Читать онлайн Быть Джоном Ленноном бесплатно
![Быть Джоном Ленноном](/pics/b/56976/56976.jpg)
От автора
Вечером 8 декабря 1980 года, в понедельник, мне в Лондон позвонила Йоко Оно. «А что это вы не в Нью-Йорке? – спросила она. – К нам на выходных из BBC наведались. Думали, и вы на огонек зайдете». Я как-то растерялся. Да и что мне было ей отвечать? И нескольких недель не прошло с тех пор, как я сам предлагал им с Джоном дать совместное интервью… ладно, сознаюсь, мне хватило бы и Джона, – так она же сама и отказалась: мол, время не то. В чем там было дело – кто знал? Йоко с головой ушла в нумерологию – числа у нее там, что ли, не сошлись? А может, была и другая причина. Но, видимо, сейчас, когда в магазинах появился «Double Fantasy» – первый альбом Джона Леннона за пять лет, – время явно было самое то, и Йоко настоятельно требовала, чтобы я немедленно вылетал в Нью-Йорк. «И чем скорее, тем лучше!» – торопила она.
Я позвонил своему редактору в газете Sunday Times, в которую в те дни иногда писал, – они забронировали для меня билет на завтрашний утренний авиарейс в Нью-Йорк. В ту ночь из моего проигрывателя звучал «Double Fantasy», я снова и снова перечитывал тексты песен, и моя душа пела от предвкушения. Я знал Джона с 1967 года, со времен своих первых репортажей о Beatles, в те дни снимавших на западе Англии фильм «Magical Mystery Tour». Позже меня допустили в близкий круг, я своими глазами видел, как Джон работает в лондонских студиях на Эбби-роуд; я бывал вместе с ним в лондонском офисе Apple; мы не раз беседовали у него дома – в Беркшире, в Титтенхёрст-парке; я был рядом с ним в Канаде, в Нью-Йорке…
В Канаде, в 1969 году, незадолго до Рождества, он подарил мне, возможно, самую невероятную сенсацию в моей карьере журналиста, когда сказал, что ушел из Beatles, – но только добавил: «Сейчас не пиши. Я скажу, когда будет можно». И я не написал.
Спустя четыре месяца, когда все газеты мира наперебой кричали: «ПОЛ МАККАРТНИ ПОКИДАЕТ Beatles!» – я позвонил ему, и он дико бесился.
– Я же сказал тебе! Тогда, в Канаде! Почему ты молчал? Почему ничего не написал? – накинулся он на меня.
– Но… ты же сам просил, – опешил я.
– Коннолли, ну ты же журналист! – прокричал он в трубку.
Да, он был зол. Он видел в Beatles свое творение – с тех далеких времен, когда они только возникли, когда их и звали-то совершенно иначе, The Quarry Men, – а значит, ему их и рушить. Ему – и никому другому. Впрочем… их и правда разрушил именно он.
Временами Джона просто нельзя было ни в чем убедить. Да, вот таким он и был – изменчивым, как ливерпульская погода.
«И каким он будет завтра, в Нью-Йорке, когда мы увидимся?» – думал я той ночью в 1980 году, укладывая в сумку кассетник Sony. Последнее письмо от него пришло четыре года назад. Больше мы не общались. Я писал романы и телепьесы, он укрылся от внимания широкой публики – потом он скажет, что решил заниматься хозяйством и воспитывать Шона, своего второго сына. Я уже прочел его недавние интервью в Newsweek и Playboy – те, где он рассказывал, как рад хлопотать по дому, – но я просто не мог представить, как он возится с малышом или печет хлеб, о чем наперебой сообщали журналы. Нет, может, он пару раз и извалял руки в муке, – но чем еще он занимался последние пять лет? Я надеялся, что скоро узнаю.
Перед тем как лечь спать, около полуночи по лондонскому времени, я позвонил Леннонам на Манхэттен, в «Дакоту», – хотел сказать Джону, когда точно прибуду в Нью-Йорк. Трубку взял ассистент, ответил, что они оба отправились в студию – замиксовать одну из песен Йоко, – а ему велели передать вот что: Джон с нетерпением меня ждет, а потому, как приеду, милости просим сразу в апартаменты.
Я проснулся в 4:30 утра: разрывался телефон на прикроватной тумбочке. Зараза, кому там не спится в такую темень? А может, уже едет мое такси, и пора собираться в аэропорт? Но нет. То был журналист из Daily Mail.
– Простите, что разбудил вас, – сказал он. – Но из нашего филиала в Нью-Йорке пришло сообщение, что в Джона Леннона стреляли.
Что? На пару секунд я словно отключился. Ему пришлось повторить.
– Он ранен? – спросил я, собравшись с мыслями. – Тяжело?
Этого человек из Daily Mail не знал.
Эра круглосуточных новостей еще не наступила, так что я встал, спустился вниз и настроил радио на кухне на BBC World Service.
