Читать онлайн #на краю Атлантики бесплатно
![#на краю Атлантики](/pics/b/59741/59741.jpg)
Глава первая
2020 год, август
Говорят, океан вбирает в себя все страхи и печали. Но так говорят мечтатели, кто верует, что бездонная мощь стихии смывает все житейское и пустое, очищая душу от ненужных чувств; Юля сама всегда верила в это, приказала себе верить и теперь. Пусть он затянет ее в свой водоворот и поможет снять то напряжение, ту тревогу, ставшие в последние месяцы осью ее жизни, на которую накручивались необдуманные поступки, ошибочные решения, суматошные дела.
Было шесть часов вечера – рабочий день закончился. Океан встречал ее спокойной гладью, словно сотканной из неровных золотистых линий-швов, впитавших в себя солнце и оттого слепивших глаза. Удивительно, как она раньше не замечала, что неровные нити складываются в единый гармоничный крой.
Так и сама жизнь – вся, казалось бы, рваная, состоящая из противоречащих друг другу событий, – быть может, на деле сплетается в единый текст, в единый холст, где во всем есть свой смысл, свое знамение, но ты этого не видишь, не можешь видеть, потому что ты – лишь лодка-точка на одной из маленьких волн. «Лицом к лицу – лица не увидать, большое видится на расстоянии». Однако тогда Юля этого еще не понимала, не понимала того, что в тот день она была той самой лодкой-точкой, не более того.
Катя приболела, поэтому не пошла с матерью к океану.
Юля быстро шагала вдоль дороги, минуя закрытый отель, а затем небольшой пляж в бухте, скрытый от глаз благодаря своему удачному расположению – город раскинулся на вершине скалы, а пляж внизу, почти под городом. Попасть на него можно было, лишь спустившись по крутой бетонной лестнице. Она предпочитала этот пляж, когда бывала здесь с Катей, потому что он был всем хорош: океан, казалось, только ласково касался берега, отчего вода в бухте была неглубокой и всегда прогретой на солнце, к тому же пляж был прикрыт от опасных волн волнорезом. Но в дни отлива, как сегодня, он становился непригодным для купания: вода отступала, обнажая большие острые камни, и до самого волнореза глубина была по колено. Чтобы добраться хотя бы до этой глубины, приходилось идти по острым камням, постоянно спотыкаясь и падая, а если не было с собой резиновой обуви, то еще и царапая ступни.
Потому она быстро прошла мимо – к дому, напоминавшему виллу. На деле же здание состояло из нескольких пентхаусов, в каждом из которых было по два этажа, три балкона, нестандартные потолки в 3,5 метра, а главное – дорогостоящий ремонт, мраморные полы и столешницы и антикварная мебель. Дом удачно расположился на возвышенном месте скалы, сразу за ним были валуны из застывшей лавы, а дальше – ничего. Ничего, кроме бесконечного океана и кромки берега. В былые времена в этом здании жили очень состоятельные люди, но теперь оно почти пустовало.
По вечерам закат озарял дом своим алым сиянием. Из его окон можно было наблюдать за синей гладью в любом ее состоянии – спокойном, взволнованном или совершенно буйном. Здесь же был маленький природный бассейн в скалах, поросший водорослями, обжитый рыбами, крошечными крабами и морскими звездами. В нем обычно купались канарские дети. Чуть далее железные ржавые лестницы – спуски в океан. Можно не ранить ноги о камни, а сразу опускаться в воду и плыть. Это было излюбленное место самих канарцев, а теперь и Юлино.
Между защищенным волнорезом пляжем и этими спусками в воду располагалась еще одна бухта – совершенно дикая и открытая океану, словно преподнесенная стихии на широкой ладони. Она вся была изрезана рытвинами в лавовых плато и усыпана острыми камнями и глыбами. Там в скале была пещера, в которой жил отшельник.
Однако вот странность: сегодня на огромных плато из окаменевшей лавы никого не было, ни души. И Юля, 37-летняя женщина с жизненным опытом, должна была разгадать этот знак. В другой день, быть может, она бы его сразу распознала. Но сегодня она была так увлечена своими мыслями, что быстро скинула легкий хлопковый сарафан, шлепки – и мгновенно оказалась в волнах. Они покачивали ее, убаюкивая, и Юля тут же поймала себя на мысли, что метод действовал. Ее внутренний спор с мужем утихал, она уже не сыпала обвинениями и спокойнее размышляла о своей семейной жизни и том конфликте, что встал, казалось, непреодолимой стеной между ними.
– Все разрешимо, – самонадеянно говорила кому-то Юля, успокаиваясь, – нужно только найти подход. К нему подход, ко всей ситуации. Нужно показать Йохану, что он не прав, и тогда он, как человек разумный, первый же…
Но она не успела договорить, потому что вдруг услышала истошные крики, которые напугали ее. Несколько человек столпились у калитки на набережной. Они что-то кричали и махали руками, причем, скорее всего, их крики были обращены именно к ней, ведь на плато никого не было, – эта мысль ошпарила ее. В тот же миг по лбу растеклось жгучее тепло. Опасность!
Она резко обернулась и, исполненная каким-то нечеловеческим ужасом, увидела, что на нее надвигается стена из воды. Цунами? Откуда? Как?! «Не было же никаких предупреждений», – успела подумать она, будто эти жалкие оправдания могли спасти ее.
Изо всех сил, на какие была способна, Юля стала грести к берегу: вспомнились уроки брасса и баттерфляя, которые ей давал в детстве отец. Она мчалась к берегу, будто была не хрупкой женщиной, а настоящей спортсменкой – сильной, упругой… Край плато так близок, она отплыла-то всего на несколько метров, она успеет!
Однако океан, напротив, затягивал ее, и, несмотря на свою отчаянную борьбу, женщина лишь отдалялась от берега: волна засасывала ее вместе с водой, наращивая свою мощь. Юля попала в фазу гигантских волн, коварный океан завлек ее несколькими минутами покоя и теперь вдруг показал свое истинное лицо.
Удивительное дело – до самого последнего вдоха она не верила, что это конец. Суть человеческого сознания в том, что оно не может отрицать себя, не может поверить, что когда-нибудь оборвется, а тем более так внезапно, без предупреждения. Волна непременно кого-то сокрушит, но… не тебя! Все происходящее словно стало замедленным сном, и до момента столкновения с синей бездной прошли, казалось, не секунды, а часы. Вся жизнь не промчалась перед глазами, нет. Но промчалась жизнь дочери: текущая и будущая. Она покинет Катю одну в чужой стране, когда та принимает два сверхтоксичных препарата сразу, без надежды выйти в ремиссию. Как можно оставить ее теперь без матери? Какая нелепая, нелогичная смерть! Какая жестокость к бедной девочке, будто она недостаточно настрадалась. А Йохан, этот святой человек, не встретивший настоящей любви в жизни до нее, – она была его отдушиной… Как можно оставить его теперь? Если только смерть случится – ведь не случится же? Не может случиться! С кем угодно может, но только не с ней. А если… то кто будет заботиться о Кате? И опять разум играл с Юлей, обманывая тем, что все происходит не с ней, что все это – яростный, удушающий сон.
А затем последовал оглушающий удар, вспышка темноты в глазах, погружение в пучину, едкая соль, раздирающая носоглотку, бешеный поток, переворачивающий ее и несущий куда-то… Она бултыхалась, гребла, пыталась выбраться наружу, к воздуху, чтоб просто дышать, но не выходило – казалось, она заблудилась, запуталась и не знала, где спрятан свет дня.
Каждой весной здесь погибало несколько незадачливых туристов. Именно в этом месте раз в несколько месяцев появлялись огромные волны, которые смывали начисто всех, кто оказывался на плато. Испуганные люди не могли справиться с ними и с сильным течением и постепенно в бесплодной борьбе теряли силы, а океан тем временем относил их дальше от берега. Потом вертолеты по несколько дней кружили над водой в поисках тел, но никогда никого не находили: океан легко прятал следы своих преступлений, поглощая тела, словно бумагу. Юлия все это знала. И тем не менее стала жертвой обманчивой, злой стихии.
Дальнейшее, казалось, длилось несколько минут, на деле же это было не так. Люди на дороге вызвали полицию, и отряд появился почти сразу. Но мужественные канарские полицейские – высокие, широкоплечие, статные, с иссиня-черными волосами под фуражками – просто стояли на мостовой, с некоторой неловкостью наблюдая, как вдали захлебывающаяся женщина то появлялась из огромных волн, то вновь погружалась в них. Они о чем-то довольно равнодушно переговаривались, переминались с ноги на ногу, но ничего не предпринимали.
Казалось, все предрешено. Никто не двигался с места, не желая напрасно рисковать собой. А все-таки женщина с таким отчаянным упорством цеплялась за жизнь, словно не могла поверить, что силы ее скоро иссякнут и что умение плавать ничего не значит, когда твой противник – разъяренная стихия.
Кто-то из русских пожилых пар вдруг понял, что полицейские не вызовут спасательный отряд, сюда не приплывет катер, не прилетит вертолет – надеяться нужно только на самих себя, то есть на самых обычных людей.
– А что же Милош? – послышались взволнованные пересуды. – Ведь правда же, только он спасет ее. Неужели это Юля? Как же так, ведь у нее дочь! Ее нужно спасти.
– Милош обычно в это время на прогулке наверху, ходит вдоль ущелья, – неожиданно вспомнил кто-то. Услышав эту реплику, все тут же поняли, что и сами это всегда знали, но от потрясения напрочь забыли.
– Бегите скорее за ним! – воскликнула одна из женщин своему супругу и его другу. А затем продолжила, когда они уже побежали: – Лишь бы она не выдохлась, лишь бы дотерпела. Вся надежда только на Милоша!
Оставшиеся на берегу люди, к которым подходило все больше местных и туристов, нервно наблюдали за тонущей соотечественницей и за пустой дорогой, что убегала в верхнюю часть города. Вечернее солнце стояло еще высоко, оплавляя безукоризненно ровный асфальт мостовой своими горячими лучами. Женщины, знавшие Юлю, теряли самообладание и пытались что-то кричать полицейским, призывая их к действиям, но без толку. Другие же зеваки равнодушно смотрели на борьбу какой-то несчастной, словно это был фильм, триллер, будто они в уме делали ставки – выплывет или не выплывет?
А она между тем все чаще уходила под воду и все реже появлялась на поверхности. Силы ее заканчивались, это понимали и канарцы и русские, и туристы и полицейские – все они знали, что впереди. Милош не успеет, никак не успеет, законы физики не обмануть. Он не сможет прибежать сюда так быстро… Постепенно гнетущая тишина разлилась в воздухе. Даже зеваки следили за Юлией, затаив дыхание. Они словно стали частью таинства, страшного и неумолимого, свидетелями того, чего в глубине души боится каждый, но чего в итоге не избежать никому.
Вдруг раздался отчаянный вопль:
– Милош! Милош! Скорее!
Окружающие обернулись и увидели, как по резко скатывающейся вниз мостовой мчался Милош. Пожилые русские не успевали за ним, оставшись далеко позади. Смуглый до неотмывающейся черноты, этот серб был одет в самые дешевые шорты и выцветшую майку, на ногах его были резиновые шлепки. Он был жилистым и невысоким, неухоженным и немолодым, с неказистым лицом, на котором словно вдавлены были глаза с темными кругами под ними.
Тем не менее всё это не имело значения теперь, когда все завороженно следили за каждым его движением, за работой мускулов на сильном теле простого работяги. Следили за его напряженным лицом – лицом человека, который не замечает ничего и никого, словно глядит сквозь предметы. Все существо Милоша, казалось, было захвачено моментом: его мысли, чувства, каждая клетка иссушенного на беспощадном экваториальном солнце тела. Он был быстрее времени, быстрее стрелок на часах, быстрее звуков на ветру, быстрее слов в умах.
Милош вмиг сбежал по старинной каменной лестнице вниз к океану, а затем прыжками по огромным камням добрался до воды – тропой, которую знал только он, потому что здесь была спрятана от горожан, проживавших наверху, его пещера, его дом. Вдруг Милош зачем-то снял шлепки и надел их на кисти рук, а затем нырнул в воду с грацией человека, давно сжившегося с океаном и примирившегося с его бешеным нравом. Он уважал океан и жил по его правилам, потому теперь рассекал волны подобно дельфину, которого невозможно было напугать небольшим шаловливым штормом. Юля показывалась на поверхности все реже, но Милош видел ее. Только ее. И ничего больше.
Он мчался к ней так, будто долгая жизнь в пещере, на лоне суровой природы, пробудила в нем древние инстинкты, пробудила животное начало, и теперь он был сверхчеловек.
…Когда он наконец вытащил Юлю на берег, к ним тут же подбежали люди, и один местный житель, врач, стал осматривать ее. Она безудержно кашляла, харкая водой и солью, он что-то говорил ей на ломаном английском. Она всё кашляла, сотрясаясь от судорог, но в душе ее поднималось только одно чувство: ей хотелось даже не плакать, а рыдать, так она была благодарна, так была потрясена добротой этого странного человека – отшельника, судьбой которого никогда прежде не интересовалась, но который один отважился спасти ее. И сделал это не из любви к ней, не по долгу службы, не за награду, а всецело бескорыстно, лишь потому, что она была человек – и он был человек, и для него это было простое уравнение, не допускающее никаких других решений, кроме одного.
Юля еще не могла говорить, когда ей так многое хотелось сказать, она лишь пыталась вложить силу своей благодарности во взгляд, но боялась, что выглядела глупо и Милош не понял ее порыва. Окружившие ее русские пенсионеры благодарили серба за нее.
– Какой ты бесстрашный, какой молодец! Словно дельфин, за мгновение домчался до Юлечки. Невероятно! И ведь скольких людей уже так спас!
Когда Юля смогла наконец говорить, толпа разошлась, полиция уехала, скрылся и Милош. Ее привели домой – растрепанную, в одном купальнике, без обуви. А Катя, узнав о случившемся, онемела, будто опасность не миновала, а еще была вся впереди. Юля, рассудок которой перевернулся после произошедшего, в каком-то забытьи обнимала дочь и гладила ее по спине. Сама же говорила про себя: «Все это ошибка. Одна большая ошибка. Я чуть не погубила себя, чуть не оставила дочь одну – больную, несчастную дочь. И кто бы ее воспитывал, если бы меня не стало? Муж или Антон? И что мы здесь забыли? Вдали от дома, вдали от… Йохана».
– Да. Это знак, – пробормотала она. – Путешествие на Тенерифе – одна огромная ошибка.
С самого начала поездки все действительно пошло совсем не так – непредсказуемо, неправильно, они завертелись, будто в бреду. Ах, зачем они только приехали сюда, ведь никакого чудотворного эффекта Тенерифе так и не дал Кате!
…Но чтобы рассказать об этом, нужно вернуться на несколько месяцев назад – к самому началу, когда все были бесконечно наивны и еще не знали, что ждет впереди.
2020 год, февраль
Что может быть более коварным, чем вмешательство близких в жизнь человека? Прикрываясь заботой о тебе, они подменяют твои мысли своими, нарушая логику твоей жизни и твоего глобального плана, давно выверенного и выстроенного в уме. Между тем, не зная и малой толики этого плана, они вызывают разрушения, подобные разрушениям папуасов, вмешивающихся в работу инженеров, конструирующих небоскреб. И вот ты уже не помнишь, почему шел этой дорогой с таким упорством. Ты колеблешься. Ты сдаешься. А потом все идет не так, но уже поздно: в этом хаосе ничего не распутать и не найти истоки ошибки.
Такие мысли занимали Юлю, когда к ним приехали родители Йохана. Оставалось несколько дней до вылета на Тенерифе. Матери Йохана было 73 года, а отцу – 75. Они были подвижными, энергичными и спортивными седовласыми людьми. По утрам занимались спортивной ходьбой. Совсем недавно вышли на пенсию, оттого мыслили здраво, были полны сил и не понимали своего нового состояния свободы – то и дело придумывали себе занятия: поездки в лес, в соседние города, походы в кино, театры, музеи, парки, рестораны. Но в этом месяце все изменилось: больше не будет таких безрассудных активностей.
Мать Йохана, красивая сухощавая невысокая женщина, смотрела на них своими выразительными, немного выпученными глазами, словно пытаясь загипнотизировать. Она говорила по-немецки, но Юля почти все понимала: за два года она неплохо выучила язык. Все они сидели за столом в просторной светлой гостиной и пили чай. Катя уже вышла из-за стола и занималась в своей комнате, а потому не слышала их разговор и не подозревала, что бабушка с дедушкой приехали по ее душу.
– Я сама люблю Канарские острова, вообще Испанию, – говорила Грета. – Мы с твоим отцом объездили весь полуостров за нашу-то долгую жизнь! И нам должны были дать путевки, между прочим, в этом году. Но у нас и в мыслях нет сейчас планировать какие-то поездки, потому что это опасно. Вы же понимаете: пятьсот человек заболели в Германии! Пятьсот! А по слухам – еще больше.
– Наверняка больше, – вторил ей Кристиан.
Это был высокий стройный старик с величественной осанкой, которая всегда и везде выделяла его среди других. Юля часто смотрела в его серые глаза, словно затянутые пленкой, и пыталась понять, был ли он способен на сильные чувства. Глядя на Кристиана, она особенно ощущала разницу менталитетов: в его взгляде Юля ничего не считывала, ничего. Но он любил Йохана, а Йохан любил его – это она по рассказам мужа знала точно. Выходило, что она что-то не разгадала в культуре этой чужой страны. Здесь можно было выглядеть хладнокровным, а на деле таить в себе бездну чувств.
– Эта статистика устарела, – пояснил Кристиан.
– Не суть, – продолжала Грета. – Я же беспокоюсь…
– Мама, – перебил ее Йохан, – в Китае статистика смертности от коронавируса ниже, чем от обычного гриппа. Но мы ведь не боимся гриппа, не сидим дома! Если бы тебе каждый день писали в новостях, сколько людей со сниженным иммунитетом умирает от гриппа, ты бы сейчас боялась гриппа, а не коронавируса. Я тебе говорю как врач. Кому ты поверишь: властям или мне?
