Читать онлайн Дарий Великий не в порядке бесплатно
![Дарий Великий не в порядке](/pics/b/62505/62505.jpg)
Предисловие автора к русскому изданию
Я с огромным удовольствием приветствую читателей российского издания романа «Дарий Великий не в порядке».
Чай – это то, без чего нельзя представить себе иранского гостеприимства. Гостей приглашают в дом и поят горячим чаем («заваркой»), который наливают из маленького чайничка и разбавляют горячей кипяченой водой из чайника или другого сосуда большего размера.
Я был еще ребенком, когда спросил тетю (папину сестру), почему мы делаем именно так, хотя буквально все, с кем я знаком, просто заливают кипятком чайный пакетик. Этого она сказать мне не могла – в нашей семье нет историков и уж тем более специалистов по чайным традициям, – но тетя связала этот «метод двух чайников» с традицией нагревать воду в самоваре, который хранила на случай прихода такого количества гостей, что их невозможно было бы напоить чаем, накипятив всего один большой чайник воды.
– Это русская традиция, – пояснила она. – У Ирана когда-то была общая граница с Россией.
Я точно не знаю, насколько это правдиво с исторической точки зрения, но современный Иран и Россия, несомненно, располагаются на карте очень близко друг к другу, и несложно представить себе, что задолго до того, как были прочерчены четкие границы, эти две группы людей обменивались идеями, товарами и элементами чайной культуры.
До сегодняшнего дня семьи из иранской диаспоры по всему миру держат в домах самовары как напоминание об этих исторических и культурных связях, а также о взаимном гостеприимстве.
Порой мне было очень непросто расти в иранско-американской семье. У Ирана и США были сложные взаимоотношения еще до того, как я родился. То же самое справедливо сказать и об отношениях Штатов и России.
Поэтому я так странно себя чувствую, представляя российскому читателю эту книгу о подростке ирано-американского происхождения, который чувствует этот конфликт внутри себя. Но, кроме всего прочего, это наполняет меня надеждой, что мы можем возводить мосты, искать общее в нашем общении и сходный смысл в событиях и обнаруживать то, в чем наши культуры исторически пересекаются. Даже если это нечто настолько простое и красивое, как чайник чая.
Спасибо за внимание.
Самое мощное из великих стихийных бедствий
Пар шипел и фыркал. По моей шее бежала струйка пота.
Смауг Ужасный был зол на меня, как черт.
– А что такое «ошибка фильтра»? – спросил я.
– Так. – Мистер Апатан подвигал шланг из стороны в сторону в том месте, где тот соединялся со сверкающей хромовой спинкой Смауга. Мерцающий красный огонек ошибки погас. – Так лучше?
– Кажется, да.
Смауг довольно заурчал и снова начал кипятить воду.
– Отлично. Ты никакие кнопки не нажимал?
– Нет, – ответил я. – Только ту, которая показывает температуру.
– Ее не надо контролировать, Дарий. Она установлена на одной и той же отметке: сто градусов.
– Ясно.
Спорить с Чарльзом Апатаном, управляющим «Чайного рая» в торговом центре «Шоппс» в Фэйрвью-Корте, было бесполезно. Несмотря на статьи, которые я для него распечатал (а интернет-страницы он наотрез отказывался читать), он свято верил, что все чаи на свете нужно заваривать крутым кипятком, будь то мощный юньнань или утонченный гёкуро.
Не то чтобы в «Чайном раю» имелись такие тонкие сорта. Мы торговали только чаями, «обогащенными антиоксидантами», или «усиленными природными фруктовыми экстрактами», или «специально созданными для поддержания здоровья и красоты».
Смауг Безудержно Требовательный был нашим водонагревателем промышленной мощности. Я прозвал его Смаугом[1] в первую же неделю работы после того, как он три раза за смену ошпарил меня кипятком, но до сих пор к этому прозвищу в «Чайном раю» не привык никто, кроме меня.
Мистер Апатан протянул мне пустой термос с помпой.
– Завари еще «Блаженства с черникой и асаи».
Лопаткой я зачерпнул немного чая из ярко-оранжевой жестяной банки, высыпал его в корзину фильтра, сверху положил два кусочка леденцового сахара и сунул термос под струю кипятка. Смауг Неоспоримо Герметичный выплюнул в термос испускающее пар содержимое. Кипяток обрызгал руки, заставив меня поморщиться.
Смауг, Самое Мощное из Великих Стихийных Бедствий, вновь одержал блестящую победу.
Персы генетически предрасположены любить чай. И хотя я перс лишь наполовину, мне удалось унаследовать от мамы ген мощной концентрированной любви к этому напитку.
– Знаешь, как мы, персы, завариваем чай? – спрашивала мама.
– Как? – интересовался я.
– Добавляем ада и проклинаем, – говорила она, а я смеялся, потому что было забавно слышать, как мама, не любившая ярких метафор, произносит бранные слова.
Дело в том, что в фарси слово hel, созвучное с английским hell (то есть «ад»), означает «кардамон», который и делает персидский чай таким вкусным, а dam, что звучит как английское damn (то есть «проклинать»), – это просто «заваривать».
Когда я пересказал и объяснил эту шутку мистеру Апатану, она его совсем не развеселила.
– При посетителях бранными словами пользоваться запрещено, Дарий, – сказал он.
– Я и не собирался. Это же на фарси. Шутка такая.
– Все равно нельзя.
Настолько лишенных воображения людей, как Чарльз Апатан, я в жизни не встречал.
Залив кипятком термосы с чаями на пробу, расположенные в стратегических местах, я наполнил и пластиковые чашки у каждого аппарата.
Сам я категорически против одноразовых пластиковых чашек. В пластике всё становится жутким на вкус, химическим и пресным.
Я испытываю к такому чаю глубокое отвращение.
Но в «Чайном раю» это никого не смущает. В наших пробных порциях так много сахара, что сладость идеально маскирует привкус пластика. А может быть, даже такое количество, что чашки вообще постепенно растворялись бы, если б чай оставался в них подольше.
«Чайный рай» в торговом центре «Шоппс» в Фэйрвью-Корте – не самое плохое место работы. Серьезно. Это значительный карьерный рост по сравнению с моей прошлой работой. Я тогда занимался тем, что ежедневно крутил колесо со спецпредложениями в одной из пиццерий, где посетители могут сами готовить себе пиццу. Да и в резюме эта строчка смотрится вполне прилично. После окончания школы я могу рассчитывать на то, что буду работать в традиционном чайном магазине, а не в том, где подмешивают новейшую супердобавку к любым чайным высевкам, которые корпоративные специалисты по смешиванию чая умудряются раздобыть по максимально сниженной цене.
Я мечтаю работать в чайной «Роуз Сити Тиз» на северо-западе города. Там торгуют чаем, отобранным вручную и выпускаемым мелкими партиями. В чаях «Роуз Сити Тиз» нет искусственных вкусовых добавок. Но, чтобы работать там, необходимо сначала достичь восемнадцатилетнего возраста.
Я как раз засовывал чашки в снабженный пружиной диспенсер, когда в открытую дверь торгового центра ввалился Трент Болджер с этой его улыбкой гиены.
Я был как на ладони. В «Чайном раю» передняя стена представляет собой огромное витринное окно, которое, несмотря на то, что тонировано от солнца, все же открывает полный манящий обзор на товары (и работников) магазина.
Про себя я мечтал, чтобы солнечный луч отскочил от стекла, ослепив Трента и тем самым защитив меня от неприятной встречи (а другой она быть не могла). Или уж по крайней мере, чтобы Трент пошел себе своей дорогой и не узнал меня в рабочей униформе, состоявшей из черной рубашки и бело-голубого передника.
Но надежды не оправдались. Трент Болджер завернул за угол и мгновенно уловил своими датчиками мое присутствие.
Он схватился за дверь, распахнул ее и влетел в магазин, а за ним следом вошел Бездушный Приверженец Господствующих Взглядов[2], Чип Кузумано.
– Привет! Дурий!
Трент Болджер никогда не называет меня Дарием. Зачем же, если у него на уме всегда есть что-нибудь созвучное и неприличное.
Мама говорит, что назвала меня в честь Дария Великого, но мне кажется, они с папой обрекли себя на разочарование, назвав сына в честь исторической фигуры такого масштаба. Я был кем угодно: Дырием, Выдрием, Дурием, – но уж точно не Великим.
Если я чего-то и добился, то стал великой мишенью для Трента Болджера и Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов. Когда у тебя такое редкое имя, оно неизбежно привлечет внимание шутников и любителей грязных намеков.
Благо, Трент хотя бы очень предсказуем.
Формально нельзя было сказать, что Трент Болджер меня травит. Школа Чейпел-Хилл, в которой мы учимся в десятом классе, придерживается политики нулевой толерантности[3] в отношении травли.
Политика нулевой толерантности также касается драк, плагиата, наркотиков и алкоголя.
И раз уж все в школе Чейпел-Хилл терпят поведение Трента, значит, он не задира.
Правильно рассуждаю?
Мы с Трентом знакомы еще с детского сада. Тогда мы дружили, как дружат все дети в детском саду; но потом в группе начали складываться социально-политические альянсы, и вот уже в третьем классе я стал замечать, что в каждой игре «Головы вниз, пальцы вверх»[4] я сижу, опустив голову и подняв большой палец, и меня полностью игнорирует весь класс. Я тогда даже думал, не превратился ли я в невидимку.
Трента Болджера можно назвать Атлетом разве что Второго Уровня (максимум Третьего): он играет в позиции какого-то-там-бека в юниорской сборной по американскому футболу школы Чейпел-Хилл («Вперед, громилы»). И особым красавчиком его тоже не назовешь: почти на голову ниже меня, коротко стриженные черные волосы, массивные солнцезащитные очки, нос, резко вздернутый на самом кончике.
У Трента Болджера самые большие ноздри из всех, что я видел в жизни.
И при этом Трент просто несоразмерно популярен среди десятиклассников школы Чейпел-Хилл.
Чип Кузумано выше, симпатичнее и круче. На макушке его волосы немного длиннее и классно лежат, а по бокам все выбрито. У него элегантный профиль, какие можно увидеть на скульптурах и картинах, и ноздри идеальных пропорций.
Еще Чип куда приветливее, чем Трент (с большинством, если не со мной), что, разумеется, означает, что он существенно уступает Тренту в популярности.
А еще его полное имя – Циприан. Имя даже более необычное, чем Дарий.
У Трента такая же фамилия, как у Фредегара «Толстячка» Болджера, хоббита из «Властелина колец». Того, который остается дома в Шире, когда Фродо с компанией отправляется на поиски приключений.
Толстячок Болджер, пожалуй, самый скучный в мире хоббит.
Я ни разу в жизни не называл Трента Толстячком в лицо.
Это была Катастрофа Пятого Уровня.
Я старался сделать так, чтобы никто в Чейпел-Хилле не узнал, где я работаю, а особенно тщательно скрывал эту информацию от Трента и Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов.
Чип Кузумано кивнул мне и принялся рассматривать разноцветные кружки с ситечками. А вот Трент Болджер направился прямиком ко мне. На нем были серые шорты из легкой ткани и толстовка сборной команды по спортивной борьбе школы Чейпел-Хилл.
В зимнее время Трент и Чип занимаются борьбой. Трент входит в школьную сборную, а Чип даже умудрился попасть в состав студенческой. Больше никому из десятиклассников этого сделать не удалось.
Чип тоже был одет в толстовку сборной, на ногах – обычные черные треники с лампасами, сужающиеся книзу. Я еще никогда не видел Чипа в спортивных шортах за пределами спортзала и полагаю, вне тренировок он их не носил по той же причине, по которой я сам их избегал.
Это единственное, что нас объединяет.
Трент Болджер встал передо мной и широко улыбнулся. Он знал, что на рабочем месте я никуда не смогу от него деться.
– Добро пожаловать в «Чайный рай», – произнес я (так звучало Обязательное Корпоративное Приветствие). – Хотите попробовать один из наших чаев?
Теоретически я должен был еще и улыбнуться ему нашей Обязательной Корпоративной Улыбкой, но я же не волшебник.
– А у вас есть чай в пакетиках?
В другом конце магазина Чип ухмыльнулся и покачал головой.
– Э…
Я знал, к чему клонил Трент. Мы находились за пределами школы Чейпел-Хилл, а «Чайный рай» в торговом центре «Шоппс» в Фэйрвью-Корте не придерживается политики нулевой толерантности в отношении травли.
– Нет. Мы продаем только чай в ситечках и биологически разлагаемых саше.
– Как жаль. Зуб даю, на самом деле тебе нравятся пакетики. – Ухмылка Трента поползла вверх с одной стороны лица. Он всегда улыбался только половиной рта. – Ты выглядишь как парень, который их обожает.
– Э…
– Должно быть, тебе в рот нередко суют нечто похожее на чайные пакетики, да?
– Трент, я тут пытаюсь работать, – сказал я. Но потом, кожей чувствуя, что где-то рядом мистер Апатан внимательно и критически оценивает мой уровень обслуживания, я откашлялся и спросил: – Хотите попробовать наш волшебный травяной настой с ароматом флердоранжа?
Я отказывался называть его чаем, потому что чайных листьев в нем в помине не было.
– А какой у него вкус?
Я достал одноразовую чашку, налил в нее из термоса волшебного настоя с ароматом флердоранжа и предложил чашку Тренту, поставив ее на ладонь вместо блюдца.