Я боялся услышать эти слова. Но я их услышал. В пять утра они стали лейтмотивом новостей. Джон Леннон был мертв. Убит у собственного дома в Нью-Йорке, на углу Сентрал-парк-Вест и 72-й улицы, когда он вместе со своей женой Йоко. Оно возвращался домой из студии звукозаписи.
Ему было сорок.
За десять лет до этого Джон сказал: вот жизнь, крутишься как белка, сбавить бы темп, а то как бы в ящик не сыграть, когда стукнет сорок… Помню, при мысли, что придет день и нам будет сорок, мы оба улыбнулись – это же так много! – и он спросил меня:
– Ты еще мой некролог не написал?
– Да нет, – ответил я удивленно.
– Вот бы прочитать, когда напишешь, – усмехнулся он.
Тем утром, 9 декабря 1980 года, я отменил билет на рейс в Нью-Йорк. Мне предстояло иное. Некролог.
Предисловие
Джон Леннон не умещался ни в какие рамки. Он менял образы как перчатки и не мог надолго застыть ни в одном. Он был лабиринтом противоречий. Он рвался петь, но настолько не любил свой голос, что не раз намеренно исказит его на записи; он, ревнитель классического рок-н-ролла, со временем причислил себя к авангардным художникам; прирожденный лидер, порой он будет так покорно идти на поводу.
К концу дней он стал богемным миллионером, но по-прежнему любил романтично представлять себя героем рабочего класса, – хотя его растили в просторном доме, в уюте и комфорте, в славном зеленом ливерпульском пригороде, и от пролетария в нем не было ровным счетом ничего. Он выступал на сцене и писал – никакой другой работы ему не пришлось выполнять ни разу в жизни.
Но именно в отношении к Beatles он в полной мере проявил свои противоречия – и, возможно, свою дальновидность. Он создал группу, помог ей стать самым популярным музыкальным и культурным явлением XX века, а потом с небрежной и беспечной радостью превратился в иконоборца и уничтожил свою икону, разбив сотни миллионов сердец.
Фанаты десятилетиями будут спорить о том, что заставило Beatles расстаться, но, если смотреть в ретроспективе, лучшего с ними и случиться не могло. Джон уничтожил их на вершине славы – или, может, за шаг до вершины, – и тем, пусть и сам того не понимая, сохранил их, заморозил во времени, еще до того, как люди охладели бы к их музыке, – а это неизбежно случилось бы, останься они вместе.
Когда они распались, я был потрясен наравне со всеми – но, возможно, именно мне и не стоило бы. Ведь Джон уже изобретал себе новые образы, меняя маски одну за другой. Книжный мальчик, которому для счастья достаточно было сидеть в своей спаленке, малевать комиксы и перечитывать «Алису в Стране чудес», за порогом дома, в компании школьных друзей, обратится в вора, хулигана и дьяволенка. Язвительный студент художественного колледжа, сходивший с ума от рок-н-ролла, затем – паяц и самый остроумный из битлов, изменится до неузнаваемости в конце шестидесятых, приняв облик гуру от психоделики; а следом за тем, в 1971-м, на смену гуру явится иной Джон Леннон – ярый ревнитель феминизма, задумавший устроить свой пацифистский крестовый поход. Но и в семидесятых перемены не завершатся: его «потерянный уик-энд» – полтора года редких, но метких пьяных дебошей, в которых он, рождая шлейф печальной славы, будет совершенно слетать с катушек, окончатся практически в одну ночь, и он, новоиспеченный отец второго сына, превратится в затворника и скроется в своих нью-йоркских апартаментах.
Джон Леннон был всеми этими людьми – и еще многими другими. Но прежде всего он был прекрасным музыкантом, чутким поэтом и проницательным мастером чеканных формулировок, которые легко превращались в лозунги и афоризмы. Он слышал голоса своего времени задолго до того, как те зазвучали в полную силу, и был среди тех, кому удалось уловить в песнях дух эпохи.
Он был склонен к преувеличениям и эксцентричным выходкам, мог проявить жестокость и солгать, мог посмеяться над собой, временами впадал в неразумную ярость и часто поступал нетерпеливо и опрометчиво. Если он видел, что может учинить какую-нибудь шалость, то никогда не упускал этой возможности, – но он умел веселиться и всегда был творцом. Родись он на пару десятилетий позже, и мог бы легко заработать себе на жизнь, выступая как стендап-комик. «Я отчасти хотел бы стать комедиантом, – сказал он однажды. – Да не хватает смелости взять и рискнуть».
Он не всегда был белым и пушистым, он мог действовать сгоряча, и жить с ним было непросто, с чем соглашались и его первая жена Синтия, и его вторая жена Йоко Оно, и его любовница Мэй Пэнг. Но он обладал прекрасными манерами, и сколь бы ни был он ревнив, в столь же великой мере он был благороден, а еще – он никогда не лез за словом в карман. И казалось, в нем просто нет ничего постоянного, разве только во всем, что он делал, всегда таилось некое беспокойство, желание заняться чем-то иным, а возможно, и стать совершенно другим, только бы не оставаться собою прежним.