– Но я же беспокоюсь не за себя, – настаивала на своем Грета, повышая голос и будто не слыша его слов, – ведь речь о Кате. Какие лекарства она принимает! Вы же сами говорили, что ей опасна даже ветрянка, пока она принимает эти препараты. Это безрассудно.
– Грета, но Тенерифе – наше спасение, – не выдержала Юля. – Как вы не понимаете? Там нет ни одного случая, и каковы шансы, что вирус доберется до крошечного острова? А здесь он грозит ей отовсюду. Германии не избежать эпидемии, это уже точно.
– Но какая медицина на острове?! – воскликнул Кристиан, немного теряя самообладание. Лицо его стало чуть пунцовым, и Юля поразилась внезапной перемене в нем: оказывается, и он мог выйти из себя, нужен был лишь веский повод. – Как можно сравнивать? Сколько там палат в отделениях реанимации, сколько больниц? Что, если Кате понадобится реанимация, а места будут заняты? Здесь ей помогут, окажут лучшую помощь. Здесь она – дома!
Юля чуть прикрыла глаза, взяв паузу. С последним доводом невозможно было спорить: Кристиан был прав, прав безраздельно. И она бы солгала, если бы заявила, что не думала об этом, не прокручивала в голове различные сценарии. Она резко взглянула на мужа, решив почему-то, что он может передумать и встать на сторону родителей, ведь их двое против нее одной… Но Йохан сидел по-прежнему ровно, спокойно, в нем не чувствовалось напряжения: он и не думал предавать ее. Во всем его облике, в профиле орлиного носа, в мужественном лице, в блеске умных проницательных глаз светилась внутренняя сила. Волосы его серебрились, но как же молодо он выглядел для своих сорока пяти лет!
– Мы все это знаем, – сказал он невозмутимо. – Однако мы с Юлей обсудили и пришли к выводу, что там не будет опасности. Точнее, на Тенерифе ее будет меньше. Они переждут эпидемию, а затем вернутся. Будут там столько, сколько понадобится: месяц-два. Я скоро к ним приеду, буду работать удаленно.
– Это безумие! – воскликнул Кристиан.
– Вы не думаете о Кате, – заявила Грета, вкладывая всю силу своего разочарования в последние слова.
Тем не менее они не могли долго настаивать на своем: это была не их родная внучка, хотя и единственная для них, и они не чувствовали за собой права вмешиваться так настойчиво, как это делала в свое время мать Юлии. Но как им было объяснить то, что даже мать Юли сейчас поняла? Все это они уже пережили два года назад: все эти выяснения, и крики, и ссоры. И тогда даже Людмила Петровна смогла признать ее порыв увезти Катю на далекий остров.
А главное, как им было объяснить, что лишь только Юля начинала переживать из-за здоровья Кати и эпидемии, как она сразу закрывала глаза и переносилась в свое укромное место, где ей было все равно? Она будто растворялась в воздухе, переставала существовать для физического мира. Каждая клеточка ее души разносилась по ветру, и уже никто не мог достать ее и внушить свои идеи, потому что ее было не найти, душа ускользала от людей, рассыпанная в пространстве. И тут же логические доводы меркли, риски и опасность, внушаемые другими людьми или по собственной воле забредшие в ее мнительный разум, будто блики на воде, раз блеснув, исчезали.
Она говорила себе, что все это была условность, надуманная и неощутимая, – и легко избавлялась от нее. Человек, не переживший этого, никогда не поймет. Никогда не поймет, как любящая мать может принять решение везти на Тенерифе дочь, над тактикой лечения которой ломали голову врачи, а сама эта тактика менялась каждые полгода из-за столь частых неудач. Тем более – принять такое решение сейчас, когда в мире появился вирус, опасный для таких детей, как Катя…
Это и был ее план, которого они не понимали, но который она избрала для себя и дочери два года назад: жить так, словно над ними не висел дамоклов меч, будто Катя была обычная девочка, а она – обычная мать и они ничем не отличались от других людей. И она не позволит никаким эпидемиям вновь ввергнуть ее в состояние безотчетного страха. Нет, это был пройденный этап. Родители мужа пытались затянуть ее обратно в это болото, не понимая, что она уже давно выше этого, а Йохан… Йохан полностью разделял ее точку зрения.
– Мы просто думаем, – продолжил Йохан после неловкого молчания, – что нам будет плохо везде: и здесь, из-за большого скопления людей, и на Тенерифе, но уже из-за недостаточно надежной медицины. Просто плохо будет по-разному. Вот и все.
– Там крошечный город, пара тысяч человек, это не Франкфурт, – вторила ему Юля. – Даже когда в городок приезжают туристы, людей все равно мало. Пляжи пустуют. И каждый день сильнейшие ветра, которые уносят инфекции. Мы никогда, никогда ничем не болели там.
– Решать вам, вы родители, – сказала Грета. – Вы в ответе за дочь.
Слова ее, не совсем искренние, а скорее, наоборот, двусмысленные, прозвучали зловеще. Тишина уютного дома в тихом районе будто вторила ей: посмотрите, как здесь хорошо, как комфортно, все по первому классу, вся бытовая техника, свой сад с качелями и барбекю, – словно в непоколебимой крепости в разгар войны, вам бы жить и радоваться спокойствию и надежности, но вы покинете это все, ринетесь в гущу боя… во имя иллюзии?
Когда родители уехали, Юля и Йохан вышли на веранду, за которой располагался просторный сад. Этот дом они купили совсем недавно, взяли в ипотеку по низкой ставке. Впрочем, низкой она казалась Юле, которая переехала в Германию всего два года назад: по сравнению с 10–13 процентами в России ставка была поистине низкой. Для Европы же 2 процента было совершенной нормой, поэтому, в общем и целом, европейцы могли позволить себе более дорогостоящее жилье.
С появлением Юли в своей жизни Йохан решил воплотить давнюю мечту о доме. Конечно, их поселок был достаточно далеко от Франкфурта: цены в самом городе были слишком высокими, чтобы купить что-то большее, чем квартира. Но для них расстояние не было проблемой: утром они завозили Катю в школу, а сами отправлялись на работу. Путь занимал всего сорок минут. До вечера Катя занималась в секциях, а родители, вернувшись с работы, забирали ее оттуда домой.
Они все делали слаженно, всегда вместе, почти не ссорясь. Порой Юле казалось, что их идиллия не может длиться вечно, что кто-то из них непременно проявит себя – и начнутся разногласия, столь обычные для пар, долго живущих вместе и поизносивших ткань романтики. Непривыкшая к уважительным отношениям, она все еще не могла поверить, что медовый месяц давно закончился, что их нынешние гармоничные отношения – норма для зрелых уравновешенных людей.
Вопреки надеждам, Юля не сразу нашла работу в Германии. Но изначально она знала, что ей нужно, у нее была совершенная определенность в поиске: если в России она работала в отделе импорта и сотрудничала с заводами Китая, когда ее коллеги имели дело с европейскими производителями, то теперь она могла найти работу в отделе экспорта на фабриках, торгующих с Россией. Менеджеры таких отделов должны были владеть как минимум английским, а если они знали русский, это было дополнительным преимуществом.
Проблема была только в том, что Юля не знала немецкий язык, и потребовалось в ускоренном порядке учить его. Конечно, она не могла знать его так хорошо, как английский, – слишком мало времени у нее было на обучение, – но все-таки стала рассылать резюме. Бесконечный многомесячный поиск и редкие собеседования дали свои плоды, и в конце концов ее приняли на работу. Зарплата была весьма умеренной: чувствовалось, расчет был на то, что она согласится на любой оклад. Однако, посовещавшись с Йоханом, Юля согласилась: главным для нее было закрепиться, доказать, что она может работать в немецком коллективе, общаться на немецком языке. А уж дальше она сможет найти и другую работу, если захочет.
– Мне все равно, сколько ты зарабатываешь, ты же знаешь, – сказал Йохан, глядя на нее своими голубыми немолодыми глазами, от которых разбегались лучики неглубоких морщин, предвещавших приближение старости и вытекающее из этого смирение со многими вещами, которым человек мог рьяно противиться в юности.
Удивительным в Йохане было то, что он никогда не стыдился своих чувств, и, если они оказывались наедине и никто не мог слышать, он подчеркивал, как много она значит для него. И делал он это с такой легкостью и в то же время неподдельной искренностью, что она тонула в его глазах. Ее любви было слишком много, она переливалась через край, не находя преграды в виде его недостатков, как переливается высоким водопадом река со скалы, не найдя препятствия для своего бурного течения и оттого становясь в тысячи раз прекраснее.
По прошествии двух лет она все чаще ловила себя на мысли, что привыкает к таким отношениям и уже не боится быть недостойной его обожания. И все внушения бывшего мужа о том, что она немолода, неприметна, сутула, неинтересна и бог весть что еще, казались надуманными и даже смешными теперь. Как все-таки много зависит в самооценке от того, какими людьми ты себя окружаешь!
– Ты можешь вообще не работать, если хочешь, – сказал тогда Йохан. – Это не столь существенный вклад в наш семейный бюджет. Для меня главное, чтобы ты была рядом, чтобы ты была счастлива.
– Так все-таки хотя бы небольшую пенсию обеспечу, – ответила Юля. – Надо нарабатывать стаж в Германии.
Успокоившись внутренне, она изменилась и внешне. Чуть прибавила в весе и была уже не столь болезненно-худой. По выходным они всей семьей занимались на тренажерах на втором этаже в холле, а затем отправлялись в горы или леса, чтобы разведывать новые тропы. В полном уединении, в совершенной тишине они забывали о существовании внешнего мира и тех проблемах, что шли за ними по пятам.
Юля была уверена, что чистый воздух, новые впечатления помогут Кате, и они ходили по шесть-девять километров в одну сторону. Из-за этого они с дочерью стали такими же спортивными, подтянутыми и загорелыми, как Йохан. Кожа Юли стала более упругой, фигура – более рельефной, она выглядела чуть моложе своих лет. Что до Кати, та становилась угловатым подростком, длинным и худым, но большие голубые глаза ее, очерченные длинными тонкими бровями, сияли такой чистотой, что, где бы она ни была, она притягивала взгляды. Все предвещало в ней будущую красоту исключительной силы, и это одновременно радовало и пугало мать.
В их большом саду было несколько клумб с азалиями и розами, а веранда отделялась от сада живой изгородью олеандра. Весной они зацветут и будут радовать взгляд все лето. Но самой большой ценностью их сада были не цветы и кустарники, не их сладкое благоухание, не качели, не барбекю, не веранда со столом и диванчиком. Ничто не могло так украсить сад, как три высоких кедра, растущих в самом его конце. Юля знала: где бы она ни была, стоит только закрыть глаза, и эти могущественные кроны предстанут перед ней, напомнив о доме. О, она будет скучать по нему, по новому своему дому, воплотившему все ее мечты и почти все мечты Йохана! Как хорошо, что муж не оставит их одних, а скоро прилетит к ним. Если только…
– Скажи, что ты думаешь? – спросила Юля мужа, когда они сели за стол на веранде. Солнце садилось. Алые лучи его прожигали листву кедров, просвечивая ее багрецом. Они дотягивались до белых деревянных перил веранды, до их стола, до их рук. Но сегодня в этом алом излиянии Юле чудилось что-то зловещее.
– Ты о чем? – спросил Йохан. Голос его не звучал беззаботно, как в былые времена. Он все прекрасно понял. Хотя именно Юля чаще всего направляла их ко всем решениям, руководствуясь своими соображениями, все-таки в последний решительный момент она сомневалась и оставляла право выбора ему как мужчине и как главе семьи.
– Ты сомневаешься? Думаешь, они правы? Не стоит ехать?
Йохан тяжело вздохнул. Он молчал. А затем, покачав головой, сказал:
– Нет, я не думаю, что в глобальном плане мы можем на многое повлиять сейчас, если отменим рейс. Я по-прежнему считаю, что на острове меньше рисков заразиться. И потом, не думаю, что медицина Тенерифе так плоха, как говорят мои родители. Но все-таки надеюсь, до этого дело не дойдет.
– Вот-вот! – воскликнула Юля. – И потом, во всех этих статистических сводках из Китая пока нет ни одного смертельного случая среди детей. Ведь так?
– Дети вообще не болеют им, насколько мне известно.
– Но ведь в Китае тоже есть дети со слабым здоровьем…
Йохан, сощурившись, внимательно посмотрел на нее.
– Я понимаю, о чем ты говоришь. Я тоже думал об этом. Надеюсь, это прозвучит не очень самонадеянно, но предполагаю следующее: скорее всего, даже такие дети переносят вирус легко.
Робкая, неуверенная идея, высказанная наконец ею, окрепла, лишь только Йохан – доктор, генетик, ученый, человек, которому она всецело доверяла и чье мнение уважала больше собственного, – согласился с ней. Эта идея, ставшая ее внутренней опорой в последние дни, закружила ее. Йохан сжал Юлину руку в своей большой шершавой руке. Она была в эйфории до самого вечера, не думая о плохом, не вспоминая неприятный разговор с родителями мужа.
Пока не вспомнила кое-что еще. Катя принимала селлсепт и сандиммун – два препарата сразу. Совершенно невозможно было предсказать, как она отреагирует на вирус. А если будет обострение? И оно случится вдали от дома?
Ночью что-то зашуршало за окнами, и Юля, которая никак не могла уснуть, прислушалась. Это капли дождя стучали и струились по стеклам, шуршали по кровле, успокаивая нервы, пока облака не лопнули и не излили тяжелый водопад. Гремел гром, сверкало, и при каждом раскате Юля тревожно переворачивалась в постели. Как же сложно было не спать – и насколько сложнее заснуть, когда все ее существо разрывалось на части… А ведь сегодня днем она верила, что никто не сдвинет ее с пьедестала спокойствия и уверенности в себе…
Все-таки они полетят. Все было запланировано, много раз обговорено. Думать об этом снова и снова, опять блуждать в хитросплетениях мыслей, возможных исходов, осложнений, страхов, домыслов, надуманных трудностей было бессмысленно. Никто не знал ответ. Не мог знать. Гадать не было толка – нужно было делать… или не делать.
Лишь только она сказала это себе, лишь только она твердо поверила в эту установку, как шум дождя и грома сковал веки, и она погрузилась в долгожданный тягучий сон.
Глава вторая
2013 год, февраль
Когда ты еще не влюблен, но уже готовишься влюбиться и одновременно влюбиться боишься, каждое событие, каждая заминка на пути, каждая преграда кажутся предвестником грядущего разочарования или, наоборот, знаком добрым и счастливым, каждому шагу приписываешь значение особенное, которого в нем нет и быть не может. Но ты ничего этого еще не понимаешь, и голос разума лишь изредка прорывается сквозь толщу суеверий, напоминая о том, что исход свидания не может быть определен событиями мелкими и малозначимыми.
Сергей не стал исключением. И он поддался сомнению, когда на подъезде в Москву автомобиль его забуксовал в огромном потоке таких же незадачливых водителей, не ожидавших, что в воскресенье – день отдыха всех офисных работников – может случиться пробка. Поначалу он еще надеялся, что быстро минует ее, и даже позвонил девушке, с которой познакомился на сайте знакомств, предупредив, что задержится на пятнадцать минут. Но очень скоро стало ясно, что опоздает он не на пятнадцать минут, не на тридцать и даже не на час. Поток автомобилей застыл и не двигался с места. Обильный снегопад, устилавший улицы города, сделал свое дело: произошло слишком много аварий одновременно, и дорога была парализована. Сергей кое-как съехал с шоссе во дворы, бросил машину у одного из многоэтажных домов и торопливо зашагал к метро.
Можно было списать все на непогоду, стихию, знак. Можно было сказать: все пророчит неудачное свидание, зачем же ты бежишь к ней? Тем более что она будет обижена на тебя за опоздание и за то, что так долго скучала одна в темном и душном метро, – а значит, будет немногословна, ты стушуешься, все впечатления будут смазаны, а свидание скомкано.
Но ведь это была Вера! Первая школьная любовь. Хотя она, похоже, не узнала его, когда они переписывались и созванивались. Она думала, что это какой-то незнакомый тридцатилетний мужчина, доктор, молодой специалист, как и было написано в его профиле.
Так случилось, что, пролистывая анкеты на сайте, Сергей вдруг увидел анкету Веры. Фотография, имя – все совпадало. Он видел ее фото в социальных сетях. Стало быть, она была в поиске, как и он, она была одинока и жаждала отношений. И если в социальной сети он никогда не рискнул бы написать ей, зная, что она балерина, утонченная красавица, не имеет недостатка в кавалерах, то на сайте знакомств написать ей было намного проще.
Однако Сергей колебался. Наивная детская влюбленность… к чему она ему? Разрушительные мысли, рождающиеся на задворках сознания, убеждали его дать обратный ход. Что Сергей мог понимать о жизни тогда, давным-давно, еще в школе? Тогда они не поладили, не сошлись интересами – так почему поладят теперь? Она была острой на язык, говорила много, но все не то… не то, что он хотел слышать от нее при ее утонченной внешности, так не соответствующей весьма заурядному приземленному уму. Что же изменилось сейчас?
Ничего. Кроме того, что всякий раз, когда он видел фотографии ее стройной точеной фигуры в соцсети, у него щемило сердце от ее неземной, как ему казалось, красоты. И каково это было бы – стать избранником балерины? Что, если она изменилась, стала взрослее и мудрее? Что, если томный ее взгляд на фотографиях был подлинным отражением ее глубокой и противоречивой натуры? Поддавшись внезапному порыву больше не рассуждать и не отпугивать чувства холодным и бессмысленным расчетом, он написал ей и попросил телефон.
Сергей не любил все эти чаты, долгие переписки ни о чем, тщетные попытки понять человека по знакам и смайлам на экране компьютера, когда по ним невозможно было понять и самого себя, не то что другого. Потому он сразу переходил к делу – либо свидание, либо до свидания, как говорил он про себя. Через несколько часов Вера прислала ему номер телефона. Он позвонил, и вот теперь они должны были встретиться.
Какой она предстанет перед ним? Разочарованной в жизни женщиной, немного циничной и не верящей в любовь? Или высокомерной гордячкой, ведущей богемный образ жизни и слишком хорошо знающей цену собственной красоте? А может быть, не то и не другое и сегодняшний день изменит всю его жизнь?
