущий пассажир, некий мистер Дональд Макангус, озабоченно выглядывал из окна своей квартиры. Он тоже отплывал на «Мысе Феревелл».

Приблизительно через два с половиной часа от цветочного магазина «Зеленый овал», что на Найтсбридж, отъедет другое такси и тоже направится в Ист-Энд. В нем будет светловолосая девушка с завернутой в целлофан и украшенной огромным желтым бантом корзиной цветов для миссис Диллинтон-Блик. Такси возьмет курс на Ройял-Альберт-Докс.

3

Едва очутившись на борту «Мыса Феревелл», миссис Диллинтон-Блик начала автоматически применять то, что ее друзья называли «ее техникой». Первым делом она сосредоточила внимание на стюарде. На борту «Феревелла» было всего девять пассажиров, к которым был приставлен стюард — бледный, очень полный юноша со светлыми, похоже завитыми волосами, водянистыми глазами и родинкой в уголке рта, изъяснявшийся на сочном кокни[2] и вовсю фамильярничавший с пассажирами. Миссис Диллинтон-Блик играючи завязала с ним дружеские отношения. Она спросила, как его зовут (его звали Деннис) и выяснила, что он обслуживает еще и бар. Она дала ему три фунта, намекнув, что это всего лишь начало, и тут же выяснила, что ему двадцать пять лет, что он играет на губной гармошке и что ему очень не понравились миссис и мистер Кадди. Стюард был не прочь посидеть и поболтать о том о сем, однако миссис Диллинтон-Блик постаралась самым деликатным образом избавиться от него.

— Ты просто прелесть! — воскликнула ее приятельница.

— Дорогая, когда мы войдем в тропики, он положит мою косметику в холодильник, — сказала миссис Диллинтон-Блик.

Ее каюта была полна цветов. Деннис вернулся с вазами для них и высказал предположение, что орхидеи тоже не мешало бы поставить в холодильник. Дамы переглянулись. Миссис Диллинтон-Блик принялась отвязывать от букетов записки и читать их вслух, то и дело вскрикивая от восхищения. Мрачная каюта с ее более чем скромной мебелью, казалось, была вся полна ею — ее запахами, мехами, цветами и ею самой.

— Стюард! — раздался раздраженный голос из каюты по соседству.

Деннис изобразил на физиономии недоумение и вышел.

— Уверяю тебя, он — твой раб, — сказала миссис Диллинтон-Блик ее приятельница.

— Люблю путешествовать с комфортом, — пояснила та.

Денниса позвал мистер Мэрримен. Что касается того, с кем из пассажиров можно ладить, а кто будет придираться к тебе на каждом шагу — тут стюарда провести нелегко. Однако в мистере Мэрримене Деннис ошибся. Очки, взъерошенные волосы и внешность херувима — все это дало ему основание сделать вывод, что перед ним рассеянный, благодушный и довольно робкий господин. Он был горько разочарован, когда мистер Мэрримен начал проявлять явные признаки своего ужасного характера. Все ему было не так. Он заказывал каюту, выходящую на левый борт, его же поместили в выходящую на правый. Он был недоволен тем, как уложили его багаж, и требовал, чтобы постель постелили так, как это делают на суше, а не так, словно это не постель, а отклеившаяся афиша.

Деннис покорно выслушал его жалобы, не поднимая от пола глаз.

— Это недоразумение, — сказал он, когда мистер Мэрримен закончил свою обвинительную речь. — Сейчас мы все уладим, — и немного погодя добавил: — Сэр, — однако не таким тоном, как требовал мистер Мэрримен в своих начальных классах.

— Вы немедленно выполните все мои указания, — заявил мистер Мэрримен. — Я хочу прогуляться. Надеюсь, к моему возвращению все будет в полном порядке. — У Денниса отвисла челюсть. — Это все.

Он демонстративно запер чемоданчик на туалетном столике и вышел из каюты.

— Как с дурачком разговаривает, — обиженно пробормотал Деннис. — Указания. Старое чучело.

Собрат отца Джордана помог разложить ему скромные пожитки. Когда с этим было покончено, оба священника в нерешительности посмотрели друг на друга и им сделалось неловко, как всем людям перед расставанием.

— Ну что ж, — одновременно сказали они, а отец Джордан добавил: — Как любезно с вашей стороны, что вы пришли меня проводить. Был рад провести время в вашем обществе.

— Серьезно? — Его коллега оживился. — Что касается меня, тут и так все ясно. — Он спрятал руки под сутаной у себя на груди и робко смотрел на отца Джордана. — Автобус отходит в одиннадцать. Вам, полагаю, надо устраиваться.

— Может, хотите что-нибудь сказать мне на прощание? — с улыбкой спросил отец Джордан.

— Ничего особенно важного. Я только… только сейчас осознал, что значит для меня иметь перед глазами ваш пример.

— Друг мой!

— Нет-нет, это не пустые слова. Вы, отец, изумляете меня своей необыкновенной самоуглубленностью. А знаете ли вы, что вся братия испытывает перед вами благоговейный трепет? Все мы, пожалуй, отдаем себе отчет в том, что знаем о вас куда меньше, чем вы о каждом из нас. Отец Бернард как-то сказал, что хоть мы и не давали обета молчания, вы придерживаетесь вашего собственного обета священного молчания.

— Не могу сказать, чтобы я был восхищен сим афоризмом отца Бернарда.

— Да? Но ведь он ни в коем случае не хотел вас обидеть. Что касается меня, то я слишком много говорю. Нужно себя ограничить. Прощайте, отец. Да благословит вас Господь.

— И вас, дорогой друг. Я провожу вас до автобуса.

— Что вы, не надо.

— Нет-нет, идемте.

Они отыскали дорогу на нижнюю палубу. Отец Джордан сказал что-то матросу у трапа, и оба священника сошли на берег. Матрос видел, как они шли вдоль причала к проходу, в дальнем конце которого стоял автобус. Черные сутаны и шляпы придавали их фигурам фантастический вид. Вокруг них клубился туман. Отец Джордан через полчаса вернулся на судно. Было четверть двенадцатого.

Каюта мисс Эббот была как раз напротив каюты миссис Диллинтон-Блик. Деннис помог ей донести чемоданы.

Она аккуратно распаковала их и торжественно разложила по полочкам свои скромные пожитки, словно они предназначались для какой-то церемонии. На дне одного из чемоданов лежала стопка написанных от руки партитур, в карманчике — фотография. С нее смотрела женщина возраста мисс Эббот, некрасивая, с мрачным и недовольным выражением лица. Мисс Эббот взглянула на фотографию и, поборов в себе глубокое отчаяние и горькую обиду, села на койку, зажав между коленями свои большие руки. Неслышно текло время. Судно слегка покачивалось на волнах. До мисс Эббот донесся звучный смех миссис Диллинтон-Блик, и ей стало немного легче. Она слышала голоса только что взошедших на борт судна пассажиров, шаги у себя над головой, шум на палубе. Из дальней каюты долетали звуки веселой пирушки и гулкий мужской голос, показавшийся ей знакомым. Скоро мисс Эббот поняла, откуда ей известен этот голос. Дверь ее каюты была закрыта неплотно, поэтому, когда в коридор вышла подруга миссис Диллинтон-Блик, мисс Эббот слышала весь их разговор дословно. Миссис Диллинтон-Блик стояла на пороге своей каюты и, заливаясь смехом, говорила: «Ну так иди, что же ты!». Ее подруга, скрипя половицами, скрылась в проходе. Она вернулась в сильном возбуждении. «Дорогая, это на самом деле он! — воскликнула она. — Он ее сбрил. Мне сказал стюард. Это мистер Обин Дейл. Господи, ну и повезло же тебе!»

Раздался очередной взрыв смеха, в промежутках которого миссис Диллинтон-Блик сказала что-то вроде того, что ей просто невтерпеж облачиться в свой купальник от Джодиона. Их дальнейших восклицаний мисс Эббот не слышала — они прикрыли дверь каюты.

«Ну и дуры», — думала она, не испытывая ни малейшего интереса к героям телеэкрана. Она принялась размышлять над тем, швырнуть ли ей за борт фотографию, когда судно выйдет в открытое море, или же порвать ее прямо сейчас и выбросить клочки в мусорную корзину? Или в воду? О, как же она тогда станет одинока! Мисс Эббот забарабанила пальцами с толстыми суставами по костлявым коленям, представив холодную, кишащую мусором с судов воду в гавани.

— О господи, как же я несчастна! — вырвалось у нее.

В дверь постучал Деннис.

— Телеграмма, мисс Эббот, — пропел он.

— Телеграмма? Мне?

Деннис приоткрыл дверь и вошел в каюту.

Мисс Эббот взяла у него телеграмму и трясущимися пальцами ее распечатала. Листок дрожал у нее в руках.

Дорогая Эби я так несчастна напиши мне пожалуйста или если еще не поздно позвони Ф.

Деннис все еще стоял на пороге.

— Я могу послать ответ? — прерывающимся от волнения голосом спросила мисс Эббот.

— Э-э-э-э, да-да. Я хочу сказать…

— Или позвонить? Можно позвонить?

— На борту есть телефон, но когда я проходил мимо, там была такая очередь…

— Сколько осталось до отплытия?

— Час, почти целый час, но телефон отключат заранее.

— Это очень важно. Очень, очень срочно, — твердила, как безумная, мисс Эббот.

— Угу-у.

— Постойте. Кажется, я видела телефонную будку на пристани. Возле остановки автобуса.

— Правильно, — кивнул Деннис. — Интересно, как это вы ее заметили?

— Ведь еще есть время сойти на берег, правда?

— Много времени, мисс Эббот. Целая куча.

— Я так и сделаю.

— В столовой кофе и сандвичи.

— Не хочу. Бегу.

— На улице холодно. Бр-рр, настоящая стужа. Вы бы надели пальто, мисс Эббот.

— Обязательно надену. Спасибо.

Она сняла с вешалки пальто, схватила сумку и выскочила из каюты.

— Вперед, потом вниз по трапу и направо! — крикнул ей вдогонку Деннис, а себе под нос добавил — Не заблудись в тумане.

Мисс Эббот была настолько взволнована, что Деннису даже стало интересно. Он вышел на палубу и увидел, что она бежит по причалу навстречу туману. «Бегает как мужчина, — подумал он. — Ну и чудачка».

Мистер и миссис Кадди уютно сидели на своих койках и смотрели друг на друга теми полушутливыми взглядами, которые приберегали для общений наедине. Через отверстие в потолке в каюту проникал горячий воздух, иллюминаторы были плотно закрыты, багаж разложен по полочкам, и супруги Кадди уже чувствовали себя как дома.

— Ну, значит, все в полном порядочке, — сказала миссис Кадди.

— Ты довольна, дорогая?

— Кажется, да. Тут вроде бы чисто.

— У нас свой туалет и душ, — заметил ее супруг, кивая головой в сторону узкой двери.

— Не только у нас. Я бы не стала пользоваться одним душем с кем-то посторонним.

— Что ты скажешь насчет этих господ? Забавная компания.

— Два католических священника.

— Один. Второй его провожает. Почему ты думаешь, что католические?

— Они похожи на католиков. Разве нет?

Мистер Кадди улыбнулся. У него была странная ехидная улыбочка, слишком уж самодовольная и несколько скабрезная.

— Они такие смешные, — изрек он.

— Похоже, мы попали в высшее общество, — съехидничала миссис Кадди. — Ты видел эти меха?

— А духи? Ну и запах.

— Кажется, мне придется за тобой следить.

— А ты слышала, о чем они говорили?

— Кое-что. Она-то говорит как настоящая леди, да только не то, о чем говорят настоящие леди.

— Ты так думаешь?

— Она охотится за мужчинами.

Улыбка мистера Кадди стала совсем непристойной.

— А ты обратила внимание на цветы? — спросил он у супруги. — Орхидеи. Тридцать шиллингов за штуку.

— Рассказывай сказки!

— Да точно тебе говорю. Замечательные цветы. — В голосе мистера Кадди чувствовались какие-то странные нотки.

— А ты видел, что случилось с той другой дамой, которая читала через плечо у того пожилого типа в автобусе?

— Старые мощи. Тьфу!

— Он читал про эти убийства. Ну, про того, который разбрасывает цветы на груди у своих жертв и поет.

— До или после?

— После. Ужас один, — со смаком сказала миссис Кадди.

Мистер Кадди хмыкнул.

— Когда я вспоминаю про это, у меня мурашки по спине бегают, — размышляла вслух его жена. — Интересно, кто толкает его на такое?

— Женщины.

— Правильно. Давай, сваливай все на женщин. Все вы, мужчины, одинаковые.

— Тогда не спрашивай у меня. А что еще было в той газете?

— Мне плохо было видно. Про убийцу на первой странице. Разумеется, его еще не поймали.

— Жаль, что у нас нет этой газеты. И как это я забыл ее купить?

— Она небось есть в салоне.

— Да ну, вряд ли.

— Этот старый тип оставил ее в автобусе.

— Да что ты говоришь? Жить не могу без вечерних газет. Может, сходить за ней? Автобус отходит в одиннадцать, так что я еще успею.

— Только не задерживайся. Если ты опоздаешь на пароход…

— Дорогая, мы отплываем в полночь, а сейчас всего десять минут одиннадцатого. Вернусь через несколько минут. Думаешь, я позволю тебе остаться наедине с этими соблазнительными моряками?

— Не болтай глупостей!

— Ну, одна нога здесь, другая — там. Я так люблю вечерние газеты!

— Пускай это глупо, но я всегда нервничаю, когда ты уходишь в свою ложу или куда-то еще.

— Глупышка. Я бы взял тебя с собой, но зачем? Знаешь, внизу есть кофе.

— Скорее всего, какой-нибудь суррогат.

— Все равно попробуем, когда вернусь. Ну, будь умницей.

Мистер Кадди надвинул на нос фетровую шляпу, надел плащ и подпоясался поясом, став чрезвычайно похожим на частного сыщика с киноэкрана, и в таком виде сошел на берег.

Миссис Кадди затихла на своей койке, полная тревоги.

Возлюбленная мистера Обина Дейла выглянула через иллюминатор и сказала, едва ворочая языком:

— Дорогуша, там такой жуткий туманище. Очевидно, нам пора сматываться.

— За руль сядешь ты, дорогушенька?

— Ну да.

— Дорогуша будет умницей?

— Мое сокровище, когда я выпью, мне сам черт не страшен. И вообще, под градусом я жуть какая смелая.

— Ты моя дорогуша.

— Чтоб доказать тебе, что у меня все в порядке с мозгами, предлагаю смотаться, пока окончательно не затуманило. О, я, кажется, разрыдаюсь. Где моя сумочка?

Она открыла сумку. Ей в лицо выскочила игрушечная змея, тайком подложенная ее возлюбленным, любителем всевозможных проказ.

Хоть эта тривиальная шутка никого особенно не развеселила, все-таки она слегка смягчила горечь расставания. Наконец пришла пора прощаться.

— Только потому, что мы прикончили последнюю бутылку, — сказал их ближайший приятель. — Прошу прощения, старина, я совсем готов.

— Поехали же, — сказала их ближайшая приятельница. — Все было потрясающе. Милый Оби, нам пора.

Обин Дейл заявил, что проводит их до машины.

Они сошли всей компанией на берег, громко болтая своими поставленными голосами, и окунулись в туман, который, казалось, еще больше сгустился.

Часы показывали пятнадцать минут двенадцатого. Автобус уже ушел, такси ожидало свою пассажирку. Их машина стояла чуть поодаль, у причала. Они поболтали немного возле машины. Приятели уверяли Обина Дейла, что путешествие пойдет ему на пользу, что он замечательно смотрится без своей знаменитой бородки, что он переутомился и что без него программа станет ужасно скучной. Наконец они отъехали, махая ему из окон руками и имитируя сиреной «гип-гип-ура».

Обин Дейл помахал им в ответ, засунул руки в карманы своего верблюжьего пальто и побрел назад. Легкий сырой ветер теребил ему волосы, за ним плыли клочья тумана. Он подумал, что причал прямо-таки просится на телеэкран: на некоторых судах трубы освещены до самого низа, и эффект, создаваемый их расплывчатыми в тумане огнями, просто потрясающий, фонари же похожи на планеты, висящие в космическом мраке, а воздух наполнен таинственными звуками и запахами. Он представил себя на фоне этого пейзажа, будто он ведет отсюда передачу, и даже стал подбирать соответствующие фразы о погоде. Да, он бы очень эффектно смотрелся в рамке этого прохода. Его рука машинально потянулась к голому подбородку и он вздрогнул. Нет, нужно взять себя в руки. Ведь он предпринял это путешествие с единственной целью — отвлечься от работы, вообще не думать о ней. И ни о чем таком, что бы его волновало, даже о своей возлюбленной, хотя она и очаровательная крошка. Надо было подарить ей что-нибудь перед отъездом. Но что? Цветы? Нет-нет, только не цветы. С ними связаны такие неприятные ассоциации. Дейла бросало то в жар, то в холод. Он стиснул кулаки и вошел в проход.

Двумя минутами позже к докам подъехало такси, в котором прибыл девятый, последний пассажир «Мыса Феревелл». Им был мистер Дональд Макангус, старый холостяк, дрожащий от одной мысли о предстоящем морском путешествии. Туман над причалом становился все гуще и гуще. Да и в Сити он был ужасно густой; такси не раз останавливалось, дважды не туда сворачивало, а когда мистер Макангус уже физически начал страдать от беспокойства, водитель объявил, что приехали. Указав на какие-то неясные очертания крыш и стен, на расплывчатые огни впереди, он сказал, что там стоит судно мистера Макангуса. Пусть он ориентируется на эти огни и тогда попадет на судно. Последовали осложнения, связанные с чаевыми. Сначала мистер Макангус недодал, потом в спешке передал. Водитель встал в позу оскорбленного. Он вручил владельцу его фибровый чемодан, засунул под мышку картонный ящик и сверток в оберточной бумаге, и нагруженный до зубов мистер Макангус неуклюже засеменил к пристани, где его в мгновение ока поглотил туман. Такси вернулось в Вест-Энд.

Было полдвенадцатого. Такси ожидало свою пассажирку, а офицер полиции Мэйр собрался вступить в разговор с его водителем. На «Мысе Феревелл» был задраен последний люк, грузчики и провожающие покинули судно, капитан Бэннерман, его полновластный хозяин в открытом море, ожидал лоцмана.

Без одной минуты двенадцать взвыла сирена.

Теперь полицейский Мэйр был в телефонной будке. Он разговаривал с Бюро уголовных расследований.

— И еще, сэр, деталь, помимо цветов. В ее правой руке зажат клочок бумаги. Это обрывок посадочного талона, которые выдаются пассажирам. С «Мыса Феревелл».

Слушая то, что ему говорят, Мэйр повернул голову и глянул поверх крыш на призрак красной с белой полосой трубы, медленно растворяющейся в тумане.

— Боюсь, сэр, я не смогу подняться на борт. Судно уже отчалило.

Глава 3

Отплытие

1

На протяжении всей ночи сирена «Мыса Феревелл» выла каждые две минуты. Те пассажиры, кому все-таки удалось заснуть, даже сквозь сон слышали ее вой. Те, кто не спал, по-разному реагировали на эти сигналы. Обин Дейл, например, старался сосчитать секунды между завываниями, иной раз успевая досчитать до ста тридцати, а то, умышленно затягивая счет, добирался лишь до ста пятнадцати. Потом он попытался сосчитать свой пульс, но его это возбудило. Пошаливало сердце. Он начал думать о том, о чем ему ни в коем случае нельзя было думать: в основном, о своем позорном провале на летней ярмарке в Мелтон-Медбери, который побудил его предпринять это путешествие, чтобы, как сказали невропатологи, развеяться. Он уже выпил порошок снотворного. Через два часа — еще один. Это подействовало.

Мистеру Кадди тоже было не по себе. Он нашел в автобусе номер «Ивнинг геральд», оставленный там мистером Мэррименом. Газета была растрепана, но это не помешало ему, уютно устроившись в постели, изучить ее от корки до корки, в особенности смакуя каждое слово сообщения о цветочном убийце. Кое-какие места он зачитывал вслух миссис Кадди, но вскорости ее энергичный храп возвестил о том, что его усилия напрасны. Он бросил газету на пол и стал прислушиваться к завываниям сирены. Его мучил вопрос: а что, если остальные пассажиры будут держать себя высокомерно с ним и миссис Кадди? Потом он думал об орхидеях на груди у миссис Диллинтон-Блик и их великолепной якорной стоянке, постепенно забываясь тяжелым прерывистым сном.

В отличие от мистера Кадди, мистер Мэрримен спал крепко. Не исключено, что во сне его преследовал стюард или же та назойливая старая дева, но это было, можно сказать, за гранью сознания. Судя по всему он, как и большинство раздражительных натур, находил в здоровом и крепком сне утешение от всех невзгод.

Окончив молитвы, отец Джордан уже в постели осенил себя благочестивым крестом и тоже забылся сном праведника, который не нарушался до самого утра.

Мистеру Дональду Макангусу потребовалось время, чтобы отойти от волнений, связанных со страхом опоздать. Однако он отведал и кофе, и сандвичей и теперь с робким любопытством разглядывал попутчиков. Его любопытство было не злорадным, а скорей назойливым, что характерно для уроженцев Южной Шотландии. Подобно тому как неразборчивый филателист собирает для своей коллекции все без исключения марки, так и мистер Макангус собирал все без исключения сведения об окружающих его людях — только для пополнения своей коллекции. Очутившись за одним столиком с супругами Кадди — за пассажирами еще не закрепили их постоянные места, — он выяснил, что они живут в Дульвиче и что у мистера Кадди свое дело. Какое — выяснить не довелось. В свою очередь он рассказал им о своих неприятностях с таксистом. Расстроенный явным безразличием со стороны миссис Кадди, запутался в местоимениях, смолк и, так и не дождавшись никакого сочувствия, отправился к себе в каюту, где облачился в ярко-малиновую пижаму и уютно устроился на койке. Его беспорядочные мысли незаметно перешли в сон, спокойствие которого не нарушали даже тревожные завывания сирены.

Мисс Эббот вышла из телефонной будки на причале, ничего не замечая перед собой. От нее исходило какое-то сияние, что не ускользнуло от взгляда матроса у трапа. Она тотчас же легла в постель, но когда судно отчаливало, еще лежала без сна. Мимо иллюминатора проплывали неясные огни, не спеша стучал пульс машинного отделения. Около часу ночи мисс Эббот забылась сном.

Джемайма Кармайкл почти не обращала внимания на попутчиков. Она делала невероятные усилия, чтобы не расплакаться, без устали мысленно повторяя, что в ее положении слезы вовсе не оправданны. Сотни помолвок расстраиваются накануне свадьбы, и люди оказываются куда в более плачевном положении, чем она, у которой есть возможность бросить все к чертовой матери и умотать в Южную Африку.

Зачем только она смотрела на собор Святого Павла? Его ни с чем не сравнимая красота обычно будила в ее сердце что-то тревожное, непонятное. Девушка сидела, погрузившись в свои думы, а молодой человек напротив смотрел на нее так, будто сострадает всем ее бедам. Под конец путешествия Джемайме стало и вовсе невмоготу, зато, когда они шли по проходу к судну, ей чуть-чуть полегчало. Чувствовалось нечто символичное в том, что в ночь ее бегства из Лондона город погрузился в такой густой туман. Она видела перед собой патентованные кожаные туфельки миссис Диллинтон-Блик, весело цокающие высокими каблучками, слышала обрывки разговора супругов Кадди, у себя за спиной чувствовала присутствие того самого молодого человека, который всю дорогу на нее смотрел. Когда они очутились под фонарем, он сказал:

— Разрешите, я помогу донести вам чемодан. — Что и сделал прежде, чем она успела что-либо возразить. — Мои пожитки уже на борту. Когда у меня пустые руки, я кажусь себе каким-то незначительным. Думаю, вам тоже не по душе ощущение собственной незначительности, а?

— Вероятно, — кивнула Джемайма, застигнутая врасплох этим вопросом. — Правда, в данный момент мне как-то безразлично.

— Очевидно, вы любите разнообразить свои ощущения.

— Я бы не сказала.

— А может быть, все дело в том, что женщины по своей природе очень уклончивы. Конечно, вы можете подумать, что во мне говорит мужское тщеславие. И вы, пожалуй, будете правы. Кстати, среди пассажиров — Обин Дейл. Вам об этом известно?

— Да что вы говорите? — Голос Джемаймы звучал довольно равнодушно. — Я-то думала, ему скорей по душе роскошный океанский лайнер и избранное общество поклонниц.

— Мне кажется, это лечение отдыхом. Так сказать, желание начисто забыть о существовании телекамеры. Однако держу пари на все что угодно, что не пройдет нескольких дней, как он по ней затоскует. А я врач, и это мое первое путешествие. Меня зовут Тимоти Мейкпис. А вы либо мисс Кэтрин Эббот, либо мисс Джемайма Кармайкл. Надеюсь, последняя.

— Вы бы оказались в весьма неловком положении, окажись это не так.

— Ну, я поставил на карту все. К тому же я обладаю даром предчувствия. Это ваше первое настоящее путешествие?

— Да.

— Но вы, похоже, не слишком взволнованы по этому поводу. Вон там, впереди, наш корабль. Какая у вас каюта? Это не праздное любопытство — хочу донести ваш чемодан до места.

— Четвертая. Большое спасибо.

— Не стоит.

Доктор Мейкпис вошел в каюту, поставил чемодан и, застенчиво поклонившись, вышел.

«Почему-то мне кажется, что этот человек очень искренен», — без особого интереса подумала Джемайма и тотчас о нем забыла.

Ее снова обступили невзгоды, к которым прибавилось острое ощущение одиночества. Она сама упросила родителей и друзей не провожать ее, теперь же у нее было такое чувство, словно она рассталась с ними сто лет назад.

Каюта была безликой. Сюда доносились голоса, над головой гулко гремели шаги по верхней палубе. И пахло здесь как-то особенно — кораблем. Интересно, выдержит ли она целых пять недель в обществе дамы на высоких каблуках, пожилой пары, говорящей с провинциальным акцентом и несимпатичной старой девы? Джемайма принялась распаковывать багаж. В каюту заглянул Деннис, который произвел на нее отталкивающее впечатление. Ей на глаза попался пакет из роскошного магазина, в котором оказалось изумительное платье и записка от матери. Джемайма присела на койку и расплакалась как ребенок.

Потом, лежа в постели, она прислушивалась к звукам на судне и в порту. Постепенно каюта обживалась ее мыслями, где-то в глубине души под спудом всех недавних невзгод затеплился слабый огонек надежды. Наконец она так крепко заснула, что не слышала, как отчаливало судно, только сквозь сон ощущала, и то почти подсознательно, тревожные вопли его сирены.

К половине первого все пассажиры были в постели, даже миссис Диллинтон-Блик, предварительно обработавшая новейшими достижениями косметической промышленности лицо и шею.

«Мыс Феревелл» медленно выходил из устья Темзы, увозя на своем борту убийцу.