До Beatles прославленные артисты – за редчайшими исключениями, – были неизменно почтительны со своими импресарио, дипломатичны в разговорах с репортерами и подчеркнуто вежливы в теле- и радиоинтервью. Многие из них немало пеклись о том, чтобы никто не усомнился в чистоте их политических взглядов. Но только не Леннон. Он рубил сплеча и говорил все, что думал, – даже когда не обладал всей полнотой информации и когда промолчать было проще и, вероятно, мудрей. Он нарушал границы везде и всюду, и не всегда со злобой, – уж точно не в начале шестидесятых, когда его дерзким и колким нападкам сопутствовали неизменная улыбка и шутливый тон. Но даже когда он, возможно, никому не стремился нагрубить сознательно, его реплики, брошенные с язвительной усмешкой, нередко заставляли собеседников смущенно умолкнуть. Ему было присуще какое-то высокомерие – именно оно, похоже, безумно бесило старших и вызывало у них массу подозрений, зато со сверстниками Леннон явно был на одной волне.
Но почему он был таким? Откуда взялись эта дерзость и высокомерие? Когда и как возникла необходимость непрестанно менять свой облик? Что сделало Джона Леннона тем, кем он был? Да, скорее всего, именно родительский разрыв придал облик ранним годам его детства. Но равно так же в его душе, как и в душах каждого из нас, сплетались самые разные нити, и их узор в немалой степени определялся местом и временем его появления на свет. Время выпало на годы Второй мировой войны, а местом стал Ливерпуль – нефешенебельный порт на северо-западе Англии.
1. «И вскоре я забыл отца. Как если бы он умер»
Скажи кто Джону, что его зачали одним январским вечером 1940 года на кухонном полу в доме ленточной застройки неподалеку от Пенни-лейн спустя пару часов после того, как корабль с его будущим отцом пришвартовался в порту Ливерпуля, – сдается мне, ему бы эта история пришлась по нраву. Да, именно таким было начало жизни Джона, если верить мемуарам его отца – Фредди Леннона. Впрочем, Фредди был мастер приукрасить, а то и врал на голубом глазу. Джон, конечно, был ребенком военных лет, но прямо вот так, с точностью до минуты… Откуда он мог это знать? За те недели, пока корабль останется в доке, он будет гостить у супруги еще не раз, о чем, кстати, не обмолвится и словечком. Но если честно, столь занятная история рождения вполне подходила человеку, которому предстояло стать одним из величайших кумиров XX столетия, – и Фредди (временами Альфред и, по словам Джона, «подлый Альф», но чаще все-таки просто Фредди) пустил хорошую байку. Сын его в свое время тоже расскажет немало таких. Да и не столь важно, правдива сказка или нет: она всего лишь призвана показать нам, какими тогда были дни упомянутой пары.
В 1929 году, когда Фредди Леннон познакомился с Джулией Стэнли, ему было шестнадцать и он всего несколько недель как окончил ливерпульскую благотворительную школу-интернат для детей бедняков. Его пристроили туда в семь лет после смерти отца как неполного сироту – мать не могла обеспечить ребенка. Теперь он нашел работу и вернулся домой.
Джулия тоже только окончила школу. Ей было пятнадцать.
Ростом Фредди был невелик: в детстве он переболел рахитом, не дотягивал даже до метра шестидесяти, и в своем «котелке», который купил не без умысла – щеголять, как все тогдашние подростки, по просторам роскошного викторианского Сефтон-парка, – он выглядел нелепо и смешно. Во всяком случае, так ему сказала Джулия, когда Фредди попытался ее подцепить. Но ему все было как с гуся вода. И милой девушке он приглянулся, а еще сильнее ее позабавило то, что он легко и беззаботно – «ай, провались оно все!» – швырнул свою шляпу прямо в озеро. В тот день начался их роман длиною в девять лет, сплетенный из разлук и воссоединений.
В Ливерпуле, где враждовали кланы католиков и протестантов, а иерархия общества не больно-то отличалась от средневековой, Фредди, по мнению семьи Стэнли, не только «неправильно» веровал – еще бы, номинальный католик, как и вся его родня, – но и на социальной лестнице стоял на несколько ступеней ниже Джулии. Его отец, Джек Леннон, родился в Дублине и одно время преуспевал в Америке, распевая песни с труппой The Kentucky Minstrels – белыми, чернившими лица «под негров» (тогда это было модно, вспомните хотя бы Эла Джолсона). Но в те дни, когда родился Фредди – а вообще детей у него было шестеро, – Джек уже вернулся в Ливерпуль и устроился на склад скромным клерком. По слухам, мать Фредди не умела читать – хотя что там, 1912 год, обычное дело.