Трент опрокинул в себя содержимое одним глотком.
– Фу. На вкус как апельсиновый сок и чужие яйца.
Чип Кузумано рассмеялся в пустую жестяную коробочку из-под чая, которую внимательно изучал. Это был один из образцов нашей весенней коллекции с цветущей вишней по периметру.
– А ты правильно его заварил, Дарий? – спросил мистер Апатан за моей спиной.
Мистер Апатан оказался даже ниже, чем Толстячок Болджер, но каким-то образом он умудрился занять все свободное пространство, встав между нами, чтобы наполнить чашку нужным ему образцом.
Толстячок подмигнул мне.
– Увидимся позже, Чайное Даше.
Даше.
Новая кличка с намеком.
Новые клички – всегда вопрос времени.
Трент кивнул Чипу, который расплылся в улыбке и безвинно махнул мне, как будто только что не подыгрывал тому, кто меня унижал. Толкаясь и хохоча, они вышли из магазина.
– Спасибо, что заглянули в наш «Чайный рай», – сказал я. – Ждем вас снова.
Обязательное Корпоративное Прощание.
– Он только что назвал тебя Чайным Саше? – спросил мистер Апатан.
– Нет.
– А про ситечки наши ты ему сказал?
Я кивнул.
– Хм-м-м. – Начальник прихлебнул из своей чашки. – Ну что же. Все хорошо. Отличная работа, Дарий.
– Спасибо.
Я не сделал ничего, за что меня можно было бы похвалить. Заварить волшебный настой с ароматом флердоранжа мог каждый.
В этом вся суть «Чайного рая».
– Это был твой школьный приятель?
Очевидно, нюансы моего взаимодействия с Толстячком Болджером, Самым Скучным в Мире Хоббитом, полностью ускользнули от Чарльза Апатана.
– В следующий раз предложи ему «Черничное блаженство».
– Хорошо.
Выхлопные яйца
Велопарковки торгового центра «Шоппс», что в Фэйрвью-Корте, находятся у самого дальнего конца универмага, со стороны одного из магазинов одежды, в которых затовариваются Бездушные Приверженцы Господствующих Взглядов типа Толстячка Болджера и Чипа Кузумано. В таких еще везде развешаны плакаты парней без футболок, чьи прессы поддаются описанию только лишь в цифровых параметрах.
В моих носовых пазухах воевали сразу пять разных мощных ароматов парфюма, когда я шел мимо магазина. Когда я оказался на парковке, солнце еще не зашло, но ртутные лампы уже начали зажигаться. Воздух после нескольких недель дождей пах сухо и просторно.
Я ездил на велосипеде от школы Чейпел-Хилл до «Чайного рая» в торговом центре «Шоппс» в Фэйрвью-Корте с тех самых пор, как устроился сюда на работу. Так было проще, чем постоянно просить одного из родителей меня подвезти.
Но когда я добрался до парковочной стойки, моего велосипеда там не оказалось.
Внимательно присмотревшись, я понял, что теоретически это не совсем так: пропала только его часть. Рама была на месте, а колеса отсутствовали. Велосипед привалился к столбу, все еще закрепленный моим замком.
Сиденье тоже пропало; похититель оставил на его месте какой-то голубой бесформенный сгусток.
Ну, откровенно говоря, это был не голубой сгусток. А пара голубых резиновых яичек.
Я никогда раньше не видел голубые резиновые яички, но сразу понял, откуда они взялись.
Как я уже говорил, в торговом центре «Шоппс» в Фэйрвью-Корте не действует политика нулевой толерантности в отношении травли. В отношении краж – да, но, очевидно, это не касалось краж велосипедных сидений на парковке.
Рюкзак так и осел у меня на плечах.
Придется позвонить отцу.
– Дарий? Все хорошо?
Папа всегда так спрашивает. Я не о «Дарий?», а о «Все хорошо?».
– Привет. Не мог бы забрать меня с работы?
– Что-то случилось?
Какое унижение: рассказывать отцу о голубых резиновых яичках, особенно зная, что он будет смеяться.
– Что, правда? Выхлопные яйца?
– Что такое выхлопные яйца?
– Такие прицепляют сзади к багажникам, рядом с выхлопной трубой, чтобы показать, что у твоей машины есть яйца.
В затылке начало покалывать.
За один этот телефонный разговор мы с папой произнесли слово «яйца» чаще, чем может считаться здоровым для отношений отца и сына.
– Ладно. Я сейчас приеду. А рыбок купил?
– Ну…
Папа издал Вздох Разочарования Пятого Уровня.
У меня вмиг покраснели уши.
– Сейчас за ними сбегаю.
– Привет, сын.
Папа вылез из салона и помог мне погрузить велосипед без колес и сиденья в багажник своего «ауди».
Стивен Келлнер любил свой «ауди».
– Привет, пап.
– А что случилось с яичками?
– Я их выбросил.
Не хотел об этом вспоминать.
Отец закрыл багажник и забрался обратно в салон. Я бросил рюкзак на заднее сиденье и плюхнулся на переднее, положив на колени рыбок в тюрьме из пластикового пакета.
– Я уж было тебе не поверил.
– Знаю.
Дорога заняла у него полчаса.
А живем мы всего в десяти минутах езды.
– Мне очень жаль, что с твоим велосипедом такое произошло. Охрана в курсе, чьих это рук дело?
Я пристегнулся.
– Нет. Но я уверен, что это Трент Болджер.
Отец завел «ауди» и выехал с парковки.
Стивен Келлнер обожал быструю езду, потому что в его «ауди» было полно лошадиных сил, и он мог делать так: разгоняться до первой космической, бить по тормозам, когда возникала необходимость (например, чтобы избежать столкновения с трехлеткой с новым плюшевым мишкой в руках), и потом снова разгоняться.
К счастью, в «ауди» были всякие лампочки и сенсоры, которые быстро включали сигнал повышенной боевой тревоги, если столкновение становилось практически неизбежным.
Папа внимательно смотрел на дорогу.
– Почему ты думаешь, что это Трент?
Я не был уверен, что хотел бы пересказывать отцу всю эпопею моих унижений.
– Дарий?
Стивен Келлнер не принимал отказов.
Я рассказал ему про Трента и Чипа, но только самыми широкими мазками. Избежал упоминаний о том, что нечто похожее на чайные пакетики, по их версии, часто оказывается у меня во рту.
Не хотелось больше никогда в жизни разговаривать со Стивеном Келлнером о мужских яичках.
– И что? – покачал головой папа. – Откуда ты знаешь, что это были именно они?
Я точно знал, но для Стивена Келлнера – адвоката дьявола – этого было недостаточно.
– Неважно, пап.
– Знаешь, если бы ты хоть раз за себя постоял, они бы давно оставили тебя в покое.
Я посасывал завязки своего худи.
Стивен Келлнер ничего не понимал в социально-политической динамике школы Чейпел-Хилл.
Когда мы свернули на шоссе, он сказал:
– Тебе нужно подстричься.
Я почесал затылок.
– Да вроде не такие они длинные. – Мои волосы едва касались плеч, хотя порой так казалось только потому, что они немного завивались на концах.
Правда, все это было не важно. Ведь у Стивена Келлнера очень короткие, очень прямые, очень светлые волосы и голубые глаза.
Моего отца в принципе можно назвать Сверхчеловеком.
Во внешности я совсем ничего от отца не взял.
Ну то есть кто-то говорит, что у меня его «волевой подбородок», что бы это ни означало. Но на самом деле я больше похож на маму: черные вьющиеся волосы и карие глаза.
Образцовый перс.
Некоторые говорят, что у папы внешность настоящего арийца, и он всегда из-за этого испытывает неловкость. Когда-то слово «арийский» означало «благородный», оно пришло из древнего санскрита, и мама утверждает, что у этого слова тот же корень, что и у слова «Иран», просто теперь его значение изменилось.
Иногда я думаю, что меня можно назвать наполовину арийцем в обоих этих смыслах, и, кажется, мне тоже из-за этого немного не по себе.
Иногда я думаю, как же странно, что слово может так кардинально поменять свое значение.
Иногда я думаю, что совсем не ощущаю себя сыном Стивена Келлнера.
Выдающаяся лысина Пикарда
Что бы там ни думали скучные хоббиты вроде Толстячка Болджера, я никогда не ужинал фалафелем.
Во-первых, потому что фалафель на самом деле не персидская еда. История его таинственного происхождения утеряна в глубине веков. Его могли изобрести в Египте, или Израиле, или совсем другом месте, но факт остается фактом: фалафель родом не из Персии.
Во-вторых, я не люблю фалафель, потому что категорически не переношу бобовые. Если только это не мармеладное драже в форме фасолинок.
Я сменил рубашку из униформы «Чайного рая» на домашнюю и присоединился к своей семье за столом. Мама приготовила спагетти с мясным соусом – возможно, самое неперсидское блюдо в мире, хотя она всегда добавляет в соус немного куркумы, которая придает ему легкий оранжевый оттенок.
Мама готовит персидскую еду только по выходным, потому что приготовление практически всех блюд ее родной кухни – занятие не из легких. Оно требует нескольких часов тушения и томления, а у мамы нет времени на такие сложные процессы, потому что у нее регулярно возникает Случай Крайней Необходимости В Кодировании Шестого Уровня.
Мама работает дизайнером пользовательских интерфейсов приложений в одной фирме в центре Портленда – и это звучит реально круто. Если бы я еще понимал, чем именно она занимается.
Папа – партнер в архитектурной фирме, которая в основном проектирует музеи, концертные залы и прочие «ключевые объекты городской жизни».
Чаще всего мы ужинаем за круглым столом с мраморной столешницей, который стоит в углу кухни. Мы садимся вчетвером в тесный кружок: мама напротив папы, я напротив моей младшей сестры Лале, которая учится во втором классе.
Пока я накручивал спагетти на вилку, Лале пустилась в подробнейший рассказ о том, как прошел ее день, включая пошаговое описание игры в «Головы вверх, пальцы вниз», в которую ее класс играл после обеда, и Лале три раза оказывалась водящей.
Она учится лишь во втором классе, и ее имя еще более персидское, чем мое, и все же она куда популярнее меня.
В голове никак не укладывается почему.
– Пак так и не догадался, что это я опустила его большой палец, – сказала Лале. – Он вообще никогда не догадывается.
– Это потому что у тебя такое непроницаемое лицо, как у настоящего игрока в покер, – сказал я.
– Возможно.
Я люблю свою сестричку. Правда.
Ее невозможно не любить.
В таком я никому не могу признаться. По крайней мере не вслух. Не предполагается, что парни должны любить своих младших сестер. Мы можем за ними присматривать. Стращать поклонников, которых они приводят домой (хотя я надеюсь, у нас с Лале в этом смысле еще есть несколько лет в запасе). Но мы не можем говорить, что любим их. Не можем признаваться, что устраиваем с ними чаепития и играем в куклы. Как-то это не по-мужски.
Но я играю с Лале в куклы. И устраиваю с ней чаепития (хотя я настаиваю на реальном, а не воображаемом чае, и уж точно не из «Чайного рая»). И мне совсем не стыдно.
Я просто об этом никому не рассказываю.
Это нормально.
Правда ведь?
В конце концов история Лале себя исчерпала, и сестренка начала ложкой закидывать спагетти себе в рот. Она всегда резала спагетти, вместо того чтобы накручивать их на вилку, что, по-моему, полностью лишает спагетти смысла.
Я воспользовался временным затишьем в разговоре и потянулся через стол за добавкой пасты, но папа вместо этого передал мне миску с салатом.
Бесполезно было спорить со Стивеном Келлнером об изъянах моего рациона.
– Спасибо, – пробубнил я.
Салат уступал спагетти по всем возможным параметрам.
После ужина отец мыл посуду, а я ее вытирал, ожидая, пока электрический чайник нагреется до температуры восемьдесят два градуса. Водой именно такой температуры я предпочитал заваривать чай гэммайтя.
Это такой японский зеленый чай с обжаренным рисом внутри. Иногда в процессе жарки рис взрывается, как попкорн, и в чае остаются небольшие белые облачка. Гэммайтя имеет восхитительный травяной и ореховый привкус, чем-то напоминающий фисташки. И цвет у него тоже, как у фисташек, зеленовато-желтый.
В нашей семье никто больше не пьет гэммайтя. Родители вообще не пьют ничего кроме персидского чая. Они иногда нюхают или отпивают глоток того, что я прошу их попробовать, но не более того.
Родители не знают, что в гэммайтя содержится обжаренный рис: не хочу, чтобы мама была в курсе. Персы очень серьезно относятся к процессу приготовления риса. Настоящий перс в жизни не позволил бы рису взрываться, как попкорн.
Когда с посудой было покончено, мы с папой перешли к исполнению нашего ежевечернего ритуала. Мы сели плечом к плечу на рыжевато-коричневый диван, обитый искусственной замшей (в других случаях мы так близко друг к другу не садимся), и папа включил следующий эпизод сериала «Звездный путь: Следующее поколение».
Каждый вечер мы с отцом смотрим ровно один эпизод «Звездного пути», ни больше ни меньше. Смотрим все серии по порядку, начиная с «Оригинального сериала», хотя ситуация несколько усложнилась после появления пятого сезона «Следующего поколения», потому что его шестой сезон частично совпадает со спин-оффом «Глубокий космос 9».