Капитан Джаспер Бэннерман стоял рядом с лоцманом на мостике. Им предстояло держать вахту до самого утра. И хотя теперь в помощь даны радары и локаторы, всматриваясь в непроглядный мрак тумана, оба думали о том же самом, о чем и их далекие предки. То и дело выпи сирены, выплывали из мрака знакомые названия: «Доггер», «Темница», «Гебриды», «Пустыня Гудвин», «Скала Флоу», «Портлендский билль».

— Туманище-то какой, — изрек лоцман. — Проклятая работенка.

2

В два тридцать на капитанский мостик поднялся офицер связи и протянул капитану две радиограммы.

— Решил вручить их собственноручно, — сказал он. — Зашифрованы и очень срочные.

— Ладно, обождите, — буркнул капитан Бэннерман и направился в каюту, где достал код и прочитал оба послания. Потом крикнул: — Спаркс!

Офицер связи вошел с фуражкой под мышкой в капитанскую каюту и прикрыл за собой дверь.

— Черт побери, дело приняло паршивый оборот, — процедил сквозь зубы капитан. Он подошел к иллюминатору, выходящему на правый борт, и перечитал обе радиограммы. Первая была от главного управляющего делами компании «Кейп Лайн»:

Очень секретно наилучшие пожелания управляющего тчк уверен проявите должную любезность по отношению старшему инспектору полиции Аллейну который присоединится вам Портсмуте на катере лоцмана тчк будет ехать качестве пассажира тчк пусть займет лоцманскую рубку тчк пожалуйста, держите меня лично курсе дел тчк компания рассчитывает на ваше благоразумие и здравый смысл тчк Камерон тчк послание закончено

Капитан Бэннерман издал неопределенный, но явно выражающий неудовольствие звук и перечитал второе послание.

Срочно и конфиденциально тчк старший инспектор Аллейн поднимется на борт Портсмуте лоцманского катера тчк объяснит суть дела сам тчк департамент действует согласия вашей компании тчк с Мейджорбэнкс помощник комиссара Бюро уголовных расследований Новый Скотленд-Ярд послание окончено

— Сейчас дам ответ, — буркнул капитан Бэннерман, глядя на своего офицера. — Один на обе. «Инструкции получены и приняты к сведению Бэннерман». Пожалуйста, Спаркс, держите все в секрете.

— Слушаюсь, сэр.

— В строжайшем.

— Понял, сэр.

— Вот и хорошо.

— Благодарю вас, сэр.

Связист ушел. Капитан Бэннерман, справившись наконец с раздражением, поднялся на мостик.

Такого тумана моряки давно не помнили, поэтому остаток ночи внимание капитана было целиком сосредоточено на том, как бы благополучно провести через него судно. Тем не менее он ухитрялся размышлять о пассажирах, которых ему удалось разглядеть со своего мостика. Миссис Диллинтон-Блик произвела на капитана очень даже положительное впечатление, впрочем, все без исключения мужчины признавали ее внешние достоинства. Потрясающая женщина. Он обратил внимание и на Джемайму Кармайкл, которую окрестил «прелестной молодой девушкой» и которая, когда судно войдет в тропики, наверняка вызовет брожение в среде его офицеров. Его мысли то и дело возвращались к полученным радиограммам. Черт побери, с какой целью в последний момент на борт придется брать этого самого детектива из Ярда? Безбилетники? Беглый преступник? В чем-то подозревают кого-то из команды? Или же у сыщика неотложное дело в Лас-Пальмасе? Но если так, мог бы двинуть туда самолетом. Столько неудобств с его размещением — ведь в лоцманской рубке он будет всем мозолить глаза. В четыре утра, когда небо чуть-чуть засерело, у капитана Бэннермана возникло предчувствие, что плавание будет несчастливым.

3

Утром над Английским Каналом все еще клубился туман. На подступах к Портсмуту «Феревелл» вступил в какую-то особенно густую полосу. Все пятеро пассажиров-мужчин, уткнувшись носами в воротники, околачивались на палубе. Обин Дейл вскоре удалился в свои покои, состоявшие из спальни и небольшой гостиной — их на судне называли «апартаментами». Он пригласил миссис Диллинтон-Блик и Тима Мейкписа зайти к нему и промочить перед ленчем горло. Выход миссис Диллинтон-Блик состоялся в одиннадцать, в половине двенадцатого она, образно выражаясь, не ударив палец о палец, получила это приглашение. Доктор Мейкпис надеялся, что среди присутствующих будет и Джемайма Кармайкл, но девушка провела все утро на шлюпочной палубе, потом читала, укрывшись от любопытных взоров в надежном, хоть и открытом всем ветрам маленьком убежище в кормовой части судна.

Мистер Макангус несколько раз прошелся взад-вперед по палубе и ретировался в салон, где, окинув рассеянным взглядом книжные полки, уселся в уголок и задремал. Кроме него в салоне была миссис Кадди. Она тоже дремала, ибо, не поверив прогнозу, выпила порошок от морской болезни. Мисс Эббот вышагивала по узкой нижней палубе, выбрав для своей прогулки именно эту часть судна, обычно редко посещаемую пассажирами. В плане, который дали всем, она значилась как палуба для прогулок.

Джемайма первая заметила просвет в погоде — робкий луч солнца упал на страницу ее книги. Она подняла глаза и увидела, что завеса тумана поредела. В ту же самую минуту «Феревелл» загудел, возвещая полдень. Девушка подошла к левому борту и увидела совсем близко от себя лоцманский катер. Он приблизился вплотную к борту судна, с которого была спущена веревочная лестница. На катере стоял высокий мужчина и, задрав голову, смотрел на «Феревелл». Джемайма относилась весьма критически к мужской одежде, однако, окинув рассеянным взглядом незнакомца, одобрила его вкус. Матрос бросил линь и поднял на борт два чемодана. Лоцман сошел на катер, а высокий незнакомец проворно вскарабкался по веревочной лестнице на «Феревелл», где был встречен вахтенным, проводившим его на капитанский мостик.

Он прошел мимо мистера Мэрримена и мистера Кадди. Те на мгновение оторвались от своих детективных романов и почувствовали, что где-то уже видели этого человека, но тут же об этом забыли. Они были правы: вчера вечером его до неузнаваемости искаженное фото напечатали в «Ивнинг геральд». Незнакомца звали Родерик Аллейн.

4

Капитан Бэннерман засунул руки в карманы кителя и уставился на вновь прибывшего пассажира. Аллейн не понравился капитану с первого взгляда, ибо не соответствовал его представлению о сером детективе, к тому же и говорил с чертовски шикарным акцентом, вовсе не подходящим для полицейского, хотя бы и старшего инспектора. Сам Бэннерман с трудом скрывал свой провинциальный выговор.

— Ну, значит, вы тот самый старший инспектор полиции Аллейн. Если я все правильно понял, вы должны объяснить мне, в чем дело. Хорошо, если бы вы с этого начали.

— Очевидно, сэр, вы проклинаете меня с того момента, как получили радиограммы, — сказал Аллейн.

— Ну, не то чтобы проклинаю…

— Прекрасно понимаю, что причиняю вам огромные неудобства, но единственное объяснение всему этому звучит примерно так: дело не терпит ни малейшего отлагательства.

— Ээ-этоо-о… — капитан Бэннерман нарочито растягивал гласные.

— Это убийство. Точнее, несколько убийств.

— Несколько убийств? Позвольте, уж не о том ли субъекте идет речь, который поет и оставляет после себя цветы?

— О нем самом.

— Но, черт побери, какое он имеет отношение к моему судну?

— Есть все основания предполагать, что он на борту вашего судна.

— Нелепица.

— Вы правы. Это на самом деле похоже на нелепицу.

Капитан Бэннерман вынул руки из карманов, подошел к иллюминатору и выглянул наружу. Туман рассеялся, и теперь «Феревелл» шел полным ходом вперед.

— Ну и дела! — воскликнул он каким-то изменившимся голосом. — Вот какую нынче тебе дают команду. Убийцы!

— Ради бога не думайте, будто это кто-то из команды.

— Со стюардами я уже был в трех плаваньях.

— И не из стюардов. Разве что вашим матросам и стюардам дают посадочные талоны.

— Уж не хотите ли вы мне сказать, что у меня на борту убийца-пассажир?

— Это больше похоже на истину.

— Минутку. Давайте присядем и выпьем. Я бы сходу усек, будь это один из них.

Аллейн сел, но выпить отказался. Капитану было явно не по себе, и Аллейну пришлось сказать:

— Но это вовсе не значит, что я собираюсь арестовать вас.

— Ну, вам бы вряд ли это удалось. Пока мы в открытом море. Вряд ли.

— К счастью, в данный момент эта проблема перед нами не стоит. Итак, позвольте вас ознакомить вкратце с этим делом, вернее, с его частью, непосредственно связанной с моим пребыванием на вашем судне.

— Именно этого я от вас и жду.

Капитан Бэннерман сел, сложил на коленях руки и уставился на Аллейна.

— Полагаю, в какой-то мере вы с этим делом уже знакомы, — начал тот, в упор глядя на капитана. — О нем много писали в газетах. За минувшие тридцать дней вплоть до одиннадцати часов прошлого вечера было зарегистрировано два убийства. Они, как мы склонны думать, совершены одним и тем же человеком и могут оказаться началом целой серии запрограммированных убийств. В обоих случаях жертвами убийцы были женщины. В обоих случаях они были задушены и у них на груди разбросали цветы. Однако я ни в коем случае не стану перегружать вас подробностями. За несколько минут до отплытия вашего судна была обнаружена третья жертва. Ее нашли в темном закутке аллеи, которая ответвляется от главного прохода, соединяющего автостоянку с причалом, где вы стояли на якоре. Ею оказалась девушка из цветочного магазина — она несла корзину цветов для одной вашей пассажирки, миссис Диллинтон-Блик. Ее ожерелье из искусственного жемчуга было разорвано, на груди, как обычно, разбросаны цветы.

— А пение было?

— Что? Ах да, эта самая деталь, со всех сторон обыгрываемая прессой. Его слышали в ночь первого убийства, пятнадцатого числа прошлого месяца. Тогда, как вы помните, жертвой оказалась Берил Коэн, владелица небольшой лавочки на Ворвик-роуд, прирабатывающая проституцией. Ее обнаружили в собственной спальне в переулке за Паддингтон-роуд. Жилец с верхнего этажа показал, что слышал, как где-то около десяти от нее выходил посетитель. По словам свидетеля, он пел.

— Какая мерзость, — не выдержал капитан Бэннерман. — И что же он пел?

— Арию Маргариты с жемчугом из «Фауста» Гуно. Голос — альт.

— У меня баритональный бас, — как бы невзначай ввернул капитан. — Могу петь в ораториях.

— Вторая жертва была всеми уважаемая старая дева по имени Маргарет Слеттерс, — продолжал Аллейн. — Ее нашли задушенной в ночь на двадцать пятое января в Фулхэме. Ночной сторож, дежуривший возле склада поблизости от того места, показал, что слышал, как в предполагаемое время ее смерти кто-то пел высоким голосом «Жимолость и пчела».

Аллейн замолк. Капитан Бэннерман сверлил его недобрым взглядом.

— Как выяснилось, матрос, стоявший прошлой ночью на вахте у вашего трапа, тоже слышал пение в тумане. Он сказал, что голос был какой-то странный. Разумеется, петь мог подвыпивший матрос или кто-то еще. Мелодия оказалась ему незнакомой.

— Постойте. Вот вы говорите про прошлый вечер, а откуда вы взяли, что ее задушил…

— В левой руке девушки был зажат обрывок посадочного талона, которым снабжает пассажиров ваша компания. Насколько мне известно, к талону обычно прикалывают билет, и офицер, в чью обязанность входит проверять билеты, оставляет посадочные талоны у пассажиров. Эти талоны в общем не нужны, но большинство пассажиров считает их проездными документами и сохраняет. Увы, на том обрывке была лишь часть слова «Феревелл» и дата.

— А фамилия?

— Ее не было.

— Вот видите. Я же сказал, что это нелепица. — Капитан Бэннерман облегченно вздохнул.

— Но это дает основание сделать вывод, что жертва, боровшаяся перед смертью с убийцей, оторвала клочок талона, который был у него в руке. Другая часть либо осталась у него, либо ее унесло ветром.

— Но ведь могло случиться, что убитая схватила эту бумажку, когда ее несло ветром по причалу.

— Могло.

— Что я считаю вероятней всего. Ну а вторая половина?

— Когда я выезжал утром в Портсмут, вторая половина талона еще не была найдена.

— Вот видите!

— Но если у ваших пассажиров сохранились посадочные талоны…

— Почему они должны у них сохраниться?

— Если не возражаете, обсудим этот вопрос чуть позже. Итак, группа из Ярда прибыла на место происшествия и произвела свои обычные расследования. Мы связались с представителями вашей компании, которые больше всего на свете опасались, чтобы ваше судно не задержали…

— Никогда бы такого не допустил! — вырвалось у капитана.

— Однако мое начальство пришло к выводу, что у нас нет достаточных оснований для того, чтобы задерживать отплытие и производить на судне обыск.

— Этого еще не хватало!

— Следовательно, было решено, что я поплыву с вами, по мере возможности сохраняя все в тайне.

— Ну а если вы не получите моего согласия? Что тогда?

— Думаю, вы не станете чинить нам препятствия. Но давайте предположим обратное: вы против каких бы то ни было расследований, я вам подчиняюсь — чего, разумеется, никогда не будет. Так вот, еще до того, как мы ступим на сушу, на борту будет труп.

Капитан Бэннерман уперся ладонями в колени и подался вперед, вплотную приблизив к Аллейну свое лицо цвета старого кирпича. У него были голубые и очень проницательные глаза — именно такие, какими сухопутные люди не без основания наделяют в своем воображении моряков.

— Вы хотите сказать, что этот парень еще не утихомирился и что он не вытерпит до конца плавания? — Капитан был явно раздражен.

— До сих пор он действовал с интервалами в десять дней, так что он вполне может возобновить свою деятельность где-то между Лас-Пальмасом и Кейптауном.

— Не верю. Не верю, что он на моем судне. Кстати, какой он из себя?

— То же самое я мог бы спросить и у вас.

— Я тут ни при чем.

— Это я к примеру. Закурить можно?

— Пожалуйста.

Капитан полез в карман за портсигаром.

— Свою трубку, если не возражаете. — Аллейн достал трубку и стал набивать ее табаком. — Такие случаи, с нашей точки зрения, самые каверзные. Благодаря кое-каким выработанным навыкам мы можем изловить шулера, афериста, вора или обычного убийцу. Те, как правило, ведут себя соответствующим образом и держатся своих. Что касается человека, который никогда в своей жизни не имел дела с полицией и который, возможно, лишь на склоне лет начал столь необычным способом сводить счеты с женщинами… — Аллейн развел руками. — Тут бы очень помог психиатр. Да ведь он ни за что к нему не обратится. Он единственный в своем роде образец. Только чего? Результата дурных семейных отношений или жертва деспотичной мамаши? А может, когда-то он получил удар футбольным мячом по голове? Или же над ним измывался школьный учитель? А что, если всему виной наследственная болезнь? По этому поводу можно лишь гадать, бесспорным же является то, что он существует. В повседневной жизни это может оказаться обычный, незаметный человечек, проживший в полном согласии с законом, ну, скажем, пятьдесят лет, шесть месяцев и один день. На второй день он попирает закон и становится убийцей. Наверное, и раньше в его поведении были какие-то аномалии, которые ему до сих пор хоть и с трудом удавалось скрывать. Но вот они вырвались из-под его контроля и сделали его своим рабом. Они вынуждают его совершать преступления. Он весь в их власти и не способен от нее освободиться. Таким образом, он превращается в убийцу.

— Вот тут я с вами целиком и полностью согласен, — оживился капитан Бэннерман. — Считай, в любом из нас вдруг может проснуться такое, чего сроду не ждешь. Тут вы правы. Но только не на моем судне.

Мужчины молча уставились друг на друга. У Аллейна шевельнулось недоброе предчувствие. Уж кто-кто, а он знал, к чему может привести упрямство.

Между тем «Мыс Феревелл» шел полным вперед, держа курс в дальние страны. Спокойное, залитое солнцем море с удовольствием приняло судно в свои объятия. Кильватер уверенно разрезал волны, машины работали ритмично. Англия осталась позади. Впереди был Лас-Пальмас.

5

— Итак, что вам от меня нужно? — вопрошал капитан Бэннерман. — То есть, как я должен себя вести?

— Сначала я скажу вам, как вы не должны себя вести: вы не должны говорить им, кто я и чем занимаюсь.

— Вот как?

— Понимаю, что должность ответственного за прием и выдачу грузов в наши дни несколько устарела, поэтому мне она вряд ли подойдет. Может, представите меня как прораба компании, который держит путь в ее дурбанский филиал?

— Нет, для вас это слишком мелко.

— Хотите сказать, не тот возраст?

— Дело не в возрасте. И не во внешности. Кстати, она обманчива.

— Я что-то не совсем…

— И на больного вы не похожи. Тут с нами в позапрошлое плавание пошел троюродный брат нашего управляющего. Его лечили от белой горячки, а после прописали плавание. Нет, вы на него не похожи. Если уж на то пошло, вы и на сыщика не похожи, — обиженно добавил капитан Бэннерман.

— Боюсь, это не моя вина.

— Вы и смолоду были сыщиком?

— Нет.

— Давайте вот как сделаем. Вы — кузен нашего председателя и едете через Дурбан в Канберру с какой-то там дипломатической миссией или чем-то в этом роде. По крайней мере, этому все поверят.

— Вы думаете?

— Уверен.

— Что ж. Отлично. А кто ваш председатель?

— Сэр Грэм Хармонд.

— Такой маленький толстый заика с поросячьими глазками?

— Да, если вас интересуют такие подробности. — Капитан Бэннерман сверлил Аллейна недобрым взглядом.

— Я с ним знаком. Подойдет.

— Очень рад.

— Свою настоящую фамилию я, пожалуй, сохраню в тайне. Обо мне писали в газетах. Как насчет С. Дж. Родерика?

— Что еще за Родерик?

— Это имя мне дали при крещении, но в прессе оно не упоминалось. Когда приходится жить под чужим именем, скорей реагируешь на то, к какому так или иначе привык. — Он на минуту задумался. — Нет, уж лучше подстрахуемся и назовем меня Бродериком.

— Это ваше фото было во вчерашней «Геральд»?

— Неужели? Черт бы их побрал!

— Минутку.

Капитан направился в свою каюту и вернулся оттуда с тем самым номером газеты, который так заинтриговал мистера Кадди. Он развернул ее на странице, где был помещен снимок пикантной Берил Коэн и старшего инспектора Р. Аллейна (в центре).

— Он похож на меня? — поинтересовался Аллейн.

— Ни капельки.

— Слава богу.

— Такое впечатление, что здесь ваш рот чем-то набит.

— Так оно и было.

— Понимаю, — мрачно буркнул капитан.

— Что ж, рискнем.

— Думаю, вы предпочитаете уединение.

— Напротив. Я намерен как можно больше общаться с пассажирами.

— Почему?

— У вас хорошая память на даты? — неожиданно спросил у капитана Аллейн.

— На даты?

— Могли бы вы представить свое твердое алиби ну, скажем, на пятнадцатое число прошлого месяца между десятью и одиннадцатью вечера, а также на двадцать пятое между девятью и полуночью? И еще на прошлую ночь, на последние полчаса перед вашим отплытием?

Капитан Бэннерман с шумом вдыхал и выдыхал воздух.

— Не на все три даты, — наконец сказал он.

— Ага, вот так-то.

Капитан снял очки и приблизил в Аллейну свое внезапно побагровевшее лицо.

— Разве я похож на этого вашего секс-монстра? — злобно спросил он.

— А я откуда знаю, на кого он похож? В том-то и беда, что я этого не знаю. Я думал, вы уже поняли, как все сложно. — Поскольку капитану Бэннерману было нечего возразить, Аллейн продолжал: — Постараюсь заставить пассажиров представить алиби на все три случая, и только прошу вас, не истолкуйте все превратно, я почти что уверен в том, что большинство из них представит куда более надежные алиби, чем, судя по всему, ваше.

— Постойте! Что касается пятнадцатого, то тут я вне всяких подозрений. Мы стояли в Ливерпуле, у меня на судне были гости, которые ушли в два часа ночи.

— Что ж, если это подтвердится, мы, надеюсь, не предъявим вам обвинение в убийстве.

— Однако вы довольно-таки странно говорите с хозяином судна, — буркнул Бэннерман.

— Вовсе нет. Просто я держу свои карты открытыми. Тем более что вам ни к чему посадочный талон.

— Вот именно.

— Я вам очень сочувствую. Постараюсь причинить как можно меньше хлопот.

— Держу пари на все что хотите, что этого субъекта на моей посудине нет.

— У Ярда тоже нет стопроцентной уверенности в том, что он здесь. Иначе бы мы задержали ваше отплытие и попытались арестовать его в порту.

— Это ужасное недоразумение.

— Не исключаю и такую возможность.

— Что ж, попытаемся не ударить в грязь лицом перед тем же Ярдом. — Капитан нехотя встал. — Разумеется, вам не терпится познакомиться с будущим жилищем. Так вот, на борту судна есть лоцманская рубка. На мостике. Можем вам ее предложить.

— Прекрасно. А если еще со мной будут обходиться как с обыкновенным пассажиром…

— Предупрежу старшего стюарда.

Капитан сел за свой стол, взял клочок бумажки и нацарапал на ней несколько слов, оглашая написанное вслух:

— «Мистер С. Дж. Бродерик, родственник председателя. Едет в Канберру по делам международного торгового содружества». Сойдет?

— Разумеется. Ну и, как вы понимаете, следует все сохранять в строжайшей тайне.

— У меня нет ни малейшего желания делать из себя посмешище в глазах офицерского состава, — сказал капитан.

Влетевший через иллюминатор порыв ветра подхватил записку, которую капитан только что нацарапал. Листок перевернулся в воздухе, и Аллейн увидел, что это был посадочный талон на «Мыс Феревелл».

— Я взял его вчера в конторе, — глядя в упор на Аллейна, объяснил капитан. — Кое-что записал для себя. — Он рассмеялся от неловкости. — К тому же он цел.

— Я это заметил.

Беззаботный удар гонга возвестил о первом ленче на борту «Мыса Феревелл», держащего курс на экватор.

Глава 4

Гиацинты

1

Проводив Аллейна глазами до самого трапа, Джемайма Кармайкл вернулась в свое маленькое убежище на корме и погрузилась в чтение.

Она все утро пребывала в трансе. Ей ничего не хотелось: ни плакать, ни вспоминать о своей несостоявшейся свадьбе и сопутствующих разрыву сценах, ни даже чувствовать себя несчастной. Казалось, сам факт отъезда, это ночное путешествие по устью Темзы и дальше по Каналу превратили все случившееся с ней в прошлое. Она долго бродила по палубе, наслаждаясь привкусом соли на губах, читала, вслушивалась в похожий на разряды эфира гомон чаек, следила за их таинственными маневрами в тумане. Наконец проглянуло солнце, и девушку сморил сон.

Открыв глаза, она увидела, что неподалеку стоит, облокотившись о перила, доктор Тим Мейкпис. Она почему-то заметила, что у него красивая шея. Доктор что-то насвистывал себе под нос. Все еще пребывая в каком-то расслабленном состоянии, Джемайма смотрела куда-то сквозь него. Вдруг он обернулся и с улыбкой спросил:

— Все в порядке? Никаких признаков морской болезни?

— Нет, только жуткая сонливость.

— Говорят, на некоторых море навевает сон. Вы видели, что лоцман уже сошел со сцены, а его место занял красивый таинственный незнакомец?

— Видела. Может, он опоздал на свой корабль?

— Все может быть. Вы будете у Обина Дейла?

— Только не я.

— А я надеялся, что увижу вас там. — Он подошел и заглянул в ее книгу. — Поэзия елизаветинских времен? Итак, вам нравятся антологии. Кто же ваш любимый поэт, кроме, разумеется, Барда?[3]

— Наверное, Майют Дрейтон, если это его «И покуда нет помощи…»

— Я восхищаюсь мелкими вещами Барда. — Он взял книгу и, открыв ее наугад, стал декламировать: — «О, да, о, да, и если дева, Которую предал коварный Купидон…» Вам нравится? Однако я делаю именно то, что пообещал себе не делать.

— А именно? — без особого интереса спросила Джемайма.

— Не навязываться вам.

— Какое чопорное выражение.

— Тем не менее очень точное.

— Вы разве не идете в эту вашу компанию?

— Да надо бы, — уныло ответил Тимоти. — Признаться, я не сторонник возлияний в середине дня. Плюс к тому же не поклонник Обина Дейла.

— Да что вы говорите?

— Я еще не встречал ни одного его поклонника среди мужчин.

— Вероятно, их всех гложет чувство ревности, — сказала Джемайма, как бы размышляя вслух.

— Возможно, вы правы. Что ж, серьезная причина для неприязни. Ведь тот, кто считает ревность недостойным чувством, глубоко заблуждается. Ревность лишь обостряет восприятие жизни.

— Что вы тогда скажете об Отелло?

— То, что ревность до предела обострила его восприятие жизни. Он видел все через призму своего обостренного восприятия.

— Я с вами не согласна.

— Вы просто не даете себе труда задуматься. Поймите, он видел, как этот утонченный венецианец Кассио чудодействовал над рукой его Дездемоны. Он видел его за этим занятием уже после того, как Кассио запятнал свою репутацию. Любое проявление любезности к его жене со стороны Кассио Отелло воспринимал патологически обостренно.

— Что ж, если вы воспринимаете патологически обостренно любое проявление внимания к Обину Дейлу со стороны его многочисленных поклонниц, мне вас искренне жаль.

— Один ноль в вашу пользу, красавица. — Тим улыбнулся. — Однако что вы скажете насчет этой дейловской программы «Несите ваши беды»? Другими словами, приходите ко мне все, у кого болит живот, я посажу вас перед моей публикой, и вы почувствуете себя счастливыми. Будь я религиозен, я бы назвал это богохульством.

— Я вовсе не в восхищении от его программ.

— Иной раз он довольно-таки ловко делает из себя осла. Помните этот апофеоз его глупости в Молтон-Медбери?

— Не знаю толком, что там произошло.

— Ну как же. Он был явно в подпитии. Вместе с леди Агатой Пэнтинг он вел передачу о цветах. Он сказал, что первую премию на конкурсе получил умбиликус глобулар леди Агаты, что значит круглый пуп леди Агаты, вместо агапантус умбеллатус глобосус, — пояснил Тимоти. — Думаю, на него это очень сильно подействовало. Как бы там ни было, с тех пор он порой начинает безбожно переставлять звуки. Так может продолжаться неделями. На днях прыгая как попрыгунчик вокруг массы гиацинтов, он сказал, что для того, чтобы составить из них букеты, нужно обладать «вонтким ткусом».

— Бедняга. Какой позор.