Старшая из пяти дочерей семьи Стэнли, Мэри, в глазах своего племянника Джона навсегда останется «тетушкой Мими». Кстати, если уж говорить о возрасте, то темно-рыжая Джулия была почти самой младшей – второй с конца, – но выросла очень своенравной и так обожала кино, что на время даже нанялась билетершей. Остальные ее родственники мнили себя «аристократами пролетариата». Даром, что ли, их отец, положивший столько лет на судоходство – как и Джек Леннон, да и другие мужчины во многих ливерпульских семьях, – после карьеры моряка стал страховщиком? А более того, Мими, старшая дочь, решительно стремилась в средний класс и, равно как и ее отец, была всегда настроена против Фредди Леннона. «Знали мы, что проку от него никому не будет, – скажет она позже. – И уж подавно Джулии».
Впрочем, все девять лет, пока три сестры – Элизабет, Энн и Харриет – выходили замуж и покидали свой маленький домик – Уэйвертри, Ньюкасл-роуд, 9, ленточная застройка, фасад с эркером, – Джулия выдерживала и косые взгляды родителей и Мими, и всю критику, которая обрушивалась на нее при каждом упоминании о Фредди. Что-то она, наверное, видела в этом «он-тебе-не-парне», обожавшем губную гармошку и кабацкий ор. Впрочем, вместе им доводилось побыть не столь уж часто. И со дня их встречи не прошло и года, как он ушел с работы и отправился в море юнгой на одном из лайнеров компании Cunard, в те дни отплывавших из Ливерпуля.
У Фредди, как и в будущем у его сына, проявилась немалая склонность к литературному творчеству – он начал писать Джулии длинные письма и рассказывать обо всех местах, которые посетил. Но она никогда не писала ничего в ответ – и даже, по его словам, не пришла в доки встретить корабль, когда он вернулся домой. По словам Фредди (а больше у нас ничего нет), он влюбился намного сильней, чем она. И в 1938 году, когда он был в Ливерпуле, пережидая рейсы, и Джулия, шутки ради, предложила пожениться, он все устроил на следующий же день. Тайно от семей двое встретились у регистрационного бюро на Маунт-Плезант 3 декабря 1938 года и, пригласив в свидетели пару друзей, стали мужем и женой. Медовый месяц они отпраздновали в кинотеатре «Форум», посмотрев фильм с Микки Руни о сиротском приюте, а вечером разошлись по домам – сообщать родным радостную весть. На следующий день Фредди ушел в море на три месяца, и, как он впоследствии расскажет, первой брачной ночи у них тогда так и не случилось.
Следующий год Джулия провела в доме родителей, куда Фредди наведывался во время редких возвращений в Ливерпуль. Там ее и застал октябрь 1940 года: Фредди снова в море, Британия в войне, самолеты люфтваффе, что ни ночь, бомбят город, а у нее – роды. Ребенок явился на свет 9 октября, в ливерпульском роддоме, в часы затишья. Его назвали Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» – в честь Черчилля, премьер-министра военных лет. Джулия так пошутила, а сам Джон никогда не полюбит свое второе имя и в конечном итоге его отвергнет.
Ох и в нестабильном же мире он решил появиться… Ничто так не рушит семью, как война, – и нормальной семьей Фредди, Джулия и их маленький сын так никогда и не стали. Записи в судовом журнале гласят, что с августа 1940 года по январь 1944-го Фредди Леннон провел в Ливерпуле всего три месяца.
Нет, его могли бы отпустить и на подольше… если бы только он не подался в самоволку в Соединенных Штатах; если бы в Нью-Йорке, на острове Эллис, не попал под арест за дезертирство; и если бы, отправившись по освобождении обратно через Атлантику, не просидел три месяца в алжирской тюрьме за кражу бутылки виски. Видимо, Фредди сумел как-то объясниться, когда наконец вернулся домой, но его величайшим преступлением, скорее всего, была его несусветная глупость. Ну и алкоголь подсобил, конечно: по пьяни чего только не натворишь.
Джулия знать не знала, где носит мужа. О том, что он пропал, ей сообщили в местном представительстве торгового флота, удержав часть его жалованья, которую она прежде получала на себя и ребенка. Она вполне могла решить, что он погиб: торговый флот, где служил Фредди, потерял во время войны больше четверти моряков. Эта профессия стала опасной.
Их браку мешала не только война. И Фредди, и Джулия любили компании, не имели особых амбиций и хотели просто наслаждаться жизнью и развлекаться. Фредди любил напиваться и горланить в пабах. Джулия, пока муж был в отлучке, бегала на танцы. «Она ни к чему в жизни не относилась серьезно», – будет вздыхать Мими, которая относилась серьезно ко всему на свете. И когда Фредди наконец вернулся домой, а Джулия все еще не нагулялась, вряд ли стоило удивляться тому, что их отношения рассыпались на глазах.
Джон, живший с Джулией у ее родителей, был слишком маленьким и ничего этого не понимал. Он знал только одно: он в безопасности, с мамой, бабушкой и дедушкой, и они его любят. Он навсегда запомнил свой первый дом на Ньюкасл-роуд, из красного кирпича, с гостиной, где никто никогда не собирался – так повелось в те дни – и где всегда были задернуты шторы.