Я уже давно посмотрел каждый эпизод каждого сезона, даже «Анимационный сериал». А может быть, и не по разу: мы с папой смотрим их с моего раннего детства, и кое-что у меня в памяти тогда было как в тумане. Но это не важно.
По одному эпизоду каждый божий вечер.
Это наша с папой фишка.
Мне приятно, что у нас с папой есть своя фишка: целых сорок семь минут он принадлежит только мне и в течение всей серии делает вид, что ему интересна моя компания.
Сегодня на очереди была серия «Кто наблюдает за наблюдателями» из третьего сезона. В ней одна из примитивных цивилизаций начинает поклоняться капитану Пикарду и считать его богом.
Мне их желание вполне понятно.
Капитан Пикард, безо всякого сомнения, самый лучший капитан в «Звездном пути». Он умен, любит «чай, “Эрл Грей”, и погорячее», и у него самый лучший в мире голос, глубокий, звучный и очень «британский».
У меня лично голос слишком скрипуч, чтобы управлять космическим кораблем.
Более того, он лысый и все же умудряется быть уверенным в себе, а это хорошо, потому что я видел фотографии маминых родственников мужского пола, и всех их объединяло наличие Выдающейся Лысины Пикарда.
Я во многом совсем не похож на Стивена Келлнера, Типичного Тевтонского Сверхчеловека, но смею надеяться, что у меня хотя бы волосы на голове останутся – как у него. Правда, у меня они черные и вьются. И – по стандартам Сверхчеловека – их нужно постричь.
Иногда я думаю о том, чтобы сбрить виски или, может быть, отпустить совсем длинные волосы и сделать прическу в стиле «мужской пучок».
Стивена Келлнера это свело бы с ума.
Капитан Пикард как раз перешел к своему первому монологу в этой серии, когда по дому разнеслись позывные маминого компьютера: дут-ду-у-ут. Кто-то звонил ей по видеосвязи. Папа на секунду поставил диск на паузу и бросил взгляд на второй этаж.
– Так-так, – сказал он. – Кажется, нас вызывают. – Папа улыбнулся мне, и я улыбнулся ему в ответ. Мы никогда друг другу не улыбаемся, если честно, но мы все еще находились внутри нашего магического сорокасемиминутного окошка, в котором не работали никакие правила.
Папа заблаговременно понизил громкость телевизора. И, разумеется, уже через секунду мама начала кричать на фарси в экран своего компьютера.
– Джамшид! – визжала мама, и я слышал ее голос даже поверх музыкальной интермедии перед окончанием одного из актов.
По какой-то причине каждый раз, когда мама общалась с кем-то онлайн, она старалась сделать так, чтобы ее голос непременно достиг низкой околоземной орбиты.
– Chetori toh? – вопила мама. На фарси это означает «Как дела?», но эту фразу употребляют только в том случае, если вы хорошо знакомы с собеседником или старше него. Фарси предусматривает разные способы обращения к людям в зависимости от того, насколько формальны ситуация и ваши отношения с человеком, с которым вы разговариваете.
О фарси можно сказать так: это очень глубокий язык. Глубоко своеобразный, глубоко поэтичный и глубоко чувствительный к контексту.
Вот, например, возьмем маминого старшего брата Джамшида.
Для понятия «дядя» в фарси есть слово dayi. Но это не просто дядя, а вполне конкретный дядя: брат вашей матери. И слово это обозначает не только понятие «дядя», но и отношения, которые связывают вас с дядей. Я могу называть дядю Джамшида «мой dayi», но и он может называть меня точно так же, это такое полное нежности обращение.
Мои знания фарси распределяются по четырем основным направлениям: 1) термины родства; 2) слова, связанные с едой, потому что мама всегда называет персидские блюда их родными названиями; 3) слова, связанные с чаем, потому что, ну, я – это я; и 4) формы вежливости, наподобие тех, что учат на уроках иностранного языка в средней школе, хотя средние школы в Портленде никогда не предлагали на выбор фарси.
По правде говоря, мои знания фарси просто отвратительны. В детстве я совершенно его не освоил.
– Я не думала, что ты будешь им пользоваться, – говорила мама, когда я спрашивал ее, почему же она меня не учила. И ответ ее совершенно нелеп, ведь здесь в Штатах у мамы есть друзья-персы, не говоря уже о всех ее родственниках в Иране.
В отличие от меня Лале говорит на фарси, причем довольно бегло. Когда она была совсем малышкой, мама разговаривала с ней на родном языке и заставляла всех своих подруг делать то же самое. Лале выросла с идеальным произношением и слухом: все эти заднеязычные щелевые и альвеолярные вибрирующие звуки, которые я никогда не мог правильно произнести.
Когда Лале была маленькой, я пытался тоже разговаривать с ней на фарси. Но я никогда не улавливал чего-то главного, мамины подруги постоянно меня исправляли, и через какое-то время я сдался. С тех пор мы с папой разговариваем с Лале исключительно по-английски.
Мне всегда казалось, что фарси – это такая особенная фишка у мамы и Лале, как у нас с папой – «Звездный путь».
Поэтому мы оба блуждаем в полной темноте, как только попадаем в компанию мамы и ее подружек. Это единственная ситуация, в которой мы с отцом оказываемся в одной команде: когда все наши разговоры с носителями фарси заходят в тупик, нам остается только утешаться обществом друг друга. Но даже в этом случае мы в конце концов погружаемся в Неловкое Молчание Седьмого Уровня.
Стивен Келлнер и я – настоящие эксперты по Неловкому Молчанию Седьмого Уровня.
Лале запрыгнула на диван с другой стороны от папы, подложив ноги под попку и нарушив гравитационные поля дивана, так что папа отдалился от меня и стал ближе к ней. Папа поставил диск на паузу. Лале никогда не смотрела «Звездный путь» с нами. Это было занятие только для нас двоих.
– В чем дело, Лале? – спросил отец.
– Мама разговаривает с дядей Джамшидом, – ответила она. – Он сейчас дома у Мамý и Бабý.
Маму и Бабу – мамины родители. Их зовут Фариба и Ардешир, но мы называем их Маму и Бабу и никак иначе.
Слова mamou и babou означают «мама» и «папа» на дари, диалекте, на котором мои бабушка с дедушкой разговаривали в детстве в Йезде, где их воспитывали в зороастрийской традиции.
– Стивен! Лале! Дарий! – раздался мамин голос со второго этажа. – Идите поздоровайтесь!
Лале спрыгнула с дивана и побежала вверх по лестнице.
Я взглянул на папу. Он пожал плечами, и мы оба последовали за моей сестрой в кабинет.
Моби Кит
Бабушка занимала собой весь экран: крошечная голова и огромный торс.
Родителей мамы я только с этого ракурса и видел, снизу вверх.
Она разговаривала с Лале на реактивной скорости, речь, по-моему, шла о школе, потому что Лале все время переключалась с фарси на английский, употребляя слова вроде «кафетерий» и «Головы вниз, пальцы вверх».
Изображение Маму то застывало, то вновь оживало, а иногда покрывалось крупными статичными кирпичиками из-за изменений в пропускной способности соединения.
Это было что-то вроде искажения сигнала с терпящего бедствие космического корабля.
– Маман, – сказала мама, – Дарий и Стивен хотят поздороваться.
Maman – еще одно слово на фарси, которое означает и человека, и ваши отношения с ним. На этот раз это слово «мама». Но оно же может означать «бабушку», хотя, строго говоря, «бабушка» на фарси – это mamanbozorg.
Я был почти уверен, что слово maman заимствовано из французского языка, но мама не могла ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию.
Мы с папой присели на пол, чтобы втиснуть свои лица в окошко видеочата, а Лале забралась на колени к маме, которая сидела в своем крутящемся рабочем кресле.
– Эй! Привет, маман! Привет, Стивен! Как вы?
– Привет, Маму, – сказал папа.
– Привет, – поздоровался я.
– Я по тебе скучаю, родной. Как в школе? Что нового на работе?
– Э…
Никогда не знаю, как разговаривать с Маму, хотя всегда очень рад ее видеть.
Такое ощущение, что у меня внутри глубокий колодец, но каждый раз, стоит мне увидеть Маму, доступ к нему блокируется. Я не знаю, как излить свои чувства.
– В школе нормально. На работе тоже хорошо. Э-э…
– Как там Бабу? – спросил папа.
– Знаешь, неплохо, – отозвалась Маму, а потом посмотрела на маму и продолжила: – Джамшид сегодня возил его к врачу.
В этот самый момент за ее плечом появился дядя Джамшид. Его лысая голова казалась еще меньше, чем бабушкина.
– Эй! Привет, Дариуш! Привет, Лале! Chetori toh?
– Khoobam[5], мерси, – ответила Лале, и не успел я опомниться, как она по третьему кругу начала рассказывать о своей последней игре в «Головы вниз, пальцы вверх».
Папа улыбнулся, помахал и встал с пола. У меня начали затекать колени, поэтому я сделал то же самое и бочком пошел к двери.
Мама кивала вместе с Лале и смеялась в нужных местах, а я отправился за отцом в гостиную.
Не то чтобы мне не хотелось поговорить с Маму.
Мне всегда хочется с ней поговорить.
Но это сложно. Создается впечатление, что она не просто на другом конце планеты, а на другом конце вселенной. Как будто появляется из какой-то альтернативной реальности.
Лале, кажется, принадлежит той реальности, а вот я всего лишь гость.
Полагаю, папа тоже считает себя в ней не более чем гостем.
По крайней мере, в этом мы с ним похожи.
Мы с отцом досидели до самого конца титров (и это тоже была часть традиции), и он пошел наверх – проверить, как там мама.
Лале спустилась вниз за несколько минут до конца серии, но остановилась у хафт сина[6], чтобы понаблюдать за золотыми рыбками.
Каждый год первого марта папа заставляет нас превращать журнальный столик в хафт син. И каждый год мама говорит, что еще слишком рано. И каждый год папа отвечает, что так мы успеем проникнуться духом Навруза, хотя Навруз – то есть персидский Новый год – наступит не раньше двадцать первого марта, то есть дня весеннего солнцестояния.
Почти на каждом хафт сине можно увидеть уксус, сумах, проростки культурных растений, яблоки, пудинг, сушеные оливки и чеснок (все эти слова на фарси начинаются со звука «с», то есть «син»). Некоторые добавляют к этому набору другие предметы, никак не связанные с этим звуком. Это символы обновления и процветания, например зеркала или пиалы с монетами. А некоторые семьи – вроде нашей – ставят на стол еще и золотых рыбок. Мама когда-то говорила, что это как-то связано со знаком зодиака Рыбы, но потом призналась, что, если бы не Лале, которая обожала ухаживать за рыбками, она не включала бы их в праздничный набор.
Иногда мне кажется, что папа любит Навруз сильнее нас всех, вместе взятых.
Может быть, этот праздник позволяет ему почувствовать себя чуть больше персом.
Может же такое быть.
Итак, на нашем хафт сине было все, что позволяла традиция, плюс фотография папы в рамочке в углу. Лале настояла на том, чтобы она там стояла, потому что имя Стивен тоже начинается со звука «с».
С логикой сестры сложно спорить.
– Дарий?
– Да?
– У этой рыбки всего один глаз!
Я присел рядом с Лале на колени, и она показала мне рыбку.
– Смотри!
И правда. У самой крупной особи, настоящей великанши размером с ладонь Лале, был только правый глаз. Левая сторона ее головы – лица (можно ли сказать, что у рыб есть лица?) – представляла собой гладкую поверхность из оранжевых чешуек.
– Ты права, – сказал я. – А я и не заметил.
– Назову его Ахав.
Поскольку Лале отвечала за питание рыбок, она же взяла на себя священную обязанность раздачи имен.
– У капитана Ахава не было ноги, а не глаза, – заметил я. – Но это хорошая литературная отсылка.
Лале взглянула на меня большими круглыми глазами. Я всегда немного завидовал глазам Лале: огромные, голубые, как у папы. Все постоянно замечали, как они красивы.
А мне никто никогда не говорил, что у меня красивые карие глаза. Кроме мамы, но это не считается, потому что а) я унаследовал их от нее и б) она же моя мама, а значит, просто обязана говорить мне добрые слова. Точно так же ей приходится называть меня красавчиком, хотя это вовсе не так.
– Ты что, шутишь надо мной?
– Нет, – ответил я. – Клянусь. Ахав – прекрасное имя. И я горд, что ты его знаешь. Оно из очень знаменитой книги.
– Моби Кит!
– Правильно.
Я не мог заставить себя произнести «Моби Дик»[7] в присутствии младшей сестры.
– Как насчет остальных имен?
– Вот это Саймон. – Лале указала на самую маленькую рыбку. – Это Гарфункель. А это Боб.
Интересно, почему она была так уверена, что все они самцы.
Интересно, как люди вообще отличают, где самцы рыбок, а где самки.
Я решил, что не хочу этого знать.
– Хорошие имена. Мне нравятся. – Я наклонился, чтобы поцеловать Лале в голову. Она начала выкручиваться, но сопротивлялась не так уж активно. Точно так же, как мне приходится притворяться, что мне не нравится играть в чаепития с младшей сестренкой, Лале приходится притворяться, что ей не нравится, когда ее целует старший брат. Но притворяться у нее пока не очень хорошо получается.
Я взял свою пустую чашку из-под гэммайтя, отнес ее на кухню, помыл и протер полотенцем. Потом наполнил стакан водой из холодильника и направился к шкафчику, где у нас хранились лекарства. Я порылся среди склянок с оранжевыми капсулами, пока не нашел свои.