— И вот он сбрил свою сексуальную бородку времен испанских грандов и, видимо желая развеяться, предпринял морское путешествие. Мне кажется, его здоровье находится в довольно-таки плачевном состоянии.

— И что же с ним?

— Скорей всего, один из видов невроза.

Беспорядочно затрезвонил гонг.

— Господи помилуй! Да ведь это уже к ленчу! — воскликнул Тимоти.

— И что вы скажете в свое оправдание? — поинтересовалась Джемайма.

— Скажу, что меня срочно вызвали к одному из кочегаров. Ну, мне пора. Простите, что заставил вас скучать. Разрешите откланяться, — сказал Тим, имитируя кавалера елизаветинских времен.

К своему удивлению и даже некоторому негодованию, Джемайма почувствовала, что она зверски проголодалась.

2

Компания «Кейп» специализировалась на перевозке грузов, и тот факт, что шесть ее судов были снабжены всеми необходимыми удобствами для перевозки пассажиров — девяти человек каждое — ни в коей мере не влиял на основное занятие компании. Для этого потребовалось лишь незначительное переоборудование помещений, старший стюард, стюард, обслуживающий пассажиров, бар и еще один служащий, которого в самый неожиданный момент можно было застать за чисткой кранов в пассажирских каютах. Размещение пассажиров по каютам, их стол, а также досуг — все это входило в многочисленные обязанности капитана.

В целом капитан Бэннерман предпочитал не брать на борт пассажиров, которых считал потенциальными нарушителями спокойствия. Однако стоило на судне появиться кому-нибудь калибра миссис Диллинтон-Блик, его реакция была такой же, как и реакция девяноста процентов мужчин, которым доводилось с ней встречаться. Он отдал распоряжение, чтобы ее посадили за его столик (к счастью, перед ее фамилией стояло «VIP», что значит «очень важное лицо», поэтому здесь все было в порядке) и до прибытия Аллейна не без наслаждения думал о предстоящем плавании, надеясь, что оно будет изобиловать приятными интерлюдиями. Капитан Бэннерман считал, что для своего возраста вид у него моложавый.

Обина Дейла он тоже пригласил за свой столик — тот был знаменитостью, капитан же чувствовал, что, сделав миссис Диллинтон-Блик сюрприз в лице звезды первой величины, несколько повысит в ее глазах свои акции. Скрепя сердце он решил, что Аллейн будет довольно-таки впечатляющим дополнением к их столику. Размещение остальных пассажиров он поручил старшему стюарду, который посадил супругов Кадди и мистера Дональда Макангуса за столик первого помощника (он его недолюбливал), Джемайму Кармайкл и доктора Мейкписа ко второму помощнику и офицеру связи (к ним он относился доброжелательно), мисс Эббот, отца Джордана и мистера Мэрримена к главному механику, к которому не испытывал никаких чувств.

Таким образом, первый ленч на борту судна был для пассажиров к тому же еще и первой возможностью познакомиться со всем командным составом судна, за исключением тех, кто нес вахту. За длинным столом в углу с глуповатым видом восседало несколько поколений молодых людей. То были механики, электрики и их помощники.

Аллейн прибыл первым из своих товарищей по столику, и капитанский стюард проявил о нем максимум заботы. Супруги Кадди, которые, как правило, ни на шаг не отходили друг от друга, долго и пытливо смотрели в его сторону. Мистер Макангус тоже, правда не столь откровенно. В невозмутимых взглядах миссис Кадди, которые она время от времени бросала в сторону объекта своего интереса, сквозило острейшее любопытство. Ее маневры напоминали сигналы, посылаемые с берега маяком и хорошо видимые в море именно благодаря их прерывистости.

Мистер Кадди прятал любопытство за рассеянной улыбкой, а мистер Макангус косил глаза в сторону волнующего его объекта, при этом стараясь не поворачивать головы.

Мисс Эббот удостоила Аллейна одним-единственным внимательным взглядом и больше в его сторону не смотрела. Мистер Мэрримен взъерошил волосы, вытаращил на Аллейна глаза и набросился на меню. Отец Джордан одарил его дружелюбным взглядом и с улыбкой повернулся к своим сотрапезникам.

В эту минуту на сцене появилась миссис Диллинтон-Блик, вся исходящая косметикой и пышущая женственностью. За ней шли капитан, Обин Дейл и Тимоти Мейкпис.

Капитан представил Аллейна в качестве «мистера Бродерика, который присоединился к нам только сегодня».

Мужчины обменялись соответствующими для данного случая любезностями. Миссис Диллинтон-Блик, казалось, и так уже распустившая все свои лепестки, позволила распустить их еще несколько. «Постойте же, — говорила она всем своим видом. — Вы еще не знаете, на что я способна. О, вы придете от меня в восторг».

Она сосредоточила внимание на Аллейне. Ее глаза сияли, губы блестели, маленькие ладошки, завершавшие по-рубенсовски пышные руки, весело порхали.

— А ведь я вас выследила! — воскликнула она. — Это был такой ужас — вы карабкались на борт. По той страшной лестнице! Скажите, это на самом деле страшно или же я себе просто нафантазировала?

— На самом деле страшно, — кивнул Аллейн. — Ничего вы не нафантазировали. Я буквально трясся от страха.

Миссис Диллинтон-Блик разразилась каскадом смеха:

— Значит, все так, как я думала. И у вас хватило смелости? Если бы передо мной стоял выбор: идти на дно или же карабкаться по этой ужасной лестнице, я бы предпочла броситься в пасть акуле. И не смотрите на меня с таким превосходством, — изрекла она, обращаясь к капитану.

Такой он ее себе и представлял: очаровательная женщина, позволяющая в разговоре невинного рода шалости. И хоть на сердце у капитана скребли кошки, он тем не менее приосанился.

— Мы заставим вас карабкаться по лестнице как заправского матроса, — поддразнил ее капитан. — Когда вы пожелаете сойти на сушу в Лас-Пальмасе.

Обин Дейл улыбнулся Аллейну, а тот ему подмигнул. Да, конечно же, миссис Диллинтон-Блик ждал грандиозный успех. Трое мужчин, один из которых знаменитость, а два других весьма и весьма интересны — все трое одаривают ее своим вниманием. Они хотят сказать, что в Лас-Пальмасе ее, правда, заставят?.. Ну да, так она им и поверила!

Перед глазами Аллейна промелькнул целый ряд образов эпохи рококо.

— Не волнуйтесь, — сказал он, улыбаясь миссис Диллинтон-Блик. — Помнится, мне кто-то говорил, что, если море неспокойно, вниз спускают сетку. Такую, какой пользуются работающие на трапециях циркачи, если у них пошаливают нервишки.

— И вы туда же.

— Однако, уверяю вас, таков обычай. Не правда ли, сэр? — обратился Аллейн к капитану.

— Истинная правда.

— Нет, это неправда! Мистер Дейл, они меня обижают.

— Не волнуйтесь, я с вами, — сказал Дейл.

Этой фразой он обычно подбадривал у камеры робких. С миссис Диллинтон-Блик Дейл разговаривал так, будто они давнишние друзья, правда, с той особой почтительностью, которая отличала все его программы и вызывала у Аллейна, как и у восьмидесяти процентов телезрителей мужского пола, непреодолимое желание дать ему коленкой под зад. За капитанским столиком то и дело звучал смех. Миссис Кадди так часто и так подолгу смотрела в ту сторону, что один раз даже пронесла мимо рта вилку.

У остальных пассажиров возникло ощущение, будто они не принимают участия в чем-то очень важном. Две женщины кипели негодованием на миссис Диллинтон-Блик: мисс Эббот из-за того, что та морочила голову трем мужчинам одновременно, а миссис Кадди за то, что трое мужчин потеряли из-за нее голову. К тому же в улыбке мистера Кадди появилось нечто странное. Джемайма Кармайкл удивилась, как это миссис Диллинтон-Блик может быть столь легкомысленной, но тут же обозвала себя притворщицей. Новый пассажир, призналась она самой себе, принадлежит к разряду мужчин, способных любую девушку заставить городить чепуху. Она почувствовала, что на нее смотрит доктор Мейкпис, и, к своему величайшему негодованию, покраснела. Остальное время ленча она посвятила вежливой беседе со вторым помощником, который оказался очень застенчивым уэльсцем, и с офицером связи — тот всех без исключения дичился, что, как утверждают, свойственно почти всем людям этой профессии.

После ленча Аллейн направился в свое жилище. Один из иллюминаторов, а также дверь лоцманской рубки выходили на мостик. Отсюда Аллейну был виден нос судна, как стрела нацеленный в пространство, и покрытая серповидными волнами поверхность моря под этой стрелой. При иных обстоятельствах он мог бы получить от путешествия огромное наслаждение. Аллейн распаковал чемоданы, подмигнул фотокарточке жены и спустился вниз, где ознакомился с расположением пассажирских кают. Они были на одном уровне с салоном и располагались по обе стороны коридора, соединяющего правый борт с левым. Сейчас все двери, за исключением одной, в крайнюю с левого борта каюту, были закрыты. Эта крайняя каюта напоминала цветочный магазин. Среди моря цветов стоял Деннис, сосал палец и был явно занят решением каких-то проблем. Аллейн понимал, что Деннис, которого он видит впервые, в дальнейшем очень может ему пригодиться. Он задержался у этой двери.

— Добрый день. Лоцманскую рубку обслуживаете вы?

Разумеется, Деннис уже знал об Аллейне. Он поспешил к двери, приветливо улыбнулся и сказал:

— Вообще-то нет, но буду иметь удовольствие обслуживать вас, мистер Бродерик.

Аллейн дал ему пять фунтов.

— Что вы, сэр, не стоит, — сказал Деннис и положил ассигнацию в карман. Затем сказал, указывая на цветы: — Все никак не могу решить, сэр. Миссис Диллинтон-Блик просила расставить цветы в столовой и в салоне, а я не знаю, какие куда поставить. Такое богатство коричневых тонов. Что вы скажете по поводу салона, сэр? Там грязно-розовая обивка.

Аллейн так долго стоял в нерешительности, что Деннис даже хихикнул.

— Вот эти, — наконец указал своим длинным пальцем Аллейн. — Я бы на вашем месте поставил вот эти.

Он повернулся и направился по проходу в салон.

3

Салон совмещал в себе функции бара, курительной комнаты и зала для игры в карты. Здесь же подавали кофе. Пассажиры под действием каких-то удивительных пружин человеческих симпатий и антипатий уже разбились на группки. Мистер Макангус, очутившись во время ленча за одним столиком с супругами Кадди, теперь снова присоединился к ним, но, казалось, чувствовал себя не очень ловко в их обществе. Возможно, потому, что миссис Кадди не спускала глаз с его волос, которые, как обратил внимание Аллейн, были необычного орехово-коричневого цвета и ниспадали чуть ли не до самых плеч единой, неделимой массой. Мистер Макангус достал пачку травяных сигарет и закурил, объяснив при этом, что страдает астмой. Он поведал, что совсем недавно оправился после операции; мистер Кадди отблагодарил его за откровенность тем, что дал детальный отчет о дуоденальной язве, которую у себя подозревал.

Отец Джордан и мистер Мэрримен обнаружили, что оба очень любят читать детективные романы, и теперь улыбались друг другу из-за чашек с кофе; Аллейн подумал о том, что из всех пассажиров у отца Джордана наиболее впечатляющая внешность. Он гадал, что заставило этого человека надеть сутану англиканского священника. У него было очень умное и живое лицо, пытливый взгляд, крупно очерченный рот, чувственность которого подчеркивала необычайная бледность, присущая людям духовного сана, короткие мускулистые руки, густые и блестящие каштановые волосы. Он был куда подвижней своего товарища по столику, чье капризно-детское лицо могло быть всего лишь маской, за которой прятался обычный школьный тиран. Обычный ли? Был ли мистер Мэрримен, размышлял Аллейн, тем уж слишком знакомым всем педантом, который, пытаясь хоть как-то компенсировать скуку привычной школьной рутины, делается эксцентричным? Аллейн упрекнул себя за потворство не относящимся к делу размышлениям и занялся изучением остальных.

Доктор Мейкпис стоял подле Джемаймы Кармайкл с глуповатым видом молодого англичанина, лишь вступающего в пору расцвета. Аллейну бросилась в глаза решительная линия его подбородка, взглянув на его руки, он был поражен длиной пальцев молодого человека.

Мисс Эббот одиноко сидела на угловом диване. Она читала аккуратно обернутую книгу, которую держала в своих мускулистых ручищах. Ее лицо, подумал Аллейн, было бы даже красиво, не напоминай оно застывшую маску. И еще это выражение… жестокости, что ли, в уголках ее рта.

Что касается Обина Дейла, то тот восседал на высоком табурете возле небольшой стойки бара рядом с миссис Диллинтон-Блик. Последняя, увидев Аллейна, весело ему кивнула. Она явно пеклась о создании своего кружка. Когда Аллейн подошел к ним, Обин Дейл положил большую выхоленную руку на маленькую ручку миссис Диллинтон-Блик и разразился слишком уж заразительным смехом.

— Что за очаровательная вы женщина! — воскликнул он по-ребячьи озорно и обратился к Аллейну: — Ну, скажите, разве она не очаровательна?

Аллейн с удовольствием это подтвердил и предложил им выпить.

— Вы предвосхищаете мои слова, старина! — воскликнул Дейл.

— Мне не надо, — запротестовала миссис Диллинтон-Блик. — Я на инквизиторской диете. — Она опустила глаза вниз на свои пышные формы, а потом подняла их на Аллейна. — Господи, неужели вы не видите, что мне никак нельзя.

— И все-таки вы выпьете, — сказал Аллейн, кивая на бокал, наполненный вездесущим Деннисом.

Миссис Диллинтон-Блик, бросив многозначительный взгляд в сторону Дейла, сказала, что, если она прибавит еще хотя бы одну унцию в весе, ей ни за что не влезть в купальник от Джолиона, после чего оба пустились в разговоры о знаменитых дейловских передачах по коммерческому телевидению. Оказалось, когда Дейл был в Америке и вел там устроенную в его честь получасовую передачу, его приветствовала целая толпа прелестных манекенщиц в купальниках от Джолиона. Его руки красноречиво описали их формы. Он наклонился к миссис Диллинтон-Блик и зашептал ей что-то на ухо. Аллейн обратил внимание на небольшие припухлости у него под глазами и отвисшую складку кожи под выступающей вперед нижней челюстью, которая была незаметна под бородой. «Неужели в честь человека с такой наружностью гремят тысячекратные „ура“?» — терялся Аллейн.

— А вы не забыли про цветы? — спросила миссис Диллинтон-Блик Денниса.

— Как только у меня выдастся свободная минутка, я побегу за ними. — Он заговорщицки улыбнулся Аллейну. — Я их уже отобрал.

Так как разговор Обина Дейла и миссис Диллинтон-Блик принимал все более конфиденциальный характер, Аллейн почувствовал себя свободным. В дальнем углу салона мистер Мэрримен что-то возбужденно доказывал отцу Джордану, который уже начинал проявлять явные признаки беспокойства. Он поймал взгляд Аллейна и вежливо ему кивнул. Миновав супругов Кадди, мистера Макангуса и мисс Эббот, Аллейн направился было в дальний конец салона, где приметил небольшой диван, но отец Джордан нарушил его планы.

— Идите к нам, — пригласил он Аллейна. — Эти кресла куда удобнее, к тому же мы будем рады с вами познакомиться.

— С огромным удовольствием.

Знакомство состоялось. Мистер Мэрримен пристально посмотрел поверх своих очков на Аллейна и сказал:

— Здравствуйте, сэр. — И, помолчав, добавил: — Насколько я понял, вы бежали из нестерпимой ситуации.

— Я? Что-то я не совсем понимаю…

— Вид этого хлыща, распустившего вон там, у стойки, свои сомнительного характера перья, необычайно противен мне и, вне всякого сомнения, непереносим для вас, — сказал он не таким уж и тихим шепотом.

— О, позвольте, позвольте, — запротестовал отец Джордан.

— Ну, вы это слишком, — сказал Аллейн.

— Надеюсь, вам известно, кто он таков?

— Да, да, мы знаем, — заверил его отец Джордан. — Тише, прошу вас.

— А вам не приходилось видеть его еженедельные выставки непристойностей по телевидению? — не унимался мистер Мэрримен.

— Я не из ревностных зрителей.

— Ага! Это только говорит о том, что у вас хороший вкус. Поскольку мне не хватало учебных часов, моим ужасным уделом было каждый божий вечер во вторник сидеть среди юношей средней прослойки и низкого интеллекта и «созерцать» (мерзкое слово!) фиглярства этого типа. Позвольте, сэр, ознакомить вас с тем, что он там вытворяет. В одной своей программе он рекламирует женские купальные костюмы, а в другой подстрекает публику нести ему беды. И, представьте себе, идиотки идут! Представляете? Вот перед вами эта простофиля. Она не в фокусе, поэтому она останется вам неизвестной. Обратившись лицом к несчастной и к вам в одно и то же время, залитый светом, на вершине своего еретического (я умышленно использую это прилагательное, ибо перед нами духовное лицо), я повторяю, еретического превосходства, стоит эта личность, которую вы имеете счастье лицезреть сейчас, только добавьте еще косматую растительность, которая якобы придавала его физиономии какую-то там индивидуальность.

Аллейн смотрел на мистера Мэрримена и думал о том, как много потерял сей господин от того, что по его наружности нельзя сказать, что злоба кипит у него внутри. Ведь своей внешностью он напоминает всего лишь капризного ребенка.

— А теперь, представьте себе, начинается этот ужасный процесс обсуждения, — сердитым шепотом продолжал мистер Мэрримен. — Подопытный кролик сообщает этому субъекту и тысячам телезрителей одновременно интимные подробности из ее (это, повторяю, как правило, бывает женщина) личной жизни. Он предлагает свое разрешение проблем, его благодарят, ему аплодируют. Он прихорашивается и приступает к новой жертве. Ну, и что вы думаете обо всем этом? — вопрошал мистер Мэрримен.

— Тут просто нет слов, — сказал Аллейн.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — взмолился отец Джордан и изобразил комически отчаянную гримасу. — Мистер Мэрримен, вы, помнится, говорили, что убийца, страдающий шизофренией…

— Безусловно, вы слышали о том, как он опозорился во время одной из своих последних передач, — бесцеремонно прервал священника мистер Мэрримен. — «Умбиликус Глобулар леди Агаты», — торжественно процитировал он и разразился неприятным смехом.

— Послушайте, я в отпуске, поэтому мне, честное слово, не хотелось бы взывать к своему авторитету священника. — Прежде чем мистер Мэрримен успел что-нибудь вставить, отец Джордан сказал, слегка повысив голос — Вернемся, как, кажется, говорил какой-то толстячок из сказки, к нашему предпоследнему разговору. Меня весьма заинтересовало то, что вы мне рассказали о преступниках-одиночках. Какую книгу вы мне посоветовали прочитать? Если не ошибаюсь, вы сказали, что ее автор — американский психиатр, не так ли?

— Не помню, — закапризничал мистер Мэрримен.

— Случайно не «Выставка насилия» Фридерика Уэртама? — подсказал Аллейн.

— О, так вы тоже знаток этого дела. — Отец Джордан с явным облегчением повернулся к Аллейну. — И, надо сказать, знаток образованный.

— Нет, я всего-навсего любитель. Кстати, почему всех так интересует насилие? — Он взглянул на отца Джордана. — Что вы думаете по этому поводу, сэр?

Отец Джордан пребывал в нерешительности, его опередил мистер Мэрримен.

— Убежден, что перед людьми стоит выбор: либо читать об убийствах, либо совершать их самим, — сказал он.

— Спасительная раковина?

— Мимикрия. Так называемое антисоциальное побуждение находит себе прибежище в социально допустимом русле. Мы совершаем наши преступления, находясь от них на безопасном расстоянии. Все мы в душе дикари. — Мистер Мэрримен беззаботно сложил на животе руки. Казалось, к нему снова вернулось хорошее настроение.

— Вы согласны с этим? — спросил Аллейн у отца Джордана.

— Мне кажется, мистер Мэрримен имеет в виду так называемый первородный грех. Если это так, я с ним полностью согласен.

Внезапно над маленьким обществом нависло молчание, и реплика Аллейна была похожа на брошенный в лужу камень.

— Возьмем в качестве примера хотя бы этого душегуба, что ли, который, как пишут в газетах, сопровождает убийство розами. Как вы думаете, что за всем этим кроется?

Молчание продолжалось секунд пять.

— Не розами — гиацинтами, — поправила Аллейна мисс Эббот. — Цветами, которые имеют несколько разновидностей. — Она подняла голову от книги и устремила взгляд на миссис Диллинтон-Блик. — Тепличными цветами. Ведь дело было зимой. Правда, в первый раз, по-моему, это были подснежники.

— А во второй — гиацинты, — подхватил мистер Мэрримен.

Обин Дейл кашлянул.

— Ну, теперь я вспомнил! — воскликнул Аллейн. — Конечно же, это были гиацинты.

— Ужасно, ужасно, — со смаком твердила миссис Кадди.

— Кошмарно просто, — кивал головой ее супруг. — Подумать только — гиацинты!

— Бедняжки! — вырвалось у мистера Макангуса.

— По-моему, я что-то слышал об этих цветах по телевизору, — сказал мистер Мэрримен с наигранной наивностью собирающегося напроказничать ребенка. — Что-то очень забавное. Вы помните, что это было такое?

Все старались упорно не смотреть в сторону Обина Дейла, даже отец Джордан не нашелся что сказать.

В эту самую секунду в салон ввалился Деннис с огромной корзиной цветов, которую он взгромоздил на столик в центре.

— Гиацинты! — вырвалось у миссис Кадди. — Ну и совпадение!

4

Цветы — это один из тех даров природы, который либо доставляет нам удовольствие, либо вызывает аллергию. Гиацинты покачивались над своим мшистым ложем и слегка подрагивали, источая неуместную в данной ситуации нежность и хрупкость и наполняя комнату ароматом, вызывающим в памяти роскошные магазины, рестораны, образы красивых женщин.

Деннис отошел на шаг полюбоваться цветами.

— Спасибо, Деннис, — сказала миссис Диллинтон-Блик.

— Не стоит, мадам. Ах, ну разве они не великолепны?

Он зашел за стойку бара. Пассажиры не спускали глаз с цветов, которые постепенно наполнили все помещение сладковатым благоуханием.

— У меня в каюте не хватает места для цветов, — поспешила объяснить миссис Диллинтон-Блик. — Вот я и решила, что мы будем любоваться ими все вместе.

— Какой очаровательный жест, — сказал Аллейн. Мужчины поддержали его глухим бормотанием.

— Они восхитительны! — воскликнула Джемайма. — Огромное вам спасибо.

— У вас очаровательные манеры, бабуся, — едва слышно пробормотал Тим Мейкпис.

— Надеюсь, их аромат никому не покажется чересчур сильным, — сказала миссис Диллинтон-Блик. — Что касается меня, то я просто в нем купаюсь. — Она повернула голову к Обину Дейлу.

— Само собой разумеется. Ведь вы — экзотическая женщина, — промурлыкал он.

Мистер Мэрримен хмыкнул.

— Боюсь, мы испортим вам удовольствие, — громко сказала миссис Кадди. — Мистер Кадди не может находиться в комнате, где стоят цветы с тяжелым запахом. У него на них аллергия.

— Какая жалость! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Тогда пускай их унесут. — Она беспомощно замахала руками.

— Это вовсе ни к чему, — возразила миссис Кадди. — Мы никому не станем мешать. Мы еще раньше решили прогуляться по палубе. Ведь правда, дорогой?

— Так вы, мистер Кадди, страдаете сенной лихорадкой? — спросил Аллейн.

— Это не то чтобы сенная лихорадка, — ответила за мужа миссис Кадди. — Правда, дорогой? Просто у него начинается недомогание.

— Иной раз это доставляет некоторые неудобства.

— В особенности, должно быть, на свадьбах и на похоронах.

— Знаете, в нашу серебряную свадьбу один из джентльменов из ложи мистера Кадди преподнес нам огромный букет самых разных тепличных цветов. Мой муж, разумеется, был вынужден сказать, что очень польщен, но ему все время было не по себе. Когда все разошлись, он сказал: «Прости, мамочка, но либо я, либо этот букет». Мы живем напротив больницы, поэтому он взял и отнес их туда, а после ему пришлось погулять, чтобы проветрить голову. Правда, дорогой?

— Ваша серебряная свадьба, говорите? — Аллейн улыбнулся миссис Кадди. — Не хотите ли вы сказать нам, что живете вместе двадцать пять лет?

— Двадцать пять лет и одиннадцать дней. Правда, дорогой?

— Правда, дорогая.

— Глядите, он меняется в лице! — победоносно воскликнула миссис Кадди, указывая пальцем на мужа. — Пошли, дорогой. Ножками, ножками.

Казалось, мистер Кадди не в состоянии оторвать взгляд от миссис Диллинтон-Блик.

— Я не нахожу запах слишком тяжелым, — возразил он жене. — Он меня не раздражает.

— Ты всегда так говоришь, — спокойно, но с угрозой в голосе сказала миссис Кадди. — Ну-ка, дружок, пойдем подышим свежим воздухом.

Она взяла мужа за руку и потащила к стеклянным дверям. В душное помещение ворвался холодный соленый воздух, шум моря и стук машин. Супруги Кадди вышли. Закрывая за собой дверь, мистер Кадди буквально влип в стекло, не в силах уйти. Жена его с трудом оттащила. Когда они шли по палубе, ветер шевелил их седые волосы.

— Они замерзнут! — воскликнула Джемайма. — Ведь они без пальто.

— Господи, все из-за меня, — сетовала миссис Диллинтон-Блик. Мужчины бормотали ей в ответ какие-то утешения.

Мистер Макангус выглянул в коридор.

— Все в порядке, — доложил он. — Кажется, они пошли к себе в каюту. — Он робко понюхал цветы, улыбнулся своей извиняющейся улыбкой, неуклюже подался в сторону миссис Диллинтон-Блик, потом снова назад. — Думаю, вы всем нам доставили огромное удовольствие, — наконец нашелся он и направился на палубу, на ходу надевая шляпу.

— Бедняга красит волосы, — как ни в чем не бывало отметил мистер Мэрримен.

— Перестаньте же! — воскликнул отец Джордан и посмотрел в сторону Аллейна. — Что за странное наблюдение.

— Вы настоящий проказник. — Миссис Диллинтон-Блик шутливо погрозила мистеру Мэрримену пальчиком. — Ведь правда, он проказник? — обратилась она к Обину Дейлу.

— Честно говоря, я считаю, что если он и красит волосы, то это его личное дело. — Обин Дейл обворожительно улыбнулся мистеру Мэрримену. — Верно?

— Полностью с вами согласен, — ответил тот, гримасничая как обезьяна. — Приношу свои извинения. Я вообще питаю отвращение к публичному обсуждению личных слабостей.

Дейл побелел как мел, но промолчал.

— Давайте лучше поговорим о цветах, — с сияющей улыбкой предложил мистер Мэрримен и обвел взглядом всех присутствующих.