Высокие его поползновения быстро стихли, лишь только он зашел в душное и шумное метро. Все здесь, от плохого освещения до запаха, словно присыпало людей пеплом, лишая их как внешней привлекательности, так и внутреннего света. В центре зала «Чистых прудов» некрасивые тени ложились на лица людей, старя их. А ведь они и без того светились желтым болезненным оттенком из-за неяркого света. Женщины все были либо в пуховиках, либо в шубках и дубленках, отчего казались полноватыми и бесформенными. Все они выглядели равнодушными, скучающими, сонными. Сергей искал глазами высокую стройную девушку, но не мог найти. Неужели она так и не дождалась его и уехала?
Но ведь он звонил ей каждые двадцать минут, чтобы уверить, что в пути, и всякий раз она так спокойно отвечала ему, нисколько не сердясь и не раздражаясь на него за опоздание на целый час.
Искать дальше смысла не было, он не видел Веру, поэтому Сергей достал телефон и снова позвонил ей. И тут он вдруг заметил, как у девушки, стоявшей рядом с ним, зазвонил телефон. Она взяла трубку и стала отвечать ему. Среднего роста, не полная, но и не стройная. На ней были дубленка и теплый свитер, отчего она казалась неженственной и несимпатичной. Из-за плохого освещения под глазами виднелись густые тени, придававшие лицу болезненный вид. Словом, это была не Вера, совсем не Вера. Пораженный Сергей уставился на нее. Механизм мыслей крутился в голове, но он не мог выдать мгновенного ответа на вопрос, как так вышло: он писал одной девушке, а отвечала ему другая.
– Это я вам звоню, получается, – пробормотал он, с трудом скрывая недоумение.
– Да, мне, – она широко улыбалась и – странное дело – совсем не злилась на него за опоздание. – Можно на «ты»? Ты доехал наконец. Пойдем скорее наружу, там много хороших мест, где можно посидеть…
Она хотела было сделать движение в сторону выхода, как Сергей начал говорить:
– Но… – Затем он остановился. Девушка терпеливо ждала его целый час в подземелье, неужели он принудит ее находиться здесь еще, неужели опустится до унизительных выяснений? Он кивнул на выход, и они вместе пошли по залу в направлении эскалатора.
– Что случилось? – спросила она, быстро уловив его озадаченность.
– Ничего… Но… Я просто был уверен, что не вам, то есть не тебе, писал на сайте. Как тебя зовут?
– Как – не мне? Я Вера.
– Вера? – Сергей удивился еще больше.
– Да! – Она засмеялась. – Ты же сам позвонил и спросил: «Вера?» Я сразу сказала, что да. А кому, ты думал, ты написал?
– Но… другой девушке. Ее, по правде сказать, тоже звали Вера.
И тут его прошиб пот. Эскалатор заканчивался, сквозь большие сферические стекла дневной свет озарил лицо так называемой Веры. Действительно, он ее уже видел на сайте, даже думал написать ей, но не написал, потому что его привлекла другая анкета – анкета его школьной любви. Но почему теперь перед ним была не его хрупкая балерина, неземное создание, а эта обыкновенная девушка с немного смешным черным каре, уставшим лицом, зелеными глазами, которые могли бы быть красивыми, если бы не эти резкие черные брови над ними, нескладные, как молнии, и словно разрезавшие лицо на верхнюю и нижнюю часть? Было что-то грубоватое в ее чертах, он пока не мог понять что.
Быть может, она его обманула? Но как? Не могла же она быть хакером, в конце концов! Сергей вновь и вновь прокручивал в сознании тот момент, когда он писал своей Вере, и вновь убеждался, что все сделал правильно. Он писал балерине, а не этой незнакомке. Или его школьная любовь была знакома с этой Верой и решила так его разыграть?
Он вышел из метро и шел с ней по бульвару с одной только мыслью: как вежливо откланяться? Однако это было невозможно! Даже если бы он не опоздал на целый час, не промучил девушку, даже тогда он вряд ли бы решился на такую жестокость. Нет, надо смириться: он попьет с ней кофе, закажет пиццу или суп с салатом, поболтает, но не перезвонит. В конце концов, какая разница – сидеть дома одному в своей однокомнатной квартире в Подмосковье или общаться с незнакомкой, пусть и не столь симпатичной?
По всему выходило, что выгоднее остаться и получать удовольствие от неожиданной встречи. Если только незнакомка эта не обманом выманила его на свидание, конечно. Эх, жаль, что не было с собой компьютера и он не мог зайти на сайт. Но дома он все проверит, обязательно проверит и выяснит, что за ошибка произошла сегодня и кто в ней виноват.
Если бы Сергей только знал, как эта ошибка повлияет на всю его жизнь, и не только любовную! Если бы он мог предугадать, как повернется ход всех будущих дней, в какое русло попадет корабль его судьбы и сколько горестей и радостей одновременно встретит он на пути благодаря хитросплетению случайностей сегодняшнего дня! Если бы знал, как он минует самую заурядную судьбу обычного московского врача, работающего в нескольких местах одновременно, – ничуть не обидную и не плохую, но все-таки ничем не примечательную и изматывающую. Если бы он знал всё это, разве мучил бы себя и Веру сегодня унизительной подозрительностью, холодностью, отстраненностью? Разве не захотел бы вобрать в себя изумительную белизну и небывалую тишину заснеженного дня? Разве не постарался бы навсегда запомнить бульвар с белыми холмами из сугробов, спокойные дороги без машин (водители не могли добраться до центра), безлюдные старинные переулки с перемежающимися домами из разных эпох и настоящий русский мороз, пробирающий до костей? Разве не заметил бы, как сверкали кристаллы, переливаясь всеми цветами радуги, словно миллионы бриллиантов или, быть может, звездных крошек, рассыпанных на снегу и предрекавших ему неизведанные дали Вселенной?
Глава третья
2020 год, март
В день вылета Кати и Юли, за час до посадки, они узнали о первом случае коронавируса на Тенерифе, и тогда-то Юлина вера пошатнулась. И она отчетливо поняла это.
Поняла по тому, с какой опаской ее взгляд блуждал в самолете по немецким туристам, многие из которых надели маски. Знала по тому, как бурлил желудок, расшатывая все внутри, расшатывая нервы, расходящиеся болезненными электрическими импульсами по телу. Она не справлялась с собой, хуже того, ее волнение передавалось Кате, которая понимала происходящее в свои одиннадцать намного лучше, чем три года назад. Все было необычно, непривычно, все было в первый раз, и невозможно было знать исход поездки, исход месяца, полугодия, года.
Но они напрасно думали, что окружающие будут так же волноваться: туристы спокойно общались, смотрели друг другу прямо в глаза, не избегая пересечений взглядов, казалось, даже намеренно часто, словно пытаясь уверить незнакомых людей, что они не позволят ввергнуть себя в состояние подозрительности и неуверенности друг в друге. Все они ехали в отпуск, это чувствовалось по веселому смеху, по шумным разговорам, по добродушным и вежливым глазам людей, среди которых было много пожилых женщин и мужчин.
Когда разносили еду, Катя заговорила на русском:
– Мама, я боюсь есть, боюсь снимать маску.
Юлю кольнула эта реплика: меры предосторожности были нужны, но должна же быть грань! На мгновение она задумалась: все-таки это была ее вина, что Катя так буквально поняла ситуацию… она запугала ее.
– Ничего страшного, снимай и не бойся, – как можно спокойнее сказала мать. – Мы не заразимся.
– Почему ты так уверена в этом?
– Потому что в Германии очень мало заразившихся. И потом, пять минут – это недолго. Ешь спокойно.
– Но ведь общая вентиляция – ты говорила – все инфекции разносит.
– Да, разносит. Поэтому мы с тобой всегда в масках летаем. Но за пять минут не произойдет ничего. Тем более что этот вирус не так опасен, как о нем пишут.
– Как это – не так опасен? Ведь люди умирают каждый день. – Катя обернула к матери свое тонкое лицо с огромными голубыми испуганными глазами.
– Ох, как тебе объяснить это… – Юля тяжело вздохнула, поняв, что своими предостережениями и напутствиями сама же запугала дочь. Вокруг все уже сняли маски и спокойно обедали. Казалось, только их семья чего-то боялась, только их семья была ненормальна и поддавалась панике. Юля забывала обо всех тех, кто не полетел, кто остался в стране, поддавшись испугу. Отправились в путь только те, кто умел справляться с собой, кто готов был взглянуть в глаза страху. Все они собрались здесь, в самолете, и было глупо надеяться, что кто-то начнет трусить вместе с ней.
– Что ты все-таки имеешь в виду? – спросила Катя, не вытерпев долгой паузы. – Сегодня ведь объявили, что на Тенерифе одну гостиницу полностью закрыли и никому не разрешают выходить к океану.
– Да и в гостинице, наверное, нельзя из номеров выходить, – сказала Юля, вздыхая и думая о том, как не повезло людям. Как много от безумия было в том, чтобы прилететь в долгожданный отпуск и весь его провести запертым в номере, словно в темнице. – Мы-то с тобой не в гостинице будем, нам не стоит бояться. А что касается твоих опасений… Пойми, страх – это разрушение.
– Как это?
– С одной стороны, это эмоция, которая дана нам для того, чтобы выжить, наш природный инстинкт. Но если у первобытных людей страх возникал при реальной угрозе, когда за ними гнался хищник, или во время охоты, то современный человек подвержен страху без повода. Мы боимся даже тогда, когда ничего вокруг не происходит, когда все хорошо, наши собственные мысли вводят нас в состояние страха и тревожности, отнимая нашу радость, наше здоровье. Страх съедает нашу жизнь за нас, он съедает всю ее прелесть, весь ее нектар, оставляя нам лишь объедки нашего и без того короткого существования. И мы тешим себя иллюзией, что вот пройдет этот этап в жизни – и после него мы не будем бояться, будем дышать полной грудью. Будем бросаться на перемены, как на дикие волны, – без сомнений, без колебаний, сразу в бой, с отчаянием и жадностью человека, никогда еще полностью не позволявшего себе наслаждаться днем всецело, без остатка, не делясь со страхом… Но этап проходит, а за ним наступает другой, и так без конца. Как же легко оправдать свое нежелание рисковать! И как легко это стало сделать теперь, когда весь мир дрожит и трепещет в преддверии чего-то небывалого и немыслимого. А ведь затаенный стресс дает мощный толчок всем спящим болезням. Страх вируса – это неправильный страх. Бояться стоит, если ты уже заболел или твои близкие заболели, но пока мы здоровы, мы должны жить так, будто нет этого вируса.
– Что-то не сходится, – с сомнением сказала Катя. – Вот! Почему же мы с тобой носим маски?
– Мы носим маски в целях предосторожности, не более того. Ношение маски не должно быть сопряжено со страхом. Пойми наконец, мне иногда кажется, что… три года назад я очень сильно боялась, и это было испытание. Но потом я научилась жить так, будто мне все равно, я стала справляться со своими эмоциями… А теперь словно все мои прошлые переживания вышли на глобальный уровень, и это новое испытание для меня, для всех нас. Как мы справимся? Как проявим себя? Сможем ли совладать со своими демонами или позволим им захватить наш холодный ум? Я сегодня почувствовала, что мое старое «я» прорывается наружу, нарушая внутренний покой. Все мои достижения последних двух лет под угрозой. И как легко сказать себе: «Что ты знала раньше? Что ты понимала? Могла ли предвидеть глобальный вирус? Теперь твои установки гроша ломаного не стоят…»
– Как ты странно говоришь, мам. Я почти не понимаю тебя.
Юля усмехнулась.
– А что я сказала, как ты поняла?
– Ты говоришь, что нам дано новое испытание, и теперь уже не только нам, а всем людям. И сейчас решится, кто все-таки трус, а кто готов смеяться в лицо опасности. И последние люди… они, получается, как боги. Мы должны стремиться быть ими… несмотря ни на что.
Юля засмеялась столь прямолинейному и чудному толкованию своих слов. Засмеялась и пожилая женщина в соседнем ряду, которая внимательно слушала их, – тут только Юля поняла, что та была русскоговорящей.
– Твое объяснение мне нравится намного больше, – сказала Юля и вновь поймала проницательный и заинтересованный взгляд русскоязычной дамы справа.
На самом острове лишь сотрудники аэропорта носили маски. Остальные люди словно не знали об угрозе, разносимой туристами, которые каждый день продолжали прибывать нескончаемым потоком из Великобритании, Германии, Италии, Франции, Швеции, Финляндии, Норвегии, Бельгии, Дании, Украины, России…
Небывалая солнечная зима обернулась еще более теплой весной – было 20 градусов, а вода в океане была около 21 градуса, туристы отдыхали и плавали. Палящее солнце не щадило никого, особенно днем, но Юля с Катей пока не обгорали. Юля договорилась, что будет работать удаленно, и они с дочерью гуляли в основном по вечерам.
Лишь изредка они урывали утренние послерассветные часы, когда сонный океан золотился косыми багряными лучами, а гребни волн чуть трогали его бесконечную соленую гладь. Время от времени горизонт рассекали счастливые и свободные яхты, отчаянно сопротивлявшиеся ветру, ловящие ветер, смело идущие вместе с ним, но… небосвод словно осиротел без привычных лайнеров, в прошлые годы всегда различимых в далекой дымке океана. Все менялось. Самые невозможные, недопустимые вещи становились новой реальностью, которая никого не удивляла.
Если статистика заболеваемости в Европе с каждым днем умножалась в несколько раз, то статистика Тенерифе была неизвестна. Казалось, вирус не смог проникнуть дальше одного отеля, и Юля была счастлива, что все так сложилось, что они все-таки решились приехать на остров. Она только беспокоилась, что могут закрыть рейсы с континента, поэтому стала уговаривать Йохана:
– Поменяй билет, я тебя прошу. Я смотрела, рейсы есть, есть возможность прилететь хоть завтра.
– Я приеду через несколько дней. Зачем менять билет? Потерпи немного.
– А вдруг именно твой рейс отменят?
– С чего бы? Никто пока не собирается вводить карантин, как в Китае.
– Но, Йохан, ведь почти все рейсы из Китая были отменены. То же самое может случиться и с нами.
– Не случится, успокойся.
Юля вздохнула. Со свойственной ему немецкой щепетильностью, которую она не могла понять, он боялся спонтанных действий, решений, боялся необдуманных трат. Хотя речь здесь шла о небольшой переплате – билет на Тенерифе из Германии был всегда недорогим, – он все-таки не видел необходимости переплачивать. Что же, она знала, за кого выходила замуж, знала о разнице менталитетов и понимала, что было поздно переделывать мужа, когда она и себя-то с большим трудом перевоспитывала.
Послезавтра должна была прилететь Алина с мужем и детьми. Они решили выбраться на пару недель, чтобы отдохнуть и повидаться с Юлей и ее семьей. Предвкушение встречи со своей родной подругой волновало ее почти так же, как встреча с Йоханом. Но вдруг их рейс отменят и они не прилетят?
Однако все случилось так, словно кто-то решил посмеяться над ними. Алина и Константин с детьми прибыли на остров. А на следующее утро было объявлено, что все рейсы отменены, в том числе рейс Йохана. Юля не понимала, радоваться ей или плакать: нужно было готовиться к горячей встрече с подругой, осмысливая весть о том, что она оказалась отрезана от любимого мужа на неизвестный срок. А ведь он мог успеть приехать, мог! Ах, если бы он только послушал ее! Какой холодной показалась большая двуспальная кровать в их уютной комнате… Засыпая, она не могла избавиться от мысли о том, как глупо было поскупиться на штраф за перенос рейса и теперь остаться на континенте, когда в мире разворачивается хаос, – Йохан словно нарочно бросил их в такой час, когда нужно держаться вместе, он словно знал… Ах нет, говорил второй голос в ней, как он мог знать, а если бы знал, разве бы остался в Германии?
На второй день после прилета друзей они встретились на пляже в излюбленной Юлей бухте, закрытой от штормов, ветров и волн. Год назад Йохан понял, что его квартира мала для семьи, и предложил жене поменять ее на апартаменты с двумя спальнями, тогда Юля уговорила его купить квартиру за ту же стоимость, но в менее престижном поселке – там, где купили жилье Константин и Алина. Это позволило им не откладывать покупку дома в Германии, а заодно они теперь жили в одном поселке с ее друзьями на большей площади.
Воссоединение было очень теплым, Юля и Алина крепко обнялись, расцеловали детей друг друга. Катя и Федя быстро нашли общий язык, словно они никогда не расставались, а Марьяна тянулась к ним и все делала вместе с ними.
– Далеко не заплывайте, не дальше волнореза, – скомандовала Алина, и дети бросились в тихие волны. Высокие, стройные, нескладные, Федя и Катя казались одинаково угловатыми, а Марьяна была еще ребенком, высоким, не полным, но все-таки с круглыми щеками, придававшими ее облику особую доверчивую прелесть.
– Какая Катя стала красавица! – говорила задумчиво Алина, глядя им вслед. Закат устилал берег косыми лучами, и невозможно было переживать, когда все было проникнуто этой вечерней тихой красотой прибрежного городка с его размеренной жизнью, которую не могли нарушить даже туристы.
– Да… – ответила Юля. – Вот и Федя меняется, очень вырос. Все похорошели.
– Но больше всех похорошела ты, – сказал Константин, улыбаясь мягко Юле. Он покачал головой, словно удивлялся, как можно было с возрастом меняться в лучшую сторону.
– А я? – воскликнула Алина с шутливым возмущением, но совершенно без зависти и засмеялась.
– Ты всегда прекрасна, – ответил Костя.
– Прекраснее всех! – сказала Юля, и взгляд ее невольно скользнул по совершенному от природы, упругому телу подруги с талией, удивительно тонкой для столь выдающихся округлых бедер, по гладкой смуглой коже, которая, казалось, никогда не старела. И она тут же отметила про себя: как же хорошо, что Алина ограничивается косметическими процедурами и не стала менять ни губы, ни скулы, ни щеки! Все в ней было без изъяна, все было словно нарисовано кистью истинного художника, и вмешательство хирургов могло лишь испортить столь прекрасное творение. Как это Алина раньше этого не понимала, и как хорошо, что они с подругами отговорили ее когда-то от хирургии!