– Мои не мог бы захватить? – спросил папа, стоявший в дверях.
– Конечно.
Папа зашел на кухню и тихонько прикрыл дверь. Это была такая массивная деревянная дверь-купе, которая заезжала на рельсах прямо за духовой шкаф. Такую дверь я больше ни у кого не видел.
Когда я был маленьким и папа только-только ввел меня в мир «Звездного пути», я любил называть ее Дверь-Турболифт. Я постоянно с ней играл, да и папа тоже. Мы выкрикивали номера отсеков, чтобы компьютер направил нас туда, как будто мы действительно были на борту «Энтерпрайза».
А однажды я нечаянно прижал дверью пальцы, да так сильно, что целых десять минут рыдал от боли и удивления, что дверь меня предала.
Я очень отчетливо помню, как папа кричал, чтобы я перестал плакать, потому что только тогда он сможет осмотреть мою руку, а я не давал ему этого сделать, потому что боялся, что станет только больнее.
После этого случая мы с папой больше никогда не играли с дверью.
Я достал папин пузырек и поставил его на кухонный стол, потом открыл крышку своего собственного и вытряхнул таблетки.
Мы с папой оба принимаем препараты от депрессии.
Кроме «Звездного пути» – и того факта, что мы не говорим на фарси, – депрессия – единственное, что нас объединяет. Препараты мы принимаем разные, но консультируемся у одного врача, что кажется мне довольно странным. Я параноидально боюсь, что доктор Хоуэлл разговаривает обо мне с моим отцом, хотя знаю, что на это он не имеет права. И еще доктор Хоуэлл всегда со мной честен, поэтому я стараюсь сильно не переживать.
Таблетки я запил целым стаканом воды. Папа стоял рядом и внимательно наблюдал, как будто беспокоился, что я сейчас подавлюсь. На его лице читалось то же разочарование, которое я заметил, когда рассказал ему о том, как Толстячок Болджер заменил мое велосипедное сиденье голубыми резиновыми яичками.
Ему было стыдно за меня.
Стыдно за нас обоих.
Сверхлюди не должны нуждаться в медикаментозном лечении.
Отец проглотил свои таблетки не запивая. Его выдающийся тевтонский кадык при этом подпрыгнул и снова опустился. А потом он повернулся ко мне и сказал:
– Ты же слышал, что Бабу сегодня ходил к врачу?
Он опустил глаза. Неловкое Молчание Третьего Уровня начало сгущаться между нами, как межзвездный водород, который из-за силы гравитации собрался в одном месте, чтобы образовать новую туманность.
– Да. Э-э… – Я сглотнул. – Это из-за его опухоли?
Мне все еще было странно произносить это слово вслух.
Опухоль.
У Бабу в мозгу опухоль.
Папа взглянул на Дверь-Турболифт, которая все еще была закрыта, а затем перевел взгляд на меня.
– Последние анализы не показали хороших результатов.
– Ох.
Я никогда не видел Бабу в жизни, только на экране компьютера. И он никогда со мной особенно не разговаривал. Он неплохо говорит по-английски, и те редкие слова, которые я мог из него вытянуть, дед всегда произносил с правильным акцентом и артикуляцией.
Ему просто нечего особенно мне сказать.
Думаю, мне тоже особо нечего ему сказать.
– Дедушка скорее всего не поправится, Дарий. Мне жаль.
Я крутил стакан в руках.
Мне тоже было жаль. Но не настолько, насколько должно бы. И из-за этого я чувствовал себя ужасно.
Дело в том, что дедушка до сих пор был в моей жизни разве что световым изображением. Я не знал, как испытывать грусть из-за того, что он скоро умрет.
Как я уже говорил, доступ к моему внутреннему колодцу был заблокирован.
– И что дальше?
– Мы с мамой все обговорили, – сказал отец. – Мы едем в Иран.
Гравитационная рогатка
Конечно, все бросить и улететь на следующий день мы не могли.
Мама с папой давно знали, что ехать скорее всего придется. Но нам нужно было купить билеты, получить визы и все подготовить.
Так что только через пару недель, сев за стол в школьной столовой, я смог объявить:
– Завтра мы уезжаем.
И тут же осуществил Бета-Уворот влево. Моя соседка по столу, Джаване Эсфахани, имела привычку разбрызгивать «Доктор Пеппер» через ноздри, если я чем-то сильно удивлял ее за ланчем.
Джаване дважды чихнула – она всегда чихала дважды после того, как «Доктор Пеппер» шел у нее носом, – и вытерла лицо салфеткой из коричневой бумаги. Она спрятала темный локон, выбившийся из-под хиджаба в результате ее дикого носового извержения.
Джаване всегда носила хиджаб в школу Чейпел-Хилл, и это казалось мне верхом смелости. Социально-политический ландшафт школы Чейпел-Хилл и так был достаточно коварен, даже если ты не давал никому таких явных поводов к тебе прикопаться.
Джаване Эсфахани была настоящей львицей.
Моргая, она посмотрела прямо на меня.
– Завтра? Так быстро. Ты серьезно?
– Да. У нас уже есть визы и все такое.
– Ого.
Я вытер последствия газированного взрыва со стола, пока Джаване допивала свой «Доктор Пеппер» через соломинку.
Джаване Эсфахани утверждает, что физиологически не способна к отрыжке, поэтому всегда пьет «Доктор Пеппер» из банки при помощи соломинки. Честно признаюсь, я не уверен, что дело именно в этом – я имею в виду физиологию, – но Джаване – единственный человек, кого я мог бы назвать кем-то вроде друга в школе Чейпел-Хилл, так что мне вовсе не хотелось бы из своего чрезмерного любопытства рисковать тем, что она отдалится.
У Джаване гладкое лицо с кожей оливкового цвета, как у настоящей персиянки. Изогнутые брови и все такое. Я даже немного завидую ей: мама унаследовала от Маму довольно бледную кожу, а это означает, что мне не досталось даже половины обычной дозы персидского меланина. Но, с другой стороны, Джаване постоянно спрашивают о том, откуда она родом, а я чаще всего этого избегаю, пока люди не узнаю́т мое имя.
Она взяла картофельный шарик.
– Я всегда мечтала увидеть Иран. Но родители не хотят рисковать.
– Да, моя мама тоже не хотела, но…
– Поверить не могу, что ты правда туда едешь. Ты будешь в Иране в Навруз! – Джаване покачала головой. – Но Чахаршанбе-Сури[8] вы всё же пропустите, да?
– Мы купили самые дешевые билеты, – сказал я. – И вообще. Может, мы перелетим через костер. Это же тоже считается, правда?
Чахаршанбе-Сури – это ночь вторника перед наступлением Навруза. Это странно, потому что, строго говоря, слово «чахаршанбе» означает «среда». Думаю, это потому, что ночь все-таки со вторника на среду. В любом случае традиционный способ празднования Чахаршанбе-Сури – это прыжки через костер.
(И горы персидской еды. Не существует персидских праздников, не подразумевающих такого количества персидской еды, которого хватило бы на прокорм целой долины Уилламетт.)
Мама с папой всегда берут нас с собой на празднование Чахаршанбе-Сури в Оукс-парк, где каждый год все Настоящие Персы, Частично Персы и Состоящие-В-Браке-С-Персами (вне зависимости от веры) собираются на огромный ночной пикник с кострищем, одобренным начальником пожарной инспекции города Портленд.
Стивен Келлнер, который может похвастаться длинными ногами и тевтонской прыгучестью, отличный прыгун.
Я же никогда не был поклонником этого дела.
Семейная легенда гласит, что когда мне было два года, папа пытался прыгнуть через костер со мной на руках, но я так развопился, что родителям пришлось покинуть празднование Чахаршанбе-Сури и отвезти меня домой.
Отец больше не предпринимал таких попыток. Пока не родилась Лале. Когда папа брал ее на руки и перепрыгивал через костер, она визжала, смеялась и хлопала в ладоши, требуя еще одного захода.
Моя сестренка была куда смелее меня.
Честно говоря, я не так уж и грустил из-за того, что нам придется пропустить Чахаршанбе-Сури. С гораздо большим комфортом я пролечу над костром на высоте десяти тысяч метров, чем перепрыгну через него, даже если это лишит Стивена Келлнера еще одного замечательного повода разочароваться во мне.
После ланча я отправился в медпункт. Поскольку в школе Чейпел-Хилл главенствует политика нулевой толерантности в отношении сильнодействующих веществ, распределением всех медикаментов среди учеников занимается школьная медсестра.
Миссис Киллинджер вручила мне маленький помятый бумажный стаканчик с моими таблетками. Именно такие используют абсолютно во всех психиатрических лечебницах в каждом фильме или сериале.
Кроме, конечно, «Звездного пути», потому что там все пользуются гипоспреями и отправляют препараты сразу под кожу при помощи сжатых струй воздуха.
Для воды, которую я налил из питьевого фонтанчика в углу кабинета миссис Киллинджер, мне предложили другой помятый бумажный стаканчик чуть большего размера. Я не мог запить таблетку, наклонившись над питьевым фонтанчиком. Так можно было либо подавиться, либо случайно выплюнуть пилюли прямо в раковину. И просто на сухую проглотить таблетки, как это делал Стивен Келлнер, я тоже не мог: единственный раз, когда я попробовал так сделать, таблетка «Прозака» застряла у меня в горле, и я пять минут пытался выбить ее обратно, а она при этом медленно растворялась, превращаясь у меня в пищеводе в порошок со странным привкусом.
Это было еще до того, как доктор Хоуэлл отменил мне прием «Прозака», который вызывал у меня такие критические перепады настроения, что они больше походили на Маневры Гравитационной Рогатки Настроения, такие сильные, что, казалось, способны швырнуть меня вокруг солнца и на полной скорости загнать в перегиб времени.
Я принимал «Прозак» всего три месяца, но это были, пожалуй, худшие три месяца в Поисках Правильного Лечения.
Отец на самом деле никогда не рассказывал о том, как ему поставили диагноз «клиническая депрессия». Эта история канула в лету. Он только упоминал, что это случилось, когда он был студентом колледжа, и что препараты много лет поддерживают его здоровье. Мол, мне не о чем волноваться. Ничего такого уж страшного.
К тому моменту, когда депрессию диагностировали мне и доктор Хоуэлл начал подбирать для меня правильную комбинацию препаратов, Стивен Келлнер уже благополучно жил со своей депрессией так давно, что практически о ней забыл. А может быть, у него вообще никогда не было таких Маневров Гравитационной Рогатки Настроения. Может быть, его лекарство сразу переформатировало ему мозг, и он мгновенно вернулся в состояние высокофункционального Сверхчеловека.
Мой же мозг оказалось куда сложнее переформатировать. «Прозак» – третий препарат, который опробовал на мне доктор Хоуэлл, когда я был еще в восьмом классе. Я принимал его в течение шести недель, прежде чем испытать свой первый Маневр Гравитационной Рогатки. Я тогда сорвался на парня из моего отряда бойскаутов по имени Ванс Хендерсон за то, что он пошутил по поводу акцента моей мамы.
Я сталкивался с подобными шутками всю свою жизнь – по крайней мере с тех пор, как пошел в школу, – так что ничего нового не произошло. Но в тот раз я завелся, как квантовая торпеда огромной мощности.
Я тогда впервые кого-то ударил.
И после очень сильно себя жалел.
А потом злился. Я на самом деле ненавидел бойскаутов. Ненавидел все эти походы и других мальчишек, которые все до одного стояли на пути к тому, чтобы превратиться в Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов.
А потом мне стало стыдно.
В тот день с моим настроением произошло много Маневров Гравитационной Рогатки.
Но я вовсе не стыдился того, что постоял за маму, даже если для этого пришлось ударить Ванса Хендерсона. Даже если для этого пришлось оставить на его лице идеально ровный красный отпечаток ладони.
Папа был разочарован.
Крушение с непоправимыми последствиями
В школе Чейпел-Хилл два спортзала. Предположительно, они носят названия Большого и Малого залов, но учащиеся называют их Зал для мальчиков и Зал для девочек, потому что мальчики всегда занимаются в том, что побольше.
Да, да, и всё в обход политики нулевой толерантности в отношении сексизма, которой придерживалась школа Чейпел-Хилл.
На середине лестницы, ведущей в спортзал, я услышал его голос. Чип Кузумано.
Я опустил голову и стал спускаться быстрее, а на лестничной площадке даже подвис на перилах, чтобы удержаться и не упасть.
– Привет! – окликнул он сзади. – Эй! Дарий!
Я проигнорировал его и ускорился.
– Погоди! – снова крикнул Чип, и его голос эхом отразился от стен лестничного пролета. Я как раз добрался до самой нижней площадки, когда он дернул меня за рюкзак.
– Отпусти.
– Я просто…
– Отставь меня в покое, Чип. – Я дернулся вперед, надеясь, что это ослабит его хватку.
Вместо этого мой рюкзак испытал крушение с непоправимыми последствиями: основной шов, скреплявший его корпус, порвался. Мои учебники и тетради разлетелись по лестнице, но по крайней мере закрепленный липучками планшет остался внутри.
– Ой.
– Блин, Чип. – Я присел и начал сгребать свои бумажки, прежде чем кто-нибудь разнесет их ногами по всему лестничному пролету. – Спасибо. Огромное спасибо.