Миссис Диллинтон-Блик тотчас уцепилась за эту тему. Неожиданно ее поддержала мисс Эббот. Обе оказались опытными садовницами. Дейл слушал их с застывшей улыбкой. Аллейн видел, что он заказал себе вторую порцию бренди.

— Наверное, у каждого из нас есть свой любимый цветок, — как бы невзначай заметил Аллейн.

— Еще бы! — весело воскликнула миссис Диллинтон-Блик и села так, чтобы ей был виден Аллейн. — Я, к примеру, больше всего люблю магнолии.

— А вы? — спросил Тим Джемайму.

— К сожалению, всего лишь розы.

— Лилии, — улыбнулся отец Джордан. — Что тоже весьма тривиально.

— На пасху? — отрывисто спросила мисс Эббот.

— Вы угадали.

— А как насчет вас? — спросил Аллейн у Тима.

— Хмель, — весело ответил тот.

Аллейн усмехнулся:

— Это все связано с нашими ассоциациями. Я, например, больше всего люблю сирень, что уносит меня в детство. Но если бы вас тошнило от пива, или моя няня, которую я не выносил, прикалывала бы к своей нанковой груди веточку сирени, или для отца Джордана лилии ассоциировались бы со смертью, каждый из нас ненавидел бы один вид и запах всех этих благородных цветов.

Мистер Мэрримен сочувственно посмотрел на Аллейна.

— Не совсем удачное толкование весьма примитивной теории, но, как мне кажется, возразить нечего.

Аллейн отвесил ему поклон:

— А вы, сэр, имеете какие-либо пристрастия?

— Нет-нет. И вообще должен вам признаться, эта тема меня не трогает.

— Я считаю, это просто божественная тема! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Обожаю узнавать о людях и их пристрастиях. — Она повернулась к Обину Дейлу, на губах которого тотчас же заиграла его обычная улыбочка. — Скажите мне, какие цветы вы любите, и я вам скажу, каких вы любите женщин. Только честно. Итак, ваш любимый цветок? Что, мне самой угадать?

— Агапантас? — громко спросил мистер Мэрримен.

Дейл со стуком поставил свой бокал на стойку и выскочил вон.

— Послушайте, мистер Мэрримен! — Отец Джордан даже вскочил от негодования.

Мистер Мэрримен широко раскрыл глаза и изобразил полную невинность.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы отлично понимаете, в чем дело. Вы очень язвительный человек, и хоть это не мое дело, считаю своим долгом сказать вам об этом.

Казалось, это публичное обвинение не только не смутило мистера Мэрримена, а, напротив, лишь доставило ему огромное удовольствие. Он хлопнул в ладоши, уронил руки на колени и засмеялся злым смехом гнома.

— Если вы последуете моему совету, то сию минуту попросите у мистера Дейла прошения, — сказал отец Джордан.

Мистер Мэрримен встал, поклонился и напыщенно произнес:

— Разрешите откланяться, ибо я должен сейчас же погрузиться в свой послеобеденный сон.

Он направился к двери, задержавшись на полпути рассмотреть жемчужное ожерелье на шее у миссис Диллинтон-Блик.

— Ради бога, скажите мне, что все это значит? — спросила она, когда мистер Мэрримен вышел. — Что произошло? Что с Обином Дейлом? Почему агапантас?

— Разве вы не знаете о круглом пупе леди Агаты и тонком вкусе? — поинтересовался Тим Мейкпис и рассказал о несчастьях Обина Дейла.

— Как ужасно! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик, смеясь до слез. — Как трагически ужасно! Какой же мистер Мэрримен проказник!

— Он ведет себя очень недостойно, — заметила Джемайма. — Вы видели, как болезненно прореагировал на его замечание Обин Дейл? И что это вселилось в нашего мистера Добрячка?

— Школьные учителя на склоне лет часто становятся раздражительными, — заметила мисс Эббот, не отрывая глаз от своей книги. — Это вполне закономерно. — Она так долго не вступала в разговор, что о ней уже забыли. — Верно, святой отец? — обратилась она к священнику.

— Вы, вероятно, правы. Но это его ни в коей степени не оправдывает.

— Наверное, будет лучше, если я выброшу свои прекрасные гиацинты за борт, — захныкала миссис Диллинтон-Блик. — Как вы думаете, а? — обратилась она к отцу Джордану. — Ведь они подействовали не только на бедного мистера Дейла.

— У мистера Кадди от одного их вида закружилась голова, — сказала Джемайма.

— У мистера Кадди в самом деле закружилась голова, но только, мне кажется, не от гиацинтов, — заметила мисс Эббот и в упор посмотрела на миссис Диллинтон-Блик.

— О господи! — воскликнула та и расхохоталась.

— Ладно, пойду посмотрю, что творится на палубе, — сказал отец Джордан с видом человека, не желающего видеть у себя под носом слона.

Миссис Диллинтон-Блик стояла между ним и стеклянными дверями на палубу. Она улыбалась ему своей лучезарной улыбкой. На какое-то мгновение отец Джордан застыл на месте — Аллейн видел его лишь со спины. Миссис Диллинтон-Блик сделала шаг в сторону, и священник вышел.

— Дорогая, я раскусила этого человека! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик, обращаясь к Джемайме. — Он в прошлом повеса.

Со стороны коридора в салон вошел мистер Макангус в шляпе. Он застенчиво улыбался собравшимся.

— Ну как, все на своих местах? — сказал он, повинуясь необходимости хоть что-то сказать.

— Как птички в своих гнездышках, — отозвался Аллейн.

— Ну разве не радостно сознавать, что день ото дня становится все теплее и теплее? — заметил мистер Макангус, ободренный этим ласковым ответом.

— Очень радостно.

Мистер Макангус делал замысловатые па перед корзиной с гиацинтами.

— Какие опьяняющие, — сказал он. — Это мои любимые цветы.

— Да что вы говорите? — воскликнула миссис Диллинтон-Блик. — Тогда, прошу вас, возьмите их себе. Деннис отнесет их в вашу каюту. Мистер Макангус, будет просто прелестно, если вы их возьмете.

Он смотрел на нее в восхищенном недоумении.

— Я? Но почему? Простите, это слишком любезно с вашей стороны. Я не могу поверить, что вы это всерьез.

— Но ведь я говорю абсолютно серьезно. Пожалуйста, возьмите их.

— Я… я просто не нахожу слов благодарности, — мямлил мистер Макангус. — Я… о да, я так польщен. — Он хихикнул и дернул головой. — А вы знаете, мне впервые в жизни дарит цветы дама, причем по собственному желанию. К тому же мои любимые. Спасибо. Огромное вам спасибо.

Аллейн почувствовал, что миссис Диллинтон-Блик тронули его слова. Она искренне улыбнулась ему, а Джемайма весело рассмеялась.

— Я сам их донесу, — заявил мистер Макангус. — Я поставлю их на свой столик, и они будут отражаться в зеркале.

— Счастливчик! — сказал Аллейн.

— Да-да, вы правы. Так мне на самом деле можно их взять?

Миссис Диллинтон-Блик ободряюще кивнула. Мистер Макангус приблизился к столу и схватил своими красными ручищами корзинку с цветами. Аллейн отметил, что он очень тощ и гораздо старше, чем это можно сказать по его странным, орехового цвета волосам.

— Позвольте вам помочь, — вызвался Аллейн.

— Нет-нет, я ведь очень сильный. Жилистый.

Он поднял корзинку и, шатаясь от тяжести, направился на полусогнутых ногах к двери. Дойдя до нее, обернулся: чучело в упавшей на самый нос фетровой шляпе, отделенный от всего мира колышащимся морем гиацинтов.

— Я тоже придумаю вам подарок, — пообещал он миссис Диллинтон-Блик. — После Лac-Пальмаса. Ведь я должен вас отдарить.

Он нетвердой походкой вышел вон.

— Я бы посоветовала ему красить волосы анилиновой краской, — сказала миссис Диллинтон-Блик. — Он такой душка.

— Однако давайте подождем, чем он вас отдарит, — раздался откуда-то из-за обложки книги отнюдь не музыкальный голос мисс Эббот. — После Лас-Пальмаса.

Глава 5

До Лас-Пальмаса

1

Аллейн сидел в лоцманской рубке, задумчиво уставившись на папку с этим новым делом. Капитан Бэннерман расхаживал по мостику, через равные промежутки времени проходя мимо иллюминатора Аллейна. Предсказания мистера Макангуса сбывались — с каждым днем становилось все теплей и теплей. Через двое суток «Мысу Феревелл» предстояла встреча с Лас-Пальмасом. Судно слегка покачивало, пассажиров мучила зевота, некоторые буквально валились с ног от сонливости, что, вероятно, спасало их от морской болезни.

15 января, Хоплейн, Паддингтон, — читал Аллейн. — Берил Коэн. Еврейка. Торговала мелочами в собственной лавке, подрабатывала на панели. Яркая, красивая. Около 26-ти. Рост 5 футов 6 дюймов. Полная. Рыжие (крашеные) волосы. Черная юбка, красная шерстяная кофта, искусственные бусы (зеленое стекло). Обнаружена 16 января в 10 часов утра соседом. Установлено, что смерть наступила между 10 и 11 вечера предыдущего дня. Найдена на полу лицом вверх. Ожерелье разорвано. На лице и груди цветы (подснежники). Причина смерти: удушена с помощью рук, но, судя по всему, сперва в ход было пущено ожерелье. Сосед утверждает, что слышал, как около 10.45 вечера от нее выходил посетитель. Пение. «Ария Маргариты с жемчугом» из «Фауста» Гуно. Пел высокий мужской голос.

Далее следовало детальное описание комнаты пострадавшей, которое Аллейн опустил.

25 января. Переулок от Ледисмит-Крещент, Фулхэм. Маргарет Слеттерс. Стокхаус-стрит, 36а, Фулхэм, Лондон. Цветочница. Порядочного поведения. Спокойная. 37 лет. 5 футов, 8 дюймов. Худощавая. Некрасивая. Темно-каштановые волосы. Нездоровый цвет лица. Коричневое платье, искусственный жемчуг, вставные зубы. Коричневый берет, перчатки и туфли. Возвращалась домой из церкви Святого Барнабаса. Обнаружена в 11.55 вечера Стэнли Уолкером, шофером. Установлено, что смерть наступила между 9 и 12 вечера. Найдена у порога пустого гаража. Лицом вверх. Удушена с помощью рук. На лице и груди цветы (гиацинты).

В последний раз живой ее видели без цветов. Альфред Бейтс, ночной сторож склада по соседству, говорит, что слышал, как примерно в 11.45 высокий мужской голос пел «Жимолость и пчела».

Аллейн вздохнул и поднял голову. Мимо иллюминатора подпрыгивающей походкой прошел капитан Бэннерман. Судно подбрасывало вверх-вниз. Горизонт кривился, поднимался, снова падал.

1 февраля. Проход между складами. Причал компании «Кейп» № 2, Ройял-Альберт-Доке. Корэли Краус. Стип-лейн, 16, Хэмпстед. Продавщица в «Зеленом овале». Найтсбридж, 18. Натурализованная австрийка. Подвижная. Хорошего поведения. 5 футов, 4 и 3/4 дюйма. Светлые волосы. Бледное лицо. Черное платье, перчатки и туфли. Без головного убора. Искусственные украшения из розовых камней (серьги, браслет, ожерелье, брошь). Несла корзину гиацинтов миссис Диллинтон-Блик, пассажирке «Мыса Феревелл». Обнаружена в 11.48 вечера офицером полиции Мартином Мэйром. Тело теплое. Установлено, что смерть наступила между 11.45 и 11.48 вечера. Найдена лицом вверх. Порван чулок. Ожерелье разорвано. Мочки ушей тоже. Удушена с помощью рук. В правой руке обрывок посадочного талона с «Мыса Феревелл». На лице и груди цветы (гиацинты). Матрос (вахтенный у трапа «Мыса Феревелл») слышал пение. Высокий мужской голос. По показаниям вышеназванного матроса, все пассажиры (мужчины), за исключением мистера Макангуса, который прибыл на судно последним, сходили на берег.

Аллейн тряхнул головой, придвинул наполовину исписанный лист и, задумавшись на минуту, принялся дописывать письмо жене.

…Итак, вместо того чтобы пережевывать эти отвратительные, приводящие в ярость скудные сведения, предлагаю их тебе, моя дорогая, вместе с описанием дальнейших событий, которые, как говорит любящий выражаться цветисто Фокс, будут обрастать наподобие снежного кома. Вот они, перед тобой. Ты впервые в жизни будешь иметь удовольствие (да поможет тебе сам Бог) идти прямо по горячим следам. В первую очередь, мне кажется, следует установить: что общего у этих трех несчастных женщин? Ответ напрашивается сам собой: абсолютно ничего, если не принимать во внимание тот факт, что все трое, впрочем как и девяносто процентов женщин, носили искусственные украшения. Что же касается их физических особенностей, национальности или же норм поведения, трудно найти трех других более ярко выраженных антиподов. Однако все три погибли при одних и тех же обстоятельствах: всех трех нашли с разорванными ожерельями и этой ужасной данью из цветов на груди. Постой-ка, я, кажется, обнаружил еще одно сходство, которое не сразу бросается в глаза. Интересно, а ты его заметила?..

Что касается обрывка посадочного талона, зажатого в правой руке мисс Краус, то это единственное обстоятельство, оправдывающее мое приятное морское путешествие. Если же бумажка летела по причалу, а девушка всего-навсего схватила ее в предсмертной агонии, то вот тебе еще один пример того, когда государственные деньги швыряют на ветер. По моей просьбе капитан заставил стюарда (чудаковатый малый по имени Деннис) собрать посадочные талоны, будто бы это входит в обычную процедуру. Вот тебе результат:

Миссис Диллинтон-Блик — талон потеряла.

Мистер и миссис Кадди — один талон на двоих. Вписано две фамилии, но не исключено, что он мог подставить «мистер», когда обнаружили пропажу своего. Места для этого достаточно. Проверить можно будет лишь в конторе.

Мистер Мэрримен — утверждает, что талон был у него в кармане пальто и обвиняет стюарда в том, что тот его вытащил (!)

Отец Джордан — выкинул талон за борт.

Мистер Макангус — не может найти талона, но утверждает, что не мог его потерять. Напрасные поиски.

Доктор Мейкпис — талона не получал.

Обин Дейл — считает, что талон взяла его возлюбленная. Зачем — не знает.

Мисс Эббот — выкинула свой талон в мусорную корзину (не найден).

Мисс Кармайкл — талон у нее.

Итак, как видишь, особых сдвигов нет. Разорванного посадочного талона не обнаружено.

Я уже рассказывал тебе о переполохе, который сопутствовал появлению в салоне гиацинтов миссис Диллинтон-Блик. Поразительная реакция со стороны Дейла и Кадди. Жаль, что отреагировали сразу двое. Причуду Дейла можно объяснить его недавним провалом на телевидении. Обрати внимание на дату серебряной свадьбы супругов Кадди. На верном ли я пути? Между прочим, дорогая Трой, я тебя люблю…

Как ты знаешь, в открытом море отношения между людьми развиваются стремительно. Пассажиры довольно-таки быстро сходятся между собой и частенько между ними завязываются интимные отношения. Как правило, люди теряют привычное чувство ответственности и, подобно их судну, как бы подвешены между двумя мирами, в силу чего легко поддаются увлечениям. Мистер Кадди, например, поддался чарам миссис Диллинтон-Блик, то же самое случилось и с мистером Макангусом, только с той разницей, что чувства последнего выражаются довольно-таки странно. Капитан принадлежит к хорошо известной категории «морской волк среднего возраста». Между прочим, у него высокое кровяное давление. Скорей всего, запьет, когда войдем в тропики. Влюбчив. (Помнишь свою возрастную теорию, касающуюся мужчин?) Тоже подвержен влиянию чар миссис Диллинтон-Блик. Мейкпис увлечен Джемаймой Кармайкл, впрочем, как и весь младший командный состав судна. Она чудесный ребенок. Держится независимо. Д.-Б. весьма лакомый кусочек, что прекрасно сознает. Миссис Кадди — сложное переплетение всевозможных низменных чувств. Мисс Эббот уж слишком непохожа на женщину, которая могла бы стать жертвой даже самого что ни на есть отъявленного секс-монстра. Но, по-моему, не стоит судить поверхностно. Ты знаешь, она бреется.

Далее идут мужчины. Я уже много порассказал тебе о нашем мистере Мэрримене, и ты представляешь, что это за фрукт. Как педагог, он уже вышел в отставку, однако свою педагогическую оригинальность сохранил и она проскальзывает во всем, начиная от «нет» на все случаи жизни и кончая аксиомами собственного изготовления, которые отнюдь не всегда применимы к данной ситуации. Он презирает полицейских, постоянно прячется за свою резкость и, держу пари, до конца путешествия еще учинит настоящий скандал.

Обин Дейл. Что касается его образования, тут все покрыто мраком. Ясно, что не принадлежит к высшим кругам общества. Ведет себя так же, как и перед камерой, и подчас кажется, будто у него два измерения. Строит из себя свойского парня, пьет раза в три больше, чем ему нужно. Что ж, может, он и в самом деле свойский парень. Питает пристрастие к детским проказам и совсем недавно приобрел себе в лице мистера Мэрримена врага на всю жизнь, заставив стюарда подать ему за завтраком яичницу из пластика.

Джордан. Представитель британской католической церкви. В обычном путешествии мог бы составить мне приятную компанию. Из всех мужчин на судне кажется мне наиболее интересным, но всегда ловлю себя на мысли: каково тому же регулировщику Фейту, когда дорогу переходит интеллигентный служитель церкви? Могу поклясться, что и в этом священнике есть что-то от неосторожного пешехода.

Кадди. Методистская школа. Торговец мануфактурой. Не слишком приятен. Любопытен до неприличия. Тщеславен. Весьма злобен. Мог бы заинтересовать психиатра.

Мэйкпис. Фелстед, Нью-Колледж, далее больница Святого Томаса. Он и есть психиатр. Принадлежит к ортодоксальной группе Британской медицинской ассоциации. Тоже из средней прослойки общества. Хочет специализироваться на судебной психиатрии. Производит впечатление умного малого.

Макангус. Шотландская высшая школа. Филателист. Добродушный евнух (конечно не в прямом смысле этого слова). Слишком уж покладист. Но, разумеется, никто не знает, что кроется за его покладистостью. Тоже очень тщеславен. Способен волноваться по пустякам. Как ты уже поняла, красит волосы.

Итак, любимая, теперь ты в курсе дела. В вечер накануне Лас-Пальмаса я, с молчаливого согласия капитана, который потворствует мне лишь потому, что втайне надеется на мое полное фиаско, устраиваю небольшую вечеринку. Ты только что прочитала характеристики всех моих гостей. Моя затея с вечеринкой всего лишь эксперимент, который может обернуться скучнейшей неудачей, но, черт возьми, что еще мне остается делать? Мне были даны указания не прибегать к крайним мерам, не называть своего настоящего имени и не вести расследования в обычном смысле этого слова, а двигаться осторожно, на ощупь, стараясь исподволь выяснить, есть ли среди пассажиров такие, у кого нет алиби для одного из трех роковых чисел. Еще мне приказано предотвратить очередное убийство, не вызывая вражды со стороны Хозяина, который от одного предположения о том, что этот наш субчик находится на его судне, багровеет от недоверия и злобы. Пожалуй что миссис Д.-Б. и мисс Кармайкл наиболее подходящие кандидатки в его жертвы, а там — кто его знает. Быть может, и в миссис Кадди есть изюминка, которую мне не удалось разглядеть. Что же касается мисс Эббот, то тут я, кажется, не ошибусь, если скажу, что ее шансы стать жертвой равны нулю. Однако может случиться так, что когда мы войдем в зону тропиков, у меня тоже появятся шансы стать жертвой (разумеется, не в прямом смысле, так что успокойся), — представь меня, нарушающего покой милой парочки, расположившейся в уединенном уголке на шлюпочной палубе. И все равно женщин придется оберегать. В Лас-Пальмасе меня должны ожидать новые сведения из штаба о результатах расследования, произведенного Фоксом в родных краях. Будем надеяться, что они прольют хоть капельку света. В настоящее же время все пребывает в полнейшем мраке и…

В дверь постучали. В каюту вошел бледный юнга с радиограммой, помощник радиста.

— Шифрованная, мистер Бродерик.

Когда юноша ушел, Аллейн расшифровал послание, прочитал его и, немного поразмышляв, снова принялся за письмо.

Не торопись со своими подозрениями. Получен сигнал от Фокса. Оказывается, некая молодая особа по имени Бижу Броун из магазина скобяных товаров после тридцатидневных мучительных раздумий пришла в Ярд и сообщила, что 5 января неподалеку от Стрэд-он-де-Грин ее чуть было не задушили. Сначала преступник предложил ей букетик рождественских роз и сказал, что у нее на шее паук. Он попытался затянуть на ней нитку с бисером, но та оборвалась, так как была хлопчатобумажной. Дальнейшему помешал прохожий. Преступник скрылся. Ночь была очень темной, и девушка только и сумела сообщить Фоксу, что преступник тоже темный, говорит очень вежливо, носит перчатки и длинную черную бороду.

2

Вопрос о вечеринке Аллейн прежде всего утряс с капитаном Бэннерманом.

— Пусть у вас такое не принято, однако есть надежда, что это сможет нам помочь выяснить кое-что о наших пассажирах.

— Позвольте спросить, каким образом?

— Минутку. Сейчас вам все станет ясно. И, если не возражаете, сэр, мне необходимо ваше сотрудничество.

— Мое? Так-так. И что же вы намерены делать?

— Сейчас объясню.

Капитан Бэннерман слушал Аллейна с унылым и бесстрастным видом. Когда тот закончил, капитан хлопнул ладонями по коленям.

— Безумная идея, — сказал он. — Но если это поможет вам убедиться, что вы ищете не там, где нужно, игра стоит свеч. Одним словом, я согласен.

Заручившись поддержкой столь авторитетного на судне лица, как капитан, Аллейн изложил свои намерения относительно вечеринки старшему стюарду, который выразил недоумение. Обычно, объяснил он, на судне устраиваются традиционные вечеринки с коктейлями, к которым он, Деннис, с удовольствием изобретает всякие лакомства и заводит музыку.

Однако благодаря престижу Аллейна (его все считали весьма важной персоной), а также благодаря его родственным связям с управляющим, препятствия были устранены. Деннис ходил красный от возбуждения, стюарды были очень любезны, а шеф-повар, португалец по национальности, чей умирающий интерес к своему искусству вдруг ожил благодаря впрыскиванию эликсира из огромных чаевых, был полон энтузиазма.

Итак, столы сдвинули вместе, искусно накрыли, тщательно отобрали вина, и вот в назначенный час все девять пассажиров судна, капитан, первый помощник, главный механик, Аллейн и Тим Мейкпис, для начала подкрепив свои силы напитками в салоне, собрались в столовой на поздний обед.

Аллейн сидел на одном конце стола с миссис Кадди по правую руку и мисс Эббот по левую. Капитан восседал на противоположном, между миссис Диллинтон-Блик и Джемаймой, — обстоятельство, сломившее последние остатки его сопротивления столь необычному отходу от заведенного порядка и в то же самое время вооружавшее его против роли, которую ему предстояло сыграть.

Аллейн оказался радушным хозяином. Его профессиональное умение заставить людей разговориться, подкрепленное личным обаянием, которое его жена называла не иначе, как «неприличным», — все это создавало праздничную атмосферу. Ему очень помогала миссис Диллинтон-Блик, неподдельный энтузиазм которой плюс изогнутая линия шеи уже каждое в отдельности стимулировали веселье. Она была так ослепительна, что каждое ее слово сияло, как бриллиант. Сидящий поблизости от нее отец Джордан тоже был на высоте. Обин Дейл, величественный в своем вельветовом смокинге, буквально источал очаровательные манеры и потчевал соседей рассказами о тех беззлобных шутках, которые он успешно сыграл над «ребятами» — так он называл своих коллег-знаменитостей в таинственном телемире. Миссис Диллинтон-Блик встречала каждый его рассказ взрывами смеха.

В петлице у мистера Макангуса красовался гиацинт. Тим Мейкпис от души наслаждался обществом Джемаймы, она же, казалось, сама удивлялась своей оживленности. Мистер Мэрримен тоже расцвел или, по крайней мере, пустил ростки под воздействием безупречно подобранных вин и очень вкусной пищи. Мисс Эббот расслабилась и что-то весело доказывала своим лающим голосом сидевшему напротив мистеру Кадди. Оба офицера быстро освободились от бесполезного груза старательно выработанных приличных манер.

Супруги Кадди оказались большими хитрюгами. Миссис Кадди сидела с видом человека «себе на уме», улыбка мистера Кадди давала все основания предположить, что ему довелось узнать что-то не совсем пристойное. Время от времени они обменивались взглядами.

Однако едва на смену «Монтраше» подали «Пьера Джуэ» в великолепной бутылке, супруги Кадди сбросили свои маски заговорщиков. Миссис Кадди, которая до последней минуты все уверяла Аллейна, что никогда не берет в рот спиртного, кроме капельки портвейна по большим праздникам, была вынуждена сдаться и изменить своему аскетизму, что она сделала весьма непринужденно. Мистер Кадди потихоньку потягивал из бокала и время от времени задавал ехидные вопросы насчет вин, без конца скучно повторяя, что они ему не по карману, что он человек простой и не приучен к шикарной еде. Аллейн никак не мог заставить себя проникнуться симпатией к мистеру Кадди.

Тем не менее благодаря этому господину представилась возможность сделать переход к той теме, которую Аллейн собирался использовать в своих целях. Цветов на столе не было, вместо них стояли вазы с фруктами и лампы под абажурами. Аллейн заметил вскользь, что цветы не поставили из уважения к повышенной чувствительности мистера Кадди к их аромату. Отсюда был всего один шаг к теме цветочного убийцы.

— Должно быть, цветы оказывают на него влияние противоположное тому, какое они оказывают на вас, мистер Кадди, — сделал этот шаг Аллейн. — Патологическое притяжение. Что вы думаете по этому поводу, Мейкпис?

— Возможно, вы правы, — с готовностью поддержал его Тим. — С точки зрения клинической психиатрии здесь возможна подсознательная ассоциация… — Он был молод и выпил изрядное количество хорошего вина для того, чтобы получить наслаждение от езды на своем любимом коньке, но, как оказалось, достаточно скромен для того, чтобы прервать себя после двух-трех фраз: — Но об этом, к сожалению, еще так мало известно, поэтому я могу сболтнуть чепуху.