– Ты очень изменилась, – опять сказал Константин, оглядывая Юлю.
– Она еще в прошлом году очень изменилась, – сказала Алина, видя, что щеки подруги стали пунцовыми. – Стала такой спортивной, подтянутой, а лицо все разгладилось, ни морщинки. Вот что значит настоящее замужество, жизнь с хорошим человеком!
– И без нервов, – подытожила Юля.
– Да, без нервов, – протянула Алина. Они с Костей обменялись быстрыми взглядами, и на мгновение лица их приняли недовольное выражение, что не могло укрыться от Юли. Невысказанные слова, только им понятные, как ток пробежали в воздухе. Однако они тут же забыли об этом и заулыбались.
– Подумать только, как хорошо было год назад, – сказала Юля. – Мы все вместе встретились здесь.
– Место встречи изменить нельзя! – сказал Костя.
– Да… – ответила Юля. – А теперь Йохан не сможет прилететь… И вообще, все как-то неправильно. Обстановка другая. Вы-то не жалеете, что прилетели?
Алина и Костя переглянулись и засмеялись.
– Нет! – без колебаний сказали оба.
– Сначала мы переживали из-за работы Кости, – сказала Алина. – Но уже сегодня к вечеру пришла рассылка, что всех сотрудников перевели на удаленную работу. Теперь вообще нет никаких препятствий остаться всем вместе здесь на неопределенный срок.
– Это же замечательно! – обрадовалась Юля. – Теперь мы вместе будем заперты на острове. Вместе не так одиноко. Честно скажу, я даже рада немного, что рейсы отменены. Зато вирус не будет проникать сюда.
– Юля, я тебя умоляю, – усмехнулся Константин, – это обычный грипп, неужели ты боишься его?
– Но это не совсем то же самое, – заметила Юля.
– Просто ты давно не болела им, грипп очень тяжело переносится, – сказал Костя. – Многие немощные люди не переживают его, умирают от осложнений, той же пневмонии.
– Но он не так быстро распространяется, вот в чем дело. Им болеют единицы, у многих иммунитет. А здесь все несколько иначе, иммунитета ни у кого нет, заражаются все подряд.
– И что теперь, карантин вводить? Запрещать людям ездить в другие страны или города?
Костя говорил легко, со смехом, и чувствовалось, что его никак не трогает та угроза, которую несет в себе вирус. Юля знала, что хотела рассуждать точно так же, как и он, более того, она завидовала его легкомыслию. Она хотела быть им, или Алиной, или кем угодно, кто молод и здоров и чьи дети здоровы. Юля даже спрашивала себя: смогла бы она понять теперь чувства пожилых людей, их смятение, тревогу, не будь Катя не здорова? Но нет, ведь у нее была мать, и она переживала за нее, пусть Людмила Петровна и была далеко, в России. Что все-таки отличало ее от Константина? Быть может, он отгородился от доводов рассудка, потому что так было удобнее, уютнее, выгоднее для себя?
– Костя, Алина, но ведь у вас есть близкие, есть родители… – сказала Юля. – Разве вы… не переживаете за них?
Алина молчала, выжидающе глядя на мужа: он начал этот разговор, пусть он и продолжает, в конце концов, они шагнули в воды очень щепетильной темы. По быстрому напряжению, пробежавшему по ее лицу, было видно, что у нее на все свое мнение, но она оставляла за Костей всецелое право или, наоборот, обязанность делиться радикальными идеями с окружающими.
– У них все будет в порядке, – ответил наконец Костя.
– У нас ситуация просто сложная, – возразила Юля. – Мне бы не хотелось, чтобы Катя заболела. Хотя в глубине души я понимаю, что, быть может, лучше, чтобы она переболела сейчас, как можно раньше, пока она ребенок. Так же, как с ветрянкой: нас много раз отделяли от детей, заболевших ею, запугивая тем, что ветрянка для нее смертельно опасна. Я этого не понимаю – не лучше ли ей переболеть сейчас, а не потом, когда она будет взрослой и будет переносить ее еще тяжелее? От смерти не убежишь. Как бы ни хотелось.
– Это точно, – сказала Алина. – У вас все очень сложно.
– Мне кажется, – сказала Юля, – здесь нет какой-то одной правильной точки зрения, что бы кто ни говорил, хочется согласиться, сказать: вот она, правда-матка! Именно так все и есть! И так с каждым. Я всех могу понять. И тех, кто закрывается по домам и смотрит с подозрением на людей, и тех, кто ничего не боится. По крайней мере, я надеюсь, что могу всех понять.
– Узнаю вечную Юлю, которая никогда никого не осудит и со всеми согласится, – сказала Алина немного саркастично. Она не одобряла желание подруги быть доброй ко всем без исключения. Для нее это было равноценно отсутствию собственного мнения, как и для Кости. Они считали, что лучше быть порой резкими и заблуждаться, чем никогда не настаивать на своем. Но они не говорили об этом открыто, только думали или намекали, чтобы не обидеть Юлю. Но таково было их истинное мнение о ней.
– Давайте не будем о грустном, – сказал Костя, широко улыбаясь. – Остров, как вы правильно заметили, закрыт, вирус нам не опасен, а значит, мы можем свободно путешествовать, общаться, радоваться жизни… работать. И ничего не опасаться. Все плюсы Тенерифе – и никаких минусов. Нам можно только позавидовать. – Костя рассуждал так весело и беззаботно, ничуть не подозревая, сколь смешными ему покажутся его пылкие речи… очень скоро.
Дети накупались и выбежали из воды. Они тщательно вытирались, потому что было прохладно. Вечерело, поднялся легкий ветерок. Дети шутили, смеялись, резвились. Все больше местных жителей приходило на пляж, чтобы отдохнуть после долгого рабочего дня. Многие из них облепили скалы, присаживаясь на выступах, чтобы быть поодаль от других людей. От них тянулся толстой лентой запах марихуаны. Каждый отдыхал как умел.
Лишь только Костя ушел плавать в океан в поисках своего личного уединения, успокоения нервов и ответов на безответные вопросы, как Юля повернулась к Алине. Она внимательно смотрела на спокойное лицо подруги, на ее прямую осанку – та сидела на острых камнях, как царица, в леопардовом слитном купальнике, который, однако, был очень открытым. Яркий маникюр и педикюр, стильные темные очки – как же Алина выделялась среди других туристов! Наверное, любой здесь с первого взгляда знал, что эта ухоженная женщина из России.
– Ты выглядишь намного более умиротворенной, чем в прошлом году, – заметила Юля. – Ваши дела поправились, ведь так?
– А что, разве в прошлом году было как-то иначе? – Алина смутилась и сразу сменила позу – она наклонилась к Юле и уже не выглядела царицей, плечи ее сникли, она казалась обычной женщиной.
– Да, было заметно, что вы много спорили, ссорились. А сейчас вы такие милые оба, добрые. Друг к другу добрые, это главное. Ты перестала ревновать его?
– Ты заметила? – Алина улыбнулась, но не так, как она любила улыбаться, – в уголках ее губ не было высокомерного равнодушия и легкомыслия. Это была искренняя улыбка. Так вот она, настоящая Алина, та, которую Юля не знала уже много лет: неужели она растормошила ее?
– Конечно! В прошлом году, помнится, ты бы уничтожила Костю за комплимент другой женщине. А сейчас ты как будто не слышала ничего.
Алина засмеялась.
– Да, было дело. Честно скажу тебе, Юля… Тогда мне казалось, что я была совершенно нормальной. Что я веду себя так, как положено вести себя обманутой жене – следить за каждым шагом мужа и попрекать его былыми делами. – Она смеялась, говоря это. – А Костя, надо отдать ему должное, терпел меня из последних сил, как терпят, быть может, беременных женщин. Конечно, он сам во всем виноват, но я не знаю, как он это выдержал, эту бесконечную пытку моими истериками, преследованиями и унижениями. – Заметив, что Юля все больше удивлялась ее откровениям, Алина добавила: – Конечно! А ты как думала? Пережить такую измену, такое предательство… Я была вне себя. Однажды он попытался схватить меня за плечи и сказать мне проникновенно, что так нельзя, что я уничтожаю нас с ним, что я должна научиться снова верить ему… ради детей, ради нас с ним… Тогда во мне что-то пошатнулось. Однако я вмиг внушила себе, что он это говорит, чтобы обмануть меня, и продолжила следить за ним, проверять тайком телефон.
– Алина! – воскликнула Юля, пораженная ее рассказом.
– Ага! Эта ревность и желание колоть его как можно сильнее – все это росло, кипело во мне, пока не достигло пика, такой точки, когда я возненавидела все вокруг, весь мир, свою жизнь, семью. Я поняла, что мне не нужно больше ничего – никаких радостей, хотелось просто покончить со всем раз и навсегда. Прекратить жить, двигаться, чувствовать, дышать.
– Что же произошло тогда? Что все переменило?
– Веришь ли, тогда Костя сам повез меня к психологу. Сначала казалось: гиблое дело. Я не хотела ничего говорить, а потом разоткровенничалась и высказала все, что я думаю про мужа. Хотела, чтобы психолог поняла, что ситуация у нас безвыходная, что впереди только развод… чтобы она отстала от нас и не вытягивала из Костиного кошелька деньги. Но постепенно эта женщина разговорила меня еще больше, а затем его… в итоге она смогла найти ключ к обоим. У меня было ощущение, что я переродилась. Я стала многое понимать, видеть другими глазами. И смогла наконец понять то, что ты мне когда-то говорила.
Юля не могла вспомнить их разговора и покачала головой.
– Что именно?
– Ты говорила, что измена – это стереотип и что наше желание воспринимать ее как предательство – это желание быть собственником над своим супругом, желание владеть его телом и душой, словно это возможно в действительности. И глубочайшая обида преданного супруга кроется как раз в том, что наши права как собственника были нарушены, будто кто-то поселился на нашей территории. Чем более остро мы воспринимаем измену, тем больше в нас осталось варварского, примитивного.
– Я не помню таких слов, – засмеялась Юля. – Я так не считаю и не могла такого сказать! Хотя, если подумать, пожалуй, частично согласна. Моя обида на бывшего мужа теперь почти растворилась в воздухе, слишком насыщенной была жизнь после этого. Но я помню, что он предал дочь, что не думал о ней и не переживал за нее, когда это так нужно было!.. Все можно понять, все… Кроме равнодушия и подлости в час нужды. Вот это, пожалуй, я никогда не смогу забыть. А в остальном… наш брак трещал по швам. И теперь я знаю, что, если бы Йохан вдруг обратил внимание на другую женщину, я бы не хотела замучить его за это или как-то наказать, но мне бы хотелось понять: почему он так поступает, почему чувствует то, что чувствует? Ведь мы так любим друг друга.
– Вот именно! Ты рассуждаешь как зрелый человек. Человек, который уверен в себе и своей любви. Это какой-то новый уровень осознанности, когда физическое отступает на задний план. Мне стыдно вспоминать, какой я была еще год назад…
– Главное, чтобы было стыдно обоим, не только тебе…
Красный шар солнца, словно пенясь в кровавых облаках, погружался в океан. Костя, мокрый и бодрый, выходил из воды и возвращался к ним. Дети одевались.
Канарцы по узким лазейкам в скалах продолжали забираться на широкие выступы, где их никто не тревожил. Туристы не любили черный песок и острые камни этой бухты, не любили того, что пляж был диковат и на нем не было лежаков. Поэтому здесь купались в основном местные, неприхотливые, не жаждущие шума баров, кафе, ресторанов, а, наоборот, стремящиеся к уединению.
Не было туристов и потому, что паника, отмена рейсов, всеобщий страх, риск полного закрытия границ уже начали распространяться по всей Европе, и они добрались и до острова вечной весны. Если Юля, Алина, Костя сейчас поехали бы по острову, то увидели бы, что улицы уже не так заполнены людьми и подозрительная тишина, словно ядовитый туман, надвигается на городки и поселки. И этот туман сковывает работу аквапарков, зоопарков, клубов, ресторанов, кафе, торговых центров, гигантских отелей, заполонивших южное побережье острова.
Они бы увидели, с какой поспешностью и регулярностью улетают самолеты один за другим, увозя людей. И это безрассудное бегство, быть может, напугало бы их сильнее, чем вирус. Ибо нет ничего заразительнее, чем движение и безумство масс.
Алое солнце, которое, казалось, светило для них для всех – уставших, ищущих успокоения в природе и ее неторопливом дыхании, покачивающихся волнах, свежем ветерке, – медленно тонуло в соленой глубине. Багровые лучи, словно делая последний вдох, дотягивались до берега в последний раз перед закатом. Они будто предсказывали, что все эти люди заблуждаются и скоро поймут свою ошибку. И будут… раздавлены ею.
Заблуждение это было в том, что вольный бесконечный океан, мощное солнце, крутые скалы – все это было не про них и не для них, не для людей. Все это существовало отдельно от них, задолго до них, надолго после них и никогда не поддастся людским законам. Все это нельзя было сковать, нельзя замучить законами, как можно было сковать и замучить законами человеческое общество.
Тяжелый сон целого острова, удушье, пытка домом, удаленным обучением и семейными отношениями – то, что еще месяц назад невозможно было себе вообразить и в кошмаре, – до всего этого оставались считаные дни.
«Когда же возобновят рейсы?» – думали все, заглядывая на сайты авиакомпаний. Несколько дней сохранялась вера в то, что временное помешательство, истерия правительств скоро закончатся. Ведь не было же у них ресурсов останавливать экономику, в конце концов! У туристической Испании – уж точно. Йохан, созваниваясь с Юлей, выражал надежду, что его рейс перенесут на ближайшие даты и он сможет приехать. И эта надежда полнила все ее существо: казалось, для любви не может быть преград, ограничений, политики, власти пандемии. Другие сторонние силы просто не имеют права препятствовать их воссоединению!
Но за день до введения чрезвычайного положения настроение Йохана резко переменилось.
– Сейчас единственный выход, – сказал он, – это ввести карантин.
– Ты же был против! – воскликнула Юля, чувствуя, как внутри все похолодело.
Что-то нехорошее, жуткое было в этой перемене: стало быть, она чего-то не знала, что знал он. Знал он, ученый. Страх, давно прибитый и забытый ею, стиснул сердце. Он словно восстал из пепелищ ее много сражавшейся когда-то души и незримыми длинными пальцами дотянулся до сердца. Она уже предвидела, как страх вывернет душу наизнанку, стирая память о том, что она умеет бороться с ним, стирая память о ее глобальном плане и большом пути, намеченном когда-то с такою неудержимою внутренней силой.
Все стиралось, рассыпалось – как красной пылью рассыпалась застывшая пузырчатая лава, на которой стоял их город, если чуть поскрести ее ногтем. Как иллюзорен был мир, выстроенный на одной фантазии, на одном дерзновении, что человеку подвластно все: прошлое и будущее, прогнозы и планы, космос, техника… и человеческая природа в том числе.
– Я прочел одну статью, – прервал ее размышления Йохан. – Точнее, исследование динамики распространения коронавируса. Юля, я тебе ее перешлю. Послушай, пора признать, что эпидемию не остановить. Все страны мира полыхают от вспышек заболевших. Что-то немыслимое разворачивается в Штатах. Италия, Иран захлебываются от потока пациентов. То же ждет и Испанию… континентальную Испанию, конечно. В итоге мы все переболеем.
– Почему все? – Юля еще не могла этого понять. Она так привыкла к другой точке зрения, согласованной с мужем и утвержденной им, и не осознала, что с этого момента новые точки зрения, как грибы во время ливня, будут рождаться каждый день.
– Потому что невозможно создать вакцину так быстро и так легко. Ученые обещают разработать ее за год, но это немыслимый срок. Любая вакцина должна тестироваться пять-шесть лет.
– Тогда зачем карантин? В этом нет никакой логики. Если мы должны переболеть, так давайте перестанем скрываться и будем, наоборот, искать этот вирус, чтобы у всех был коллективный иммунитет.
– Все не так просто. В самых тяжелых случаях пациентам требуется ИВЛ – искусственная вентиляция легких. А таких аппаратов очень мало – намного меньше, чем нужно, если болеть будет каждый второй. Обычно их несколько штук на отделение.
– А… без них?
– Смерть. Для тяжелых случаев. В Италии ИВЛ не хватает, поэтому самые пожилые люди остаются без них. Они умирают не потому, что врачи не могут им помочь, а потому, что не хватает ИВЛ.
Юля закрыла глаза.
– Ты все прочитаешь в этой статье. Дело в том, что длительный карантин в Китае не смог полностью остановить распространение эпидемии. Новые случаи регистрируются каждый день. Но они смогли снизить нагрузку на здравоохранение. Это наша единственная цель сейчас, чтобы оградить самых слабых, понимаешь?
Его слова ранили ее. Она хотела сопротивляться им, но сопротивляться не могла, чувствуя, что и Катя относится к тем самым слабым и что ей, быть может, тоже понадобится ИВЛ.
– Но как долго мы сможем все сидеть взаперти?
– До изготовления пробной вакцины.
– Ты же сказал, что это произойдет только через год.
– Да.
Юле хотелось закричать на него, как маленькому ребенку хочется кричать на мать, если у него что-то не выходит, будто мать виновата во всех его неудачах. Ей хотелось обвинить его в том, что он именно жаждет остаться отрезанным от нее на целый год и что он не любит ее, раз готов так легко отступиться от нее. С большим трудом она сдержалась и не припомнила ему, что он сглупил, когда не послушал ее и не поменял билеты. Если бы он только сделал, как она просила его, – были бы они сейчас вместе, всей семьей, едины и неразрывны на Тенерифе.
И хотя Юля не стала кричать на мужа, она отвечала сухо, и он, казалось, был подавлен из-за ее плохого настроения. Только положив телефон, Юля поняла, что вся та злость и обида, что вскипели в ней, были не обида на ее умного и все прощающего мужа, а лишь обида на мир, что события заворачивались столь безумным вихрем. А Йохан, и без того расстроенный сложившимися обстоятельствами, теперь будет переживать еще больше. Как же она была жестока к нему! Ей стало жаль мужа, и она сильнее ощутила свой эгоизм и невозможность непременно всегда быть во всем идеальной: совершенно доброй, совершенно чуткой.