Тетушка Мими тоже вышла замуж, но детей у нее не было. Со своим мужем, Джорджем Смитом, она жила всего в двух километрах от Джона и Джулии, в Вултоне в южной части Ливерпуля, и постоянно навещала их. С самых ранних дней Мими заботилась о ребенке сама, ибо отчаялась наставить младшую сестру на путь истинный. Впрочем, развлекала Джона именно Джулия – и была она, по его воспоминаниям, «комедиантка и певица… нет, не профи, конечно – так, наряжалась да мелькала по кабакам…».
Миновало четыре года. Вокруг Джона полыхала война, но он, защищенный от нее взрослыми, вряд ли об этом знал. Сирены воздушной тревоги, продукты по карточкам, нехватка еды, пылающий город, черные обгорелые скелеты разбомбленных домов, ямы воронок, босоногие оборванцы, играющие среди руин, – такого мира он не ведал. И ему никогда не расскажут, что в 1943 году его отец, словно проникшись духом военного времени – «живи сегодня, завтра может никогда не наступить!» – вдруг ни с того ни с сего написал Джулии: «Пока я далеко… гуляй, бери от жизни все!»
Джулия и так брала от жизни все, как и многие другие девушки и жены, чьи парни и мужья ушли воевать за рубеж. Вот только вышла незадача: когда муж через полтора года вернулся домой, она была беременна.
Сперва Джулия сказала, что ее изнасиловал солдат по имени Тэффи Уильямс, и Фредди, взяв с собой младшего брата Чарли – тот тоже вернулся домой в увольнение, – отправился поквитаться с насильником на военный полигон в Чешир. Оба потом вспоминали: они даже близко не подозревали, чем все обернется.
Уильямс поведал им совершенно другую историю, о чем тактично упомянет Чарли, когда напишет мне сорок лет спустя. Солдат сказал, что никакого изнасилования и в помине не было, что он влюблен и готов жениться на Джулии, если Фредди с ней разведется. Только Джулия не хотела Тэффи. Она уже и Фредди не хотела. В марте следующего года у нее родилась девочка, и ту удочерили норвежский моряк и его жена.
Брак Леннонов, по сути, кончился на полтора года раньше. А потом Джона будет несколько месяцев швырять, как маркитантскую лодку, от Джулии к Мими и Джорджу, а временами – к Сидни, старшему брату Фредди, и его жене.
В 1946 году Джулия встретила того, с кем ей предстояло провести всю оставшуюся жизнь. Его звали Джон Дайкинс, для всех просто Бобби, и в те дни он был коммивояжером – ходил по домам и продавал всякую всячину. Как только Фредди вновь ушел в море, Джулия и пятилетний Джон перебрались из Ливерпуля в пригород Гэйтакр и поселились с Дайкинсом в его крошечной однушке. Для респектабельной Мими то была последняя капля. Она насмерть разругалась с Дайкинсом и сказала, что и представить не в силах, как малыш может спать не только в одной комнате с этой «сладкой парочкой», но и на одной с ними кровати, – а потом подала жалобу в организацию, которая ныне зовется департаментом детского благополучия Ливерпульского городского совета.
Со второй попытки она добилась своего: представитель совета провел беседу с Джулией и Дайкинсом, а маленького Джона передали на попечение Мими и ее мужа.
Наверное, Мими казалось, что хаос в детстве Джона подошел к концу. Но в этой пьесе оставалась еще одна несыгранная сцена.
Фредди, который теперь, как и многие другие, фарцевал на черном рынке нейлоновыми чулками, внезапно нарисовался в дверях – дайте, мол, сынишку, погуляем с ним денек. Мими согласилась – а Фредди тут же увез мальчика за 60 миль от Ливерпуля, на морской курорт Блэкпул. Там жил его друг Билли Холл со своими родителями, и все трое планировали эмигрировать в Новую Зеландию. «А может, и нам с Джоном туда рвануть? – думал Фредди. – Начнем все заново…»
В Ливерпуле Мими и Джулия рвали на себе волосы. Никто не знал, куда Фредди увез ребенка. Оба просто исчезли, и Фредди вполне намеренно не звонил ни жене, ни свояченице.
Джон оставался в Блэкпуле несколько недель, под опекой родителей Билли Холла, пока Фредди мотался в Саутгемптон, продолжая свои аферы на черном рынке. В конце концов Джулия все-таки узнала, где он скрывается, – учетная контора торгового флота вела запись всех доступных для работы моряков – и появилась на пороге дома Холлов, чтобы забрать Джона в Ливерпуль. С Фредди они говорили наедине. Дайкинс оставался на улице.
До сих пор спорят, сколь страшную травму причинил Джону Леннону тот разговор. Билли Холл расскажет Марку Льюисону, летописцу Beatles, что не было ни «повышенных тонов», ни сцен вроде «скажи, кого ты больше любишь!». Но все сводится к тому, что пятилетнему Джону предложили выбирать между родителями – и сперва он пошел к отцу, потом передумал и побежал к матери. Он был слишком мал, чтобы представить долгосрочные последствия своего решения, но, похоже, даже тогда понимал, что выбор будет окончательным – отдав предпочтение одному родителю, он навсегда потеряет другого.