Однако он свое дело сделал, и теперь разговор сконцентрировался вокруг цветочного убийцы. Были пущены в ход всевозможные теории. Приводились в пример знаменитые процессы. Аргументов было предостаточно. Казалось, собравшихся больше всего на свете волнует загадочная смерть Берил Коэн и Маргарет Слеттерс. Даже мистер Мэрримен и тот воодушевился и начал с того, что разнес в пух и прах полицию, которая, как он выразился, своими расследованиями только все напутала. Он уже собрался было развить и углубить эту тему, когда вдруг капитан, не глядя в сторону миссис Диллинтон-Блик, вытащил откуда-то из-под стола правую руку, поднял бокал с шампанским и предложил тост за здоровье мистера Бродерика. «Речь, речь!» — вдруг ни с того, ни с сего завизжала миссис Кадди, ее поддержали капитан, Обин Дейл, офицеры и собственный супруг. «Во что бы то ни стало речь», — пробормотал отец Джордан. Мистер Мэрримен смотрел на Аллейна взглядом Мефистофеля. Все остальные в знак поддержки застучали по столу ладонями.

Аллейн встал. Возможно, причиной внезапно наступившего молчания был его громадный рост и то, что его лицо, освещенное снизу, напоминало лицо актера елизаветинских времен, подсвеченное огнями рампы. Стюарды отошли в тень. В наступившей тишине отчетливо был слышен пульс машинного отделения. Откуда-то издалека доносилось позвякивание посуды.

— Это так любезно с вашей стороны, — начал Аллейн. — Но я не мастер говорить речи, да и дураком надо быть, чтобы решиться на такое в столь избранной компании: церковь! телевидение! просвещение! Нет-нет, я всего лишь поблагодарю вас за, осмелюсь сказать, чудесный вечер и сяду.

Он собрался было это сделать, как вдруг ко всеобщему удивлению и, судя по выражению его лица, к его собственному, мистер Кадди заревел голосом быка, которому наступил на ухо медведь:

— За-аа…

Звуки, которые он издавал, были настолько лишены даже отдаленного сходства с какой-нибудь мелодией, что в первую минуту никто не мог понять, что с ним случилось. И только когда он добрался до «за веселого хорошего парня», его намерения стали ясны, и миссис Кадди, капитан и офицеры сделали попытку его поддержать. Затем к их хору присоединился отец Джордан, но даже его приятный тенор не мог противостоять монотонному реву мистера Кадди. Дань уважения обернулась конфузом и над обществом нависла мертвая тишина.

Ее поспешил нарушить Аллейн.

— Большое вам спасибо, — сказал он и встретился с взглядом мистера Мэрримена. — Вы только что сказали, что полиция запутала своими расследованиями. Что именно запутала?

— Да все, мой дорогой сэр. Все. Что они сделали? Разумеется, пустили в ход те же самые приемы, которыми пользуются во всех случаях, подходя к этому делу с обычной меркой. Все кончилось тем, что они зашли в тупик. Я еще раньше подозревал, что все эти их методы, без устали превозносимые нашей самодовольной публикой, на самом деле неуклюжи, негибки, лишены даже намека на воображение. Убийца не удостоился оставить на месте преступления закладные билеты, водительские права или свою визитную карточку. Вот они и остались с носом.

— Лично я даже не представляю себе, с чего тут можно начать, — заметил Аллейн.

— Вот именно! — воскликнул мистер Мэрримен, даже привстав от удовольствия. — Ясно, что теперь они обследуют каждый дюйм земли вокруг, в надежде наткнуться на то, что они, насколько я понимаю, называют профессиональной пылью, ибо пребывают в глупой уверенности, что нужный им человек точильщик, каменщик либо мельник. Не обнаружив ничего подобного, начнут приставать к тем невиновным, которых видели поблизости. А пройдет еще несколько недель, и начнут требовать у них алиби. Алиби! — повторил мистер Мэрримен и воздел руки к небу.

— А что бы делали вы на месте полиции? — вдруг спросила миссис Диллинтон-Блик с искреннейшим интересом.

После небольшой паузы мистер Мэрримен высокомерно заявил, что, поскольку он не детектив, этот вопрос не представляет для него ровным счетом никакого интереса.

— А что плохого в алиби? — возразил капитан. — Если у парня есть алиби, он, выходит, вне подозрения, так ведь? Вот и вся штука.

— Алиби — это то же самое, что и статистика, — напыщенно начал мистер Мэрримен. — При глубоком анализе ни то, ни другое ничего не дает.

— О, позвольте, позвольте, — запротестовал отец Джордан. — Если я, к примеру, веду службу перед всей моей общиной в Кенсингтоне, а тем временем в Бермондзи совершается преступление, я просто физически не в состоянии оказаться к нему причастным.

На физиономии мистера Мэрримена проступило явное раздражение. Аллейн поспешил ему на выручку.

— Уверен, что большинство людей даже не помнят в точности, что делали в такой-то вечер и в такое-то время. Я, например, не помню.

— А что, если мы прямо сейчас, ну, просто в продолжение нашего спора, представим наши алиби для одного из этих преступлений, — начал капитан Бэннерман, слишком уж явно избегая смотреть в сторону Аллейна. — Черт побери, я удивлюсь, если нам это удастся.

— Но ведь можно попробовать, — сказал отец Джордан, все это время не спускавший глаз с Аллейна.

— Можно, — подхватил тот. — Можно даже заключить пари. Что вы на это скажете, мистер Мэрримен?

— Обычно я не играю, но коль вам так хочется остаться с носом, рискну небольшой суммой.

— Неужели? И каковы же ваши условия, сэр?

Мистер Мэрримен задумался.

— Ну, ну, живей, — поторапливал его капитан.

— Прекрасно. Ставлю пять шиллингов, что большинство из присутствующих здесь не смогут представить убедительное алиби на любое из нужных чисел.

— Принимаю ваши условия! — воскликнул Обин Дейл.

Аллейн, капитан Бэннерман и Тим Мейкпис тоже заявили, что принимают условия мистера Мэрримена.

— Что касается того, можно ли считать алиби убедительным, предлагаю тем, кто в нашем споре не участвует, поставить этот вопрос на голосование. Идет? — спросил капитан у мистера Мэрримена.

Тот в знак согласия наклонил голову. Аллейн поинтересовался, какое они возьмут число, и слово взял капитан.

— Пусть это будет первое цветочное убийство, — провозгласил он.

Тут заговорили все разом, на фоне общего гула выделялся самодовольный голос мистера Кадди, который никак не мог понять, что за трудности могут возникнуть при выполнении столь простого задания. Между ним и мистером Мэррименом завязался спор, который еще больше разгорелся за кофе и ликером в салоне. Умело раздуваемый Аллейном, этот спор скоро охватил всю компанию. Почувствовав, что урожай созрел и нужно торопиться собирать плоды, пока кто-нибудь, прежде всего капитан или Обин Дейл, не набрались через меру, он спросил, воспользовавшись минутным затишьем:

— Ну, и как насчет нашего пари? Дейл принял вызов мистера Мэрримена. Нам всем нужно представить наше алиби на тот день, когда случилось первое цветочное убийство. Я вот даже не припомню, когда это было. Может, кто-нибудь помнит? Вы, мистер Макангус?

Мистер Макангус тотчас же оттолкнулся от зыбкой почвы своих ассоциаций. По его словам, он был уверен, что прочитал об убийстве в то самое время, когда впервые дал о себе знать его аппендикс, который впоследствии прорвало. Он уверен, что это было в пятницу 16 января. И все же… все же он может ошибиться. Он перешел на шепот, стал что-то считать на пальцах, безнадежно запутавшись в массе вводных слов и междометий.

— Вы знаете, по-моему, это случилось вечером пятнадцатого, — сказал отец Джордан.

— И только пять дней спустя, — послышалось довольное бормотание мистера Макангуса, — меня доставили в больницу Святого Бартоломью, где я несколько дней провалялся между жизнью и смертью.

— Коэн! — воскликнул Обин Дейл. — Ну конечно! Бедняжку звали Берил Коэн.

— Хоп-лейн, Паддингтон, — с усмешкой добавил Тим Мейкпис. — Между десятью и одиннадцатью.

Капитан Бэннерман бросил на Аллейна слишком уж заговорщицкий взгляд.

— Ну, так просим вас. Первое слово — дамам.

Миссис Диллинтон-Блик и Джемайма в один голос заявили, что они даже не надеются вспомнить, чем занимались в какой-то там вечер. Миссис Кадди смущенно и как-то загадочно сказала, что она предпочитает поддержать своего супруга и даже отказалась сделать попытку что-либо вспомнить.

— Вот видите! — торжествовал мистер Мэрримен. — Сразу три неудачи. Ну, а что скажет церковь? — обратился он к отцу Джордану.

Отец Джордан спокойно пояснил, что в ту ночь находился по соседству с местом преступления. Он проводил беседу в клубе для мальчиков в Паддингтоне.

— Потом один мой знакомый отвез меня назад, в общину. Помнится, я впоследствии сам думал о том, что оттуда до Хоп-лейн рукой подать.

— Подумать только! — воскликнула миссис Кадди с ужасным акцентом. — Подумать только, Фред!

— Что, как мне кажется, лишь подтверждает мое алиби, не так ли? — обратился отец Джордан к Аллейну.

— Думаю, что да.

Мистер Мэрримен, чья точка зрения на алиби, казалось, покоилась не на логичности рассуждений, а на придирчивости, возразил, что нужны доказательства, иначе результат будет неубедительным.

— О, свое алиби я смогу очень легко подтвердить, — спокойно ответил отец Джордан. — И убедительно.

— Лучше, чем я свое, — заметил Аллейн. — Мне кажется, в тот вечер я сидел дома, но провалиться мне на месте, если я сумею это доказать.

Капитан Бэннерман заявил во всеуслышание, что в тот вечер был вместе с судном в Ливерпуле, что он может без труда доказать.

— А теперь послушаем остальных, — сказал он, как бы по рассеянности схватив за локоток миссис Диллинтон-Блик. — Интересно, есть среди нас убийцы? — Капитан безудержно расхохотался собственной шутке и уставился на Аллейна, которого и без того мучили мрачные предчувствия. — Как насчет вас, мистер Кадди? Надеюсь, вы в состоянии отчитаться за свои поступки?

Интерес пассажиров поднялся до нужного уровня. «Если только капитан умерит свой тон, — думал Аллейн, — все будет так, как было задумано». К счастью, в эту самую минуту миссис Диллинтон-Блик сказала что-то такое, что немедленно отвлекло внимание капитана. Он погрузился в беседу со своей соседкой, а все остальные обратили взоры на мистера Кадди.

Похоже, тот рдел от удовольствия оказаться центром внимания, однако в то же самое время его не покидало подозрение, что его попутчики могут втайне над ним смеяться. Пятнадцатое января, сказал он, заглядывая в свою записную книжку и бессмысленно скалясь по сторонам, был вторник, а по вторникам проводятся заседания его ложи. Он дал адрес (Тутин), и когда мистер Мэрримен спросил у него, присутствовал ли он на том самом заседании, притворился обиженным и замолчал.

— За двадцать лет мистер Кадди не пропустил ни одного заседания, — вступилась за него супруга. — За это они сделали его старшим бизоном и наградили великолепной грамотой.

Джемайма и Тим Мейкпис переглянулись и поспешили отвести глаза.

Мистер Мэрримен, слушавший рассказ мистера Кадди с явным нетерпением, стал задавать ему вопросы относительно того, когда тот ушел из ложи, но мистер Кадди принял надменный вид и сказал, что ему нездоровится (судя по мертвенно-бледному цвету его лица, это соответствовало действительности). Сопровождаемый миссис Кадди, он удалился в дальний угол салона. Его отступление мистер Мэрримен воспринял как личную победу. Он распрямил плечи и надулся, как индюк.

— Это обсуждение не лишено интереса, — сказал он, обводя присутствующих взглядом. — Итак, до сей поры нам представили два убедительно звучащих алиби со ссылкой на доказательства. — Он отвесил шутливый поклон в сторону капитана и отца Джордана. — Остальные же, в том числе и дамы, потерпели неудачу.

— Да, но позвольте, дальнейшие справки… — начал было Тим.

— Вот именно! — воскликнул мистер Мэрримен. — Продолжим же. Мисс Эббот?

— А что вы скажете о себе? — вдруг подал голос из своего укромного уголка мистер Кадди.

— Да-да-да, — немедленно поддержала его супруга и разразилась целым каскадом раблезианского смеха. — Хо-хо-хо, — изрыгала она, не двигая ни единым мускулом лица. — Что вы скажете о себе, мистер Мэрибенд?

— Успокойся, Этель, — бормотал мистер Кадди.

— Господи помилуй! Да она же набралась, — тихонько сказал Тим на ухо Джемайме.

— Она осушала за обедом бокал за бокалом. Наверное, в первый раз за всю жизнь.

— Да она и впрямь набралась. Вот юмор-то!

— Хо-хо-хо, — не унималась миссис Кадди. — Где был этот Мэррибенд, когда погасили свет?

— Эт!

— Правильно! — поддержал ее Обин Дейл. — Ну-ка, мистер Мэрримен, давайте сюда ваше алиби.

— С превеликим удовольствием, — сказал тот. — У меня нет никакого алиби, поэтому я присоединяюсь к большинству. — Он говорил так, будто диктовал школьникам диктант. — В тот самый вечер я смотрел кинофильм в одном пригородном кинотеатре в «Кози», пишется через «к» — отвратительный вульгаризм! — на Боунти-стрит, Челси. По странному совпадению, этот фильм назывался «Масон». Но я абсолютно не в состоянии доказать, что был там.

— Весьма подозрительно. Все это, сэр, скажу я вам, весьма подозрительно, — заметил Тим.

Мистер Мэрримен удовлетворенно рассмеялся.

— Вспомнил! — вдруг завопил мистер Макангус. — Вторник! Телевизор! Нет-нет, постойте… Какое, вы говорите, это было число?

Аллейн назвал число, он замолчал и насупился как ребенок.

— А что нам скажет мисс Эббот? — спросил капитан. — Может, мисс Эббот представит нам свое алиби? Ну-ка, мисс Эббот, прошу вас. Пятнадцатое января.

Мисс Эббот в задумчивости уставилась в одну точку впереди себя. Воцарилось молчание.

— Я была дома, — наконец выдавила она и дала свой адрес. В ее манерах чувствовалась напряженность.

«Вот тебе на, — подумал Аллейн. — Сейчас кто-нибудь возьмет и переменит тему».

— Этого недостаточно, — игриво заметил Обин Дейл. — Доказательства, мисс Эббот, доказательства!

— Может, вам кто-нибудь звонил или вас кто-то навещал? — поспешила на помощь Джемайма.

— Моя подруга, с которой я живу в одной квартире. Она пришла без двадцати пяти одиннадцать.

— И как вам это удалось вспомнить? — удивилась миссис Диллинтон-Блик, всем своим видом давая понять, что в этом вопросе она обворожительно беспомощна.

— А до этого? — приставал мистер Мэрримен.

На скулах мисс Эббот проступили едва заметные красные пятна.

— Я смотрела телевизор, — сказала она.

— Ради удовольствия? — удивился мистер Мэрримен.

Ко всеобщему удивлению мисс Эббот вздрогнула.

— Это помогало… — она облизнула губы. — Это как-то помогало убить время.

Тим Мейкпис, отец Джордан и Джемайма Кармайкл, чувствуя неловкость мисс Эббот, старались отвлечь от нее внимание мистера Мэрримена. Однако тот определенно принадлежал к разряду людей, которые ни за что не откажутся от начатого разговора, покуда их сторона не восторжествует.

— Убить время! — воскликнул он, возводя глаза к потолку. — Был ли когда-нибудь оглашен столь обличающий приговор этому отвратительному, выхолощенному, взвинчивающему нервы зрелищу! Что же это была за программа?

— Ай-яй, я знаю. Увы, я знаю, — замахал руками Дейл. — От девяти до девяти тридцати каждый вторник. Да, да, я знаю. — Он подался вперед в сторону мистера Мэрримена. — Моя программа, помните? Та самая, которую вы так не любите. «Несите ваши беды». Та самая программа, которая, по-моему, вызывает несколько иную реакцию со стороны моей многотысячной аудитории. Разумеется, она отнюдь не идеальна, но, как бы там ни было, людям она по душе.

— Вот именно! Вот именно! — раздался из дальнего угла голос миссис Кадди. Язык ее не слушался, и она топнула ногой, чтобы донести свою мысль до общества.

— «Несите ваши беды». Ну конечно же! — воскликнула миссис Диллинтон-Блик.

— Мадам, будьте любезны и опишите нам в точности, что это были за «беды», которые переживали эти… м-мм… я просто не в состоянии подобрать правильный термин, характеризующий всех этих женщин. — Мистер Мэрримен не сводил своего строгого взгляда с мисс Эббот. — Разумеется, поклонники этой программы просветят меня на сей счет.

— Объекты, — предложил отец Джордан.

— Жертвы, — сказал Тим.

— Гости, — торжественно изрек Обин Дейл. — Я привык считать их своими гостями.

— Как здорово, как здорово, что вы их так называете, — завопила миссис Кадди.

— Успокойся, Эт.

— Я больше ничего не помню относительно программы, — сказала мисс Эббот и стиснула свои огромные ручищи. — Ничего!

Она поднялась было со своего места, но тут же в изнеможении плюхнулась назад.

— Мистер Мэрримен, довольно вам терзать мисс Эббот, — вступилась Джемайма. — По крайней мере, у вас, как я вижу, есть алиби, — сказала она Дейлу.

— Разумеется, есть! — воскликнул он, допил свое двойное бренди и тоже продел руку под локоток миссис Диллинтон-Блик. — О, между мной и Берил Коэн — все коммерческое телевидение. Что бы там ни говорил мистер Мэрримен, но двадцать миллионов зрителей ошибиться не могут.

— Но ведь программа кончается в половине десятого, — заметил Аллейн. — А что вы делали в течение следующего получаса?

— Снимал свои доспехи, любезный, потом отправился с братвой в веселый маленький кабачок.

Все уже было согласились, что алиби мистера Дейла доказано, как вдруг раздался робкий голосочек мистера Макангуса:

— Знаете… я, конечно, могу ошибиться, но мне почему-то кажется… мне кто-то когда-то говорил, будто эту самую передачу записывают в другое время… я хочу сказать… э-э-э… если речь шла именно об этой передаче…

— Вы что-то сказали? — Мистер Мэрримен разговаривал с ним таким тоном, словно перед ним был поднявший руку ученик. — Ну-ка, объяснитесь толково. Снимают? Записывают?

— Да. Но я, разумеется, мог и…

Мистер Мэрримен уже налетел на Обина Дейла:

— Что вы на это скажете, сэр? Эта передача в самом деле была записана на пленку?

Дейл ждал, когда взоры обратятся на него, как бы приглашая всех разделить с ним наслаждение, которое доставлял ему мистер Мэрримен. Он развел руками, растянул улыбку до самых ушей и легонько постучал пальцем по макушке мистера Макангуса.

— Умный мальчик. А я-то думал, мне все сошло с рук. Я просто не мог не разыграть вас, мистер Мэрримен. Надеюсь, вы меня простите, а?

Мистер Мэрримен даже не удостоил Обина Дейла ответом. Он лишь не мигая, глядел на него. Джемайма тихонько сказала Тиму, что он наверняка едва удерживается от того, чтобы не сказать Дейлу: «Зайдите после занятий ко мне в кабинет».

— Тогда, выходит, это не прямой эфир? — поинтересовался Аллейн.

— На сей раз нет. Хотя обычно эти передачи бывают живыми. В тот день я отбывал в Штаты и мы сняли ее на пленку.

— Вы на самом деле в тот день отбыли в Соединенные Штаты? — домогался мистер Мэрримен.

— Нет, на самом деле не отбыл. Произошла какая-то путаница с делами, поэтому я вылетел туда тремя днями позже. Из-за этой проклятой путаницы я вернулся в Англию лишь за день до отплытия.

— А как насчет вашего алиби? — наступал мистер Мэрримен.

На какое-то мгновение им стало неловко, словно всех осенило своей зловещей тенью подозрение. Они не знали, куда девать глаза. И тут совсем неожиданно на сцене появился мистер Макангус.

— Вспомнил все до мельчайших подробностей, — торжественно оповестил он присутствующих. — Это был вечер накануне первого симптома моей беды. Я смотрел телевизор!

— Программа? — тут же прицепился к нему мистер Мэрримен.

Мистер Макангус робко улыбнулся Обину Дейлу.

— О, я один из ваших рьяных поклонников, мистер Дейл, — сказал он.

Выяснилось, он на самом деле смотрел «Несите ваши беды». Когда его спросили, помнит ли он что-либо из увиденного в тот вечер, он без промедления ответил:

— Очень даже хорошо помню. Помнится, там была дама, которая все спрашивала, стоит ли ей выходить замуж.

Аллейн заметил, как мисс Эббот закрыла глаза, точно почувствовала внезапный приступ головокружения.

— Такие бывают чуть ли не в каждой передаче, — простонал Обин Дейл и изобразил на своей физиономии комическое отчаяние.

— Но этот случай был на самом деле очень сложным, потому что бедняжка была уверена, что, выйдя замуж, сделает очень одинокой свою лучшую подругу, тем более что ее лучшая подруга еще не знает о ее намерении, а узнав, очень расстроится. Наконец-то я вспомнил! — воскликнул мистер Макангус. — Еще бы установить точно, в какой это было вечер: двадцать пятого или… ой, нет, я хочу сказать пятнадцатого…

— Не могу сказать точно, когда это было, но я ее, бедняжку, помню. Судя по всему, я ей помог. Будем надеяться, что это так и случилось.

— Может, теперь, когда вы это рассказали, мисс Эббот вспомнит? — предположил капитан Бэннерман. — Тогда и ваше алиби получит подтверждение.

— Ну, мисс Эббот, вспомните же, — ныл мистер Макангус.

Все взоры устремились на мисс Эббот, но в ту же секунду всем, кроме самого мистера Макангуса, стало ясно, что она чем-то расстроена. У нее дрожали губы, и она прикрыла их рукой, будто силясь что-то вспомнить, но, увы, это была всего лишь жалкая пародия на глубокомыслие. Наконец она затрясла головой и ее глаза наполнились слезами.

— Не вспомните? — мистер Макангус рассеянно и часто моргал. — Ну, мисс Эббот, постарайтесь же. Это была темноволосая, довольно-таки полная леди. У меня, по крайней мере, создалось такое впечатление. Ведь нам не показывают их лица, даже их затылки и те не в фокусе. Правда, мистер Дейл? Она все твердила — я думаю, они как-то и их голоса изменяют, — что ее подруга будет ужасно расстроена, потому что у той кроме нее почти никого нет. А вы, мистер Дейл, были просто великолепны. Так тактичны. Если вы видели эту передачу, уверен, вы все вспомните. Мистер Дейл дал той леди много полезных и практичных советов. Не припомню точно, что это были за советы…

Мисс Эббот вдруг резко повернулась в его сторону и изо всей мочи закричала:

— Замолчите! Ради бога замолчите! Полезные советы! Да разве какие бы то ни было советы могут сгодиться в нашей адской жизни? — Она обвела всех взглядом, полным глубокого отчаяния. — Для многих из нас нет никакого выхода. Нет! Мы — рабы собственных душ. Ни выхода, ни утешения.

— Чепуха! — едко заметил мистер Мэрримен. — Всегда можно найти и выход, и утешение. Все зависит от того, есть ли у вас мужество и решимость.

Мисс Эббот хрипло всхлипнула:

— Прошу прощения, мне нездоровится. Я выпила слишком много шампанского. — Она отвернулась.

— Боюсь, мистер Макангус, вы нас не совсем убедили, — поспешил сменить тему отец Джордан.

— Итак, последнее алиби тоже летит за борт, — сказал капитан. — Выиграл мистер Мэрримен.

Он торжественно вручил ему пять шиллингов. То же самое сделали Аллейн, Тим Мейкпис и Обин Дейл.

Все заговорили разом и все, исключая супругов Кадди, избегали смотреть в сторону мисс Эббот. Джемайма подошла к ней и закрыла собой от остальных. К ней присоединилась миссис Диллинтон-Блик, вокруг которой тотчас же собралось небольшое общество. Таким образом между мисс Эббот и остальным миром образовался барьер, за которым она трубила в свой носовой платок.

Наконец, взяв себя в руки, она встала, поблагодарила Аллейна за вечер и покинула салон.

Тут из своего убежища выползли супруги Кадди, сгорая от нетерпения посплетничать о мисс Эббот, на что они сперва лишь намекали, а после заговорили в открытую. Их никто не поддержал. Мистер Макангус был в явном недоумении, Тим разговорился с Джемаймой, а капитан Бэннерман и Обин Дейл развлекали миссис Диллинтон-Блик. Мистер Мэрримен взглянул поверх своих очков на супругов Кадди, взъерошил волосы, сказал какую-то колкость на классической латыни и вышел вон.

Аллейн невольно почувствовал симпатию ко всем этим людям, среди которых он искал убийцу. Он уважал их за то, что они отказались сплетничать с супругами Кадди о несчастье, постигшем мисс Эббот, и вообще вели себя очень сострадательно, когда с той случилась истерика. Он видел, как Джемайма и миссис Диллинтон-Блик, посовещавшись о чем-то, выскользнули из комнаты, и он знал, что они пошли выяснить, не нуждается ли мисс Эббот в их помощи. Аллейн был очень тронут.

К нему подошел отец Джордан.

— Если не возражаете, давайте пройдем вон туда, — сказал он и увлек Аллейна в дальний конец салона.

— Все обернулось так неудачно, — заметил он.

— Мне очень жаль, что так получилось.

— Но кто бы мог подумать? Она так несчастна. Просто излучает несчастье.

— Виной всему эта проклятая дейловская программа духовного стриптиза, — сказал Аллейн. — Мне кажется, в ней было что-то такое, что на нее подействовало.

— Несомненно. — Отец Джордан улыбнулся. — Вы замечательно выразились: духовный стриптиз. Возможно, вы решите, что во мне говорит священник, но я глубоко убежден в том, что исповедовать должны исключительно профессионалы.

— Дейл, полагаю, таковым себя и считает.

— То, что он делает, вульгарно, опасно и прямо-таки отвратительно. — Отец Джордан говорил без злобы, но очень убежденно. — Правда, сам он, Судя по всему, неплохой парень.

— Но вы ведь еще что-то хотели мне сказать, не так ли? — спросил Аллейн у священника.

— Да, но не знаю, стоит ли. Вы ведь, вполне возможно, засмеете меня, если я вам скажу, что благодаря моей профессии, хотя, быть может, это не дано мне от природы, я очень чувствителен к… духовной атмосфере. Одним словом, когда я чувствую какой-то непорядок, что называется, чувствую душой, я, как правило, оказываюсь прав.

— Вы чувствуете его сейчас?

— И очень сильно. Мне кажется, в воздухе витает предчувствие беды. Но я не могу понять, от кого оно исходит.

— Может, от мисс Эббот?

— Не знаю, право, не знаю…

— И все равно это снова не то, что вы хотели мне сказать.

— Вы сами очень восприимчивы. — Отец Джордан в упор посмотрел на Аллейна. — Вы не задержитесь на минутку после того, как все разойдутся?

— Разумеется, задержусь.

— Вы ведь Родерик Аллейн, не правда ли? — одними губами сказал отец Джордан.