Логика происходящего становилась все более запутанной, и чтобы распутать ее, приходилось напрягать и ум, и память, вспоминая, что за чем следовало, из чего выходило, и все гадая, не было ли в этом хитросплетении связей затаенного широкомасштабного обмана. И было страшно, что очень скоро нити доводов и объяснений спутаются так, что окончательно потеряется нить между днями, событиями, странами.
Уставшая от сомнений и новостей мужа, Юля прошла в другую спальню, где Катя лежала на кровати с планшетом. Длинные ноги девочки в коротких шортах чернели на белых простынях. Она казалась совершенно здоровой, крепкой, физически развитой. Как обманчив был внешний вид Кати, как он не сходился с тем, что творилось у нее внутри, – подумала Юля.
– Что ты делаешь? – спросила она.
– Читаю, – ответила Катя, не глядя на мать.
– А что читаешь?
– Роман исторический. Про Изабеллу Кастильскую.
– Опять? То Анна Болейн, то Маргарита Наваррская, теперь Изабелла. Не слишком ли рано тебе читать такие вещи?
– Мама! – возмутилась Катя и недовольно посмотрела на нее. – Это очень интересно. И что значит «рано»? Тут ведь нет ничего взрослого, если ты об этом. Раз уж мы застряли в Испании, то я хочу читать все про нее. А Изабелла… она такая… я до сих пор не могу ее понять.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Юля. Она вспомнила, что Йохан был категорически против таких романов в возрасте Кати, и отметила про себя, как это хорошо, что они вдвоем и могут спокойно обсуждать книги. В конце концов, она и сама в возрасте дочери зачитывалась историческими романами.
– Я имею в виду… – сказала Катя задумчиво, отвлекаясь от планшета. – Женщины Средневековья были совершенно бесправны. Ими управляли, как марионетками. Их удел был – рожать потомство. А Изабелла смогла стать великой правительницей, объединить испанские земли, причем она была замужем, но мужу ее отводилась вторая роль. А ее освоение территорий в Новом Свете чего только стоит! Я знаю, что это было в действительности, но не могу осознать это. Просто не могу. В любой эпохе есть свои исключения, невозможные, непостижимые… – Катя говорила, распаляясь от выводов, которые были всецело ее собственные, ею рожденные и ею развитые, даже если они повторяли выводы миллионов людей до нее. И она наслаждалась от того, как плавно текла ее мысль, как плавно складывалась речь. – И человек, если захочет, может стать настоящим символом своего века, вложить в свои дела намного больше силы от внушения, чем от самого себя, потому что в самом себе нет и не может быть столько силы…
– Если бы все было так просто, – сказала Юля, которую было сложно вдохновить на что-то, когда она уже пережила и веру в плацебо, и разочарование в силе самоубеждения. – Изабелла стала символом, потому что родилась под счастливой звездой. Ей помогло стечение обстоятельств – при ней знатные дома Испании решили, что именно она выполнит цели, поставленные ими, а не кто-то другой. Если бы они решили иначе, то она, быть может, не пережила бы детства.
– Мама, да ты ничего не понимаешь, ты не хочешь вникнуть в суть дела. Просто отнекиваешься, и все.
И хотя это было не в первый раз, когда Катя так резко отвечала ей, а все-таки Юля поразилась и не знала, что ответить. По праву возраста дочь считала, что она в каких-то вопросах проницательнее матери. Так ли она была далека от истины? Неужели она, Юля, казавшаяся самой себе столь мудрой, так мало постигла еще в жизни, что ребенок одиннадцати лет имел право подтрунивать над ней?
Впереди было еще много открытий, и не только из-за пандемии. Что-то ускользало от нее. Что-то очень важное.
Глава четвертая
2013 год, февраль
Глядя на свою странную собеседницу, Сергей думал о том, что совсем не на такое свидание он рассчитывал. Они сидели в уютном итальянском ресторане-траттории, расположенном в подвальном помещении старинного дома, из-за чего свет проникал причудливыми волнами из-под потолка, где были вырезаны полуовальные окна. Крестьянское убранство большого зала располагало к себе. Зоны разделялись деревянными перегородками, на которых стояли горшки с цветами и большие бронзовые рыбы с выпученными глазами – ничего аристократичного, ничего изысканного, только деревенский уют, сочетание простоты и умеренной безвкусицы.
Была в происходящем какая-то восхитительная, небывалая и необъяснимая магия, потому что с каждой минутой таинственная и незнакомая Вера нравилась Сергею все больше.
Когда она сняла с себя дубленку, а затем теплый свитер, оказалось, что Вера была очень стройной, только из-за суровых морозов она прятала свою фигуру под слоями одежды. При более ярком освещении лицо ее не чудилось болезненным или желтушным – наоборот, оно было свежо, ровно, упруго, без единой морщинки, а глаза горели огромными зелеными камнями под резко взмывающими вверх бровями. Ей было всего двадцать шесть лет.
Сергей с удивлением разглядывал ее, поражаясь, как это еще десять минут назад он думал, что она не в его вкусе, ведь перед ним была девушка редкой, исключительной и даже, как ему вдруг подумалось, резкой красоты, будто воинственная муза прошлого ожила перед ним.
Но еще большее удивление ждало его дальше. А ведь он считал, что первое впечатление не победить и оно всегда у него верное, истинное. Как же он заблуждался…
– Так ты доктор, – говорила Вера. – Какая у тебя специальность?
– Гастроэнтеролог, – ответил Сергей. – Я работаю в двух клиниках сразу.
– Частные?
– Одна из них частная, другая – государственная больница.
Вера смотрела на него испытующе, немного поджав губы и сощурив веки, и Сергею пришла в голову нелепая мысль, что она взирала на него так, будто это было преступлением или даже оплошностью – работать врачом в их время.
– А что тебя смущает? – поинтересовался он. Ее недоверие не оскорбляло, а, наоборот, забавляло Сергея. Он уже знал, что недоверие могло быть вызвано размером его зарплаты – ведь, по его наблюдениям, кто-то из девушек, за которыми он ухаживал, надеялся, что он будет много зарабатывать, а кто-то, наоборот, считал, что слишком мало. У всех были разные запросы, а отсюда и отношение к нему как потенциальному суженому.
– Да нет, ничего, – Вера тут же поняла, что выдала себя, отчего смутилась; однако выдала она себя совсем не в том, о чем он подумал. Она заговорила как можно деликатнее. – Просто у меня были проблемы с медициной, знаешь ли, с гастроэнтерологами в частности. И я как-то совсем разуверилась в том, что есть смысл куда-то обращаться. Я даже не знаю… не хочу обидеть тебя. Но ведь важно быть честным, когда ты ищешь своего человека. Не знаю, как ты, а я, по крайней мере, ищу.
– А, ты об этом… – сказал Сергей, засмеявшись. Все в ней было странным, даже эта ее претензия – совсем не то, что он ждал, – нравилась ему, его волновала ее необычность. – Да, есть такая проблема. Я сужу по своим пациентам. Когда вижу предписания их предыдущих врачей, порой хочется просто выругаться. Ну как так? Ведь все же образованные люди, и опыт работы есть. Мне кажется, своим родным и близким они никогда бы не написали той бессмыслицы, что пишут своим пациентам.
– Как интересно, – сказала Вера, улыбаясь лукаво, как будто она что-то знала про него, какой-то его секрет, при этом зеленые глаза ее блеснули, на мгновение ослепив его. Что это было? Вспышка? Озарение? Сергей оцепенел на миг. – Что же они такого выписывают?
Сергей вышел из оцепенения, мотнул головой и продолжил.
– Часто, когда у человека обыкновенная непереносимость лактозы, ферментная недостаточность, ему выписывают по пять-шесть совершенно бесполезных препаратов, причем в некоторых из них присутствует лактоза – тот самый углевод, который человек не усваивает! Пациенту не только не становится лучше, а наоборот, становится хуже. Большинство людей в частной клинике, которые обращаются к гастроэнтерологу, в действительности могут полностью уйти от своих проблем с помощью питания и диеты. Но об этом говорят как о чем-то побочном, будто на первом месте в лечении – препараты, а диета – это так, один жалкий процент. Но ведь на самом деле все ровным счетом наоборот! Эффективность большинства лекарств, которые выписывают в помощь работе ЖКТ, не доказана и, быть может, составляет не более одного процента. А вот диета может решить почти все проблемы. Диета и сила воли, конечно. Или вот пожалуйста, синдром раздраженного кишечника.
– У меня он был, – сказала Вера, краснея.
– Да! Любой гастроэнтеролог знает, что эта проблема лишь косвенно связана с диетой и вообще ЖКТ. В сигмовидном отделе кишечника в два раза больше нервных окончаний, чем в любом другом его отделе, именно поэтому он вдвое чувствительнее и первым реагирует на стресс. Отсюда возникают боли в левом боку. Но разве может гастроэнтеролог помочь убрать эти боли? Это работа психолога, психотерапевта или самого пациента. А человек ко мне обратился после того, как его полгода вел проктолог. Можешь себе такое представить? Проктолог! Просто бессовестно водил его за нос, каждые две недели выписывая ему все новые анализы и новые препараты, при этом безошибочно установив верный диагноз с первого дня: синдром раздраженного кишечника. Разуверившись в его предписаниях, пациент обратился ко мне.
– Но ты, конечно же, не стал его залечивать?
– Нет, я направил его к неврологу и психологу, предложил попить успокоительные травы. Думаю, главное он понял из моей лекции.
– У меня была ровным счетом такая же проблема, – сказала Вера, которая уже не краснела и не стыдилась своего заболевания. Раз уж Сергей так разоткровенничался, то будет откровенной и она. – Гастроэнтеролог, два месяца лечения. Пока я не догадалась найти в интернете статьи по теме раздраженного кишечника. Кстати, толковых почти не было. Очень много неправды, в основном пишут люди, не имеющие отношения к медицине. И все статьи являются репликами одной, которая изначально была халтурной. Я с большим трудом нашла что-то годное, наткнулась на медицинскую статью из какого-то журнала.
– Значит, ты тоже не веришь в авторитеты, раз решила оспорить мнение врача? – улыбнулся Сергей. Вера улыбнулась ему тоже, и по лицу ее словно пробежался солнечный луч, преобразив ее настолько, что он почти не узнал ее: из строгого, резкого и красивого лицо ее сделалось игривым, бойким, по-девичьи озорным. Но это озорное лицо стало настолько совершенным, настолько прекрасным, что от Веры нельзя было отвести глаз. Сам того не понимая, он уже обожал ее, и обожание это все внутри обжигало, заставляя забыть о недоверии, подозрении, еще сидевшем где-то в дебрях сознания. Может быть, когда-то он испытывал уже что-то подобное, но сейчас казалось, что все это с ним в первый раз – в первый раз так горит в груди, в первый раз так пульсируют вены на лбу, сбивая ход нестройных мыслей. Отдохнувшая от отношений и волнений душа жаждала ввязаться в вихрь, шторм, ураган – все что угодно, лишь бы не равнодушие и отсутствие цели.
– Что мне авторитеты, – ответила Вера смеясь, – если человек говорит дело, я с ним соглашусь, как говорил Евгений Базаров. А если нет, – она игриво развела руками, – то увольте.
– Ах, вот оно что, – и Сергей тоже засмеялся, купаясь в лучах сияния, исходившего от ее губ и искрившегося из озорных глаз. – Мне это очень нравится. Я не люблю людей, с какой-то беспечной готовностью отдающих свой голос и свою судьбу в руки авторитетов и доверяющих пропаганде. Большинство девушек, с которыми я встречался, были такими. И я им прощал это, лишь бы строить вместе семью, ждал, что они повзрослеют, поумнеют, но – лезть ко мне в душу и плевать в нее? Называть меня глупцом оттого, что у меня на все свое мнение? Пусть лучше человек тысячу раз заблуждается, но на все смотрит сам и пытается сам докопаться до правды. И таким образом растет через это копание и раздражающую окружающих въедливость.
– Да, такие люди раздражают других. Это ведь неудобные люди. А я чемпион по недоверию, – засмеялась Вера. – Любое слово проверю десять раз. А все почему? Потому что любой человек, будь он семи пядей во лбу, будь он ученый или профессор, строит свои теории на истинах, которые, быть может, будут очень скоро опровергнуты, но мы еще об этом не знаем, мы не дожили до этого момента. И верить ему безоговорочно, без оглядки – все равно что быть слепцом, ведомым, беспомощным. Быть может, сам ты можешь не только опровергнуть эти истины, но и найти свои собственные. Нужно хотя бы чуточку верить в себя, свой собственный жизненный опыт и способность анализировать происходящее, делать какие-то выводы.
Чем больше Вера говорила так, полностью отдавшись порыву и желанию высказать ему все, что так давно было у нее на уме, но чем невозможно было поделиться с окружающими, которые, скорее всего, не поняли бы ее, тем больше она нравилась Сергею. Пока совершенно внезапно ему не почудилось, что все это было каким-то фантастическим способом подстроено. Не могла же появиться вдруг из ниоткуда девушка – такая чудная и такая красивая, да чтобы говорила почти все то, что он хотел услышать? Доброта судьбы, вдруг переменившейся к нему, показалась ему подозрительной.
И вспомнилось вдруг, что он писал приглашение не этой Вере и не ее ждал в метро. Холодок пробежал по спине между самых лопаток. Это какой-то пьяный сон, хотя они пили лишь горячий чай с имбирем и малиной. Нет, это верно сон, он в бреду. Все происходящее покачнулось: и освещенная лампами и боковым светом комната, чуть желтоватая, и деревянные перегородки-изгороди, и бронзовые рыбы – поплыли перед глазами. Все было точно подстроено.
Но то был только миг, и Сергей быстро совладал с собой. Он не собирался позволять затаенным иррациональным страхам спугнуть и потушить ту искру, что загоралась в нем. Сколько лет он ждал этого волшебного момента, после всех разочарований в любви, всех предательств, стольких раз, когда женщины бросали его, когда он уже готов был сделать предложение. Дважды он пытался сходиться с женщинами, они жили вместе на съемной квартире – а затем ссорились и разбегались. А сколько было других девушек, которые бросали его еще на этапе свиданий…
Несмотря на привлекательную внешность: темно-русые волосы, высокий рост, широкие плечи, чуть восточные, слегка прищуренные глаза, полные загадки и тайной уверенности в себе, глаза, которые так нравились женщинам, – несмотря на тягу к спорту, благородную профессию, начитанность и редкий ум, он был неудачлив в любви. Происходило это по многим причинам, над которыми Сергей работал. И теперь он, как и прежде, уверял себя, что в этот раз все будет по-другому, что он будет сдерживать все, что в нем клокочет, и не проявит свои недостатки.
Весь этот ураган мыслей бушевал в нем, когда он еще умудрялся отвечать Вере, и отвечать разумно и логично, и при том на задворках ума оставалось негласно напоминание о том, что нужно обязательно проверить переписку с другой Верой, чтобы понять причину столь неожиданного и будто подстроенного свидания.
Глава пятая
2020 год, апрель
А затем объявили чрезвычайное положение и карантин. Все немыслимое стало мыслимым, небывалое сбылось, а невозможное обратилось явью: хмурой, тревожной, ненадежной, каким ненадежным становится человек, то и дело опасливо озирающийся по сторонам и весь пронизанный, словно иглами, преувеличенным страхом.
Объявили во многих странах, но не во всех, и везде на разных условиях. Где-то вводили штрафы в размере ежемесячного пособия, где-то ниже этой цифры, где-то штрафы вводили, но не выписывали, где-то разрешались каждодневные прогулки, а где-то нельзя было выйти из дома ни под каким предлогом, кроме как для похода в близлежащий магазин.
Где-то ввели чрезвычайное положение, а где-то – нет. Беларусь и Швеция отказались от столь жестких мер, ограничившись переводом тех компаний, какие можно было перевести, на удаленную работу. При этом инициатива исходила от самих собственников, и почти не было принуждения. Их опыт показал, что никакие меры не могут сдержать распространения вируса – уровень заболеваемости в этих странах был не выше, чем в других.
Перелеты в большинстве своем были отменены, и при всем желании невозможно было никуда улететь. Однако оставались еженедельные или ежемесячные вывозные рейсы, на которые допускались резиденты той страны, куда направлялся самолет.
Были и до сих пор остаются люди, утверждающие, что их никак не коснулась пандемия – не коснулась ни в работе, ни в личной жизни. Жизнь их не замедлила и не ускорила свое течение, словно то бурление и брожение, что возмутило воды всех прожилок рек и озер мира, миновало их, словно их судьбы были не реками, а отдельными неприхотливыми, но независимыми водоемами, никак не связанными с кровеносной системой планеты, – отдельными, а оттого менее уязвимыми. Случилось это по ряду причин, соединенных вместе.
Во-первых, многие предприятия как работали, так и продолжили работать без перевода на удаленный график, потому что они относились к реальному сектору экономики. Во-вторых, так вышло, что из близких этих людей никто не болел коронавирусом. В-третьих, относительная свобода перемещений в некоторых странах и регионах осталась. В-четвертых, что касается путешествий, то у многих и раньше не было финансовой возможности поехать в другую страну или на курорт. И такое возможно и вполне допустимо, особенно если понимать, что уровень жизни в каждой стране отличен, и иметь представление об уровне жизни в регионах России в частности.
К моменту введения столь жестких мер многие уже прочли специальные статьи, содержавшие в себе множество графиков и статистических данных, целью которых было подготовить население к грядущему карантину и следующей за ним цифровизации общества, когда большинство сервисов перейдет в режим онлайн: курсы, спортивные занятия, школы, институты, даже детские праздники и фотосессии. Многим компаниям и частному бизнесу суждено было разориться, но далеко не всем, как это всегда бывает при любом мировом кризисе.
Дошло до того, что большинство людей не только не были против карантина, но поддерживали его – они сами же призывали запретить свободу перемещений, сами же просили запереть себя и других по домам, перекрыв кислород частному бизнесу, системе образования, туризму, сфере культуры и развлечений. Все почему-то поверили, что вирус удастся остановить, и не было понимания, что меры эти и ограничения были не чем иным, как ношением воды в решете: вирус распростер свои длинные руки по всей планете, заглянув в самые ее отдаленные деревушки и закоулки, добравшись до всех и до всякого. Он проникал в частные дома, закрытые квартиры и даже запертые виллы, его не пугали ни маски, ни перчатки, ни антисептики. Он словно незаметно проливался на землю вместе с дождем, а затем, испаряясь, растворялся в воздухе. И так, разносимый влагой, был неуловим, необъясним, непредсказуем.