Выбор был сделан. Фредди Леннон мог только смотреть, как Джон, держась за руку мамы, идущей рядом с Дайкинсом, удаляется от него по дороге. Шел 1946 год. Он не увидит сына еще семнадцать лет. В ту ночь Фредди отправился в паб в Блэкпуле и орал «Little Pal» Эла Джолсона. По крайней мере, так он будет вспоминать потом в мемуарах.
Джулия могла забрать Джона и отвезти его обратно в Ливерпуль, но жить ему предстояло не с ней. Вскоре он вернулся к тетушке Мими, и переезды и «перетягивание каната» закончились. Все разрешилось. У Мими и Джорджа были и возможности, и желание растить мальчика в безопасности. «Каждый ребенок имеет право на спокойный и счастливый дом», – не раз повторит Мими. А общение Джона с семейством Леннон с тех пор почти сойдет на нет.
Его отца Мими прозовет не иначе как «прохвост и пропойца» – но только не тогда, когда о родителях будет спрашивать племянник. «Она сказала, родители разлюбили друг друга, – вспомнит впоследствии Джон. – Но не говорила ничего плохого ни о матери, ни об отце. По крайней мере, мне в глаза. И вскоре я забыл отца. Как если бы он умер».
Спустя сорок лет, на исходе своих дней, когда Мими жила на юге Англии, в бунгало на побережье Дорсета – этот подарок ей сделал Джон, – она якобы сказала сиделке, что боится умереть, ибо когда-то «совершила очень дурной поступок». Если она и правда так говорила – то, может, вспоминала то время, когда разлучила Джона с матерью, настояв на том, чтобы ребенка отдали ей? Так полагала Синтия, первая жена Джона. «Джулия, ты не годишься в матери!» – однажды бросила Мими. И ведь у нее самой не было детей – так может, она обрела то, чего желала с той самой минуты, как мальчик появился на свет?
А что же сам Джон? Как сказалась на нем непрестанная чехарда опекунов в первые пять лет жизни? Не заставила ли неосознанно искать безопасности? Сколько раз он видел, как ссорятся Фредди и Джулия? А ведь Фредди и сам признал, что по крайней мере один раз они даже дрались! И видел ли мальчик, осознавал ли, что творили в постели Джулия и Дайкинс, когда они спали все вместе? Они-то явно будут творить все, что полагается…
Безусловно, близкие любили его. Но в те неспокойные времена его маленький мир был еще более хрупким, чем у большинства детей.
«Я просто хотела защитить его от всего этого, – сказала Мими в 1967 году Хантеру Дэвису, биографу Beatles. – Может, слишком беспокоилась. Не знаю. Но я желала ему одного только счастья. Вот и все».
2. «Внимания хотелось, вот я и злобствовал. Я жаждал верховодить»
Война оставила уродливые шрамы на всем, чего коснулась, но Великобритания выстояла, и из этой борьбы рождалась новая национальная идея. Две мировых войны, экономический упадок, повлекший массовую безработицу, – и это лишь за тридцать лет… Но наступил 1945 год. Бойцы возвращались домой – снова занять свое место в жизни. Люди все громче требовали справедливого будущего для себя и своих детей: этот порыв немедленно выразился в том, что на общих выборах торжествовали лейбористы. В Англии начались долгожданные социальные реформы, благодаря которым поколению Джона Леннона, возможно, повезет больше других. Родись он на пять лет раньше, и его жизнь была бы совсем другой.
Одна из самых важных реформ проводилась в соответствии с Законом об образовании 1944 года. Закон предоставлял детям с надлежащей учебной подготовкой возможность продолжать учиться бесплатно вплоть до университета. В этой системе были недостатки: таланты проверялись в одиннадцать лет, когда так называемые грамматические школы[1] снимали сливки, забирая себе лучших учеников, а две трети детей страны (в числе которых неизбежно оказывались вполне толковые ребята, которые просто развивались немного медленнее) получали клеймо отверженных и лишались шанса получить академическое образование, не успев еще дорасти до подросткового возраста. Но те, кому удавалось хорошо сдать экзамены и получить стипендию «11 плюс», как ее назвали позже, обретали возможности, которых и вообразить себе не могли ни их родители, ни даже их старшие братья и сестры. И ни одни родители во всей Англии – или, вернее сказать, «ни одни опекуны» – не будут знать, какие дары это будущее способно принести их ребенку, лучше, нежели Мэри Смит, она же Мими, проживавшая по адресу: Ливерпуль, Вултон, Менлав-авеню, дом 251 (также известный как Мендипс).
Мими обладала резким характером, проницательностью и острым умом, читала запоем и не терпела дураков. Своего будущего мужа, Джорджа Смита, она встретила в 1931 году. Владелец маленькой семейной фермы, он доставлял молоко в Вултонский госпиталь в южной части Ливерпуля, где Мими изучала сестринское дело и проходила практику. Она решит строить карьеру дальше и станет в отделении старшей сестрой, а в 1939 году, после очередных долгих ухаживаний, видимо принятых в семье Стэнли, они с Джорджем без особой романтики поженятся. Ей было уже за сорок, когда в их большой, солидный двухквартирный дом с четырьмя спальнями, стоящий через дорогу от полей Аллертонского муниципального гольф-клуба, переехал маленький Джон Леннон.