3

В опустевшем салоне пахло окурками и недопитым вином. Аллейн распахнул дверь на палубу. По небу неслись звезды, прямо перед ними раскачивалась мачта, по бокам глухо шумело и шипело ночное море.

— Простите, что заставил вас ждать, — сказал отец Джордан, подходя к Аллейну откуда-то сзади.

Аллейн закрыл дверь, и они сели.

— Позвольте сразу же заверить вас в том, что я уважаю вашу… э-э-э… анонимность. Нет, кажется, не то слово. Лучше инкогнито, правда?

— Меня не слишком волнует выбор слов, — сухо заметил Аллейн.

— Не беспокойтесь по поводу того, что я вас узнал. Это всего лишь страннейшее из совпадений. Можно сказать, что этому способствовала ваша жена.

— Моя жена?

— Я с ней не знаком, но восхищаюсь ее картинами. Недавно я был на ее выставке, и там меня буквально поразил один маленький портрет. Он был выставлен без подписи, однако мой собрат-священник, капеллан церкви Уинтон Сан Джайлс, который знаком с вами обоими, сказал мне, что это портрет ее мужа и что он и есть тот самый прославленный инспектор Аллейн. У меня очень хорошая память на лица, а сходство просто потрясающее. Я был уверен, что не ошибся.

— Трой будет очень польщена, — усмехнулся Аллейн.

— К тому же это пари с мистером Мэррименом… Скажите, оно ведь было подстроено специально, не так ли?

— Я, кажется, свалял дурака.

— Нет-нет, не вы. Вы были безупречны. Это капитан.

— Его так называемая непосредственность, похоже, была несколько неуклюжа.

— Вот именно. Аллейн, с какой целью вы подняли тему этого цветочного убийцы?

— Шутки ради. С какой же еще?

— Итак, вы не хотите сказать мне правду.

— У меня, по крайней мере, есть ваше алиби на пятнадцатое января.

— Но вы мне все равно не доверяете.

— Не в том дело. Ведь я, как вы сами сказали, полицейский.

— Я умоляю вас мне поверить. Вы об этом не пожалеете. Тем более что мое алиби очень легко проверить. В другой раз, когда то бедное дитя шло в церковь… когда же это было? Ага, двадцать пятого. Двадцать пятого я был на конференции в Париже. Вы можете немедленно получить сему подтверждение. Не сомневаюсь, что вы поддерживаете связь с вашими коллегами.

— Да, это несложно сделать.

— Тогда сделайте, умоляю вас. Если вы здесь в связи с этими безумными убийствами, о чем я отчасти догадываюсь, вам потребуется помощь.

— Помощь требуется всегда.

— Этих женщин нельзя оставлять одних. — Отец Джордан встал и выглянул через стеклянные двери на палубу. — Взгляните.

По палубе прогуливалась миссис Диллинтон-Блик. Проходя мимо освещенных люков машинного отделения, она остановилась. Ее серьги и ожерелье поблескивали в полумраке, повязанный вокруг головы темно-красный шарф слегка колыхался на ветру. Вдруг откуда-то из темноты появился мужчина и направился прямо к ней. Он взял ее за руку и оба растворились во мраке. Это был Обин Дейл.

— Вот видите, — сказал отец Джордан. — Если я не ошибаюсь, как раз этого мы и не должны допускать.

— Сегодня седьмое февраля. Преступления совершаются с интервалом в десять дней.

— Но ведь их было всего два.

— Была попытка совершить преступление пятого января. Об этом не сообщалось в газетах.

— Да что вы говорите! Пятое, пятнадцатое и двадцать пятое. Но в таком случае выходит, что десять дней уже прошло. Если вы на истинном пути, хотя вполне может оказаться, что этот интервал лишь обычное совпадение, опасность велика.

— Наоборот. Если в этой теории декад что-то есть, миссис Диллинтон-Блик в настоящий момент вне опасности.

— Однако ж… — Отец Джордан испытующе посмотрел на Аллейна. — Уж не хотите ли вы сказать, что было совершено еще одно преступление из той же серии? После того, как мы отплыли? Но почему тогда…

— Примерно за полчаса до вашего отплытия и примерно в двухстах ярдах от судна. Поздно вечером четвертого. Убийца был поразительно точен.

— Господи помилуй! — вырвалось у отца Джордана.

— В настоящее время никто из пассажиров, за исключением одного, ничего не знает об этом убийстве. И не узнает до тех пор, пока кто-нибудь из родственников либо знакомых не удосужится послать в Лас-Пальмас телеграмму.

— Четырнадцатое, — бормотал отец Джордан. — Так вы полагаете, что до четырнадцатого нам ничто не угрожает?

— Надеюсь. Давайте пройдемся перед сном? — Аллейн распахнул двери. Отец Джордан встал.

— Конечно, вы вполне можете принять меня за человека, сующего нос не в свои дела, — начал священник. — Но это не совсем так. Дело в том, что я чувствую дьявола на нюх и считаю своим долгом по мере возможности предотвратить грехопадение. Я, если так можно выразиться, духовный полицейский. Возможно, с вашей точки зрения, я несу чепуху…

— Я привык уважать чужие точки зрения, — сказал Аллейн. Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга. — К тому же, сэр, я склонен вам доверять.

— Это, по крайней мере, шаг вперед. Оставим все так, покуда вы не проверите мое алиби?

— Если вас это устраивает.

— Иного выбора у меня нет, — задумчиво сказал священник. — К тому же сейчас этот самый интервал. Вы сказали до четырнадцатого февраля?

— Если только моя теория верна.

— Думаю, нам бы очень пригодился психиатр.

— Доктор Мейкпис, например. Я намерен с ним проконсультироваться.

— Но… ведь у него нет алиби. Он сам это сказал.

— Говорят, виновный никогда не скажет вам, что у него нет алиби. У виновного оно всегда есть. Какое угодно. Выйдем?

Они вышли на палубу. Дул легкий бриз, но было совсем не холодно. Корабль уверенно разрезал надвое густой мрак ночи. Он жил своей жизнью, пульс которой не смолкал ни на минуту. Хотя скорей это была не жизнь, а состояние величественного покоя. Когда они шли вдоль правого борта нижней палубы, прозвучало восемь склянок, четыре по две.

— Полночь, — сказал Аллейн.

Мимо неслышной поступью прошли матросы. В дальнем конце палубы появились миссис Диллинтон-Блик и Обин Дейл, державшие путь в свои каюты. Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.

— Сегодня днем мы прибываем в Лас-Пальмас, — сказал отец Джордан, взглянув на свои часы.

Глава 6

Сломанная кукла

1

Лас-Пальмас знаменит своими куклами, которые не только говорят, но даже ходят. Они смотрят на вас почти из каждой витрины, восседают целыми рядами на базарах возле пристани. Куклу можно приобрести за любую цену, в зависимости от ее размера и одеяния. На иных платья цинично облегают фигуру, другие наряжены в широкие замысловатые одежды. У одних едва прикрытые шляпками лысые черепа, у других высокие испанские парики из живых волос и мантильи из настоящих кружев. Самые дорогие украшены ожерельями, браслетами и даже кольцами, а под их обшитыми тесьмой разноцветными платьями вздымается целое море нижних юбок. Одни могут быть размером с большого младенца, другие — с изящную женскую ладошку.

Две вещи характерны для всех без исключения кукол: стоит вам взять ее за руку, и она начнет дергать ногами, словно идет, а при ходьбе будет вертеть головой и вскрикивать «ма-ма». Все куклы кричат абсолютно одинаковыми голосами, очень напоминающими крик младенца. Почти каждый, кому доведется побывать в Лас-Пальмасе, увидев куклу, непременно подумает о какой-нибудь маленькой девочке, а то и о взрослой женщине, решив совершенно справедливо, что кукла доставит ей удовольствие.

Компания предоставила в распоряжение капитана открытую машину, в которую он пригласил миссис Диллинтон-Блик, разряженную как турецкая дива. Они колесили по Лас-Пальмасу, останавливаясь возле магазинов, между владельцами которых и водителем существовало взаимопонимание, основанное на взаимной выгоде. Миссис Диллинтон-Блик купила усеянную металлическими украшениями черную кружевную мантилью, гребень, чтоб ее поддерживать, всевозможные португальские украшения и веер. Капитан Бэннерман купил ей целую груду искусственных магнолий (живые им не попались). Он ужасно гордился своей пассажиркой, ибо все без исключения жители Лас-Пальмаса ею открыто восхищались. Они подъехали к магазину, в витрине которого красовалось роскошное испанское платье до пола из черного кружева, подол которого был подвернут, выставляя напоказ ярко-красную пену нижних юбок. Водитель несколько раз по очереди перецеловал все свои пальцы и как бы невзначай заметил, что если миссис Диллинтон-Блик его наденет, она станет похожа на королеву небес. Миссис Диллинтон-Блик, склонив набок голову, рассматривала платье.

— Вы знаете, сделав скидку на то, что всем людям латинской расы свойственны некоторые преувеличения, я тем не менее склонна ему поверить, — сказала она.

Тут к ним присоединились Тим Мейкпис и Джемайма, случайно проходившие мимо.

— Примерьте его! — воскликнула Джемайма. — Ну хотя бы для смеха примерьте.

— Вы полагаете? Тогда пошли со мной. Вы будете моей Трезвой головкой.

Капитан сказал, что заедет в контору агентства, где у него кое-какие дела и минут через двадцать вернется сюда. Тим, горевший желанием преподнести Джемайме букет ее любимых роз, тоже сказал, что ненадолго отлучится. Дамы, хихикая, вошли в магазин.

Душный день постепенно сменялся сумерками. Незаметно подкралась ночь, ласково шуршащая пальмовыми листьями. В девять капитан Бэннерман и миссис Диллинтон-Блик условились встретиться с Обином Дейлом в одном из самых фешенебельных ресторанов Лас-Пальмаса.

Миссис Диллинтон-Блик уже побывала на судне, где облачилась в это роскошное испанское платье, которое, разумеется, купила. Джемайма с удовольствием ей помогала.

— Ну, что я вам говорила? — возбужденно восклицала девушка. — Да вам следует восседать в ложе и смотреть пьесу Лопе де Вега, а вокруг вас должны увиваться разряженные в пух и прах кабальеро. Вы бы произвели среди них настоящий фурор.

Миссис Диллинтон-Блик, разумеется, сроду не слыхавшая о Лопе де Вега, тем не менее загадочно улыбнулась, широко раскрыла глаза и раза два повернулась перед зеркалом.

— Неплохо. На самом деле неплохо. — Она приколола к декольте искусственную магнолию и одарила Джемайму великолепной улыбкой женщины, сознающей свой успех.

— И все-таки было бы куда интересней, если бы меня пригласил В. Б., — вздохнула она.

— В. Б.?

— Великолепный Брут, дорогая. Восхитительный Бродерик, если хотите знать. Я бросала уж больно явные намеки, но он никак на них не отреагировал.

— Не расстраивайтесь. Вы будете иметь потрясающий успех. Это я вам обещаю.

Джемайма ушла заняться своим туалетом. Прикалывая к платью одну из алых роз, подаренных Тимом Мейкписом, она вдруг подумала о том, что по крайней мере в течение последних шести часов ни разу не вспомнила о своих бедах. Наверное, потому, что не часто доводится быть приглашенной приятным молодым человеком в ресторан в каком-то сказочном городе.

Все было великолепно: чарующий вечер сном будней морского путешествия, улицы, по которым они ехали, еда, которую им подавали, музыка, под которую они танцевали, цветы, романтическое освещение, экзотически разряженная публика — все это, как сказала Джемайма Тиму, «из нездешнего мира». Они сидели за столиком на краю танцевальной площадки, болтали о том о сем и не переставали восхищаться внезапным открытием, что нравятся друг другу.

В девять тридцать в зал вошла миссис Диллинтон-Блик, сопровождаемая капитаном и Обином Дейлом. Она и в самом деле, произвела сенсацию. К ней обратились все без исключения взоры. Старший официант поклонился ей прямо-таки с религиозной торжественностью. Миссис Диллинтон-Блик купалась в роскоши и восхищении, словно в дорогих духах, и явно переживала свой звездный час.

— Я просто восхищена ею, — призналась Джемайма. — А вы?

— Похоже, мне еще не приходилось встречать столь потрясающий образец женственности, — сказал Тим. — Минимум запретов, максимум удовольствий. Но только при условии, если это в вашем вкусе. Но она не в моем вкусе.

— А мне она нравится — вся полна земных желаний.

— Да ведь она состоит исключительно из них одних. Привет! Смотрите-ка, кто здесь.

В зал вошли Аллейн и отец Джордан. Их провели к столику неподалеку от Тима и Джемаймы.

— Избранные посетители! — весело сказала Джемайма и помахала им рукой.

— У них такой величественный вид, не правда ли? Должен сказать, Бродерик мне нравится. Симпатичный малый, верно?

— Да, мне он тоже нравится. А что вы думаете об отце Джордане?

— Ничего определенного. У него очень интересное лицо, я бы сказал, не типичное для человека духовного сана.

— А разве бывают типичные церковные лица? Или же вы имеете в виду тех забавных кюре из клуба любителей театра?

— Вовсе нет. Вы обратите внимание на очертание его рта, на его глаза. Ведь он дал обет безбрачия. Держу пари, ему нелегко дался этот шаг.

— Допустим, вы очень нуждаетесь в совете и вам нужно выбрать в советчики одного из этих двух людей. Кого бы вы предпочли? — поинтересовалась Джемайма.

— О, разумеется, Бродерика. А вам случайно не нужен совет?

— Нет.

— Если понадобится, буду рад, если вы обратитесь ко мне.

— Спасибо. Запомню.

— Отлично. Давайте потанцуем.

— Очаровательная молодая пара, — заметил отец Джордан, когда молодые люди оказались рядом с их столиком. — Надеюсь, вы были правы. Я имел в виду его алиби.

Оркестр грянул фортиссимо и смолк. Танцплощадка опустела, откуда-то из темноты луч прожектора выхватил пару, танцующую танго, неистовую, бьющуюся в танце, точно две раненые птицы. Танцоры выгибали грудь, важно вышагивали друг перед другом, стучали кастаньетами, гримасничали.

Окончив танец, они направились куда-то за кулисы, преследуемые лучом прожектора.

— Только не это! — вдруг воскликнул отец Джордан.

Это была громадных размеров кукла. Ее несла танцовщица, поэтому стало ясно, что кукла предназначается для продажи. Блистая своей белозубой улыбкой, танцовщица гордо показывала куклу публике, а ее партнер тем временем понуро стоял рядом. «Дамы и господа, — гремел усиленный репродукторами голос, — имею честь представить вам Эсмеральду». Так, очевидно, звали куклу.

— Подумать только! — воскликнул Аллейн. — Она одета в точности как миссис Диллинтон-Блик.

Он не ошибся. Кукла была наряжена в точно такое же, отделанное оборками, кружевное платье и мантилью. Даже бусы, серьги и кружевные перчатки были точно такими же. В руках кукла держала ручку раскрытого веера. Это была кукла-женщина с вызывающе красивым лицом и ослепительно белозубой, как у танцовщицы, улыбкой. Определенно, она стоила безумно дорого. Аллейн не без удовольствия следил, как кукла приближалась к столику, за которым восседали миссис Диллинтон-Блик, капитан и Обин Дейл.

Разумеется, и танцовщики, и официанты заметили сходство. Они улыбались, цокали языками, а кукла все шла, забавно переваливаясь с ноги на ногу, неумолимо приближаясь к столику миссис Диллинтон-Блик.

— Бедный старик Бэннерман, — посочувствовал Аллейн. — Он явно пойдет на дно, если на выручку не подоспеет Дейл.

Однако Обин Дейл развел руками, как обычно делал перед камерой и, изобразив на физиономии открытую улыбку, по всей вероятности, сказал, что вовсе ни к чему обращать на него так много внимания. Багрово-красный капитан уставился в одну точку впереди себя и во что бы то ни стало пытался выглядеть равнодушным.

Миссис Диллинтон-Блик мотала головой, улыбалась лучезарной улыбкой, снова мотала головой. Танцовщица поклонилась и двинулась к соседнему столику. «Мама, — визжала кукла, — мама».

— Леди и джентльмены, — на этот раз громкоговоритель загремел по-английски. — Имеем честь представить вам мисс Эсмеральду, королеву Лас-Пальмаса.

В дальнем конце зала взметнулась салфетка. Танцовщица подхватила куклу на руки и поспешила туда, сопровождаемая кавалером. Снова на них был нацелен прожектор. Все посетители повернули головы в ту сторону. Кое-кто даже повскакивал с мест. Но человека, сидящего за дальним столиком, нельзя было рассмотреть. Немного погодя танцовщица вернулась, неся высоко над головой куклу.

— Она ее не продала, — сказал отец Джордан.

— Напротив, продала, — возразил Аллейн. — Смотрите.

Куклу с триумфом доставили к капитанскому столику и с поклоном вручили миссис Диллинтон-Блик.

— Ну и ну! — воскликнул Тим.

— Вот это триумф! — с восхищением заметила Джемайма.

— И как вы думаете, кто этот бедняга?

— Отсюда не видно. Должно быть, какой-нибудь прекрасный гранд с ослепительной улыбкой и алым шарфом. Какой успех!

Танцовщица указывала пальцем в сторону покупателя. Миссис Диллинтон-Блик заливалась журчащим смехом. Она держала в руках куклу и оглядывалась назад. Луч прожектора метнулся в дальний угол. Там кто-то встал.

— О, вы только взгляните! — воскликнула Джемайма.

— Разрази меня гром! — поклялся Тим.

— Подумать только, да ведь это же мистер Макангус, — удивлялся отец Джордан.

— Это его ответный жест, — догадался Аллейн.

2

«Мыс Феревелл» отплывал из Лас-Пальмаса в два часа ночи, поэтому к половине второго пассажиры должны были быть на борту судна. Аллейн и отец Джордан вернулись в полночь. Аллейн тотчас же направился в свою каюту просмотреть почту. Он получил детальный отчет из Ярда о нападении на мисс Бижу Броун, совершенном пятого января, и письмо от шефа, в котором говорилось, что за время отсутствия Аллейна не случилось ничего такого, что могло бы изменить его планы. Аллейн звонил в Ярд из полицейского управления в Лас-Пальмасе и говорил с инспектором Фоксом относительно своей радиограммы, касающейся алиби пассажиров. По словам Фокса, отец Джордан был чист как стеклышко. В кинотеатре мистера Мэрримена в тот вечер на самом деле демонстрировали «Масона», но только в первой половине сеанса. Имя возлюбленной Обина Дейла Ярдом пока не установлено, но Фокс надеется разузнать его в самом ближайшем будущем и попытаться вывести ее на разговор о вечере пятнадцатого. Остальные факты, приведенные Дейлом, получили подтверждение. Фокс связался с масонской ложей мистера Кадди под предлогом, что полиция занимается расследованием обстоятельств пропажи ценных часов мистера Кадди. Из того, что им нарассказывал Фокс, там решили, что часы у мистера Кадди украли пятнадцатого вечером возле здания ложи. В журнале, в котором отмечается посещаемость, подпись мистера Кадди значилась, однако секретарь вспомнил, что в тот вечер он ушел очень рано, сославшись на нездоровье. Помимо того, что аппендицит мистеру Макангусу удалили через четыре дня после того вечера, о котором шла речь, продолжал Фокс бесстрастным голосом, нет никакой возможности проверить его бессвязные воспоминания. Однако Ярд будет продолжать ковыряться вокруг да около — авось что-нибудь да прояснится. Что касается доктора Мейкписа, в больнице засвидетельствовали, что в тот вечер он дежурил до полуночи.

Пятнадцатого вечером капитан Бэннерман на самом деле стоял в Ливерпуле. Обычная проверка безоговорочно восстановила честь всего командного состава судна. Было установлено, что ни одному матросу посадочных талонов не выдавали.

Второй обрывок посадочного талона все еще не был обнаружен.

Несколько авторитетных психиатров, посовещавшись между собой, пришли к выводу, что, вероятней всего, десятидневный интервал сохранится, поэтому четырнадцатое февраля нужно считать критическим числом. Один из них добавил, что побуждение объекта к убийству под действием какого-нибудь внешнего события может созреть раньше, и это означает, монотонно бубнил инспектор Фокс, что он может наделать беды до четырнадцатого. В том случае, разумеется, если появится лицо, которое затронет его воображение и тем самым его надует.

В конце разговора Фокс спросил насчет погоды. Когда Аллейн сказал, что стоит субтропическая жара, заметил, что некоторым очень даже везет. На это Аллейн парировал, что если Фокс считает везением продолжительное путешествие в обществе убийцы-маньяка, личность которого не установлена и который с каждой минутой созревает для свершения своего гнусного дела, а также по крайней мере двух женщин, вполне подходящих в будущие жертвы, он готов поменяться с ним местами. На этом они и расстались.

Еще Аллейн получил телеграмму от жены.

Жалуюсь на одиночество надо ли что куда послать люблю милый Трой

Он отложил в сторону бумаги и спустился на палубу. Было двадцать минут первого, но никто из пассажиров не спал. В салоне супруги Кадди рассказывали Деннису, с которым были на короткой ноге, о своих приключениях на суше. Мистер Мэрримен, надвинув на самый нос шляпу и сложив на животе руки, возлежал в кресле на палубе. Мистер Макангус и отец Джордан, облокотившись о гакаборт, смотрели вниз на причал. Кормовой люк был открыт и над ним еще сновала лебедка. Стояла душная тропическая ночь.

Аллейн пересек палубу и заглянул внутрь гигантской утробы люка, на дне которой копошились грузчики, освещенные, как актеры на сцене. Скрип лебедки, отдельные голоса и ритмичный пульс машинного отделения — все это было вполне подходящим аккомпанементом для священнодействия лебедки. Он стоял и слушал музыку этих звуков, как вдруг до него донеслась другая, куда более странная в данной ситуации. Неподалеку кто-то пел на латинском языке простой, странный по размеру псалом:

Аллейн направился на другую сторону кормы. На маленькой веранде сидела мисс Эббот, едва различимая в откуда-то падающем свете и пела. Увидев его, она тотчас замолчала и прикрыла ладонями что-то похожее на рукопись. Возможно, очень длинное письмо.

— Вы так хорошо пели, — сказал Аллейн. — Почему вы замолчали? Это было как-то необычайно… Безмятежно, что ли.

— Безмятежно и благочестиво, — сказала она. — Эта музыка предназначена для отпугивания дьявола.

— Что вы пели?

Мисс Эббот встала и заняла оборонительную позицию. Просто не верилось, что говорит она таким резким, таким немузыкальным голосом.

— Ватиканское церковное песнопение.

— Какой же я дурак, что помешал вам. Это… седьмой век?

— Шестьсот пятьдесят пятый год. Отпечатано с рукописи Либер Градуалис, тысяча восемьсот восемьдесят третий год, — отрывисто пролаяла она и повернулась, чтобы уйти.

— Не уходите. Лучше уйду я.

— Так или иначе мне пора.

Она прошла совсем рядом от Аллейна. Он заметил, что ее зрачки расширены от возбуждения. Она держала путь к освещенному месту, где собрались все пассажиры, села в кресло чуть поодаль и углубилась в чтение своего письма.

Аллейн присоединился ко всем остальным.

— Какой очаровательный жест! — воскликнул он, подойдя к мистеру Макангусу.

— Да, это была такая удача, — хихикнул тот. — Такое удивительное совпадение. И, как вы знаете, сходство прямо-таки абсолютное. Я понял, это именно то, что мне нужно. — Он помолчал, потом задумчиво продолжал: — Меня пригласили за их столик, но я, разумеется, решил, что лучше будет отказаться. Она была так восхищена. Я хочу сказать, куклой. Кукла просто привела ее в восторг.

— Я в этом ничуть не сомневался.

— Да, да, — мистер Макангус постепенно перешел на бормотание. Забыв про Аллейна, он блаженно смотрел в одну точку перед собой.

В двадцать минут второго к причалу подъехало такси. Из него вышли Джемайма Кармайкл и Тим Мейкпис. Они о чем-то оживленно разговаривали, пребывая в полном согласии с окружающим их миром и друг с другом. Когда они поднимались по трапу, Аллейн обратил внимание, что лица обоих сияют от счастья.

— Ну чем Лас-Пальмас не рай? — воскликнула Джемайма, увидев Аллейна. — Мы получили такое удовольствие.

Вслед за такси к пристани подкатила открытая машина, в которой восседали миссис Диллинтон-Блик, капитан Бэннерман и Обин Дейл. Они тоже были очень веселы, но не той беззаботной веселостью, которая светилась в глазах и улыбках Джемаймы и Тима. Миссис Диллинтон-Блик еще не потеряла свой королевский вид, и хотя ее смех нельзя было назвать безудержным, тем не менее в нем было столько многозначительности! Мужчины помогали ей подняться по трапу. Первым шел капитан. Он нес куклу и держал миссис Диллинтон-Блик под локоток. Обин Дейл обнял ее за талию и с торжественным видом подталкивал сзади. Они обменивались шутками и смеялись.

Когда компания поднялась на палубу, капитан ушел на свой мостик, а миссис Диллинтон-Блик собрала вокруг себя общество. Она расточала благодарности мистеру Макангусу, призывая в свидетели его щедрости отца Джордана, и украдкой бросала взгляды на Аллейна. Куклу посадили на всеобщее обозрение, и супруги Кади вышли из своего укрытия полюбоваться ею. Миссис Кадди высказала предположение, что кукол изготовляют по шаблону. Мистер Кадди, не отрывавший взгляда от миссис Диллинтон-Блик, возразил каким-то странным голосом, что некоторые вещи скопировать невозможно. Аллейна заставили пройтись с куклой по палубе. Миссис Диллинтон-Блик шла сзади, подражая ее походке, вертя головой и визжа при каждом шаге «ма-ма».

Мисс Эббот отложила в сторону письмо и жадно смотрела на миссис Диллинтон-Блик.

— Мистер Мэрримен! — кричала миссис Диллинтон-Блик. — Проснитесь! Позвольте мне представить вам моего близнеца донну Эсмеральду.

Мистер Мэрримен приподнял с носа шляпу и с отвращением уставился на куклу, а потом на ее владелицу.

— Сходство настолько потрясающее, что это вызывает у меня не что иное, как глубокое опасение, — изрек он.

— Ма-ма, — визжала миссис Диллинтон-Блик.

На палубе появился Деннис. Растянув рот до самых ушей, он направился в сторону миссис Диллинтон-Блик.

— Вам телеграмма. Она пришла уже после того, как вы сошли на берег. Я вас все время выглядывал. О господи! — воскликнул он, заметив куклу. — Ну просто копия!

Мистер Мэрримен взглянул на Денниса почти с тем же отвращением и снова надвинул на нос шляпу.

Вдруг миссис Диллинтон-Блик пронзительно вскрикнула и замахала в воздухе только что полученной телеграммой.

— Боже мой! Нет, вы просто не поверите! Какой ужас! Боже мой! — вопила она.

— Дорогуша, в чем дело? — спросил Обин Дейл.