Действительно, кто-то, живя в регионах России, считал, что ограничения никак их не коснулись и не ухудшили качество их жизни… Слишком однообразной, монотонной и без вируса. Но Марина не была в числе этих людей.
К марту 2020 года она уже полтора года была матерью – взяла под опеку двоих детей: брата и сестру пяти и десяти лет. Оба они были с серьезным заболеванием и каждый день должны были принимать дорогостоящие лекарства. Этими препаратами их обеспечивало государство. И все бы ничего, и лекарства всегда были в наличии, и дети их пили безотказно, почти не задавая вопросов, и болезнь никак не проявляла себя, можно было забыть о ней, не думать, что у Марины вполне получалось, но…
Если бы не одно «но». Андрей и Аня, дети неглупые, в чем-то даже милые и добрые, однажды уже были в семье. Всего несколько дней, но какой след в душе остался после столь кратковременного счастья! И счастья, и ужаса предательства одновременно. Когда Андрею было три года, а Ане восемь, их взяла под опеку семья, где уже был ребенок четырех лет. Родители были подготовлены, прошли обучение в школе приемных родителей и знали, что ни Андрей, ни Аня не представляли угрозы для их кровного сына и не могли его заразить своей инфекцией.
Но когда спустя несколько дней Андрей подрался с их сыном и укусил его, взрослые забыли обо всем том, чему их учили в школе приемных родителей. Обезумев от страха, они забыли, что укус мальчика не опасен. Они забыли о том, что Андрей и Аня такие же дети, как их собственный, и ничем не хуже его. Они заперли сирот в детской и не выпускали даже в туалет, соблаговолив только поставить им ведро в комнату для того, чтобы они могли справлять нужду. Одновременно с этим приемные родители стали звонить в органы опеки, требуя, чтобы их представитель немедленно забрал детей обратно.
Но так вышло, что представитель органов опеки приехал слишком поздно, когда Аня и Андрей уже спали. Их просто перенесли спящими в машину, а они даже не поняли, что их куда-то увозят.
Утром следующего дня, когда брат с сестрой проснулись и вдруг увидели, что они уже не в семье, их крошечный мир, и без того склеенный по кусочкам из руин, окончательно рухнул и рассыпался в пыль. С детства никому не нужные, рожденные мамой-наркоманкой и ею же брошенные после рождения Андрея, они стали не просто ненужными, а бракованными, неисправными до такой степени, что приемные родители не готовы были их терпеть и несколько жалких дней.
А хуже всего, как было выдержать сравнение с кровным ребенком приемных родителей? Чего стоил один факт осознания того, что существовали дети хорошие и любимые, за которых родители могли уничтожить других ребят, а они – Аня и Андрей – чем-то отличались от этих детей, безусловной, всепрощающей любви не заслуживали и никогда не могли стать бесценными сокровищами для новых родителей, как бы они того ни загадывали. Для этого нужно было переродиться, перевоплотиться, дождаться следующей жизни, а в этой… ничего нельзя было изменить.
Марина, много лет общавшаяся на форумах с другими мамами детей с патологиями – бывших сирот, – все это знала сама. Она знала, что ребенок, которого возвращают в детский дом повторно, получает психологическую травму, еще более сокрушительную, чем травма при первом помещении в детский дом. Она знала, что Андрей и Аня перестали разговаривать, когда их вернули. Упорное и безрадостное их молчание, сопровождавшееся полной утерей интереса к происходящему, длилось более полугода. Именно поэтому, когда в органах опеки ей предложили отказников, она инстинктивно почувствовала, что это ее дети. Ей до дрожи в жилах необходимо было исправить ту чудовищную несправедливость, то духовное насилие, которое совершили над детьми приемные родители и биологическая мать.
Но что Марина знала тогда? Что могла понимать? Она, женщина, избалованная мужским вниманием, обласканная нежным и доверчивым мужем, до тридцати семи лет не знавшая тягот материнства. Даже то, что она помогала когда-то Юле, ездила в больницу к Кате, прошла курсы приемных родителей, – что это дало ей? Она все равно оказалась не готова.
Дети с первого дня безумно хотели поверить ей и Виталию, но одновременно души их разрывались от невозможности веры. Раннее предательство запрограммировало их сознание на неуспех. Андрей и Аня знали: что бы они ни сделали, как бы себя ни вели, – все закончится одним. Их вернут в детский дом. И оба они, еще совсем маленькие, но уже обозлившиеся и на Марину с Виталием, и на себя за то, что позволили чужим взрослым вновь забрать себя и играть с собой, испытывали тихое бесконечное отчаяние. Отчаяние это было неосознанным и не обрисованным в их умах. Чем хуже они себя вели, тем отчетливее понимали, что положение их безысходно, а конец неумолимо близок. И это заставляло детей вести себя еще хуже и доводить и Марину, и даже Виталия до исступления.
Они устраивали истерики по любому поводу. Стоило только Марине отказать им в чем-то – излишних сладостях, мультфильмах, – как они кричали и падали на пол, пиная ногами игрушки, диван, столы, стулья. Если она пыталась наказывать их за такое поведение, забирая игрушки, планшеты, то Андрей бросался на нее с кулаками, вырывал ей клоки волос, а Аня кидала в нее стулья. Синяки потом долго гудели от боли.
Каждое утро Андрей отказывался идти в детский сад, а Аня в школу, и они с Виталием волокли их до самой группы и класса. А затем каждый вечер Марина, свесив послушно голову вниз, выслушивала претензии воспитателей и учителя. Лишь изредка она теряла терпение, вспыхивала и осаживала педагогов. Так случалось не потому, что она считала их неправыми, нет. Она прекрасно знала, что человек не в силах справляться с тридцатью детьми одновременно, если хотя бы один из них такой же сложный и агрессивный, как Аня или Андрей. Но как же они не понимали, что она не могла повлиять на них за один день, у нее не было волшебной таблетки, в конце концов. Труд ее и Виталия был незаметным и каждодневным. А выслушивать намеки, что лучше бы она отдала детей, психически более-менее здоровых, в коррекционные заведения, Марина не собиралась.
Если бы Виталий был более строгим, если бы сразу стал авторитетом для детей, но ведь нет! Он был столь же мягким с детьми, как и с ней самой. Тогда только она поняла, что его слабость, которой она всегда пользовалась, пренебрегая мужем, теперь стала недостатком, которым будут пользоваться и их дети.
– Я зарежу тебя ножом, пока ты будешь спать, – говорил Андрей. – Тебя и папу.
– Я толкну тебя под автобус, – сообщал он в другой раз, – и он переедет тебя пополам.
– Я зарежу себя, а потом Аню.
И все это с такой злостью и ненавистью, как будто полчаса назад он не обнимал и не целовал ее, не называл мамочкой, как будто не помнил, что уже успел полюбить ее.
При этом каждую ночь Марина оставляла включенным свет в их комнате, потому что Аня и Андрей боялись спать в темноте. Они боялись, что проснутся утром, но уже в детском доме. И маленькая лампа в виде совы всю ночь освещала комнатку и спящих на выдвижной кровати детей, их добрые и казавшиеся испуганными лица. И желтое неровное пятно чуть дрожало над ними, расплываясь грозным ореолом в темноте, словно пытаясь укрыть их от всего, что было вне комнаты, вне квартиры.
Именно в этот непростой период, когда Алина бесконечно ссорилась с мужем, а Юля переехала в Германию, Марина, к своему удивлению, сблизилась с Женей. Сблизилась с той, кого она считала ненастоящей подругой, догматичной, упрямой, твердолобой, не умеющей прощать тогда, когда только прощать и нужно. Кто знает, быть может, их сближение стало возможным, потому что к тому моменту Женя во многом изменилась: отдала своих троих сыновей в детский сад и оставила мечты о десятке детей, устроилась на работу и стала чаще прислушиваться к мнению других людей.
К тому же она знала все о трудностях воспитания детей с органическими поражениями мозга, гиперактивностью, неразвитыми лобными долями. Когда они встречались, Женя наблюдала за Андреем и Аней и не осуждала Марину за их поведение, далекое от прилежного. Именно эта ее нейтральная оценка действовала на Марину успокаивающе, потому что она так разнилась с мнениями других людей, то и дело бросающих осудительные взгляды на нее, а порой и открыто упрекающих ее в том, что она избаловала детей. Такие родители или бабушки демонстративно уводили детей с площадки со словами: «Пойдем, не будем играть там, где этот мальчик». Все это слышать и видеть было невыносимо, но еще невыносимее было то, что она не могла оправдываться перед каждым встречным, который, не зная ситуации, спешил наступить ей на больную мозоль и высказать свое бесценное мнение.
Как-то женщины нашли время, чтобы встретиться и погулять в парке вместе с детьми. Пока те резвились на детской площадке, а Аня качалась на большой круглой сетчатой качели, две подруги разговаривали.
– Только теперь я поняла, что материнство – это героический поступок. У меня совершенно нет времени на себя! А ведь мои дети довольно взрослые. Совершенно никакой личной жизни. Либо работа, либо дети.
– Жалеешь, что ввязалась во все это?
– Нет! Все одно: с детьми горе, а без них вдвое, – сказала Марина. А потом, спустя паузу, добавила, словно решилась признаться наконец в давних своих соображениях, которые все время жили в ней и не отпускали ее: – Я так восхищаюсь тобой, Женя.
– Да что ты! Все когда-нибудь становятся родителями, – ответила Женя, краснея от смущения. Было странно слышать комплименты от человека, с которым они раньше часто ссорились. Она еще не могла забыть той взаимной неприязни, что была между ними когда-то.
– Меня никто не предупреждал, что приемные дети – это настолько сложно, – продолжала Марина. – Все-таки не зря я мечтала о грудном ребенке. Его хотя бы можно воспитать под себя. Дитятко что тесто: как замесил, так и выросло. А с моими уже поздно все.
– Ты правда думаешь, что все проблемы из-за того, что твои дети приемные? – не выдержала и рассмеялась Женя. Марина с некоторым удивлением посмотрела на нее. – Это неправда! Я тебе говорю: у тебя обычные дети. Ну, немного хуже ведут себя, чем другие. Они, скорее всего, тоже чуть гиперактивные, как и мои мальчики, вот и все. Ты считаешь, мои никогда не валились на пол, не устраивали истерики без повода? Не ломали технику, мебель, не крушили все подряд? Не калечили меня, не били по лицу? Не говорили, что ненавидят меня? Ты правда так думаешь?
– Я никогда этого не видела, – сказала Марина, которая не могла так просто поверить Жене. Ей казалось, что та придумала это теперь, сильно преувеличивая недостатки своих сыновей, чтобы обнадежить ее, помочь ей нести свою нелегкую ношу. – Не верю я, чтобы твои мальчики так себя вели. Да, они немного сумасшедшие, конечно, но…
– А я тебе говорю, – возразила Женя с жаром, – что они это делают до сих пор. Младший чуть лучше себя ведет, у него легкие роды были, гипоксии не было. А старшие – это что-то с чем-то! Послушай, Марина, ты все время пытаешься сосредоточиться на том, что они у тебя приемные и оттого плохие. Но это не так. Со своими детьми можно так же мучиться. И даже больше. Ведь есть более тяжкие дети.
– Детки деткам рознь. Как же Алина, как же Юля? – вздохнула Марина, немного с завистью вспоминая подруг. – У них такие спокойные дети, и я не видела ни разу, чтобы их приходилось наказывать.
– Да у них были нормальные роды, вот и все, – сказала Женя, которая тоже немного завидовала подругам. – Но у каждого свои проблемы, – тут же заметила она, словно боясь притянуть к себе несчастья подруг. По крайней мере, у них с Мариной был счастливый брак, а дети были в целом более здоровы, чем Катя. Ни за что на свете она не променяла бы непослушание детей на болезнь.
– Да… Больному и мед не вкусен, а здоровый и камень ест.
Так они поддерживали друг друга и тянулись друг к другу, потому что имели похожие трудности. Женя уже не узнавала в Марине бывшую ветреную знойную женщину. Марина поправилась: по ночам она заедала стресс, – отчего стала выглядеть старше, лишь большие красивые глаза ее горели все тем же бойким, жизнерадостным и немного лукавым огоньком, будто она даже свои переживания могла перехитрить. И когда она жаловалась, Женя тем не менее знала, что та со всем справится, все перенесет, да еще другим поможет, и эта внутренняя сила подруги притягивала ее.
– Ты, главное, думай о семье, – сказала как можно деликатнее Женя, – и не обращай внимания на других мужчин – они будут отнимать твою энергию, которая тебе нужна для воспитания детей.
Марина вспыхнула. Она всегда что-то подобное ждала от Жени, та никогда не следила за словами, но в этот раз она сказала все не столь грубо, как раньше, поэтому, поколебавшись, она все-таки подавила в себе обиду.
– Какие мужчины? Вот мои мужчины: Виталий и Андрей, – да девочка Аня, мои драгоценные. Изба детьми весела. А вообще, кто старое помянет – тому глаз вон. Нет, друг мой, это пройденный этап. У меня не то что интереса к мужчинам больше нет, у меня и к Виталию интерес почти пропал. Если раньше он меня почти не удовлетворял и мне самой приходилось соблазнять его, то теперь я не вспоминаю о супружеском долге. Просто не вспоминаю, и все. Мне кажется, мозг настолько перестроился, что вся энергия, весь смысл моего пребывания на земле – совсем в другом. Да и усталость, ведь после всех этих ссор с детьми, выяснений, криков – просто хочется лечь и лежать и ничего не нужно, хочется тишины и покоя, и все. Воспитать ребенка – не выпустить цыпленка… Я сама этого в себе не понимаю и удивляюсь, ведь раньше казалось, что сексуальная жизнь – это что-то настолько неотъемлемое, что это такая огромная часть меня и что я никогда без этого не смогу, я как будто вся была соткана из секса… проклятая физиология, сколько раз я задавалась вопросом, зачем человек – почти что животное? Зачем он не исключительно духовное существо, зачем в мысли вклиниваются какие-то нелепые фантазии, не дают работать, спать по ночам, зачем ждешь этих горячих бессмысленных прикосновений, жгучих ласк, грязных слов? В чем тут подвиг, в чем порыв, в чем сила воли? А теперь это больше меня не волнует, и я так рада этому новому состоянию – хотя оно поначалу казалось ущербным и сейчас иногда таким кажется, будто я обделена из-за детей… А все-таки я, наверное, начала понимать других людей лучше, поняла Виталика, тебя, Юлю – всех вас.
Она не заметила, что Женя уже мысленно проклинала себя за вопрос – так ее смутили откровения подруги. Она поджала тонкие губы, надеясь, что та поймет ее недовольство. Но Марина не поняла, и Женя все-таки выслушала ее, радуясь только тому, что подруга наконец перестала грешить и теперь им легче будет находить общий язык.
Так Женя поддерживала Марину – возможно, не совсем бескорыстно, возможно, получая удовлетворение оттого, что не одной ей было сложно. Тогда она еще не предполагала, что очень скоро поддержка понадобится ей самой. Во всем непогрешимая и возвышенная, как и ее муж-ученый, терпеливая и стойкая, никогда ни на что не жалующаяся, привыкшая во всем себе отказывать и уверенная в собственной силе духа, она должна была постигнуть, как это бывает порой больно упасть с небес на землю, почувствовать себя частью толпы, одной из смертных. И как эта пресловутая сила духа порой оборачивается против тебя самого.
Началась пандемия, закрылись школы и сады, дети перешли на онлайн-обучение, а родители – на удаленную работу. Марина и Виталий должны были работать и при этом воспитывать Аню и Андрея. Та же нелегкая участь ждала Эдуарда и Женю. Они оказались совершенно не готовы к такому злосчастному повороту событий и не знали, как все это совместить и сохранить здравость ума. Дети боялись Марину, но между тем все равно подходили к ней во время работы и всячески мешали ей – дергали за рукава, стонали, жаловались, что им скучно, требовали планшеты, она пыталась прогнать их, но они не выходили – или убегали только для того, чтобы через пять минут снова вбежать в комнату и мешать ей. Марина часто срывалась на детей и на Виталия, порой кричала так, что голос потом долго хрипел. Однажды она подслушала, как на маленькой старой кухне Андрей говорил Ане взволнованным и испуганным голосом:
– Не говори только маме, что я рассыпал здесь соль, я сейчас все уберу. Я боюсь маму.
Эти слова ошпарили Марину, и чувство ненависти к себе начало подниматься внутри нее. Вместе с тем она ощутила всю тошнотворность своего сжатого в тиски быта, когда она разрывалась между работой, готовкой, стиркой, уборкой и детьми. Как она жаждала просто любить своих детей и отдавать им все свое время, делать уроки вместе с ними, воспитывать их, потому что они и были смысл ее биения сердца. И как это каждый день не выходило, не сбывалось! Она разрывалась на части от задач.
Маленький тоненький мальчик, так и не набравший достаточный вес за два года, он боялся ее, бесился, все крушил, изводил ее… но при этом боялся. Как же она могла довести своих детей до такого? Слезы навернулись на глаза от жалости и к ним, и к себе за свою беспомощность. Неужели она была совершенно несостоятельна как мать?
В этот самый момент, когда она не знала, что делать, куда идти, как поступить, зазвонил телефон. То была Женя. Голос ее звучал как-то странно: отстраненно и при этом чуть лукаво, словно она звонила не по своей воле, а ее принудили позвонить ей.
– Марина, я… мне нужно… понимаешь, в чем дело… Эдуард съехал от нас.
– Что?
– Он собрал все вещи и уехал в другую квартиру, которую снял для себя. Боже мой, хоть бы кто-нибудь смог приехать ко мне! Как же это несправедливо, я схожу с ума одна с детьми, а из-за вируса ты не можешь даже приехать ко мне. Что это за проклятая жизнь, люди умирают, семья рушится… И все это нужно перенести в одиночку… Как не сойти с ума в таком положении?