– Извини. – Чип протянул мне учебник, который поднял двумя ступеньками ниже. Когда он убрал с глаз челку, на лице показалась его знаменитая глупая улыбочка. – Я только хотел тебе сказать, что у тебя рюкзак открыт.
– Тебе что, моего велосипеда мало?
– Слушай, ну это же была просто шутка.
– То есть то, что у меня больше нет велика, для тебя шутка?
– О чем ты? Твои колеса валялись рядом, в кустах.
Я смотрел на него во все глаза.
Откуда мне было это знать?
– Ты что, их не нашел?
– Отстань от меня, Чип.
Прозвенел предупреждающий звонок: минута до начала урока.
– Ну же, чувак. Давай я помогу.
– Уходи.
Нельзя было рассчитывать, что Циприан Кузумано так просто мне поможет.
Он пожал плечами и поднялся с корточек.
– Ладно. Я предупрежу тренера Фортеса, что ты опоздаешь.
Я собрал свои записи в относительно ровную стопочку и сунул их между учебниками по экономике и геометрии.
Мой рюкзак не подлежал восстановлению. Когда порвался основной шов, отпали и лямки. Единственное, что еще было пригодным для хранения школьных предметов, – это передний карман, где лежали карандаши и ручки.
Прозвучал звонок на урок. Я связал оборванные лямки между собой, чтобы можно было перекинуть никуда больше не годную тушку рюкзака через плечо, собрал свои пожитки и поспешил в спортзал.
Тренер Фортес покачал головой, увидев стопку учебников и то, что осталось от моего рюкзака.
– Кузумано мне все рассказал, – проговорил он.
Почему учителя физкультуры всегда называют школьников по фамилии?
– Извините, тренер.
Почему школьники всегда называют учителей физкультуры просто «тренер», без фамилии?
– Все в порядке. Переодевайся.
У нас шли недели игр с сеткой: две недели бадминтона, две недели пинг-понга или настольного тенниса и грандиозное завершение – две недели волейбола.
Я в таких играх проявляю себя просто ужасно. Мне вообще не очень даются все виды спорта с мячом, хотя ребенком я играл в соккер. У меня лучше получается показать себя в тех видах спорта, где нужно хотя бы бегать, потому что бегаю я неплохо. Я вынослив и довольно быстр, что многих удивляет, потому что я немного полноват.
Ну. Не немного. Я полный, и точка. Именно поэтому Стивен Келлнер постоянно протягивает мне миску с салатом.
Как будто бы салат может так просто нейтрализовать вес, набранный из-за приема лекарств.
Как будто бы корень всех моих проблем таится в недостаточной дисциплинированности.
Как будто беспокойство по поводу веса не добавляет мне грустных мыслей, которых у меня и без того предостаточно.
Я переоделся в спортивную форму (черные шорты из легкой ткани и красную футболку команды школы Чейпел-Хилл по американскому футболу) и побежал на разминку. Я успел к самому концу приседаний, и теперь нам предстояло бегать по кругу в течение пяти минут.
На третьем круге со мной поравнялся Чип Кузумано.
– Привет, Да, – сказал он.
Мы были в стенах школы Чейпел-Хилл, в которой насаждалась политика нулевой толерантности в отношении травли, так что он не мог добавить второй слог и назвать меня Даше.
Я побежал быстрее, Чип не отставал, но по крайней мере он больше не улыбался.
– Я только хотел предупредить, что у тебя расстегнута молния. Не хотел портить тебе рюкзак.
– Как скажешь. По крайней мере выхлопные яички ты туда не спрячешь.
– И мне очень жаль по поводу твоего велика. Правда.
Я почти ему поверил.
Почти.
В отличие от остальных игр с сеткой, которые были организованы весьма бессистемно, в волейболе нас разделили на команды. Тренер Фортес решил, что играть мы будем по турнирной схеме. Выбывать никто не будет, но команда, которая наберет наибольшее количество очков, получит дополнительные баллы.
Я не понимал, какой смысл давать победителям дополнительные баллы, если они, согласно статистике, скорее всего ребята спортивного склада, а значит, дополнительные баллы им так и так не понадобятся.
В общем, я – это я, и я просто не мог не оказаться в одной команде с Толстячком Болджером, что дало ему еще больше поводов для шуток в духе: «Смотри, что это летит тебе в лицо! Всего лишь мяч, а уж ты надеялся!»
Ну, я же уже говорил. По крайней мере, он предсказуем.
Трент подал первым (он всегда подавал первым), и мы начали отбивать мяч, ставить блоки, гасить, а я старался не попадаться под руку Тренту, потому что в волейбол он играл весьма яростно, а особенно неистовствовал потому, что мы играли против команды Чипа. Несмотря на то что они были лучшими друзьями, Чип и Трент воевали друг против друга, как два Психически Неуравновешенных Вулкана, когда оказывались в командах соперников.
Этого я вообще не понимаю. Если бы у меня был лучший друг (Джаване – моя самая близкая подружка, но нас даже с натяжкой нельзя назвать лучшими друзьями), мы бы всегда играли за одну команду. Не в прямом смысле, как в играх с сеткой. Я был бы счастлив его или ее победе даже в случае своего проигрыша, и наоборот.
Толстячок локтем отодвинул меня с дороги, чтобы спасовать Крейгу, стоявшему ближе к сетке, и тот в свою очередь загасил.
– Действуй по схеме, Келлнер! – заорал тренер Фортес.
Я и действовал по схеме. Просто у Толстячка Болджера, похоже, была своя версия этой схемы.
Когда в следующий раз мяч полетел в моем направлении, я встал прямо под него, свел воедино локти и отбил.
Но, вместо того чтобы полететь вверх, мяч выстрелил вперед и попал прямо в затылок Крейгу.
Для игр с сеткой это просто ужасная ситуация.
Поднимая с пола мяч, Крейг повернулся и посмотрел на меня.
– Извини.
Крейг пожал плечами и под сеткой перекинул мяч Чипу, который должен был подавать следующим.
– Смотри, куда бьешь, – сказал Трент. – Террорист.
Это не первый раз, когда меня назвали террористом. Такое случалось не часто (ни один учитель, услышав это слово, дело так просто не оставит), но школа есть школа, а я парень со среднеазиатскими корнями, хотя родился и вырос в Портленде.
Меня это не сильно беспокоит.
Правда.
То есть Чайное Даше я воспринимаю куда хуже.
Слово «террорист» настолько нелепо, что его можно легко сбросить со счетов.
Мама всегда говорит, что такие шутки ее не волнуют, потому что персы физически не могут быть террористами. Ни один перс не способен встать рано утром, чтобы что-нибудь подорвать.
Я знаю, она так говорит, потому что на самом деле подобные слова ее беспокоят. Но когда можно немного посмеяться над собой, становится легче. Тогда, что бы ни сказал скучный хоббит вроде Толстячка Болджера, это не так-то важно. Мы ведь уже сами про это пошутили.
Правда, боюсь, такие шутки все же меня тревожили.
Но разве что немножко.
Норма взаимодействия
– Привет, сын. Что с твоим рюкзаком?
Я сунул тетради на заднее сиденье «ауди» и сел вперед.
– Разрушение поля структурной целостности.
Папа рассмеялся над отсылкой к «Звездному пути», а также потому, что его желание наконец исполнится. Он весь семестр донимал меня, что мне необходим новый рюкзак.
– Хорошо, что оно произошло в школе, а не в аэропорту.
– Чип Кузумано не мог бы оказаться в аэропорту и порвать его. – Я рассказал, как все случилось, и папа уже в середине рассказа начал качать головой.
– Тебе нужно было всего лишь дать ему отпор.
– Я и дал. Но он не слушал.
– Он все это делает только потому, что знает, что тебя легко задеть.
Я задумался, не поэтому ли отец ведет себя со мной именно так, а не иначе. Потому что знает, что точно меня заденет.
С тех пор как мой велосипед был исключен из активного обращения, я каждое утро добирался до школы на автобусе, а днем папа подвозил меня на работу в «Чайный рай». Его расписание было куда более гибким, чем у мамы.
Я думаю, мы с папой так ладим (хотя не то чтобы ладили мы так уж хорошо), потому что вижу я его редко. Утром – школа, до вечера – работа. А когда мы все-таки оказываемся рядом, мы обычно ужинаем (а значит, рядом мама и Лале, которые служат неплохим буфером информации) или смотрим «Звездный путь», а это вообще святое.
Дополнительное время в пути нарушало нашу тщательно откалиброванную норму взаимодействия.
При этом ездить в папином «ауди» мне очень нравилось.
Просто я не мог ему об этом сказать.
Отец пожал плечами, ожидая момента, когда освободится место, чтобы отъехать от тротуара.
– Все будет хорошо, – сказал он. – По возвращении мы купим тебе новый. Я уверен, что с Чипом у вас просто вышло недопонимание.
Стивен Келлнер явно не понимал моего социального статуса в школе Чейпел-Хилл. Ему никогда не приходилось иметь дело с такими, как Толстячок Болджер и Циприан Кузумано.
Стивен Келлнер был просто Образцом Тевтонской Мужественности.
– Я записал нас с тобой к парикмахеру. – С парковки он свернул направо в сторону торгового центра «Шоппс» в Фэйрвью-Корте.
На работу мне сегодня было не нужно: мистер Апатан дал мне неделю отпуска для подготовки к поездке. Но именно там папа обычно подстригался.
– Ну, – произнес я, – мне и так неплохо.
– Тебе нужно подстричься. – Папа помахал рукой вверх-вниз, указывая на меня. – Это уже никуда не годится.
– А мне нравится. И не такие уж они и длинные.
– Они почти такой же длины, как у твоей сестры. Какой пример ты ей подаешь?
– Неправда.
Ну то есть формально, может, так и было, потому что у меня голова побольше головы Лале будет, но в пропорции мои волосы все же короче.
– Можно хотя бы просто концы подрезать.
– Пап, это мои волосы, – запротестовал я. – Почему тебе до них вообще есть дело?
– Потому что это смешно. Ты никогда не задумывался, что к тебе никто так сильно не цеплялся бы, если бы ты не был таким…
Папина челюсть ходила вперед-назад.
– Каким, пап?
Но он не ответил.
Что ему было сказать?
Пока его стригли, я ждал в машине.
Не мог находиться с ним в одном помещении. Думаю, он тоже не жаждал сидеть в одном помещении со мной.
Когда мы приехали домой, он пулей помчался в свой кабинет на втором этаже, не произнеся ни слова. Я положил свой выведенный из эксплуатации рюкзак на кухонный стол и налил в чайник фильтрованную воду из кувшина. Я всегда использую фильтрованную воду – она вкуснее воды из-под крана, – несмотря на то что Стивен Келлнер любит повторять, что это излишество: держать на кухне кувшин с фильтрованной водой, когда в холодильнике уже есть встроенная функция фильтрации.
Стивена Келлнера раздражает все, что нравится мне.
В России для подогрева воды используют самовар, миниатюрную версию Смауга Вместительного. Потом эту воду подливают к сверхкрепкому чаю, который заваривают в небольшом чайничке. Персы тоже переняли этот метод, хотя большинство из них берут большой чайник, сверху ставят заварочный, что поменьше, и получается что-то вроде пароварки.
Когда вода закипела, я взял наш заварочный чайник (он был сделан из нержавеющей стали и шел как подарок к большому чайнику для кипячения воды) и положил в него три ложки персидской чайной смеси и один пакетик «Эрл Грея» из «Роуз Сити». Мама называла его своим секретным ингредиентом: в нем было столько бергамота, что хватило бы на чайник в два раза больше нашего, так что каждый раз, когда к нам в гости приходили персы, они восхищались, какой у нее ароматный чай.
Я вынул жестяную банку с кардамоном, достал из нее пять стручков и подоткнул их под банку.
Бац, бац, бац!
Возможно, я переборщил с энтузиазмом, когда выколачивал из них «ад» после ссоры с папой.
Скорее всего.
Я опустил размятые стручки в чайник, наполнил его кипяченой водой и стал ждать, пока чай заварится.
Мама забрала Лале из школы по пути с работы. Она отправилась наверх собирать вещи, пока мы с Лале пили чай. Есть у нас такая традиция, когда после школы мне не нужно идти на работу.
Лале всегда пьет чай с тремя кусочками сахара и одним кубиком льда и, помешивая чай, всегда стучит ложечкой по стенкам чашки. Каким-то образом ей удается делать так, что, как бы сильно она ни размешивала его, чай не переливается через край, и Лале всегда остается сухой и чистой. Не понимаю, как она это делает.
Я проливаю на себя чай как минимум раз в неделю.
Лале сделала пробный глоток, держа чашку обеими руками.
– Горячо?
– Нет, – сказала сестра и причмокнула губами.
Не понимаю, как она может пить чуть теплый чай.
– Вкусно?
– Ага. – Она отхлебнула из чашки еще раз.
Пить чай с Лале было здорово. Я не часто ее видел в рабочие дни, но, как я уже сказал, мистер Апатан дал мне неделю отпуска. Если не считать, что у него напрочь отсутствует фантазия, мистер Апатан вполне отличный босс.
– Ты в первый раз едешь на родину? – спросил он.
– Э…
Я подумал, как интересно, что он использовал слово «родина».
Почему он так сказал? Что заставило его назвать Иран моей родиной, если он прекрасно знает, что я родился и вырос в Портленде?
– Я в первый раз еду в Иран.
– Знаешь, это очень важно. Увидеть место, откуда ты родом. – Мистер Апатан родился в Маниле и ездит туда раз в год. – У тебя там много родственников?