Хотя к концу войны правительство реквизировало земли, принадлежавшие семье Джорджа, и его молочный бизнес приказал долго жить, семейство Смит, в общем-то, не бедствовало. Да, многие представляют себе Ливерпуль как шумный и грубый рабочий город, но и в нем самом, и в окрестностях было немало управленцев, специалистов и состоятельных дельцов. А как еще прикажете руководить семью милями доков и всеми подсобными предприятиями судоходной отрасли?
Вултон до конца Первой мировой был маленькой деревней за чертой города: просторные тенистые парки, викторианские особняки, улочки с коттеджами XVIII и XIX столетий… В двадцатые и тридцатые годы XX века город расширился, построили Менлав-авеню – дорогу с двусторонним движением и трамвайными путями посередине, – и деревня превратилась в пригород. Но в 1946 году, когда там поселился Джон, в Вултоне все еще витал отчетливый дух сельской глубинки.
«Я был миленький, чистенький мальчик из пригорода, – признается Джон в 1967 году. – У нас был свой дом, у нас был свой сад…» – в комплекте с двумя лужайками, которые он, когда подрос, косил летом каждую неделю. На жалобы Мими не обращала никакого внимания. А Джон никогда не полюбит физической работы и заниматься ею будет весьма нечасто.
У них был и телефон, в сороковые – настоящий символ статуса, а рядом с домом хватило бы места под автомобиль – впрочем, его они так и не купили. В те годы, да и в пятидесятые, в Ливерпуле личной машиной могли похвастаться весьма и весьма немногие.
Мими работала секретарем, но, когда Джон переехал в Мендипс, тут же ушла с работы: ей хотелось быть дома днем, чтобы встречать племянника из школы. Так что их новое положение повлекло за собой некоторые финансовые потери, которые удалось утрясти, когда Джордж, потерявший молочную ферму, в свои сорок два года после долгих трудов устроился сторожем на фабрику, построенную на той самой земле, где когда-то, до войны, паслись его коровы. Наверное, это можно было трактовать как «падение статуса» – но Мими не позволила бы даже намека.
Чтобы сводить концы с концами, семья сдавала переднюю спальню постояльцам, всякий раз – молодым ветеринарам из Ливерпульского университета. Здесь снова проявились амбиции Мими и то, как она воспринимала себя и свою семью. Не нужны ей случайные квартиранты! Только люди с образованием – ведь это благотворно для Джона!
Мими была снобом. Она одевалась с иголочки, блюла строжайший этикет, требовала от всех безукоризненного поведения за столом и считала, что она сама и ее сестры – высший класс по сравнению с серой массой, что заполонила новые муниципальные микрорайоны, выраставшие на пути вторжения города в Вултон как грибы после дождя. «Ох, Мими, одно хамье кругом, только ты солнышко», – будет дразнить ее Джон, когда подрастет.
Джулия была мягкой и ласковой, а вот Мими, считавшая, будто спасла Джона, и видевшая в нем собственного сына, проявляла свою любовь в нескончаемом понукании мальчишки к учебе. Образованию предстояло стать ключом к его успеху, и Мими решила: Джон получит все, что может дать ему эта новая Британия. И еще – непременно избавится от этого гадкого акцента местной черни, этого пакостного «скауза»[2], который, по ее глубочайшему убеждению, мог испортить ребенку всю жизнь!
«Я возлагала на него большие надежды, – будет вспоминать она. – И знала: если ты говоришь как хулиган, ничего дельного из тебя не выйдет». Возможно, для многих мальчишек в этом была некая правда – все же в Англии класс и происхождение значили немало. Но Джону его «скауз» ничем не повредил – и более того, когда Леннон прославится, он станет намеренно преувеличивать ливерпульский акцент и сиять от восторга, лишь бы только позлить Мими.
В общем, как только Джон появился в Мендипсе, жизнь завертелась вокруг него, и не важно, нравилось ему это или нет. Конечно, он ни минуты не чувствовал, будто был кому-то в тягость. Напротив, Мими приложила все усилия, чтобы их дом стал ему родным. Десятки лет спустя, став богатым и знаменитым, Джон умолял ее не продавать дом – ведь там хранились все его детские воспоминания.