– Стой, Женя, как это возможно? – Марина не могла поверить, ей казалось, что она спит и видит фантастический сон. Кто угодно мог развестись: она, Алина, Юля, – но только не Женя и Эдуард. Это были последние люди на земле, от кого она ждала развода. – О чем ты? Почему он съехал? Как он мог съехать? Разве он способен на такую подлость? – Но Женя молчала, и оттого Марина продолжила говорить: – Семья сильна, когда над ней крыша одна. Да ты не молчи, скажи, в чем дело? Мальчики довели его? Он не может работать из-за них? Для этого он съехал? Для тишины?
– Да нет же! Я сама его выгнала! – Женя злилась на нее так, будто это была именно Маринина вина, что она не могла угадать смысла случившегося.
– Как выгнала? Но почему? Как ты могла выгнать этого тихого, спокойного человека? Да что он сделал, в конце-то концов?
– О, он сделал, он такое сделал! Мы все это время не знали его, не знали его истинную личину. А вот заточение вывело его на чистую воду. Он для меня не человек больше.
– Но как же он уехал? Ты сказала ему «уезжай!» – и он уехал? Не уговаривал тебя, не сказал, что останется, несмотря на твой приказ?
– Да нет же! Конечно, он не хотел уезжать, стоял на своем, сказал, что я не смогу ничего сделать, что он такой же хозяин в квартире, как и я, а нас не бросит… О, это было ужасно, мы так ссорились и кричали, дети забились в комнате и плакали. Я упала без сил, он затих. Эдик решил, что я смирилась и прощу его, но я так не могу. Один день мы молчали, он пытался мне что-то говорить, а я не отвечала, как будто его нет для меня больше. И тогда я сказала ему, что вызову полицию, если он не подчинится. И он съехал. В тот же день.
– Да что он такое сделал, в конце концов? Изменил? Но как, вы ведь не выходили из дома?
– Не спрашивай меня, я никогда никому не скажу, что он совершил, – жестко сказала Женя, и Марина опешила от того, насколько железным был ее голос. Они почему-то всегда считали Женю почти за несчастную, в чем-то обделенную, беспомощную и безответную, а она могла быть иной, совсем иной.
– Да ты простишь его со временем. Вот увидишь!
– Никогда не прощу. Это исключено.
– Неужели Эдик мог сделать что-то настолько низкое, что ты не сможешь забыть? Все правда так плохо? Скажи же мне. Шила в мешке не утаишь.
– Настолько плохо, что ты и представить себе не можешь. Никто не может. Его поступок за гранью всего доброго и честного, всего человеческого. Невозможно описать всю его низость, таких слов нет на свете. Но главное не это. Я не смогу жить с ним, не смогу уважать его, он для меня теперь чужой.
– Но, Женя, я все понимаю, мы все люди, и порой оступаемся, и ведем себя так, словно это не мы… Знаешь, как говорят – во всяком хлебе есть мякина: бывает добр и худ детина. Например, я так кричала на детей на днях, будто это не я, а разъяренная фурия, ну просто ведьма. Но ведь это не я была, я все равно остаюсь собой, я одумалась, я изменюсь, я буду лучше, сдержаннее. Это ведь надо понимать, нельзя так вычеркнуть человека из жизни, тем более своего мужа.
И тут Женя, которая была на пределе всех чувств, натянута, как струна, не выдержала и сказала неожиданно низким мужским голосом:
– Марина, я думала, что из всех людей ты меня поймешь, а ты, оказывается, не можешь. Ты так изменилась!
– Почему именно я должна была тебя понять? – поразилась Марина, не узнавая этой новой Жени.
– Потому что ты всегда раньше поддерживала других, когда они хотели разойтись и начать жить самостоятельно. Ты не пыталась внушить женщинам, что они приросли к своим мужчинам и зависят от них, что их счастье зиждется на мужьях. Извини, но мне такая «поддержка» сейчас не нужна. Мне и так плохо, и не нужно меня добивать. Я работаю, моей зарплаты на детей хватит и без Эдика. Он для меня конченый человек теперь. Пока.
– Постой, я к тебе приеду, плевать на запреты!
Но Женя уже не слышала ее.
Лишь только она бросила трубку, как Марина поняла, насколько неуместны и бестактны были все ее слова и расспросы. Она ничего в Жене не поняла, не поняла ее трагедии, ее горя, столь сильного, что даже она, православная, венчанная с Эдуардом в церкви, уходила от мужа без оглядки. Марина сжала голову руками, чувствуя, как бешено пульсирует кровь над висками. Она чуть покачнулась, стены коридора поплыли перед глазами. Но усилием воли Марина удержалась на плаву и впилась глазами в овальное зеркало с медным обрамлением, которое светилось на пестрых полосатых обоях. Она вцепилась в него так, словно оно одно могло вернуть ее к действительности. Из зеркала на нее смотрела женщина среднего возраста, полная и непривлекательная, без талии, в широкой тунике, с отекшим от духоты квартиры лицом, без косметики. Неужели это была она, Марина? Бывшая когда-то самой обаятельной и привлекательной, душой компании, любимицей всех мужчин. Как она могла так потерять себя?
Мысли, словно стрелы, пронзали ум. Все переворачивалось с ног на голову, семьи распадались, родственники и коллеги умирали, дети не слушались, сады и школы не работали, пандемия и не думала завершаться, а из зеркала на нее смотрела неузнаваемая постаревшая женщина, и всей этой лавине поражений не было конца. Она сгребала все на своем пути. Разочарование, точечное и обширное, повторяющееся и единичное, стало заголовком их дней. Оно насыщало все вокруг бесцветной серостью, отнимая запахи и вкусы, волю к действиям… и лишь одна мысль могла вытянуть ее из состояния упадка, лишь одна.
– Это испытание для всех нас. Да-да, испытание, еще какое, – сказала Марина громко, словно не себе, а кому-то еще. – Мне не нужен мир, в котором Женя в разводе! Я не хочу такой реальности! – на этих словах глаза ее увлажнились. – Что, что такого страшного мог совершить этот безобидный недотепа?
Глава шестая
2013 год, февраль
В конце свидания Сергей и Вера расстались в душном вестибюле метро. И это как-то принизило переживания от встречи, словно присыпало их порошком. Все вокруг казалось обыденным и суетливым – рев приближающихся поездов, снующие туда-сюда равнодушные люди с отстраненными лицами. Как можно было испытывать возвышенные чувства, когда сама жизнь была совсем не такой: она проходила в безоконной подземке, построенной когда-то от безысходности, в крупном городе, где каждый человек был не более чем муравьем, мчащимся от работы до своей норки.
Но Сергей вошел в вагон и закрыл глаза. Образы в воображении туманились, растекались и перевоплощались в стройную зеленоглазую девушку, чья озорная улыбка навсегда приковала его к себе – он уже это, кажется, понял и, кажется, совсем не сопротивлялся. Он более не замечал ни шума поездов, ни толкающихся пассажиров. Когда внутри тебя целый мир, он заполоняет все вокруг.
Лишь только Сергей приехал домой, как открыл компьютер и заглянул на сайт знакомств. Он просматривал свои сообщения. Какой же глупец! Своей однокласснице он ничего не отправил – ни слова. По ошибке отправил сообщение незнакомой Вере, и сам же ее подозревал в обмане! Все объяснялось так просто, так легко, как и должно было объясняться. Это, верно, провидение, не иначе, толкнуло его под руку, так что он зашел не в тот профиль и не той девушке отправил сообщение. Ведь новая Вера, обаятельная интеллектуалка, ни в какое сравнение не шла с богемной одноклассницей. И если до этого мгновения червь сомнения как-то сдерживал поток чувств, подобно плотине, то теперь влюбленность нахлынула на него с безудержной силой, срывая на своем пути все преграды опасений и предосторожностей. Он отдался власти этого потока, он боготворил Веру – игривую, ласковую, добрую, умную Веру, – и в этом вихре не было места анализу, рассудку, губительным доводам, которые, дай им только волю, любое чувство убьют свои нечеловеческим холодом.
Так все и понеслось, и завертелось, и закружилось с тех пор. Все отступило на второй план: другие интересы, работа, друзья, коллеги, книги, учеба – все оттенилось, поблекло и слилось с серым. Она одна была ярким пятном на полотне жизни, она одна волновала грудь. Весь февраль они прятались в кафе и музеях, пока наконец Вера не согласилась поехать к нему в Подмосковье и остаться ночевать.
Наступил март. Снега в столице сошли рано, обнажая черную землю, зиявшую, словно раны на теле города. Голые деревья грязными тонкими нитями разрезали небосвод. А все-таки, несмотря на эту тоскливую обделенность, в воздухе разлилась приятная весенняя сырость, теплота и вместе с ней – столь чистое, по-юношески искреннее обещание перемен. И хотя это случалось каждый год, и никого уже нельзя было удивить весной, и все уже прекрасно знали, что она недолговечна и что ощущения эти эфемерны и развеются словно дым спустя месяц, и будет лето, и осень, и опять все помертвеет зимой, – все равно Сергей и Вера вдыхали этот аромат, закрывая глаза от наслаждения. Все кажется случившимся в первый раз – даже оборот Земли вокруг Солнца, – когда ты влюблен по-настоящему.
Они гуляли на Патриарших прудах. Прямоугольный пруд еще не освободился ото льда, но лед истончился, весь почти вытек, и в небольшой проталине плавали умиротворенные утки, рано вернувшиеся после зимовки.
– Послушай, Вера, мне кажется, нам нужно уехать отсюда, – сказал он ей вдруг, поворачивая ее к себе, лицом к лицу, и обнимая за тонкую талию.
– Уехать? – засмеялась она, не воспринимая его слова всерьез. Короткие волосы ее разметало по лицу порывом теплого ветра. – Но зачем? Тебе не нравится Москва?
– С тобой я готов уехать на другой конец света. Ты же знаешь.
– Нет, я этого еще не знала. – Она помотала головой, а потом с озорством добавила: – Теперь знаю.
– Давай отправимся в путешествие. Я поговорю с заведующим, возьму отпуск внепланово, ты тоже. Алексей Викторович невероятный человек, умнейший как врач, как человек тоже мудрый. Думаю, он поймет, войдет в положение. Ему шестьдесят лет, но…
– А куда мы поедем? – перебила его Вера, которой не терпелось узнать про его планы насчет себя, а не слушать про его работу.
– В Египет, Турцию, куда угодно.
– В Турции еще холодно.
– Тогда Египет.
– Но…
Что-то в лице Веры смутило его, какое-то едва уловимое колебание. Но Сергей быстро забыл о нем, вернувшись к главному. Мужской его ум любил прямоту и не выдерживал оттенки чувств.
– Или Таиланд, – сказал он. – Как ты не понимаешь: весь мир перед нами, я чувствую какую-то необыкновенную свободу ото всего. Мне кажется, мы как вольнолюбивые птицы – можем построить любую жизнь, любое будущее, полететь в любую точку света. Это, наверное, смешно. Звучит глупо. Кажется, всегда я был прагматиком, экономил, откладывал все на потом. На ипотеку, потом на досрочное погашение. Но что же остается для нашей с тобой мечты? Одни счета в банке? Где наши воспоминания, где наши впечатления? А ведь именно сейчас они будут самыми сильными, они отпечатаются в памяти навсегда. Когда ты так яростно влюблен, невозможно считать бумажки и откладывать жизнь на потом.
– Но ты правда хочешь поехать именно сейчас? Мы ведь так мало знаем друг друга.
– Я о тебе все узнал. Двадцать шесть лет, работаешь аналитиком в банке. Много читаешь, можешь провести бесплатную экскурсию по Третьяковке и Пушкинскому музею.
Вера засмеялась, но все равно зарделась: как так можно было согласиться? Разве предлагают совместную поездку, когда отношениям всего месяц?
– У меня еще никогда такого не было, чтоб так быстро – и поехать вместе в другую страну.
– Тогда это будет в первый раз.
Она хотела было что-то возразить, но образ жаркого Египта с огромными пирамидами или Таиланда с его тропическими зарослями встал перед глазами туманной дымкой. Она почти не видела мир, была за границей два раза. Обычно все их обсуждения с подругами длились по полгода, все были нерешительными, многие отказывались в итоге. А здесь – так быстро нырнуть, без раздумий, просто сделать, и все – это ли не счастье, это ли не новизна чувств, это ли не обновление всего организма? Его возвышенные и полные какой-то истинно мужской силы и упорства слова покорили ее. Сергей словно учил ее чему-то новому и неизведанному, заставлял переворачивать страницы жизни с невероятной скоростью, против ее воли, против ее зазубренного плана. Но какие то были страницы! Это был Затерянный мир, страна снов и потаенных мечтаний. Ради их красок и завораживающих рисунков можно было рискнуть всем.
– Хорошо, – сказала она так просто. – Давай поедем.
Но когда вечером она, захваченная порывом, позвонила матери, та всполошилась.
– Ты его знаешь всего месяц! К чему такая спешка? А вдруг он что-то сделает с тобой за границей?
– Мама! – с жаром воскликнула Вера.
– Сколько историй таких было, – говорила Татьяна Викторовна. – Ты такая красивая и молодая девочка. Я боюсь, чтобы он с тобой ничего там не сделал. Все-таки это как-то подозрительно. Обычно поездки предлагают, когда уже хорошо знают друг друга, когда живут вместе. Да ты еще и познакомилась с ним в интернете. Мало ли…
– Мама, ну перестань, – сказала Вера, но уже не так уверенно. Зерно сомнения опустилось в почву мыслей и начало медленно впитывать влагу доводов. «Как все-таки сильны слова родителей, как они пленяют ум, логику, волю даже взрослого и полностью независимого человека», – сразу же подумала про себя Вера. Поэтому она все-таки сказала: – Я буду осторожна, не переживай. Но он правда не сделает ничего плохого. Мне кажется, я его всегда знала. Он как плод моего воображения – совершенен во всем.
– Таких людей не бывает.
– Я знаю. Но он совершенен для неидеальной меня.
– Разве ты не идеальная? – возмутилась мать, для которой замечание о недостатках дочери прежде всего было камнем в ее собственный огород. А затем, подумав, добавила: – Ну капризная, бывает. Взбалмошная, конечно. Своенравная.
Вера засмеялась.
– Спасибо за похвалу.
– Что есть, то есть, – закончила ворчливо мать.
Вера повесила трубку и откинулась в кресле, мечтательно покручиваясь на нем. Взбалмошная, своенравная, капризная, жесткая порой – но он любил ее такой, это ли не бесконечное счастье? Ей казалось, что Вселенная решила загладить годы неудачных отношений, унижений, оскорблений, слез и подарила ей многодневный праздник, пропитывающий все существо восторг, имя которому было – Сергей.
Через неделю наступили новые выходные, Сергей приехал к Вере, чтобы увезти ее в Подмосковье на автомобиле. Весь день моросил легкий, но неприятный дождь, и вроде бы зонт был не нужен, и никто его не брал. Поэтому дождь попадал на головные уборы и лица прохожих. Он размачивал грязную землю и серый рыхлый снег, смывал с асфальта реагенты, рассыпанные давно по улицам, словно со всею своею грустною силою приближая весну – мокрую от слез, теплую от сырости, унылую от блеклости природы.
Все было ничего в их отношениях, все было прекрасно, головокружительно даже, вот только Вера никогда не звонила ему первой, словно совершенно забывая о его существовании. Иногда он специально тянул до последнего, но все-таки не выдерживал и сам звонил ей. А уж если Сергей звонил Вере, когда она была на работе в банке, то ему казалось, что она отвечает не ему, а коллеге – голос ее был невыразительным, как у робота, лишенным красок и эмоций. Она словно не радовалась его звонку, будто не испытывала к нему и доли того обожания, что испытывал он сам по отношению к ней.
Казалось, ей было все равно: позвонит он или нет, приедет за ней или нет, отправятся они в путешествие или нет. Но потом наступал вечер, они встречались, проводили бессонную ночь вместе, засыпали в объятиях друг друга, он вдыхал запах ее волос, она ему пела песни на английском, столь забавно не попадая в ритм, и она была так тепла, так добра, так женственна, что казалось, он все себе придумал, оговорил ее. Что за перемены в ней происходили? Быть может, он чего-то не знал? Могло ли так быть, что она просто хотела выйти замуж и не испытывала к нему глубоких чувств?
Сергей вышел из машины и пошел по направлению к дому Веры, где она снимала квартиру вместе с подругой. Огромная лужа перегородила ему проход, и он, чертыхаясь, пошел в обход дома, где и увидел тонкую девушку в голубом пальто. То было пальто Веры, элегантное пальто, но почему оно было на другой девушке? Это наверняка была не Вера – ведь она о чем-то переговаривалась с молодым мужчиной, который стоял слишком близко от нее. Настолько близко, что она, должно быть, чувствовала его дыхание на своем лице.
На мгновение ему показалось, что она была недовольна и отчитывала его, а он ухмылялся в ответ и говорил что-то дерзкое. Его неразборчивый бас громыхал над безлюдным двором с детскими площадками. Сергей подошел чуть ближе, чувствуя, как сердце колотится внутри. Лицо его натянулось, как резина, и он не понимал, не мог вместить в себя происходящее. Вне сомнений, то была Вера. Они, казалось, не замечали Сергея. Вдруг мужчина с некрасивыми кривыми скулами развернулся и зашагал прочь, так и не обратив внимания на Сергея. Вера смотрела ему вслед, кусая губу.
– Кто это был? – раздался хриплый голос Сергея. «Значит, я сильно волнуюсь, раз внезапно охрип», – пронеслось в голове у него. Он знал, что натянутое лицо, сдвинутые брови – все это его не красит, но ему было все равно, на него нашло какое-то отупение.
Вера вздрогнула и быстро обернулась к нему. Глаза ее, большие и обрисованные веером ресниц, смотрели на него не испуганно, а изумленно.
– Ты приехал? – сказала она машинально. – Это так, знакомый один. Он все набивался мне в ухажеры когда-то. А потом забыл, встречался с кем-то. Сейчас снова вспомнил. Как его девушка бросит, так он пытается меня пригласить погулять с ним. Я ему все сказала о нас, не переживай. Я сказала, что у меня серьезные отношения, которые я ни на что не променяю.