– Да. Двое маминых братьев. И ее родители.
– Это хорошо. – Мистер Апатан посмотрел на меня поверх стекол своих очков. – Счастливого пути, Дарий.
– Спасибо.
Мама заказала на ужин пиццу, чтобы перед отъездом не мыть много посуды. Тонкое тесто, половина с пепперони, половина с ананасом.
Лале обожает пиццу с ананасом.
Обычно я с восторгом отношусь к пицце (самый лучший изъян моего рациона из всех возможных), но сегодня, откусывая каждый кусочек, я чувствовал на себе взгляд отца.
Сначала отказался стричься, а теперь ем пиццу.
А ведь в ней даже овощей нет.
Лале рассказала, что ее учитель показывал классу картинки Ирана, найденные в гугле, чтобы все видели, куда она уезжает, и мне это показалось очень классной идеей.
– А как прошел твой день, Дарий? – спросила мама.
– Нормально.
– Как занятия?
– Э-э… Экономика нормально. Физкультура тоже. – Не хотел вдаваться в подробности того, как меня обозвали террористом. – О рюкзаке ты уже знаешь.
– А что случилось с рюкзаком? – спросила Лале.
– Ну… Он порвался.
– Как?
– Его порвал Чип Кузумано, он слишком сильно за него дернул.
– Как грубо!
Отец сердито пыхтел. Мама пристально на него смотрела.
– Да, – согласился я.
– Может, если бы ты… – начал отец, но мама его прервала:
– Мы купим тебе новый, когда вернемся домой. Но папа на время даст тебе свою сумку, правда же?
Отец посмотрел на маму. Казалось, они обменивались сообщениями посредством телепатии.
– Правда. Конечно.
Я не был уверен, что хочу что-то брать на время у Стивена Келлнера.
Но выбора у меня не оставалось.
Тем вечером мы не смотрели «Следующее поколение». Вообще не было возможности со всеми этими сборами.
К тому же во время просмотра «Звездного пути» мы вели себя как настоящие отец и сын.
Тем вечером ни мне, ни ему не хотелось играть эти роли и притворяться.
Я складывал свои трусы, когда мама прокричала, что по скайпу звонят Маму и Бабу.
– Маму, Бабу, – сказала мама. – Тут рядом Дариуш.
Мама так иногда делает: называет меня Дариушем вместо Дария.
Дариуш – это оригинальная персидская версия моего имени.
Я сделал Целью Номер Один в своей жизни никогда не позволить Тренту Болджеру или его свите Бездушных Приверженцев Господствующих Взглядов узнать, что мое имя на самом деле произносится именно так.
Теперь, когда я превратился в Чайное Даше, эта необходимость стала еще насущнее.
Я даже думать не мог обо всех изуверских рифмах, которые можно было подобрать к этой версии моего имени.
Я влез в окошко видеочата, встав за маминым плечом. Маму и Бабу сидели на стульях у экрана, тесно прижавшись друг к другу. Бабу располагался немного позади и смотрел в монитор поверх оправы своих очков.
– Привет, дорогой! – сказала Маму. Ее улыбка, казалось, вот-вот пробьет экран насквозь. – Как же я рада, что скоро тебя увижу.
– Я тоже. М-м. Привезти вам что-нибудь из Портленда?
– Нет, спасибо. Просто приезжайте.
– Хорошо. Здравствуй, Бабу.
– Здравствуй, маман, – сказал дедушка. Его голос был немного сиплым, а акцент гораздо сильнее, чем у Маму. – Скоро ты уже будешь здесь.
– Да. Э… Да.
Бабу подмигнул мне. Он не улыбался, но и хмурым назвать его было нельзя.
Примерно так проходили все мои разговоры с Бабу.
Мы не знали, как друг с другом разговаривать.
Я внимательно рассматривал дедушку на экране. Он совсем не изменился: те же суровые брови, усы, которые дрожали, когда он говорил, выдающаяся Лысина Пикарда (хотя у него оставались еще пышные участки по бокам, потому что, как и у меня, у деда вились волосы).
Но, по словам мамы и папы, скоро его не станет.
Я не знал, как об этом говорить. О том, как мне грустно. Как тяжело у меня на душе.
И еще я не знал, как сказать ему, как я рад, что вскоре мы наконец увидимся.
Невозможно же просто взять и сказать своему дедушке: «Приятно познакомиться».
Во мне течет его кровь. Его и Маму. Они не чужие люди.
Но мне предстояло увидеть их впервые.
Грудь начала сжиматься.
– Э… – Я сглотнул. – Мне надо собрать чемодан.
Бабу прочистил горло. А потом сказал:
– До скорого, Дариуш.
Гора Олимп
Важно помнить: нельзя никого будить в три часа ночи.
На будильник в телефоне я установил сигнал «ПОВЫШЕННАЯ БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ», как на «Энтерпрайзе», но даже когда сирена перестала орать, мне все еще хотелось укрыться с головой одеялом и заснуть.
Однако подъем в три часа ночи – это даже не самое плохое, что со мной случилось. Худшее ждало меня в зеркале, когда я туда заглянул.
На моем лбу поселился инопланетный паразит: самый здоровенный прыщ, который видало мое лицо за всю жизнь.
Он зловеще горел красным светом между бровями, как Глаз Саурона, лишенный века и увенчанный пламенем. Он был так огромен, что создавал вокруг себя собственное гравитационное поле.
Не было сомнений: стоит мне его выдавить, как направленный внутрь взрыв засосет меня, мою семью и весь наш дом в сингулярность, из которой не будет выхода.
Но все-таки я его выдавил. Не мог же я отправляться в путешествие с инопланетным организмом, расположившимся прямо у меня на лице.
Клянусь, когда я это сделал, в комнате запахло природным газом и чаем пуэр, и было это странно и омерзительно.
Я не пью пуэр. Это единственная категория чая, которую я так и не смог полюбить. Пуэр пахнет компостом и на вкус напоминает суши недельной давности, сколько бы сортов я ни перепробовал и сколько бы раз его ни заваривал.
Прыщ долго кровил. В дýше я потер то, что от него осталось, гелем для умывания против акне для жирной кожи, и мой лоб все еще побаливал, когда я одевался.
Вместо рюкзака в качестве ручной клади мне пришлось взять папину сумку через плечо.
Как я уже говорил, смысла в таких сумках я вообще никакого не вижу. На папиной красовался логотип его компании: стилизованные буквы К и Н, выстроенные из масштабных линеек, рейсшин и чертежных карандашей, хотя компания «Келлнер & Ньютон» перешла на цифровой формат проектирования еще до того, как я появился на свет.
Чемодан я собрал накануне вечером, а сумку «Келлнер & Ньютон» оставил на утро. Это было большой ошибкой.
Стивен Келлнер из партнерства «Келлнер & Ньютон» в половине четвертого утра был не самым доброжелательным собеседником. Особенно при том, что он явно все еще на меня злился.
– Дарий. – Он сунул голову в дверь моей комнаты. – Мы выезжаем через тридцать минут. Ты почему еще не собрался?
– Мне осталась только эта сумка. Я успею.
– Паспорт не забудь. И свои лекарства.
Я уже пять раз проверил, что паспорт лежит в переднем кармане сумки с символикой «Келлнер & Ньютон». И три раза проверил, лежат ли внутри мои лекарства.
– Понял, пап, – сказал я.
Сложно было уместить в эту сумку книжки. В рюкзак, воспоминания о котором я лелеял в своей памяти, спокойно входили четыре учебника, но сумка «Келлнер & Ньютон» явно была создана для размещения рекламы, а не для хранения вещей. Мне удалось вместить только одну книжку, которую я засунул между домашкой – ее я планировал сделать на борту.
Я выбрал «Властелина колец», потому что не перечитывал его уже больше года, и к тому же он был довольно длинным, чтобы скоротать время в полете.
Еще мне нужно было как-то уложить в сумку жестяную банку пирамидальной формы из «Роуз Сити Тиз». Это был чай под кодом FTGFOP1, или дарджилинг первого сбора, который я купил в подарок Маму. Он отличался характерным фруктовым и цветочным ароматом, но при этом был очень мягким на вкус.
Кодировка означает, что это байховый чай исключительно высокого качества из молодых листочков с повышенным количеством «золотистых типсов»[9], а цифра «1» – что он сделан только из лучших листков этой категории.
Мистер Апатан злится каждый раз, когда я заговариваю в «Чайном раю» о категориях чайного листа. Говорит, что так я демонстрирую «элитистский подход».
Я очень надеялся, что Маму понравится этот чай. Персы известны своей разборчивостью в чае (как я уже говорил, мне приходилось хранить ингредиенты гэммайтя в секрете от собственной мамы), но я не мог придумать другого достойного подарка.
Трудно выбирать подарок тому, кого едва знаешь, даже если это твоя родная бабушка.
– Дарий! – проревел отец снизу.
– Иду!
Моя сестренка не очень хорошо функционирует в половине пятого утра, но именно в это время мы подъехали к крытой парковке Международного аэропорта Портленда.
Скрепя сердце я про себя благодарил плечевую сумку «Келлнер & Ньютон» за то, что мог перекинуть ее вперед, одновременно таща на закорках через весь аэропорт свою сестру до самого пункта досмотра багажа, пока мама с папой везли наши чемоданы. Из-за сквозняка тонкие волосы Лале постоянно залетали мне в рот. Они пахли клубникой, потому что так пах ее шампунь, но на вкус они были совсем не клубничными.
– Справишься? – спросил отец.
– Да. Все в порядке.
– Хорошо. – Папа взглянул на спящее лицо Лале, а потом на меня. – Спасибо, Дарий.
– Ну что ты.
На женщине, стоявшей перед нами в очереди к контрольно-пропускному пункту, были высокие военные ботинки на шнуровке. Кому в голову придет лететь в таких ботинках? Они были сделаны из черной кожи, носы укреплены стальными пластинами, а от лодыжек к худым коленям поднимались шнурки кислотно-зеленого цвета, которые оканчивались неоновыми кроличьими ушками.
Леди в Берцах была одета в свитер с символикой клуба «Сиэтл Сихокс» и шорты, что, как мне показалось, многое объясняло.
Ее ботинки были слишком велики для серых пластмассовых поддонов, поэтому Леди в Берцах поставила их на конвейерную ленту позади своего контейнера с жидкостями (строго меньше ста миллилитров), каждый пузырек в прозрачном пакетике, после чего прошла в рентгеновскую камеру.
Сотрудник контрольно-пропускного пункта у сканера зевнул и потянулся так сильно, что мне показалось, будто с его униформы вот-вот отлетят пуговицы. С другого конца очереди я почувствовал, что его дыхание пахнет кофе.
Он почесал нос и кивнул Леди в Берцах.
– Лале. – Я потряс лежавшие на моих локтях ножки, вверх и вниз. – Пора просыпаться.
– Я устала, – сказала Лале, но позволила спустить себя на землю. Она все еще была в пижамке, но при этом в крошечных белых теннисных кроссовках.
У моей сестренки были самые чистые кроссовки, которые можно встретить на восьмилетнем ребенке. Не представляю, как она умудрялась сохранять их первозданный вид.
– Поспим на борту. Но сначала надо пройти через сканер.
Я бросил сумку «Келлнер & Ньютон» на конвейерную ленту, проверил все карманы и стал ждать, пока пропустят Лале, чтобы пройти к сканеру вслед за ней.
Потом я встал, подняв руки над головой, и едва не произнес «Зарядись!», как в «Звездном пути».
Я чувствовал, что стою на платформе-транспортере, разве что на «Энтерпрайзе» никому не нужно было на три секунды поднимать руки над головой.
Потом меня пригласили на дополнительную проверку «методом случайной выборки», хотя в моей сумке не было ни капли жидкости, геля или аэрозоля.
– Куда направляетесь? – спросил меня офицер, дюжий парень с темными угловатыми бровями и круглым лицом. При этом он водил мне по рукам маленькой коричневой бумажкой.
– Э… В Йезд. Но летим мы в Тегеран. Просто мой дедушка живет в Йезде. – Офицер внимательно смотрел на меня, все еще держа мою ладонь в одной из своих одетых в голубую перчатку рук, что меня раздражало. – У него опухоль головного мозга.
– Жаль это слышать. – Аппарат пикнул. – Готово.
Он выбросил бумажный тампон и снова посмотрел на меня.
– Я и не знал, что люди вашей национальности тоже ставят эти точки.
– Э… Какие точки?
– Ну, эти. – Он прижал указательный палец ко лбу прямо между своими густыми бровями.
Я приложил палец к тому же месту у себя на лбу и нащупал подсохшие руины горы Олимп. Именно так я решил называть то, что осталось от моего прыща.
Гора Олимп – самый высокий горный пик на Марсе. Это вулкан примерно в двадцать пять километров высотой, и его площадь превышает площадь целого штата Орегон. Строго говоря, лучше было бы назвать горой Олимп прыщ в невыдавленном его состоянии, потому что рубец теперь больше походил на воронку, чем на горный пик, но чего от меня можно ожидать в три часа ночи.
– Ну. – У меня запылали уши. – Это был прыщ.
Офицер так расхохотался, что его лицо покраснело.
Я был глубоко смущен.
Сдвиг во времени
Тем утром мы перелетели из Портленда в Нью-Йорк. Пересадочный рейс до Дубая был только вечером.