— Это от одного моего приятеля. Нет, вы просто не поверите мне! Слушайте же.

«Послал на корабль кучу гиацинтов магазин сообщил молодая женщина которая повезла цветы оказалась последней жертвой цветочного убийцы тчк записку вернула полиция тчк ну и дела тчк желаю счастливого плавания Тони».

3

Пассажиры были столь взволнованы полученными миссис Диллинтон-Блик новостями, что вряд ли заметили, как отчалило судно. «Мыс Феревелл» плавно отвалил от причала и направился навстречу субтропической ночи. Вокруг миссис Диллинтон-Блик сгрудились пассажиры, а мистеру Кадди удалось подойти к ней так близко, что он сумел заглянуть в телеграмму. Мистер Мэрримен тоже присоединился к собравшимся. Он откинул назад голову, надменно взирая из-под полей своей шляпы на миссис Диллинтон-Блик. Даже мисс Эббот подалась вперед в кресле, комкая письмо в безжизненно повисших между коленями ручищах. Капитан Бэннерман спустился с мостика. По мнению Аллейна, вид у него был чересчур осведомленный. Он все старался заглянуть Аллейну в глаза, однако тот, намеренно избегая капитанского взгляда, громко выражал свое удивление и давал комментарии по поводу случившегося. Всех главным образом интересовал вопрос: где и когда была убита девушка. Из всеобщего гвалта то и дело выпадал каркающий голос миссис Кадди: «И снова эти гиацинты! Подумать только! Какое совпадение!»

— Дорогая мадам, сейчас сезон этих цветов, — не выдержал Тим Мейкпис. — Ими забиты все магазины. Так что в этом обстоятельстве нет ничего загадочного.

— Мистер Кадди их всю жизнь не любил. Верно, дорогой?

Мистер Мэрримен в отчаянии воздел руки к небу, повернулся к миссис Кадди спиной и налетел с размаху на мистера Макангуса. Послышались звон разбитых стекол и громкие проклятья мистера Мэрримена. Оба джентльмена теперь напоминали комедиантов, передразнивающих один другого. Оба одновременно наклонились, стукнулись головами, вскрикнули от боли и распрямились. В руках одного были дужки очков и шляпа, в руках другого — шляпа и гиацинт.

— Я очень, очень извиняюсь, — сказал мистер Макангус, держась за голову. — Надеюсь, вам не больно, сэр?

— Больно. Это моя шляпа, сэр, а это — очки. Они разбились.

— Полагаю, у вас есть запасные.

— Наличие запасных нисколько не умаляет ценности тех, которые разбились, как я понимаю, вдребезги.

Мистер Мэрримен отшвырнул гиацинт мистера Макангуса и вернулся в свое кресло.

Остальные все еще толпились вокруг миссис Диллинтон-Блик. Они стояли, так тесно сбившись в кучу, что их дыхание, пропитанное винными парами, смешивалось с тяжелым запахом духов миссис Диллинтон-Блик. Аллейн вдруг подумал, что, если один из них на самом деле тот цветочный убийца, о котором они теперь с таким жаром говорят, во всей этой сцене есть налет классичности, какая-то ужасная неестественность.

Вскоре от сборища отделились Джемайма и Тим, за ними отец Джордан. Он отошел в сторонку и облокотился о перила. Миссис Кадди во всеуслышание объявила, что идет спать, и взяла мистера Кадди под руку. Она сказала, что все случившееся ее очень расстроило. Муж с огромной неохотой последовал за ней. Когда миссис Диллинтон-Блик и Обин Дейл удалились на покой, общество распалось окончательно.

К Аллейну подошел капитан Бэннерман.

— Ну как, это немного нарушило ваши планы? — поинтересовался он и громко икнул. — Простите, это все та мерзость, которую мы ели и пили за обедом.

— Восемь из них толком не знают, где это случилось и когда. Зато девятый знает все. Поэтому сие не столь уж и важно.

— Напротив, очень даже важно, когда видишь, что все это, — капитан сделал широкий жест рукой, — чистой воды хреновина. — Вы только взгляните на них! Нет, ну вы взгляните. На то, как они держатся, и вообще…

— А как он должен держаться, сэр? Расхаживать по палубе в черном сомбреро и издавать дикие крики? Но, возможно, вы и правы. Кстати, отец Джордан и Мейкпис, похоже, вне подозрений. И, что думаю, вам небезынтересно узнать, вы тоже, сэр. Ярд занимался проверкой алиби.

— Так-так. — Капитан был мрачен. — Значит, остается Кадди, Мэрримен, Дейл, — он считал по пальцам. — И этот потешный старый осел, как там его фамилия?

— Макангус.

— Да-да. Ну, поживем — увидим. Иду спать. Я слегка пьян. А она восхитительная женщина. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

Капитан направился было к себе в каюту, но потом дал задний ход.

— Есть весточка от компании, — сказал он. — Там не желают огласки. Мне кажется, они правы. Они рассчитывают на меня. Они не хотят, чтобы пассажиров беспокоили по пустякам. И я тоже этого не хочу. Ясно?

— Сделаю все возможное.

— В море хозяин я.

— Сэр!

— Вот и отлично.

Капитан сделал неопределенный жест рукой и стал осторожно карабкаться по трапу на свой мостик.

Аллейн направился на корму, где все в той же позе со сложенными на груди руками стоял, облокотившись о гакаборт, отец Джордан.

— Мне кажется, в данный момент вы играете роль Горацио, — заметил Аллейн.

— Я? Горацио?

— Наблюдаете и делаете свои выводы.

— Ну, я всегда этим занимаюсь. Сегодня я не спускал глаз с мужчин.

— Я тоже. Что скажете?

— Ничего нового. Совсем ничего. Если не считать надвинутой на лоб шляпы мистера Мэрримена и его вспышки гнева.

— Или явного возбуждения Кадди.

— Или этого пританцовывания мистера Макангуса. Вы знаете, у меня как-то не укладывается в голове, что это может быть один из них. И в то же время…

— Вы все еще чувствуете дьявола?

— Я начинаю спрашивать себя: уж не померещился ли он мне?

— Да, и на то есть свои основания, — кивнул Аллейн. — Я тоже то и дело задаюсь вопросом: может, мы сочинили себе все это из-за обрывка бумажки, зажатого в руке несчастной девушки? С другой стороны, вы, безусловно, знаете, что всем пассажирам были выданы посадочные талоны. Предположим, один из них, ну, скажем, ваш, вылетел в иллюминатор и попал ей в руку… Нет, это невозможно — когда судно стоит на якоре, все иллюминаторы, по правилам, должны быть закрыты. Может, пройдемся?

Они направились к левому борту. Достигнув маленькой веранды, расположенной за машинным отделением, они остановились, и Аллейн прикурил трубку. Ночь все еще дышала удушливым теплом, но теперь судно вошло в полосу сильного бриза и его слегка покачивало. В вантах завывал ветер.

— Кто-то поет, — сказал Аллейн.

— Мне кажется, это ветер запутался в вантах. Ведь это называется вантами, да?

— Нет, вы послушайте. Теперь отчетливо слышно.

— Вы правы: кто-то на самом деле поет.

Голос был высокий, довольно приятный. Казалось, поют где-то неподалеку от пассажирских кают.

— «Сломанная кукла», — сказал Аллейн.

— Что за странный старомодный выбор.

— «Вы почувствуете себя виноватым, что забросили сломанную куклу».

Противная слащавая мелодия замерла в тишине.

— Замолчали.

— Да. Так, выходит, нам стоит предупредить женщин еще до этого рокового дня, верно? — спросил отец Джордан, когда они возобновили свою прогулку.

— Судовладельцы категорически против. Капитан тоже. Мое начальство наказало мне по мере возможности уважать их желания. Они считают, что женщин следует предупредить, не выдавая истинных причин. Для женщин так куда лучше. Кстати, Мейкпис, похоже, тоже в порядке. Думаю, он с удовольствием будет охранять мисс Кармайкл.

Как и капитан, отец Джордан сказал:

— Значит, остается Дейл, Мэрримен, Кадди и Макангус. — Но в отличие от капитана добавил: — Что ж, вполне возможно. — Он положил ладонь на рукав Аллейну. — Вы наверняка скажете, что я ужасно непоследователен, но знаете, что мне вдруг пришло в голову?.. — Он замолчал и крепко сжал пальцами рукав своего собеседника.

— Я вас слушаю.

— Видите ли, я священник англо-католической церкви. Я слушаю исповеди людей. Это смиренный и в то же время удивительнейший из всех наших долгов. Никогда не перестаешь удивляться той неожиданности, с какой проявляет себя грех.

— Вероятно, то же самое могу сказать я, исходя из моего опыта.

Они молча обогнули кормовой люк и снова очутились с левого борта. В салоне уже погасили свет, по палубе протянулись длинные черные тени.

— Страшно такое говорить, но иной раз я вдруг ловлю себя на том, что мне хочется, чтобы этот убийца был на нашем судне. Ведь это лучше, чем мрак неведения. — Отец Джордан свернул вбок, намереваясь присесть на крышку люка. Комингсы отбрасывали на палубу черные тени. Он угодил в одну из них, как в канаву.

— Ма-ма!

Голос раздался прямо из-под его ног. Отец Джордан приглушенно вскрикнул и чуть было не упал.

— Господи боже мой! Что же я наделал!

— Судя по звуку, вы наступили на Эсмеральду.

Аллейн нагнулся. Его руки наткнулись на кружева, на жесткое неживое тело.

— Не шевелитесь.

Он всегда носил в кармане фонарик толщиной с карандаш. Сейчас его луч метнулся наподобие миниатюрной копии фонаря офицера полиции Мэйра.

— Я ее сломал? — в беспокойстве вопрошал отец Джордан.

— Она без вас сломана. Взгляните.

То, что кукла была сломана, не вызывало никакого сомнения. Ее голова была с силой скручена набок, и теперь Эсмеральда ухмылялась откуда-то из-за левого плеча. Черная кружевная мантилья была туго обмотана вокруг шеи, на жесткой груди разбросаны стеклянные бусинки-изумруды и среди них один-единственный мятый гиацинт.

— Ваше желание исполнено, — сказал Аллейн. — Он здесь.

4

Капитан Бэннерман провел ладонью по волосам и встал из-за столика в своей гостиной.

— Сейчас полтретьего. От той хреновины, которую я пил за обедом, мне как-то не по себе. Глоток спиртного крайне необходим, что, джентльмены, советую сделать и вам. — Он поставил на столик бутылку виски и четыре стакана, стараясь не прикасаться к большому предмету, который лежал тут же под газетой. — Чистое? Вода? Содовая?

Аллейн и отец Джордан попросили с содовой, Тим Мейкпис — с водой. Капитан пил чистое.

— Никак не свыкнусь с этой мыслью, — сказал Тим. — Согласитесь, ведь в это просто невозможно поверить.

— А я и не верю, — изрек капитан. — Кукла — это просто шутка. Чертовски скверная, злобная шутка. Но шутка, черт побери. Был бы очень польщен, если бы знал, что у меня на борту этот Джек Потрошитель.

— Нет-нет, увы, я, кажется, не могу с вами согласиться, — бормотал отец Джордан. — А что скажете вы, Аллейн?

— Думаю, идея насчет шутки не лишена основания. Тем более что здесь налицо подобие жертвы, разговоры об убийствах и сходные обстоятельства.

— Вот именно! — победоносно воскликнул капитан. — И если хотите знать, далеко за шутником идти не надо. Дейл обожает проказничать. Он сам это не отрицает. Держу пари на все что угодно…

— Постойте! — воскликнул отец Джордан. — Я с вами не согласен. Дейл не способен на столь отвратительную шутку.

— Вы правы, — сказал Аллейн. — На мой взгляд, это вовсе не шутка.

— Думаю, вы все заметили, что у мистера Макангуса был в петлице гиацинт, — задумчиво сказал Тим.

Отец Джордан и капитан вскрикнули от изумления.

— Но он обронил его, когда они стукнулись головами с мистером Мэррименом, — напомнил Аллейн. — Мистер Мэрримен, как вы помните, поднял его и швырнул на палубу.

— Ага, вот видите! Снова все при своих картах, — злорадствовал капитан.

— А где она оставила куклу? — спросил Тим.

— На крышке люка. Она положила ее туда, когда брала у Денниса телеграмму и, судя по всему, забыла взять с собой в каюту. Кукла сидела над тем самым местом, где мы ее нашли, то есть в трех футах от того места, куда мистер Мэрримен швырнул гиацинт. Как видите, все атрибуты оказались не просто в наличии, а еще и под рукой. — Аллейн повернулся к Тиму. — Вы с мисс Кармайкл ушли первыми. По всей вероятности, вы направились к правому борту, верно? Не скажете, куда именно?

— Э-э-э… нет. Мы были… Где же мы были? Да, чуть дальше от входа в коридор с пассажирскими каютами. Там есть скамейка.

— И вы еще сидели там после того, как общество на палубе уже разошлось?

— Разумеется.

— А вы не видели случайно, как пассажиры входили в коридор или, что куда важнее, выходили из него в ближние к вам двери?

— Нет.

— От джентльменов вашего склада вообще не много проку на свидетельском месте. Но уж когда вы влюбитесь, то свидетеля вовсе нет, — добродушно заметил Аллейн.

— Позвольте, позвольте…

— Да что уж там. Я сам смогу описать все, как было: мистер Мэрримен, чья каюта первая слева по коридору, если идти со стороны левого борта и иллюминаторы которой выходят на корму и на правый борт, вошел в коридор через те двери, что поблизости от вашей скамейки. За ним последовал мистер Макангус, чья каюта напротив. Остальные, по-видимому, вошли в коридор через двери напротив. Все, за исключением миссис Диллинтон-Блик и Обина Дейла, которые вошли в этот коридор через стеклянные двери салона. Капитан Бэннерман после короткой беседы со мной поднялся на свой мостик. Отец Джордан и я направились в кормовую часть судна, где расположена эта веранда и откуда ничего не видно. Судя по всему, именно в этот самый момент кто-то вернулся сюда и казнил Эсмеральду.

— И как вам удается все помнить? — удивился капитан.

— Я тоже несу свою вахту. — Аллейн повернулся к отцу Джордану. — Все было кончено до того, как мы подошли туда с правого борта.

— Вы так думаете?

— А вы разве не помните? Мы с вами слышали, как кто-то пел «Сломанную куклу».

— Как все мерзко.

Отец Джордан закрыл лицо ладонями.

— Еще и раньше было замечено, что он поет, сделав дело.

— Мы с Джемаймой тоже слышали пение, — сказал Тим. — Совсем поблизости от нас, только с другого борта. Мы решили, что это поет матрос, хотя это скорей было похоже на пение мальчика из церковного хора.

— Перестаньте! — воскликнул отец Джордан. — Нет-нет, не обращайте на меня внимания.

— А вы не могли бы заняться этими вашими отпечатками пальцев? — Капитан Бэннерман тыкал своим коротким пальцем в накрытую газетой куклу. — Как это у вас называется?

— Попытаюсь сделать дактилоскопию, но почти уверен, что это безрезультатно — убийца, скорей всего, работает в перчатках. — Аллейн осторожно поднял газету, под которой лежала пугающе большая Эсмеральда и ухмылялась. — Если и были отпечатки, они уничтожены: видите эту обмотанную вокруг шеи мантилью? Убийца орудовал правой рукой, но это не продвигает нас ни на дюйм вперед — среди пассажиров нет ни одного левши. — Аллейн размотал мантилью, обнажив часть розовой глиняной шеи. — Сначала убийца пустил в ход ожерелье, но ему никогда не везло с бусами — нитка тут же рвется. На краске видны царапины. — Он снова прикрыл куклу газетой. — Это скорей по вашей части, — кивнул он Тиму Мейкпису.

— Чертовски интересный случай, не подстегивай нас время. Классический образец. В наличии повторяемость, фактор времени… Но кукла, кажется, вне графика, да?

— Абсолютно вне, — кивнул Аллейн. — На шесть дней раньше срока. Не думаете ли вы, что это делает несостоятельной временную теорию?

— Думаю, что нет. Однако не стану утверждать. Мне кажется, кукла, будучи неодушевленным предметом, идет сверх программы.

— Jeu d'esprit?[4]

— Да. К программе кукла никакого отношения не имеет. Так думаю я. О, если б только можно было заставить его заговорить.

— Можно попытаться заставить заговорить их всех. — Капитан был настроен саркастически. — Попытка не пытка.

— Весь вопрос в том, как это осуществить, — размышлял Аллейн. — По-моему, в нашем распоряжении три способа: а) объяснить всем на судне, как обстоят дела, и провести обычное расследование, но, боюсь, это нас нисколько не продвинет. Разумеется, я мог бы спросить у них алиби на два других числа, но наш приятель, вне всякого сомнения, свое представит, а ты поди его проверь, не сходя с места. Кстати, мне стало известно, что у Кадди нет алиби и на день второго убийства. Оставив в больнице свой свадебный букет, он пошел прогуляться.

— Ну и дела! — вырвалось у Тима.

— К тому же это расследование приведет к тому, что наш дружок любой ценой постарается смотаться на сушу еще до конца плаванья и продолжит свою деятельность в другом полушарии, б) Мы можем тайно оповестить женщин, но я уже сейчас могу сказать вам, что это будет за тайна после того, как мы поставим в известность миссис Кадди, в) Мы можем доверить наш секрет кое-кому из старших офицеров судна, тем самым образуя нечто вроде ассоциации бдительности и, не прибегая к крайним мерам, попытаемся добыть еще кое-какие сведения путем наблюдений и тайных расследований.

— Что является единственной тактикой, которую я склонен санкционировать. Это мой окончательный ответ, — заявил капитан Бэннерман.

— Значит, в данный момент это единственное, что мы можем предпринять, — задумчиво сказал Аллейн.

5

Сон никак не шел к нему. Сквозь ритмичное постукивание машинного отделения ему чудился тонкий голосок, оплакивающий сломанную куклу. Закрыв глаза, он видел красную от выпитого виски и упрямства физиономию капитана Бэннермана и ухмыляющуюся откуда-то из-за левого плеча Эсмеральду. Он старался припомнить упражнения для наведения порядка в мыслях, а вместо этого на ум пришел псалом мисс Эббот. Допустим, мистер Мэрримен заставил его, Аллейна, перевести этот псалом на английский:

«Нет, нет, нет! — орал мистер Мэрримен, склоняясь над ним и вручая ему посадочный талон. — Вы полностью исказили смысл стиха. Передайте мое почтение капитану и попросите его поставить на шестерку».

Мистер Мэрримен широко разевал рот, превращался в мистера Кадди и прыгал за борт. Аллейн карабкался по веревочной лестнице с миссис Диллинтон-Блик на спине, падал, снова карабкался, снова падал. Пока не забылся тяжелым сном.

Глава 7

После Лас-Пальмаса

1

В одиннадцать все собрались в салоне за кофе. В то утро это событие ознаменовалось выходом миссис Диллинтон-Блик и Обина Дейла, которых за завтраком не было. Дул раскаленный ветер, и кофе подали ледяным.

Аллейн воспользовался подходящим моментом и представил миссис Диллинтон-Блик «останки» Эсмеральды. Она уже посылала Денниса за куклой и, разумеется, раскапризничалась, когда тот вернулся с пустыми руками. Аллейн сказал ей, что они с отцом Джорданом нашли Эсмеральду поздно вечером на палубе. Он кивнул в сторону свертка, который положил на край стола.

Он сделал это после того, как в салоне собрались все мужчины и мисс Эббот. Миссис Кадди, миссис Диллинтон-Блик и Джемайма обычно позволяли себе маленькую вольность заставлять себя ждать. Мисс Эббот придерживалась общего порядка, и ни у кого из мужчин не хватило бы смелости усомниться в правильности избранной ею линии поведения.

Когда Обин Дейл, мистер Макангус, мистер Кадди и мистер Мэрримен подошли к столу, Аллейн с молчаливого согласия отца Джордана и Тима Мейкписа развернул Эсмеральду.

— Вот она. Боюсь только, что зрелище довольно печальное.

Аллейн быстро сдернул газету. Миссис Диллинтон-Блик вскрикнула.

Эсмеральда лежала на спине. Ее голова была свернута набок, а на груди разбросаны бусинки и среди них один-единственный гиацинт.

Воцарилась мертвая тишина, которую нарушило громкое проклятие мистера Мэрримена.

— Ой! — воскликнула мисс Эббот. Ее чашка опрокинулась, и кофе вылилось прямо на руки мистера Мэрримена. — Должно быть, вы подтолкнули мою руку, мистер Мэрримен, — сказала мисс Эббот.

— Дорогая мадам, ничего подобного я не сделал. — Мистер Мэрримен брезгливо отряхивал руки. Капли ледяного кофе летели во все стороны. Одна из них попала на нос мистеру Кадди, который, казалось, не обратил на это ни малейшего внимания. Он впился глазами в Эсмеральду, на его физиономии расплылась отвратительная ухмылочка. Большие пальцы его рук описывали медленные круги.

— Зачем вы это сделали! — раздался возмущенный голос Обина Дейла. — Как отвратительно!

Быстрым движением руки он сбросил с груди куклы гиацинт. Бусинки со стуком раскатились в разные стороны. Дейл поставил на место голову с белозубой улыбкой.

— Вот она и снова такая, какой была, правда? — тихонько бормотал мистер Макангус. — Наверное, ее можно будет починить.

— Не понимаю, зачем вы это сделали? — напустился на Аллейна Обин Дейл.

— Что именно?

— Положили ее так, как… как…

— Как одну из этих бедных девушек, — с готовностью пришла ему на помощь миссис Кадди. — Цветы, бусы… Это нас очень расстроило.

— Кукла точно в таком виде, в каком мы с отцом Джорданом ее нашли. Гиацинт тоже был. Очень жаль, если я кого-то из вас расстроил.

К столу приблизилась миссис Диллинтон-Блик. Аллейн отметил, что впервые видит эту женщину без ее привычной интригующей улыбки.

— Она такой была? Но почему? Что с ней случилось?

— Не волнуйся, Руби, дорогая, — успокаивал ее Дейл, — должно быть, на нее кто-то наступил, разорвал бусы и… сломал ей шею.

— На нее наступил я, — сказал отец Джордан. — Мне очень жаль, миссис Диллинтон-Блик, что так получилось, но она лежала на палубе в кромешной тьме.

— Вот видишь! — воскликнул Обин Дейл и встретился взглядами с Аллейном, который почувствовал, что Дейл снова вживается в образ свойского парня. — Виноват, старина. Я случайно потерял самообладание. Разумеется, вы нашли куклу уже такой. Надеюсь, вы не обиделись?

— Нет, ни в коем случае, — вежливо ответил Аллейн.

— Так-то оно так, да все-таки забавно выходит с этими цветами, — философствовала миссис Кадди. — Правда, дорогой?

— Правда, дорогая.

— Гиацинт на груди и это… Какое забавное совпадение.

— Ты права, дорогая. — Мистер Кадди ухмыльнулся. — Весьма забавное.

Мистер Мэрримен, который все это время с раздражением вытирал руки носовым платком, вдруг воскликнул с мукой в голосе:

— А я-то, идиот, решил, что, предприняв сие путешествие, хотя бы на небольшой срок сумею скрыться от вопиюще безжалостных козней мальчишек. «Забавное». Не снизойдете ли вы, любезный мистер Кадди, до того, чтобы объяснить нам, что вы понимаете под этим вашим «забавное»? Что такого уж забавного усмотрели вы в проделке какого-то фигляра, развлекающего себя видом увядшего гиацинта на груди этой сломанной марионетки? Что касается меня, — он чеканил каждое слово, — то я нахожу ваши ассоциации непристойными. И тот неизбежно напрашивающийся вывод, что и на меня падает тень подозрения за содеянное, еще больше усиливает мое негодование. «Забавное», — завершил свою обвинительную речь мистер Мэрримен и воздел руки к потолку.

Супруги Кадди сверлили его негодующими взглядами.

— Ну разумеется. Я было совсем забыл, — как ни в чем не бывало сказал мистер Макангус. — Ведь это же мой гиацинт. Вы еще подняли его, помните? После нашего небольшого столкновения. А потом бросили на пол.

— Я его не «поднял».

— Случайно, разумеется, случайно. — Мистер Макангус наклонился над куклой. Его красные узловатые пальцы колдовали над ее шеей. — Я уверен, что ее можно починить.

— Вы знаете… Надеюсь, вы извините меня, мистер Макангус, но… — смущенно начала миссис Диллинтон-Блик, — знаете… мне кажется, я уже не смогу относиться к Эсмеральде так, как раньше. Мне, мне… не очень хочется, чтобы ее починили. Если только, разумеется, не для меня. Может, мы с вами вспомним о какой-нибудь малышке. Если у вас есть маленькая племянница…

— Я вас отлично понимаю, — с любезной готовностью, столь не вяжущейся с выражением его физиономии, сказал мистер Макангус. Его руки все так же сжимали шею куклы. Тут он наконец осознал, что делает и отошел в сторонку. — Я вас отлично понимаю, — добавил он и достал свою травяную сигарету.

— И все равно это очень забавно, — сказала миссис Кадди, напоминающая своей безжалостностью хор в античных пьесах. Мистер Мэрримен издал какой-то сдавленный звук, но она неумолимо продолжала: — То, что мы все время говорим об этих убийствах. А потом миссис Блик еще получает телеграмму от своего приятеля о девушке, которую убили и которая несла цветы. И что все время эти гиацинты. Как будто нарочно. — Она, не мигая, уставилась на миссис Диллинтон-Блик. — Небось вам теперь не по себе, миссис Блик. Ведь это все равно как если б вы здесь лежали.

— Умоляю вас! — всплеснула своими ручищами мисс Эббот. — Что за необходимость все это слушать! Да уберите же ее отсюда — кто-нибудь!

— С удовольствием, — сказал Аллейн и прикрыл куклу газетой. — Сейчас я ее заберу.

Он взял ее и понес в свою каюту.

2

Как всегда, я очень по тебе скучаю, — писал он жене. — Скучаю…

Он поднял глаза от листа бумаги с начатым письмом и обвел невидящим взглядом каюту. Он думал о той давно известной ему особенности собственной памяти, привыкшей хранить в себе мельчайшие подробности и черточки лиц, подводить его в тот самый момент, когда хотелось вызвать из ее глубины образ Трой. А на фотографии Трой выходила неудачно, ибо фотография давала лишь отдаленное представление о знакомых чертах, не более того. Это была схема ее лица. Он написал об этом в письме, тщательно выводя каждое слово, касающееся непосредственно Трой, потом принялся подробно описывать все, происшедшее с того момента, как он опустил в Лас-Пальмасе свое последнее письмо.

Ты, вне сомнения, понимаешь, в чем заключается вся трудность. Я нахожусь за тысячи миль оттуда, где хотя бы можно было думать об аресте. Все, что я смогу сделать, — это свести к нулю степень вероятности совершения очередного убийства. Согласна?