Последняя ее фраза, сказанная непривычно торопливо, прозвучала так, словно она оправдывалась. Значит, чувствовала за собой вину, – вмиг решил Сергей. Неужели этим все объяснялось: она была то холодна, то горяча, потому что был кто-то еще, с кем она не могла развязать отношения?
– Это точно так? – спросил он, но лицо его расслабилось в тот же момент, как он это сказал, брови разгладились, он совладал со своей ревностью и гневом, и Вера сама смотрела на него уже без опасений, без изумления: легко, просто, искренне. Он взял ее тяжелую сумку с вещами, и они зашагали к машине.
– Конечно точно, – она улыбнулась. – Ты же знаешь меня, я бы не стала никому морочить голову. В этом нет никакого смысла. Я хочу настоящих партнерских отношений, когда смотришь в одну сторону, строишь совместные планы на будущее. Все по-серьезному, все по-взрослому. Ведь мы уже не дети. Я не терплю двусмысленности.
Голос ее теплел, потому что она видела, что Сергей быстро оттаял и забыл об увиденном.
Но когда они сели в машину, она вдруг передумала и спросила немного обиженно, не по возрасту обиженно:
– Скажи, неужели ты совсем не ревнуешь?
Сергей взглянул на нее, и его взор пленил Веру.
– Ты знаешь, Вера, я не ревнивец.
– Но почему? Все люди ревнивы, я в том числе.
– А вот это плохо.
– Почему? – спросила Вера бесхитростно.
– Потому что ревнивец приписывает свои желания партнеру. Если ты ревнуешь, значит, сама способна на измену. Поэтому я не ревную тебя.
– Ничего подобного! Я не способна на измену.
– Хотелось бы в это верить, – Сергей загадочно посмотрел на нее. Он чуть качнул подбородком, словно сомневаясь в ней.
– Но все-таки ты со мной, значит, веришь мне? – спросила она.
– Конечно верю. Более того, я думаю, ты еще очень молода и ко многим вещам, к которым я пришел, еще придешь, нужно только время. В твои годы я во многом мыслил так же, как и ты.
– Что ты имеешь в виду? Что я глупее тебя? – возмутилась Вера.
Сергей засмеялся и включил двигатель. Машина тронулась.
– Я совсем не это имею в виду.
– Тогда что?
– Вот, например, твой вопрос про ревность. Это ведь не ты задала мне этот вопрос. В тебе говорил чужой голос. Голос стереотипов, набранных из книг, фильмов, сериалов, а главное, из твоих предыдущих отношений. Ты рассказывала мне про своего немного неадекватного бывшего… Проблема в том, что та модель, модель тех разрушительных отношений, еще сидит у тебя в голове, против твоей воли. И эта фраза прилетела оттуда. Если ты хочешь строить новые отношения, тебе необходимо уходить от модели старых. У нас все будет по-другому. Мы будем относиться друг к другу с уважением и не будем искать поводы придираться.
– Ах вот оно что! – воскликнула Вера. Ей хотелось возразить ему, объяснить, в чем он был не прав. Но вместо этого она задумалась, и это было видно по напряженным скулам, опущенным уголкам губ и отстраненному взору, который она бросала на пролетающие за окном машины улицы.
– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил он.
– Что я думаю? – повторила Вера. – Я думаю, что это будет очень интересно. Пока мне нравится все, что ты говоришь.
– Кстати, по поводу отпуска, давай поедем на месяц позже. Я поговорил с Алексеем Викторовичем, он сказал, что в этом месяце ряд серьезных операций, и мне как хирургу важно не пропустить их. Это хорошая возможность для профессионального роста. Ты же знаешь, я его очень уважаю, таких специалистов у нас в стране по пальцам можно перечесть.
Опять заведующий всплыл в разговоре, мелькнуло у Веры в мыслях. И тут она уже не отнекивалась, не была рассеянной, она сосредоточенно его слушала, пытаясь понять, насколько ее любимый был зависим от чужого мнения. Собственнические инстинкты вспыхнули в ней, щеки покрылись едким румянцем. Она не хотела, чтобы кто-то встревал в их отношения, указывал ее мужчине, как ему поступать. Никто. Кроме нее самой.
Самое смешное было то, что в душе Вера сама же чувствовала, что не имеет права так думать, не имеет права требовать от мужчины подчинения ей, молодой девушке, иначе Сергей не был бы мужчиной, которого она уважает, но… в нее словно вселялась другая сущность – опять-таки все стереотипы мира, собранные воедино, как концентрированный яд. Они жгли ум до тех пор, пока она не начинала говорить Сергею то, что придумали задолго до нее другие.
– Так значит, он для тебя главнее всех, этот Алексей Викторович? И его мнение важнее моего?
Сергей засмеялся.
– Как тебе такое пришло в голову? Вот видишь, опять это не ты говоришь. Ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Знаешь, что ты мне дороже всех. Так зачем так ставить вопрос? Для любого мужчины важнее всего его женщина. Это, по-моему, все знают. Почему тебе все хочется довести до какого-то спора, до ссоры?
Они действительно ссорились чаще, чем можно было, ведь их отношения были еще столь свежи, – а все из-за желания Веры во всем видеть источник нелюбви к себе, источник раздора, но это пока успел заметить из них только Сергей. Вера никак не могла привыкнуть к тому, что для него сексуальная жизнь не была на первом месте – если бы так было, то он бы, как и другие, окунулся бы в нее с головой, в эту самую жизнь. Но поскольку его занимали интеллектуальные вещи настолько, что он забывал зачастую о приемах пищи, то уж тем более он все время забывал и об этом, а Вере же чудился в этом упрек ее красоте, она ощущала себя нежеланной и все выговаривала ему. Но как можно было ощущать себя таковой, когда он каждый свободный вечер проводил с ней?
– Ясно, – сказала Вера, закусив губу. Он продолжал учить ее. И хвалил, и признавался в любви, и критиковал одновременно, и это сочетание было не совсем приятно ей, словно еще оставался вопрос о том, насколько сильно он любит ее. – А тебе никогда не приходило в голову, что порой событие крайне неприятное порождает событие небывалой красоты? Гнев и страсть словно высвобождают искренние чувства, что идут от самой души, и человек всего лишь только средний такое отвращение вдруг испытывает к уродству жизни, что сам преображается, растет, очищается, становится больше других, больше себя…
Вдруг Вера заметила, что они ехали по Ленинградскому проспекту.
– Но, Сережа, по-моему, ты перепутал маршрут в навигаторе. Мы едем в другую сторону.
Сергей молчал, загадочно улыбаясь и не глядя на нее.
– Сережа, куда мы направляемся? – взволнованно спросила Вера.
– Кое в какое другое место. Я передумал сегодня ехать ко мне. Скоро узнаешь.
Ей стало не по себе, она напряженно вглядывалась в его лицо, в улыбку, полную интриги, но вдруг страх отступил, словно она сказала себе, что нужно верить, раз она влюблена по-настоящему, и будто от одного ее слова самой себе – как от поднятого затвора – верить стало можно, и опасность ушла.
Мимо уже не проносились, но медленно проплывали сталинские дома, геометрически выверенные улицы, высокие окна, фасады с лепниной, просторные скверы с фонтанами, которые уже через два месяца наполнятся восхитительной зеленью. Сталинская Москва всегда внушала Вере какой-то неясный трепет – благоговение перед противоречивой эпохой, полной трудовых и боевых подвигов, и тревогу от воспоминания, сколь тяжела была жизнь простых людей в те десятилетия.
Она еще не знала, что скоро будет вспоминать это мгновение и думать, что это была ее последняя счастливая весна! Будет спрашивать себя, почему жизнь не может быть столь же выверенной, упоение ею – бесконечным, а радость – незыблемой, как эти совершенные районы, скверы, как эти прочные дома…
Глава седьмая
2020 год, апрель
В Германии установился щадящий режим – щадящий для простых работников, но беспощадный для малого бизнеса. Все компании, какие могли, перешли на удаленную работу. Рестораны, гостиницы, салоны, торговые центры, школы – все закрылось. Между тем можно было гулять, ходить в парки, леса, но не шумными компаниями, а семьями. Кому-то казалось, что ограничения и трудности, связанные с пандемией, лишь косвенно влияют на образ жизни: можно было отучиться от готовой еды или заказывать доставку на дом, можно было научиться стричь волосы, купить бритвенный станок для мужа или сыновей, научиться делать маникюр и педикюр, заказывать одежду онлайн, заниматься йогой тоже онлайн, совмещать обучение детей и работу – все, все можно было перетерпеть, нужна была лишь недюжинная сила воли. Трудности эти можно было назвать почти незаметными, оттого с ними было легко смириться, принять их, внедрить в свой уклад и не протестовать, и, что бы ни говорил здравый смысл, нужно было не раскрывать свой рот, не извлекать из него слов.
Йохан не был среди этих людей. И дело было не только в том, что в его понимании логика происходящего все больше расходилась с тем, что подсказывала ему простая медицинская логика. Дело было в том, что он тосковал, тосковал безмерно, безотчетно. Никакая воля не могла сжать и уменьшить его тоску. За последние два года он так привык к семейной жизни, так привык не быть одиноким, быть нужным, быть любимым, в конце концов, что стены дома, ставшего вдруг огромным, давили на него. Они словно напоминали ему о том, в чем он был не прав, напоминали ему о его просчете с билетами.
Он лежал на диване в гостиной после работы, вперив взгляд в белый потолок с точечными светильниками. Целый мир, казалось, уменьшился и перестал иметь значение. Все вокруг: каждая комната дома, каждая улочка поселка, леса за ним – заполнилось его беспредельным переживанием, тревожным волнением, не поддающимся уразумению. В голове крутилась обида Юли, ее тон, раненый взгляд. Каждый день они созванивались, но она, кажется, все еще не могла смириться с тем, что он сглупил.
Да, как еще можно было назвать его нежелание менять билет, когда она так просила его, будто ведомая женской интуицией? А теперь между ними пролегали моря и океаны. Моря и океаны, которые не переплыть, не перелететь. Как странно было видеть Юлю, слышать ее голос через экран телефона – и не иметь возможности дотронуться до ее волос, взять ее за руку, обнять и поцеловать. Он так этого хотел! А она сердилась на него, была жестока к нему, не представляя, как ему было невыносимо, и Йохан не мог рассказать ей об этом – только не он, всегда опора для семьи, а не источник трудностей.
Вдруг поток его мыслей был прерван вибрацией телефона. Йохан чуть повернулся на диване и взял телефон, лежавший на полу. Это звонила мать.
– Чем занимаешься? – спросила Грета.
– Чем-чем… Схожу с ума.
– Из-за чего?
– Как обычно. Из-за разлуки с семьей.
Грета вздохнула. Как человек великодушный, она приняла иностранную невестку вместе с дочерью и не испытала даже тени ревности к ней. Но она не могла до конца постигнуть, как эта русская женщина смогла установить такое неограниченное влияние на взрослого успешного умного мужчину, ее любимого сына. Она часто говорила Кристиану, что Юля имела почти колдовскую силу над ним, а плохо это или хорошо – было неясно, и время еще покажет смысл этих отношений. Муж лишь смеялся над ее словами, не принимая их всерьез.
– Может быть, приедешь к нам? – спросила она неуверенно. – Я ужин готовлю.
– Нет, мы ведь закрыли этот вопрос. Я работаю с людьми, контактирую, это слишком опасно. Не хочу, чтобы вы заразились. – Хотя умом он понимал, что заразиться придется всем, но тут же забывал об этом, лишь только речь заходила о его близких.
– Да, конечно, это все верно. Но мне так жалко тебя! Совсем один – ни друзей, ни семьи.
– У меня есть моя работа. И с Юлей мы созваниваемся каждый день.
– А сегодня созванивались?
– Нет еще… но…
– Так может, им прилететь к тебе? Ведь есть же вывозные рейсы через континентальную Испанию.
– Мама, мы уже обсуждали это, – сказал Йохан, чуть раздражаясь. Грета часто забывала те объяснения, что он давал ей. – Сейчас Катя в безопасности. Я не могу требовать, чтобы Юля везла ее сюда. А если что-то случится и она заразится? В Барселоне, Мадриде, да здесь в аэропорту? Кто будет в ответе?
– А если она сама захочет поехать, ты согласишься? – тут же поймала его на слове Грета.
– Да, – неохотно ответил он. – Скорее всего, да.
– Вот оно что, – сказала Грета, издав сухой смешок.
– Что? – не понял Йохан.
– Значит, ты хочешь, чтобы она так сделала, но не решаешься попросить ее.
– Мама, я взрослый уравновешенный человек, который может контролировать свои желания и свои эмоции. Разве ты ждешь от меня категорических ультиматумов? Разве ты хотела бы, чтобы я таким был в семейной жизни?
– Нет, я, конечно, не жду ничего подобного, – тут же уступила Грета. – Но все-таки я не понимаю этих русских. Юля прекрасный человек, прекрасная мать, но зачем было ехать на Тенерифе? Ведь она не глупая женщина.
– Она не глупая, но как мать она может быть неустойчивой, может бросаться из крайности в крайность.
– Ведь она должна же любить тебя и хотеть вернуться к тебе!
– Что значит любовь друг к другу, когда в мире существует еще и любовь к ребенку… неразумная и иррациональная. – Он хотел еще добавить, что та любовь глубже всех чувств на свете, потому что восходит к каждой капле крови, к генетическому коду, который пронзает все живое, но не стал, решив, что все это лирика, которую не поймут другие, даже мать. Вместо этого он сказал другое: – Очень многое в нас обусловлено биологией.
– Многое, – согласилась неохотно Грета, – но не все. Юлия часто про знахарей что-то говорит, про альтернативную медицину. Все это так… странно в ней. Биология биологией, но всегда есть место простому человеческому выбору, воле рассудка. Юля сама говорила, что не стоит бояться вирусов, что нельзя запирать Катю в четырех стенах. А сейчас именно это и произошло. Здесь у вас дом с садом, возможность гулять, ездить на природу. А там у них – четыре белые испанские стены. Все! Заперты в голой крепости.
– Кто же виноват? Испанские власти, некомпетентные министры, чьи-то ставленники. Министр здравоохранения не имеет отношения к медицине, рисует прогнозы, над которыми все ученые потешаются. Это не Юлина вина. Так же, как и не наша вина, что у нас в правительство пролезают самые неспособные, самые бестолковые и ленивые люди. Все, кто чего-то стоит, идут работать в коммерческие компании или занимаются своим бизнесом. И мы должны теперь без оглядки верить этим людям, которые не имеют ни нашего образования, ни нашего опыта, профессионализма, ни доли нашего ума! Они выводят нас из всего этого водоворота несчастливых событий. А мы будем молчать и не подавать вида, что у нас совсем другое мнение обо всем.
Тут же подключился к разговору Кристиан:
– Народ очнется, начнет протестовать, – сказал он медленным, чуть хрипловатым голосом. – Выйдут на демонстрации, вот увидишь. Мы привыкли к демократии, привыкли верить, что свобода отдельного человека превыше всего. Они не могут за один день отучить европейских людей от этого.
– Страх сковывает разум, – возразила Грета. – Они уже достаточно запугали всех и продолжат запугивать. Никто не будет протестовать, это все беспочвенные надежды.
– Нет-нет, я в это не верю, – сказал Кристиан, – не верю, потому что мы все это уже проходили, и не раз. Все события, вовлекающие массы, начинались с запугивания. Все войны мира, перевороты. Нужен внешний враг, ради которого народ соглашается на жертвы и трудности, объединяется под флагом своего вождя и делает то, что никогда бы не сделал раньше – в трезвом уме и доброй памяти.
– Да-да, – промолвил задумчиво Йохан. – Между тем в Германии самый низкий уровень смертности. В процентном соотношении.
– Постой, Йохан, – перебила сына Грета, которую в их разговоре взволновало совсем другое. – Ты же совсем недавно убеждал нас в том, что все правильно и что мы должны сами просить карантин. Неужели ты встал на сторону отца?
Йохан усмехнулся. Воспоминание о том, как он сам с видом нарочитой мудрости убеждал окружающих в необходимости самоизоляции, на миг спутало слова. Нужно было собраться с мыслями и найти, как возразить не матери, а самому себе, прошлому себе. Как быстро менялось мнение даже у одного человека! Но как это все было собрать вместе и выразить – и к чему сейчас эти рассуждения, до которых не было дела сильным мира сего?
– Я говорил, правда говорил. Но тогда я действительно полагал, что два месяца самоизоляции могут уничтожить вирус, ведь у нас было так мало заболевших. А что мы видим в действительности – полтора месяца взаперти, но вирус лишь набирает обороты, мы не выходим на пологую кривую, мы не выходим на разворот. Даже на Тенерифе, где заболело всего двадцать человек перед карантином, не смогли погасить вспышку вируса. Количество заболевших растет. Мне как врачу это кажется странным.
– Ты же не будешь говорить, что вирус искусственно создан? – сказал Кристиан.
– Нет, я этого не буду утверждать, потому что я лично не видел никаких тому доказательств. Переходные формы вируса не нашли, но это не значит, что их не найдут, а стало быть, еще докажут, что он имеет естественное происхождение. В теории заговора я тоже не верю, это все как-то несерьезно. Но все же есть моменты, которые меня смущают. Более того, я не верю, что летом мы избавимся от вируса.
– Как это? – спросила Грета с испугом. Ведь все они надеялись, что за лето вирус сотрут с лица земли. – Ты думаешь, пандемия продлится до сентября?
– Я думаю, – сказал жестко Йохан, – что до сентября точно и скорее всего намного, намного дольше. И именно это пугает меня больше всего.
Он хотел добавить, что не сможет так долго без Юли, но не сказал ничего, постеснявшись отца. Если до сентября нельзя будет въехать на Тенерифе, станет ли он требовать от нее, чтобы она бросила уединенный оазис, райское место, где не было ни капли опасности, где скоро наверняка разрешат гулять и плавать в океане… ради него, ради континента, ради муравейника, где на каждом шагу чувствовалось едва уловимое, но все-таки вполне осязаемое дыхание инфекции, дыхание смерти? На словах было легко рассуждать о том, что он выше простых человеческих прихотей и эгоизма, но как будет на деле?