Весь перелет до аэропорта имени Дж. Ф. Кеннеди я проспал, прислонившись головой к окну и упершись коленями в переднее сиденье. Из-за того, что Нью-Йорк по времени на три часа опережает Портленд, когда мы приземлились, уже прошло время обеда. Мы перехватили что-то в фуд-корте (я съел салат, чтобы порадовать папу, который с явным неудовольствием отнесся к тому, что я доел на завтрак остатки холодной пиццы), а потом Лале помогла нам потратить все бесконечное время в транзитной зоне, заходя в каждый магазин, попадавшийся на пути в терминале 4.
Перелет до Дубая длился четырнадцать часов, и мы пересекли еще восемь часовых поясов. Я глаз не сомкнул. Лале выпросила упаковку кислых конфеток «Соур Пэтч Кидс», пока бродила по терминалу, и сахар в комбинации с нарушенным чувством времени породил взрывоопасный эффект.
Она повернулась, просунула лицо между своим и папиным креслом и начала засыпать маму вопросами об Иране, Йезде, Маму и Бабу. А где мы будем спать? А что мы будем делать? А что мы будем есть? А когда приедем? А кто нас встретит в аэропорту?
У меня в солнечном сплетении начал формироваться узел.
Эти вопросы нервировали меня, потому что по-настоящему важное Лале не интересовало.
Что, если нас не впустят в страну?
Что, если на таможне возникнут сложности?
Что, если там все окажется чуждым?
Что, если мы никому не понравимся?
В конечном счете Лале вымоталась в районе полуночи по портлендскому времени, хотя я понятия не имел, сколько было времени по местному и вообще в каком мы часовом поясе. Она отвернулась от нас, прислонилась к папиному плечу и заснула.
Мама играла с моими волосами, накручивала их на пальцы, пока я заваривал сентя (японский зеленый чай) в саше из «Роуз Сити» в маленьком бумажном стаканчике с горячей водой, который получил от стюардессы.
Потом я вытащил саше и переложил его в пустой стаканчик из-под воды, которой запивал свои таблетки.
– Дарий, можно с тобой кое о чем поговорить?
– Конечно.
Мама поджала губы и опустила руку.
– Мам?
– Извини. Я не очень понимаю, как это объяснить. Просто… Мне хочется, чтобы ты был к этому готов. В Иране совсем по-другому относятся к психическому здоровью, не так, как мы привыкли дома.
– А.
– Так что, если тебе кто-то что-то скажет, не принимай на свой счет. Договорились, мой милый?
Я моргнул.
– Хорошо.
Мамина рука снова стала гладить мои волосы. Я отпил глоток чая.
– Мам?
– М?
– Ты волнуешься?
– Немножко.
– Из-за нас с папой?
– Нет. Конечно нет.
– Тогда почему?
Мама улыбнулась, но ее глаза оставались грустными.
– Мне следовало поехать туда гораздо раньше.
– Ох.
Узел в солнечном сплетении затянулся еще сильнее. Мама погладила выбившуюся прядь у меня за ухом, а я стал смотреть в иллюминатор.
Раньше я никогда не летал над океаном. За окном было темно, и, когда я смотрел вниз на черную воду c белыми отблесками лунного света, у меня возникало чувство, что мы последние люди на планете Земля.
– Мам?
– Что?
– Я тоже немного волнуюсь.
Когда мы приземлились в Международном аэропорту Дубая, снова была ночь. Мы пролетели на целый день вперед.
Я не мог вспомнить, когда в последний раз принимал свои лекарства. Или когда чистил зубы. И лицо по ощущениям было таким жирным, что могло породить еще пару-тройку прыщей размером с гору Олимп.
Тело говорило, что на дворе вчера, а часы – что завтра.
Поэтому я ненавижу путешествовать сквозь время.
– Рейс через три часа, – сказала мама, когда я встал и потянулся, перегнувшись через сиденье Лале, чтобы размять спину. – Надо поужинать.
– А что, время ужина? – Моему организму так не показалось. Я мог думать разве что о чашке горячего чая. В последние несколько часов меня начала беспокоить головная боль, да такая, что порой я чувствовал, будто у меня глаза вот-вот вылезут из орбит. Обычно в таких случаях мне помогает кофеин.
Лале была злющей от голода – первый признак надвигающегося Лалепокалипсиса. Она еле волочила ноги, спускаясь по трапу, держала меня за руку и бесцельно пялилась в пол, пока мы не зашли в здание аэропорта, где она тут же уловила запах «Сабвея».
«Сабвей» – любимое кафе моей сестры.
Свет, отбрасываемый белыми и желтыми буквами вывески, моментально придал ей сил. Она выкрутила ладонь из моей и помчалась ему навстречу. Я ринулся за ней, и сумка «Келлнер & Ньютон» лупила меня по ногам.
Ненавижу эти сумки через плечо.
– Можно нам в «Сабвей»? – спросила Лале.
– Надо спросить у родителей.
– Мам? Пап? Можно?
Ее голосок с каждой секундой становился все писклявее и поднимался все выше и выше, как звук, издаваемый чайником со свистком в момент кипения.
– Конечно, милая.
Мама изучила меню. Даже в ОАЭ «Сабвей» был обычным «Сабвеем». Меню ничем особенно не отличалось от того, что я видел в Портленде. В него добавился разве что саб с морепродуктами и саб с курицей в соусе тикка масала.
Папа поправил на плече свой вариант сумки «Келлнер & Ньютон». У него она была сделана из темной кожи, а логотип выбит выпуклым рисунком. Куда красивее, чем моя версия из парусины и полиэстера.
– А ты что будешь? – спросил он.
– М-м-м…
В животе у меня урчало.
На борту я поел дважды: что-то вроде ужина и что-то вроде завтрака. И хотя ни то, ни другое особенно меня не насытило, есть в «Сабвее» я не хотел.
Я не мог переносить его запах. Это началось во времена моей работы в пиццерии. Она находилась прямо напротив «Сабвея», у них даже парковка была общая, и с тех пор я на дух не переносил запах хлеба из «Сабвея», потому что сразу начинал чувствовать себя загнанным в ловушку и больным клаустрофобией, а все из-за костюма дикобраза, который мне приходилось носить.
Представьте себе пиццерию, в которой талисманом был дикобраз. Представили?
– М-м… – снова промычал я. – Мне что-то не хочется саб.
– Нельзя же питаться только конфетками Лале.
Стивен Келлнер очень внимательно относился к прорехам в моем рационе.
Я изучил меню.
– Ну. Может, тогда саб с курицей в соусе тикка масала?
Отец вздохнул.
– А что, тут нет ничего приличного с овощами?
– Стивен, – сказала мама. Она посмотрела на отца, и они будто бы начали обмениваться какими-то подпространственными сообщениями. Лале перекатывалась с носка на пятку и поглядывала на прилавок. Она уже находилась на опасном расстоянии от полнейшего Лалегеддона.
– Неважно. Я все равно есть не особо хочу.
– Дарий, – сказала мама, но я мотнул головой.
– Все в порядке. Мне нужно в туалет.
В туалете я сидел столько, сколько мог.
У меня еще осталось несколько конфеток из пачки Лале.
Но когда я больше не мог прятаться и вышел оттуда, я увидел, что мама, папа и сестренка сидят за столом из матовой стали на маленьких голубых табуреточках в виде песочных часов. Лале уже уничтожила свой саб с фрикадельками, и вокруг ее рта красовалось целое озеро соуса: настоящий клингонский воин, вымазанный кровью своих врагов. Она облизывала пальцы, игнорируя разговор родителей.
– Прекрати его контролировать, – говорила мама. – Ты должен позволить ему самому принимать решения.
– Ты знаешь, как к нему относятся к школе, – отвечал папа. – Ты правда этого ему желаешь?
– Нет. Но как ситуацию изменит то, что он по твоей вине будет всего на свете стыдиться?
– Я не хочу, чтобы ему было стыдно, – возражал отец. – Но у него и с депрессией проблем хватает, не обязательно, чтобы его еще и травили без конца. Он не привлекал бы столько внимания задир, если хотя бы попытался вписаться в окружение. Если бы он, ну, понимаешь, притворился нормальным.
Мама неотрывно смотрела на отца, пока не увидела меня.
– Иди сюда, – позвала она и подтащила к столу еще одно кресло. – Точно ничего не хочешь? Можешь выбрать другое место и поесть там.
– Все нормально. Спасибо.
– Ты хорошо себя чувствуешь? – Мама приложила тыльную сторону ладони к моему лбу. Он был весь жирный из-за долгого нахождения в душном салоне самолета.
– Да. Все хорошо. Извини.
Отец на меня не смотрел. Он упорно изучал свои руки, вытирая их белой салфеткой с символикой «Сабвея», хотя я сомневаюсь, что они были грязные, ведь съел он всего лишь салат.
Стивен Келлнер всегда заказывал в «Сабвее» салат.
– Я сейчас вернусь. Кому-нибудь что-нибудь нужно?
Мама покачала головой. Папа взял пустой стаканчик и встал, чтобы вновь его наполнить.
Когда он вышел за пределы слышимости, мама сказала:
– Дарий…
– Все в порядке, – сказал я.
– Не злись. – Она сжала мою руку. – Он просто…
Лале решила, что нет лучшего момента для звучной и смачной отрыжки.
В отличие от Джаване Эсфахани Лале обладала прекрасной способностью к отрыжке.
Я рассмеялся, а мама пришла в ужас.
– Лале!
– Извините, – сказала сестра, но по крайней мере она снова улыбалась.
К счастью, саб с фрикадельками предотвратил надвигавшийся Лалеклизм.
Она все еще хихикала, когда папа вернулся за стол. Он обмакнул салфетку в воду со льдом и протянул ее Лале, чтобы она протерла грязный рот, но это был дохлый номер.
– Ну что же, – сказала мама и поднялась с места. – Пойдем-ка в туалет, Лале. Вперед.
На нас опустилось Неловкое Молчание Шестого Уровня, несмотря на шум терминала, царивший вокруг.
Неловкие молчания обладали вот такой особенной властью.
– Эй, – прочистил горло папа. – О том, что между нами произошло.
Я взглянул на отца, но он смотрел на свои руки.
У Стивена Келлнера были угловатые, сильные руки. Именно такие и ожидаешь увидеть у Сверхчеловека.
– Давай попробуем ладить. Хорошо? Я хочу, чтобы ты получал удовольствие от нашей поездки.
– Хорошо.
– Извини.
– Все в порядке.
Это была неправда.
Я даже не очень понимал, за что именно из произошедшего он извиняется.
У меня в солнечном сплетении все еще был узел.
Как я уже говорил, мы с папой неплохо ладили только в том случае, если редко виделись, а поездка в Иран уже сама по себе ставила под вопрос норму нашего взаимодействия.
Но потом папа посмотрел на меня и сказал:
– Я люблю тебя, Дарий.
И я ответил:
– И я тебя, пап.
И это означало, что к этой теме мы больше не вернемся.
По пути в Тегеран я совсем не мог спать. По расписанию мы должны были прибыть в Международный аэропорт имени Имама Хомейни в 2:35 по местному времени, а это означало еще одно путешествие во времени, на этот раз на полчаса вперед.
Этого я не понимал. Какой смысл во временном сдвиге в полчаса?
Пока стюардессы ходили по проходам, собирая у пассажиров крошечные пластиковые бутылочки из-под алкоголя, женщины на борту начали доставать из ручной клади хиджабы и покрывать головы.
Формально Лале была еще слишком юной, чтобы носить хиджаб, но мама все равно решила, что это не такая плохая идея. Она передала папе через сиденье светло-розовый платок, и папа обмотал его вокруг головки Лале. У самой мамы платок был темно-синий с узором в виде вышитых павлиньих перьев.
Мое сердце само затрепетало, как павлинье перышко, когда капитан корабля сообщил, что настало время готовиться к прибытию, потому что самолет приступает к снижению.
Смог, одеялом укрывавший Тегеран, трансформировался в густое облако оранжевого цвета, окрасившееся в него благодаря огням города. А потом мы полетели прямо сквозь облако, и я больше ничего не видел. Мы летели через золотой сияющий вакуум.
– Я больше не хочу лететь, – объявила Лале. Она почесала голову через хиджаб, но отказалась от папиной помощи, чтобы его поправить. – Голова чешется.
– Уже скоро, Лале, – сказала мама через сиденье. Она что-то прошептала сестре, пару слов на фарси (я не смог понять), а затем снова откинулась на сиденье и взяла меня за руку.
Она скрепила наши пальцы в замок и улыбнулась мне.
Мы почти добрались.
Я не мог в это поверить.
Здесь четыре лампочки
Когда мы проходили таможенный контроль, работала всего одна стойка. Сотрудник таможни, судя по его внешнему виду, и сам испытывал некоторое хронометрическое искажение. Под его глазами красовались Синяки Восьмого Уровня, и каждый раз, когда кто-то подавал ему паспорт, он зевал. В глубине души я ожидал увидеть у таможенника тюрбан и бороду, как у всех жителей Ближнего Востока, которых показывают по телевизору. И это печально, ведь я же понимаю, что это не более чем стереотип. Я и сам знаком с несколькими мужчинами с Ближнего Востока, которые вовсе не подходят под такое описание.
Служащий таможни был бледен, его кожа казалась даже светлее, чем у мамы. Зеленые глаза, темно-рыжие волосы, легкая щетина на лице, выросшая за день. Или за день и еще полчаса, если принимать в расчет временной сдвиг.