Между тем мы составили план действий, который отражает полное разногласие наших взглядов на суть дела. Капитаном в нашу тайну были посвящены первый и второй помощники, а также главный механик судна. Все трое считают наше предположение сумасбродным и, как и капитан, убеждены в том, что нашего парня на судне нет. Однако генеральный план был ими одобрен, и в настоящее время они все с удовольствием следят за дамами, которых, кстати, предупредили, что на судне есть воришки и порекомендовали денно и нощно держать на запоре двери кают. В то же время им дали понять, что Деннис, этот чудаковатый толстяк-стюард, о котором я тебе уже писал, вне подозрения.

Для нас, полицейских, дела такого рода почти во всех отношениях трудней всего. Тут в силу вступают совершенно иные законы, нежели те, какими мы привыкли руководствоваться в обычной практике. На каждом шагу удивляешься, что может крыться за неприметной наружностью, в той либо иной степени обычным поведением. И что же мы имеем на сегодняшний день? А вот что: союз психиатра, священника и полицейского, этих персонажей пьесы Пиранделло. Отец Джордан и Мейкпис сию секунду должны быть у меня, следовательно, уверяю тебя, у меня вот-вот будут две взаимоисключающие и тем не менее вполне профессиональные точки зрения. Что касается меня…

В дверь постучали.

«Вот и они, — быстро дописал Аллейн. — Au revoir, любимая», и сказал:

— Войдите.

На отце Джордане был тонкий светлый костюм, белая рубашка и черный галстук. Его наружность и вообще весь облик настолько изменились, что Аллейну показалось, будто в каюту вошел незнакомец.

— Я полагаю, вовсе не обязательно носить в тропиках этот тесный стоячий воротничок, — пояснил отец Джордан свое превращение. — Буду облачаться в него к обеду, разумеется, и по воскресеньям придется потеть в сутане. Один вид ваших легких тропических одеяний был для меня просто непереносим. Этот костюм я приобрел в Лас-Пальмасе, и будь обстановка несколько иной, я бы испытал огромное наслаждение, облачась в него.

Мужчины сели и выжидающе взглянули на Аллейна, который подумал о том, что как бы искренне ни сожалели они о присутствии на борту судна убийцы-маньяка, нельзя сказать, что их роли им не по душе. Ведь оба пытливы, энергичны, к тому же у каждого есть к делу сугубо профессиональный интерес.

— Итак, каково ваше мнение относительно вылазки под названием «Эсмеральда»? — спросил Аллейн.

И священник, и врач согласились, что не произошло ничего противоречащего временной теории Аллейна. Что касается реакции на происшедшее с куклой, то она оказалась весьма интересной.

— Беда в том, что когда ищешь в поведении что-то особенное, оно чудится тебе на каждом шагу, — заметил отец Джордан. — Должен сказать, меня в равной степени смутила вспышка Дейла, злорадство супругов Кадди, нестерпимый педантизм Мэрримена и манипуляции над куклой Макангуса. Разумеется, это не имеет ни малейшего отношения к нашему делу, но даже бедная мисс Эббот, как мне показалось, вела себя нелепо. Видите, я следил даже за теми, за кем не нужно следить.

— Почему вы назвали ее «бедная мисс Эббот»? — поинтересовался Аллейн.

— Мой дорогой друг! Полагаю, пояснения в данном случае излишни. Проблема несчастной старой девы в моей практике никогда не сходит с повестки дня.

Тим издал какой-то неопределенный звук.

— Да, видно невооруженным глазом, что она несчастна. — Аллейн не без интереса взглянул на Тима. — Что означает этот ваш столь глубокомысленный звук?

— Думаю, в данный момент мисс Эббот для нас никакого интереса не представляет, однако я хотел сказать, что тоже сходу узнаю этот тип, хотя, вполне возможно, мой способ ставить диагнозы в случаях подобного рода придется не по вкусу отцу Джордану.

— Вы так считаете? И тем не менее мне было бы любопытно о нем узнать, — сказал священник.

— Не стану утомлять вас подробностями, тем более что мы не имеем никакого права руководствоваться поверхностными впечатлениями, — сказал Тим. — Замечу только, что по первому впечатлению она — яркий пример женщины, лишенной свойственной ее полу привлекательности, в силу чего ей не удалось найти способ самовыражения, который бы мог ее удовлетворить.

— По вашему мнению, то же самое можно сказать и об этом убийце-маньяке, не так ли? — поинтересовался у Мейкписа Аллейн.

— Безусловно. Как правило, в подобных случаях корни следует искать в какой-нибудь детской трагедии. Возможно, над ребенком господствовал какой-то ужас или он испытал крушение надежд, жесточайшую ревность. Все это является причиной большинства психических отклонений. Я, как специалист в области психоанализа, не упустил бы возможности выяснить, в силу каких причин столь болезненно реагирует на гиацинты мистер Кадди. Думаю, ответ следует искать в инциденте, который он сам, возможно, помнит лишь подсознательно и который, как может показаться на первый взгляд, не имел ни малейшего отношения к гиацинтам. Что касается Обина Дейла, то в данном случае меня, прежде всего, интересует причина его особенного пристрастия ко всякого рода проказам. А окажись моим пациентом мистер Мэрримен, я бы постарался установить истоки его хронической раздражительности.

— Возможно, всему виной нарушение пищеварения — он постоянно пьет содовые таблетки, — заметил Аллейн.

— Люди, страдающие плохим пищеварением, отнюдь не всегда бывают женоненавистниками. Мне кажется, этот его недуг связан с каким-то давним психическим расстройством.

— Няня отобрала его любимую игрушку и отдала ее папочке?

— Вполне вероятно, что вы сейчас ближе к истине, чем думаете.

— А чем вы объясните причуды Дейла и Макангуса?

— О, я бы ничуть не удивился, узнай в один прекрасный момент, что в целом Дейл не очень удовлетворен своими успехами на телеэкране. Он эксгибиционист и должен непременно считать себя преуспевающим. Вот почему два провала так больно ранили его самолюбие и даже привели к «нервному расстройству».

— А я и не подозревал, что у него нервное расстройство, — сказал отец Джордан.

— Мне это известно с его собственных слов. Мы, психоаналитики, этим термином не пользуемся. Что касается мистера Макангуса, то тут перед нами прелюбопытнейший случай. Его застенчивость, рассеянность и сбивчивость — все это очень характерные признаки.

— Чего? — поинтересовался Аллейн.

— Слишком распространенного типа. Полное подавление всех желаний. Вечно мучим всякими тревогами и опасениями. И, разумеется, пребывает в абсолютном неведении относительно истинных причин своих несчастий. То, что он подарил миссис Диллинтон-Блик эту проклятую куклу, вполне вписывается в модель его поведения. Он холост.

— О господи! — вырвалось у отца Джордана. — Не обращайте на меня внимания. Продолжайте, прошу вас.

— Итак, точка зрения психоаналитиков на преступления подобного рода следующая: толчком для их развития служит то либо иное глубокое эмоциональное расстройство, о котором преступник не подозревает, а его побуждение совершить убийство не поддается его контролю. Верно? — подвел итог Аллейн.

— Абсолютно верно.

— В таком случае он может чувствовать отвращение к тому, что делает, отчаянно бороться со своим непреодолимым желанием совершить преступление и испытывать ужас оттого, что не в состоянии это желание побороть, не так ли?

— Вполне вероятно.

— Да, да, безусловно! — воскликнул отец Джордан.

— Выходит, вы согласны с Мейкписом?

Отец Джордан провел холеной белой рукой по своим пышным темным волосам.

— Я убежден, что Мейкпис очень точно и с большим знанием дела описал нам побочные явления и их результаты, — сказал он.

— Побочные явления! — воскликнул Тим.

— Да. Подавленный страх, крушение надежд, еще что-то. — Отец Джордан улыбнулся. — Боюсь только, что я не слишком силен в терминологии. Однако уверен, что тут вы правы. Вы анализируете все это с научной точки зрения. Что касается меня, то все эти ранние трагедии и их последствия я бы расценил как modus operandi[5] гораздо более грозной силы.

— Что-то я вас не совсем понимаю, — признался Тим. — Более грозной силы?

— Да. Дьявола.

— Чего-чего?

— Убежден, его бедной душой владеет дьявол.

К удивлению Аллейна, Тим вдруг густо покраснел, будто отец Джордан каким-то ужасным образом нарушил приличия.

— Вижу, что смутил вас, — сказал священник.

Тим пробормотал что-то насчет того, что у каждого есть право иметь собственную точку зрения.

— Я, кажется, тоже не совсем вас понял, — вмешался в разговор Аллейн. — То, что вы сказали, мы должны воспринимать буквально?

— Абсолютно буквально. Это именно тот случай, когда душой бедняги владеет дьявол. В моей практике я часто сталкиваюсь с подобным явлением, поэтому вряд ли могу ошибиться.

Воцарилось долгое молчание. Аллейн думал о том, что еще много людей на свете, причем далеко не глупых, верят в существование дьявола. Более того — находят в этой вере утешение.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы смогли этого дьявола изгнать, — нарушил молчание Аллейн.

— Тут имеются некоторые трудности, — самым серьезным образом ответил отец Джордан. — Однако я не перестаю молиться за беднягу.

Тим зашаркал подошвами, закурил, испытывая необходимость переменить тему разговора.

— А каково мнение полиции на преступления подобного характера? — спросил он у Аллейна. — Ведь вы в этом деле далеко не новичок.

— Вот тут вы ошибаетесь, — возразил тот. — Долг полиции состоит прежде всего в том, чтобы защитить общество от преступника, откуда и вытекает необходимость ареста. Преступники вышеназванного рода — это кара, ниспосланная нам неизвестно кем. У них нет того, что мы называем профессиональными навыками. Единственное, что роднит их между собой, это то, что все они совершают преступления ради самого преступления. В повседневной жизни эти люди могут быть кем угодно, ибо опознавательных знаков у них не существует. Как правило, нам в конце концов удается задержать такого субъекта, но, увы, не всегда. Одно тут ясно: они все стремятся уйти от обыденности жизни. Если вам неизвестно, в чем заключается обыденность, от которой стремится уйти человек, за которым вы охотитесь, или если он не отшельник, как Джек Потрошитель, ваши шансы на успех значительно снижаются. — Аллейн помолчал и добавил изменившимся голосом: — Однако что касается причины, в силу которой он стал тем, кем он стал, — здесь мы абсолютно беспомощны. И будь она нам известна, наша работа показалась бы нам сущим адом.

— Оказывается, вы сострадательный человек, — отметил отец Джордан.

— Это к делу не относится, — сказал Аллейн и слегка смутился. — Полицейский, осматривающий тела задушенных девушек, умерших в страшных муках, не предрасположен чувствовать сострадание к их убийце. Не поможет и мысль о том, что он, очевидно, совершил преступление на том самом пределе, когда его разум был в агонии. Не все же в подобном состоянии совершают преступления, не так ли?

— А вам не приходила в голову мысль, что, пока его одержимость не достигла своего предела, ему еще можно чем-то помочь? — спросил Тим.

— Приходила. Но тут уже ваше поле деятельности.

Тим встал.

— Сейчас три. Я условился о партии в гольф. Какова наша тактика? Максимум бдительности?

— Да.

Отец Джордан тоже встал.

— Пойду решать кроссворд с мисс Эббот. У нее новый «Пингвин».

— Я предпочитаю «Таймс», — сказал Аллейн.

— У наших дам намечается тенденция скрываться от полуденного зноя в своих каютах, — заметил отец Джордан.

— Если предположить, что Кадди — тот самый субъект, как вы полагаете, мог бы он задушить миссис Кадди? — серьезно спросил Тим.

— Я бы на его месте непременно это сделал, — усмехнулся Аллейн. — Вы свободны.

Днем на палубе было не так уж и много тени, и пассажиры, дабы закрепить за собой затененные уголки, пускались на всевозможные хитрости. Дело доходило даже до взаимных претензий. Мистер Мэрримен оставлял свою надувную подушку и панаму на одном из кресел в самом удобном месте. Супруги Кадди тоже постарались туда втиснуться, и когда поблизости никого не было, переложили его вещи, на другое кресло. Мистер Макангус клал свой плед на один из деревянных топчанов, но поскольку охотников на это место не оказалось, его действия не вызывали никакой враждебности. Обин Дейл и миссис Диллинтон-Блик пользовались собственными удобными шезлонгами с пенопластиковыми сиденьями, которые установили на маленькой веранде, заняв ее всю. На их места, хотя они и пустовали до самого полудня, никто не покушался.

Пока Тим, Джемайма и два младших офицера играли на палубе в гольф, мисс Эббот и пятеро мужчин собрались в тени между входом в салон и средним люком. Мистер Кадди сопел, прикрывшись «Ридес дайджест», мистер Макангус клевал носом, мистер Мэрримен и Аллейн читали, отец Джордан и мисс Эббот пыхтели над кроссвордом. Отрывочные фразы и мимолетные наблюдения напоминали своей непоследовательностью стихотворения-диалоги Верлена.

На мостике совершал свой дневной моцион капитан Бэннерман, скрашивая монотонность знойного полудня частыми взглядами в сторону Джемаймы, которая очаровательно смотрелась в джинсах и алой кофточке. Как и предсказывал капитан, девушка пользовалась огромным успехом у младших офицеров. «И у моего судового врача тоже», — подумал он. Вероятно, почувствовав на себе его взгляд, Джемайма подняла голову и весело помахала капитану рукой. Помимо своей привлекательности, думал морской волк, девушка очень мила и… Тут он, видимо, почувствовал, что его мысли потекли не в то русло, и решил переключиться на миссис Диллинтон-Блик, что ему без труда удалось.

Размахнувшись, Джемайма с силой ударила по диску, посланному ей противником, потеряла подачу, воскликнула: «Проклятье!» — и рассмеялась. Младшие офицеры, делавшие все от них зависящее, чтобы позволить девушке выиграть, быстро и ловко довершили партию и с неохотой вернулись к своим обязанностям.

— Давай сделаем перерыв, — предложила Джемайма Тиму и посмотрела в сторону маленького общества в тени. Мистер Мэрримен, оторвавшись от своей книги, что-то втолковывал Аллейну, помахивая у него под носом пальцем.

— Снова в своем репертуаре, — заметил Тим. — Бедный Аллейн!

— Что ты сказал?

— Я сказал «Бедный Бродерик», — поправился Тим, смущенный своей столь непростительной промашкой.

— Разве его зовут Аллейн? Однако ты очень быстро переходишь на короткую ногу. Весьма общительный молодой человек.

— Я называю его так только за глаза. Он мне нравится.

— Мне тоже. Даже очень. Он, по крайней мере, невиновен. Это я точно знаю.

Тим буквально прирос к месту.

— Что ты сказала? — спросил он и облизнул губы. — Не виновен?

— Ты здоров, Тим?

— Абсолютно.

— У тебя какой-то странный вид.

— Это от жары. Пойдем-ка вон туда.

Он схватил девушку за руку и потащил на веранду, подтолкнул ее в сторону роскошной подставки для ног у шезлонга миссис Диллинтон-Блик, а сам пристроился на краешке подножки Обина Дейла.

— Не виновен в чем?

Джемайма в удивлении на него уставилась.

— Хотя, вероятно, ты отнесешься к этому совсем иначе.

— К чему «этому»?

— К этому случаю с куклой миссис Д.-Б. Это было так омерзительно. Не знаю, что думают по этому поводу другие, я же считаю, что это было сделано с умыслом. Если бы на куклу просто-напросто наступили, с ней бы никогда не случилось такого. К тому же этот цветок у нее на груди… Нет, во всем этом есть что-то гадкое.

Тим нагнулся и долго завязывал свои шнурки. Когда он наконец выпрямился, Джемайма спросила:

— Что с тобой? Ты все время меняешься в цвете. Как хамелеон.

— И какого же цвета я теперь?

— Огненно-красного.

— Это оттого, что я наклонился. Насчет куклы я с тобой согласен: это была пресквернейшая шутка. Наверняка, это проделка какого-нибудь пьяного матроса.

— В тот вечер поблизости не было ни одного пьяного матроса. Знаешь, кого я подозреваю?

— Кого?

— Мистера Кадди.

— Не может быть, Джем. Почему?

— Когда мистер Бродерик раскрыл куклу, он все время ухмылялся.

— У него хроническая ухмылка. Она никогда не покидает его лица.

— Все равно, мне кажется, он Г. С.

— Кто-кто?

— Грязный старикашка. Знаешь, меня бы стошнило остаться с ним с глазу на глаз на шлюпочной палубе после наступления темноты.

— Бери везде меня. Я, как ты могла убедиться, вполне благонадежен.

Джемайма рассеянно улыбнулась. Казалось, она хотела сказать что-то еще, но не решалась.

— В чем дело, Джем?

— Ничего особенного. Понимаешь… Одним словом, мне кажется, все это началось с той самой минуты, когда Деннис принес в салон гиацинты миссис Д.-Б., на следующий день после нашего отплытия. С тех пор эти ужасные разговоры об убийствах просто преследуют нас. Эти выяснения алиби накануне Лас-Пальмаса, истерика с мисс Эббот… А потом этот ужас с девушкой, которая везла цветы миссис Д-Б. Теперь еще кукла. Ты можешь подумать, что я рехнулась, но… А что, если на нашем судне этот цветочный убийца?

Тим хотел было успокоить девушку и уже протянул к ней руку, как вдруг на палубу упала мужская тень.

— Дорогое дитя! — воскликнул Обин Дейл. — Что за патологически ужасное предположение!

3

Тим и Джемайма подскочили со своих мест.

— Боюсь, мы злоупотребили вашими шезлонгами, — машинально сказал Тим.

— Дорогой старина! Пожалуйста, сидите на них сколько душе угодно. И когда угодно. Я уверен, что и мадам будет этим очень польщена. — В руках у Дейла была целая охапка подушечек и ковриков, которые он принялся раскладывать в шезлонгах. — Мадам обожает роскошь. — Он взбил подушки и ловко бросил их в шезлонг. — Вот и готово! — Выпрямился, вытащил из кармана трубку и со свирепым видом зажал ее между зубами, а сам ухитрился склониться над Джемаймой с покровительственным видом. — Что касается вас, юная леди, боюсь, вы дали волю своему необычайно живому воображению, — сказал Обин Дейл, насмешливо качая головой.

Он вел себя точно так же, как перед камерой, и Тим почувствовал непреодолимое желание засвистеть мелодию «Несите ваши беды». Тем не менее он поспешил сказать:

— Эти рассуждения не так уж необоснованны, как может показаться на первый взгляд. Мы с Джемаймой спорили по поводу алиби, что неминуемо повлекло за собой предположение об этом цветочном специалисте.

— Понимаю, — промычал Дейл, не спуская с Джемаймы глаз. — Похоже, мы снова взялись за старое. К тому же эта тема не из приятных, верно?

— Вы абсолютно правы, — холодно заметила Джемайма.

— Милая девочка! — воскликнул Дейл и похлопал ее по плечу.

Тим пробормотал, что пора идти пить чай, и потащил Джемайму на правый борт, где дал выход накипевшему в нем гневу:

— Господи, какой же отвратительный тип! Чего стоит эта его игра в свойского парня! Эта отталкивающая приторность! Эта дутая доброжелательность! — Он склонился над девушкой, повернув голову набок: — Милая девочка, — елейным голоском сказал он и похлопал ее по плечу. Получилось очень похоже.

Джемайма оценила его актерские способности и даже развеселилась.

— Разумеется, я вовсе не думаю, что мы путешествуем в обществе убийцы. Это я так… А теперь, пойдем побеседуем с мистером Всезнайкой.

Мистер Мэрримен бушевал. Он только что обнаружил книгу «Поэзия елизаветинских времен», которую Джемайма оставила на своем кресле, и теперь читал целую лекцию на тему поэзии елизаветинских времен. Разумеется, ее автор — большой авторитет, но мистер Мэрримен ни в коем случае с ним не согласен. В дискуссию оказались втянутыми Аллейн, отец Джордан и мисс Эббот, в то время как мистер Макангус и мистер Кадди оставались в сторонке и наблюдали за происходящим, первый с восхищением, второй со своим обычным видом невежественного превосходства.

Джемайма и Тим присели на палубу, и мистер Мэрримен взглянул на них так, словно они опоздали на занятия, правда по уважительной причине.

— Я самым искренним образом не могу понять, как вы можете ставить «Герцогиню Амальфи» выше «Гамлета» и «Макбета», — говорил отец Джордан.

— Или почему у Шекспира вы особенно выделяете «Отелло»? — пролаяла мисс Эббот.

Мистер Мэрримен полез в карман за таблетками, при этом желчно заметив, что говорить о критериях вкуса бесполезно, ведь у большинства отсутствуют даже его элементарные зачатки. За сим он преподнес своей беспокойной аудитории сравнительную характеристику «Гамлета» и «Макбета». «Гамлет», сказал он, противоречивый, неубедительный и чрезвычайно многословный перепев немецкой мелодрамы. Не удивительно, что сам Гамлет все никак не мог принять решения — его создатель отличался куда более нерешительным характером. Что касается «Макбета», то это попросту бестолковый просчет. Отбросим в сторону язык — и что останется? Скучное, невежественное описание жизненной катастрофы. После чего мистер Мэрримен швырнул в рот содовую таблетку.

— Я совсем ничего не знаю о Шекспире… — начал было мистер Кадди, но его слабый голосок вряд ли мог соперничать с громоподобным гласом мистера Мэрримена.

— Хорошо, что вы в этом признаетесь, — гремел он. — Позвольте мне дать вам совет не ломать мозги над «Макбетом».

— И все равно шекспировского языка не зачеркнуть, — возразил Аллейн.

— Что-то я не помню, чтобы высказывал предположение, будто этот тип не владел словарем, — парировал мистер Мэрримен. Он принялся восхвалять классическое построение «Отелло», атмосферу неизбежности, которой проникнута «Герцогиня Амальфи» Уэбстера.[6] В самом конце своей лекции заявил, что уважения заслуживает финальная сцена из «Лира».

Вдруг в разговор с неожиданным жаром ввязался мистер Макангус.

— Что касается меня, то, мне кажется, «Отелло» почти испорчен этим эпизодом в самом конце, когда Дездемона оживает, разговаривает, а потом, как вы знаете, умирает. Женщина, которую задушили насмерть, разговаривать не сможет. Это нелепица.

— А что на этот счет думает медицина? — спросил Аллейн у Тима.

— Патологическое правдоподобие в данном случае неуместно, — вмешался мистер Мэрримен. — Здесь необходима условность. С художественной точки зрения крайне необходимо, чтобы Дездемона после того, как ее задушили, кое-что сказала. Вот она и заговорила.

— Все равно, давайте послушаем мнение знатока, — сказал Аллейн и обратил взгляд на Тима.

— Я бы не сказал, что это абсолютно исключено. Разумеется, физическое состояние Дездемоны не может быть досконально передано актрисой — в первую очередь возмутились бы мы, зрители. Скорей всего, все дело в том, что Отелло задушил ее не сразу, и на какое-то мгновение она могла прийти в себя и заговорить.

— Но позвольте, доктор, — раздался робкий голосок мистера Макангуса. — Я ведь сказал «в том случае, если задушили насмерть». Насмерть, понимаете?

— А разве где-то в тексте говорится, что Дездемона задохнулась сразу? — вмешалась в разговор мисс Эббот.

— «В тексте»! В каком таком тексте, позвольте у вас спросить? В котором? — Мистер Мэрримен набросился на всех сразу издателей Шекспира. За сим последовало чрезвычайно догматичное заявление по поводу сценической интерпретации Шекспира. Единственной приемлемой интерпретацией его пьес, по мнению мистера Мэрримена, было сценическое решение самих елизаветинцев. Пустая сцена. Актеры — мальчики. Оказывается, мистер Мэрримен сам ставил в своей школе пьесы в таком решении. Далее он угостил собравшихся лекцией о сценической дикции, костюмах, гриме. Взгляд мистера Макангуса потускнел. Отец Джордан слушал со смиренным видом. Мисс Эббот проявляла явные признаки нетерпения. Джемайма смотрела в пол, Тим смотрел на Джемайму. Аллейн тоже скучал, однако ему удалось сохранить видимость уважительного внимания.

Он не упускал из поля зрения мистера Кадди, который сидел с видом человека, отказавшегося от принадлежавшей ему по праву добыче. В ходе дискуссии стало ясно, что у мистера Кадди имеются на этот счет свои соображения.

— Право же, очень забавно, что разговоры так и вертятся вокруг задушенных дам, — начал он своим антимузыкальным голосом. — Миссис Кадди уже указывала на этот факт. Она считает это обычным совпадением.

Мистер Мэрримен открыл было рот, но тут зазвучал взволнованный голос Джемаймы:

— Как все отвратительно! Как я все ненавижу!

Тим сжал руки девушки в своих.

— Прошу прошения, но для меня не имеет ни малейшего значения, как умирала Дездемона. «Отелло» не история болезни, — уже спокойней сказала Джемайма. — «Отелло» — трагедия простоты и… величия человеческого сердца, разбитого ничтожным приспособленцем. Так, по крайней мере, считаю я. Надеюсь, каждый может высказать свое мнение, верно?

— Ну конечно же. А главное то, что вы абсолютно правы, — искренне сказал Аллейн.

— Я вовсе никого не хотел расстроить… — Мистер Кадди все улыбался и улыбался.

— Неправда, хотели, — огрызнулась мисс Эббот. — Сами знаете, что хотели.

— Время идти пить чай, — сказал отец Джордан и встал. — И давайте внемлем совету самой юной и самой мудрой среди нас, — священник улыбнулся Джемайме, — и покончим с этой не слишком приятной для слуха темой.

Все, за исключением мистера Кадди, пробормотали что-то в знак согласия и отправились пить чай.

Весьма любопытно то, что, как бы они ни старались избегать темы убийства, она все равно непременно всплывает наружу, — писал вечером Аллейн своей Трой. — Не берусь ничего утверждать, однако вполне может оказаться, что присутствие на борту этого специалиста влияет на общий климат. Причем исподволь. Сегодня вечером, например, когда все женщины отправились спать, что, к моему величайшему облегчению, случилось рано, мужчины вновь столкнулись лбами. Кадди, Джордан и Мэрримен — страстные любители детективных романов и прочих произведений на эту тему, объединенных общим заглавием «Классические преступления». В небольшой судовой библиотеке случайно оказалось несколько книг из этой серии. Среди них весьма надуманное произведение о Ярде и о каком-то расследовании под названием «То, что он любит», — название, как ты поняла, позаимствовано из «Баллады Редингской тюрьмы».[7] Не глядя могу сказать, о чем оно.

Итак, сегодня вечером благодаря присутствию мистера Мэрримена, склока завязалась автоматически. Он самый задиристый, скандальный и высокомерный тип, с каким мне когда-либо доводилось близко столкнуться. Оказалось, что Кадди откопал «То, что он любит» и теперь тихонько посапывал от удовольствия над книжкой в уголке салона. Мэрримен увидел у него эту книгу и тотчас же заявил, что он сам ее уже начал. Кадди ему возразил, что взял книгу с полки и что оттуда книги разрешено брать всем. Об