Очевидно, что зеленые глаза – не такая уж и редкость на севере Ирана.
Мне даже захотелось, чтобы и у меня были зеленые североиранские глаза.
Офицер взглянул на папу, потом на меня, потом скользнул взглядом по маме и Лале и снова остановил его на папе. «Ваши паспорта». Голос с крупинками, как французская горчица, и акцент не сильнее, чем у мамы. Он пролистал все четыре наших паспорта, поднимая страницу с фотографией на уровень глаз и проверяя, те ли мы лица, за которых нас выдает Государственный департамент США.
– Цель вашего приезда в Иран?
– Туризм, – ответил папа, потому что именно так и нужно было ответить. Но Стивен Келлнер генетически не предрасположен к обману. – И еще мы заедем к семье моей жены, в Йезд. У нее болен отец.
– Вы понимаете фарси?
– Нет. Жена понимает.
Сотрудник повернулся к маме и задал ей несколько вопросов на фарси. Он говорил так быстро, что я не уловил ничего кроме слова «вы» (он использовал формальный вариант, shomaa). Затем он кивнул и отдал нам паспорта.
– Добро пожаловать в Иран.
– Мерси, – сказал папа.
В фарси и французском языке, чтобы поблагодарить кого-то, пользуются одним и тем же словом. Мама никогда не могла как следует объяснить мне почему.
Я сунул паспорт обратно в сумку, защелкнул замок и пошел за папой. Позади нас за руку с мамой плелась Лале, волоча ноги так, что подошвы кроссовок скрипели на кафельном полу.
– Я устала, – напомнила она.
– Я знаю, детка, – сказала мама. – Отдохнешь по дороге в Йезд.
– Ножки болят.
– Я могу ее понести, – отозвался я, но остановился, потому что прямо передо мной возник еще один сотрудник таможни и поднял руку.
– Прошу вас пройти за мной, – сказал он.
– Э…
Моим первым инстинктом было побежать.
В отличие от своего предшественника Сотрудник Таможни Номер Два вовсе не выглядел сонным. Напротив, он был бодр и полон сил. Брови сложились над длинным носом в острую стрелку.
– Ну хорошо. Мам?
Мама позвала отца, который не заметил, что меня остановили. Она попыталась пойти за мной и потащила за собой Лале, которая начала тормозить на резиновых подошвах, но офицер поднял руку, стараясь избежать прикосновений.
– Только он один.
Интересно, что я такого сделал, что он выделил именно меня.
Интересно, почему я постоянно для всех как мишень.
Интересно, что ему от меня нужно.
Мама сказала что-то на фарси, сотрудник ответил, но снова так быстро, что я ни слова не разобрал. Да и вообще я едва ли что-то мог разобрать на фарси, если только разговор не шел о еде.
Сотрудник Таможни Номер Два покачал головой, взял меня под локоть и увел.
В шестом сезоне «Звездного пути: Следующее поколение» есть эпизод под названием «Командная цепочка».
На самом деле даже два эпизода: «Командная цепочка, часть 1» и «Командная цепочка, часть 2». В конце первой части капитан Пикард попадает в плен к кардассианцам и почти всю вторую часть подвергается допросам и пыткам. Допрос ведет Гал Мадред. Он включает перед лицом капитана Пикарда четыре лампочки и постоянно спрашивает, сколько лампочек тот видит.
Капитан Пикард каждый раз отвечает, что четыре, но Гал Мадред пытается склонить его к тому, что лампочек на самом деле пять.
Сотрудник Таможни Номер Два завел меня в маленькую комнатку.
На потолке я заметил четыре люминесцентные лампы.
Когда он сел за большой стол «под дерево» (явно сделанный не из дерева, а скорее отделанный сверху чем-то на него похожим), сердце гулко забарабанило у меня в груди.
В отличие от Сотрудника Таможни Номер Один Сотрудник Таможни Номер Два был обладателем солидной пышной бороды Настоящего Перса.
– Ваш паспорт?
Голос глубокий, бодрый и тяжелый, как свинец.
Я начал копаться в сумке «Келлнер & Ньютон», добрым словом вспоминая свой старый рюкзак. Пальцы пытались нащупать паспорт, который я всего несколько минут назад засунул внутрь.
– Какова причина вашего приезда в Иран?
– Я приехал в гости к родственникам, – ответил я. – У моего дедушки опухоль головного мозга.
Сотрудник Таможни Номер Два кивнул и сделал какую-то пометку. Было видно, что он не очень-то сожалеет по поводу опухоли в мозгу моего деда.
За его спиной было темное стекло, через которое было видно меня, но для меня самого оно было непрозрачным.
Наверное, поэтому такие стекла с зеркальным отражением и называют полупрозрачными: прозрачны они только с одной стороны.
– На сколько вы прилетели?
– Э… Третьего апреля назад.
– Документы при себе? Билеты на самолет?
Я сглотнул.
– Всё у отца.
– А где отец?
– Ждет за дверью, – ответил я в надежде, что так оно и есть.
Я предполагал, что мама его остановит, но это был далеко не первый раз, когда Стивен Келлнер случайно где-то меня забывал.
Мама до сих пор любит рассказывать историю о моем первом настоящем приключении в супермаркете. По ее словам, я умудрился самостоятельно выбраться из тележки и начал бродить между рядами, а папа до самой кассы не замечал, что меня нет внутри.
Я почесал ухо. Сотрудник Таможни Номер Два все еще что-то записывал. Я совсем не умею читать на фарси, даже если напишут названия блюд, но сама эта картина заставила меня понервничать.
Лампочек на потолке было ровно четыре штуки.
– Что у вас в сумке?
Я так заволновался, что уронил ее на пол.
– Простите. Ну, там мои домашние задания. Для школы. И книга. А еще мои лекарства.
Он открыл и закрыл ладонь, жестом предлагая мне показать ему сумку. Я поднял ее с пола и протянул офицеру. Он немного покопался внутри и достал школьные бумажки и «Властелина колец».
С минуту он листал книжку, потом отложил ее в сторону и сунул руку глубже в сумку. На этот раз в ней оказался мой маленький оранжевый пузырек с защитой от детей.
– Рецепт имеется?
Я кивнул.
– Да. Э… Дома. Все написано на бутыльке.
– От чего лекарство?
– От депрессии.
– Что, и все? А из-за чего у вас депрессия?
У меня вмиг покраснели уши. Я взглянул на четыре лампочки, надеясь, что меня сейчас не прикуют цепью к потолку и не разденут догола.
Я ненавидел вопрос «Из-за чего у тебя депрессия?». Потому что в ответ можно было сказать только: «Ни из-за чего».
У меня не было поводов впадать в депрессию. Со мной никогда не случалось ничего по-настоящему плохого.
Я чувствовал себя таким неполноценным.
Папа говорит, что я ничего не могу поделать с химией мозга, так же как не могу выбрать себе цвет глаз. Доктор Хоуэлл всегда напоминает, что мне нечего стыдиться.
Но в подобные моменты не испытывать чувство стыда очень сложно.
– Ни из-за чего, – ответил я. – Мой мозг просто вырабатывает неправильные вещества, и все.
– Возможно, дело в питании, – сказал Сотрудник Таможни Номер Два. Он осмотрел меня сверху вниз. – Конфет много едите.
В горле у меня будто бы образовался песок, и я его сглотнул. Уши заполыхали сильнее, чем вещество и антивещество внутри камеры сгорания.
Сотрудник Таможни Номер Два указал рукой на логотип «Келлнер & Ньютон», вышитый в уголке переднего клапана моей сумки.
– Что это?
– Э… Это компания моего отца. Он и его партнер – архитекторы.
Брови Сотрудника Таможни Номер Два взлетели вверх.
– Архитекторы?
– Да.
И тут он улыбнулся. И улыбнулся такой широкой и яркой улыбкой, будто в комнате и правда зажглась еще одна, пятая, лампочка.
Это было самое удивительное (и тревожное) превращение из всех, свидетелем которых я когда-либо становился.
– У нас в стране много архитектуры, – произнес он. – Тебе нужно увидеть башню Азади.
– М-м…
Я видел фотографии башни Азади, и она меня поразила. Сияющие белые плоскости, сходящиеся воедино, образуют высокое строение с изящными решетками под сводом, которые навеяли мне мысль о «Властелине колец».
Только эльфы могли сотворить нечто столь утонченное и невероятное.
– И Тегеранский музей.
О нем я ничего не знал.
– А еще мавзолей Шах-Черах в Ширазе.
О нем я слышал. Эта мечеть снаружи была отделана стеклами, и отражающийся в них свет превращал все здание в сверкающую шкатулку для драгоценностей.
– Хорошо.
– Возьми. – Он засунул мои задания и лекарства обратно в сумку с символикой «Келлнер & Ньютон». Я сразу повесил ее на плечо. – Можешь идти, – сказал офицер. – Добро пожаловать в Иран.
Я не очень понимал, что происходит, но поблагодарил его и вышел из комнатки.
В глубине души мне хотелось на прощание заорать: «ЗДЕСЬ! ЧЕТЫРЕ! ЛАМПОЧКИ!» – как это сделал капитан Пикард, когда его наконец отпустили, но Сотрудник Таможни, кажется, решил, что я ему понравился, и мне не хотелось все портить цитатой, которую он, вероятно, все равно не поймет.
И к тому же.
Я не хотел, чтобы из-за меня разразился международный скандал.
Мама держала меня за руку Мертвой Хваткой Седьмого Уровня все оставшееся время в аэропорту.
Я хотел отойти от нее, рассказать папе о допросе и о том, что в той комнате и правда было четыре лапочки.
Хотел рассказать ему о башне Азади и других местах, которые упомянул Сотрудник Таможни Номер Два.
О том, как Сотрудника Таможни Номер Два впечатлило, что мой отец – архитектор.
Но папа шел перед нами, безнадежно борясь за то, чтобы Лале сохраняла вертикальное положение и шагала хотя бы относительно прямо.
Сестренка была на грани полной отключки.
– Я возьму ее на руки, – сказал я.
Мама отпустила меня, я посадил Лале на закорки, и мы все вместе вышли через автоматические стеклянные двери в прохладную тегеранскую ночь.
Танцующий вентилятор
На улице оказалось холоднее, чем я ожидал. Я весь дрожал, несмотря на то что Лале тепло прижималась к моей спине. На мне были футболка с длинным рукавом и брюки (мама сказала, что таможенный контроль лучше всего проходить именно в такой одежде), и я жалел, что не накинул толстовку. Все вещи потеплее остались у меня в чемодане.
Тегеран пах практически так же, как Портленд. Думаю, я подсознательно ожидал, что здесь отовсюду будет пахнуть рисом. (Справедливости ради скажу, что в большинстве персидских домов, даже в персидских только наполовину, как у нас, хотя бы чуть-чуть пахнет рисом басмати.) Но воздух Тегерана оказался обычным городским воздухом с дымной ноткой, и разве что аромат пропитанной дождем земли был в нем слабее, чем в Портленде.
Ночь пронзил крик, похожий на резкий визг назгулов[10]. Я чуть не уронил Лале.
– Э-э-э-эй-й-й-й!
Маму, моя настоящая бабушка из плоти и крови, с воплем неслась к нам навстречу. Она подлетела к маме, схватила ее за лицо, расцеловала в обе щеки (левая-правая-левая), а затем заключила ее в такое крепкое объятие, что, казалось, под ним смялся бы даже остов космического корабля.
Мама рассмеялась и впервые за семнадцать лет обняла свою мать.
Такой счастливой я ее никогда не видел.
В Тегеран Маму привез дядя Джамшид, и мы все погрузились в его серебристый кроссовер, чтобы отправиться в Йезд. Мама села рядом с ним на переднее сиденье и сразу стала болтать на фарси и угощаться tokhmeh из пакетика. Это жареные арбузные семечки, любимый снек всех Настоящих Персов на свете. Папа сел сзади, положив к себе на колени Лале, которая наконец заснула, но сначала позволила Маму и дяде Джамшиду затискать себя до полусмерти.
Рядом с ними втиснулись мы с Маму.
Фариба Бахрами оказалась женщиной небольшого роста (раньше я все время видел только ее голову и шею), но, когда она обвила меня руками, я почувствовал, будто все пятнадцать лет она копила эти объятья специально для меня. Бабушка всю дорогу обнимала меня одной рукой и прижимала к себе.
Я изучал ее руки. Никогда раньше я по-настоящему не видел рук моей бабушки.
У Маму были короткие ногти с красивым маникюром цвета граната. Ее духи пахли персиком. И какой же теплой она была. Она обнимала меня и прижималась ко мне, как будто беспокоилась, что я вылечу из окна автомобиля, если она не будет держать меня как можно крепче.
Может быть, за одну эту поездку она пыталась восполнить отсутствие объятий со мной длиною в жизнь.
Наверное, так и было.
– Расскажи о школе, маман.
– В школе все хорошо. Вроде.
Социально-политический климат школы Чейпел-Хилл, как мне показалось, был явлением слишком сложным, чтобы подробно обсуждать его с Маму в машине, особенно при том, что я не хотел рассказывать ей, что меня обзывают Чайным Даше и оставляют на моем велосипеде пару ярко-голубых резиновых яичек.
Я вообще не хотел когда-либо разговаривать с бабушкой о мужских яичках.
– У тебя много друзей? И девушка есть?
Уши сразу зажглись тревожным красным.
Настоящие Персы чрезвычайно интересуются репродуктивными возможностями своих потомков.