Спальня Джона была на втором этаже, прямо над входной дверью и прихожей. Из нее открывался вид на Менлав-авеню. По центру дороги с двухсторонним движением колесили трамваи, и он вставал на колени у окошка, следил за ними и ждал, когда вернутся дядя Джордж или Мими. Иногда в гости приезжала мама, и он смотрел, как та выходит из вагона. В 1949 году, когда ему было восемь лет, на смену трамваям пришли автобусы, рельсы убрали и насадили вместо них кусты. Теперь, стоя на коленях у своего окна в мир, Леннон наблюдал за проезжавшими мимо машинами – довольно редкими в те дни…
Дядя Джордж, кроткий и тихий подкаблучник, относился к маленькому Леннону по-другому, не так, как Мими. «Джордж думал, это ему в развлечение Джона послали на землю», – не раз шутила тетушка. Впрочем, как-то, еще в войну, дядя взял его с собой развозить молоко, и это стало одним из самых любимых воспоминаний Леннона – как Джордж объезжал округу, а он сидел за лошадкой, посреди ящиков и больших металлических бидонов. А потом Джордж, не чуравшийся объятий, в отличие от чопорной Мими, сажал Джона на колени и разбирал с ним заголовки в Liverpool Echo, местной вечерней газете.
Некоторые из статей неизбежно посвящались футболу, и почти все ливерпульские мальчишки хоть небольшой интерес к игре да проявляли. Поступить иначе в этом городе, сходившем от футбола с ума, было довольно сложно. Но, хотя Джордж временами пинал с Джоном мячик на заднем дворе, спорт во всех его проявлениях прошел мимо Леннона. Джон больше тяготел к литературе – и, едва научившись выводить буквы, будет оставлять небольшие записки для дяди Джорджа – а не Мими – с просьбами подоткнуть ему одеяло или сводить его в кино, чего от Мими было в жизни не допроситься.
Ей больше были по душе познавательные семейные поездки на пять миль в центр Ливерпуля – на тряских и жестких деревянных скамьях довоенных двухэтажных трамваев, когда по проводам пробегали мерцающие искры и Вултон оставался позади, а они, минуя магазины на Пенни-лейн, ехали вниз по Смитдаун-роуд, навстречу открытому всем ветрам простору Пир-Хед.
Некогда Ливерпуль был вторым городом Британской империи, уступая только Лондону. В те времена на берегу реки Мерси возвели величавые викторианские здания для управления портом и отплывавшими кораблями. Да, в конце сороковых эти постройки, скорее всего, не очень впечатляли Джона – после того как они полвека провели под ударами дождя и ветра, в дыму и смоге, не говоря уж о следах недавней войны. Но ливерпульцы всегда гордились своим городом. Наверняка и Леннон с любопытством смотрел, как расходятся пенные волны за кормой парома, переправляющего народ через Мерси в Беркенхед и Нью-Брайтон. А может, иногда чуть дальше в порту им встречался огромный лайнер, ожидавший отплытия в Америку…
О, Америка! Ее образ, волнующий, пленительный, был в сердце каждого ливерпульца – в том краю английской земли, где начиналась морская дорога на запад. Ведь именно отсюда, с ливерпульской набережной, столь многие со всей Европы уезжали к новой жизни, за океан, – на кораблях с ливерпульской командой…
Рассказывал ли Джону отец, что именно отсюда в Америку когда-то уехал его дед – зарабатывать на жизнь своими песнями? И что он, Фредди, тоже много раз ходил в море? И что большие здания здесь, в Ливерпуле, сколь бы высокими они ни казались Джону, ничтожны в сравнении с теми, какие построили в Нью-Йорке американцы? Возможно. Ведь то же самое рассказывали детям все ливерпульские моряки.
Но Джону не нужно было ехать в Америку, чтобы увидеть американцев. Они были там, в Ливерпуле. Он с самого детства узнавал легкую хлопковую униформу военных, наводнявших центр города в дни увольнений: неподалеку, в Бёртонвуде, располагалась база ВВС США. В то время мальчишек очаровывал облик американских солдат. В Америке стоит жить – эта мысль проникала им в душу, минуя все преграды. И подраставший Джон не стал исключением.
Дом Смитов на Менлав-авеню, возведенный в 1933 году, отличался уютом. С вязами в саду на заднем дворе, он был выстроен в псевдотюдоровском стиле – с голыми стропилами, с витражными фасадными окнами, с двумя крылечками – спереди и сбоку – и с угольным камином, вокруг которого семья будет собираться зимой вместе с собакой и двумя, а потом и тремя кошками. Десятилетия спустя Синтия, первая жена Джона, будет жаловаться на то, что дом пропах рыбой, которую «вечно готовили кошкам на кухне». Но Джон не упоминал об этом. Кошек он любил.
Он провел несколько недель в детском саду, прежде чем его отдали под опеку Мими, но, по сути, его образование началось в начальной школе «Давдейл», расположенной ниже по Менлав-авеню, если двигаться в сторону Пенни-лейн. В школе очень быстро заметили, что мальчик умен, но необычен. «Говорили, он очень смышленый и сообразительный», – будет вспоминать Мими. За несколько месяцев в «Давдейл» он научился читать и писать, и Мими восприняла это как знак: пришла пора дать ему классику ее детства, «Алису в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. Сначала она читала Джону вслух, а потом оставила ему книгу. За несколько лет он много раз перечитает и пристально изучит ее, как и продолжение, «Алису в Зазеркалье», вместе со стихотворением «Морж и Плотник». Он любил абсурдистские стишки, игру со словами и мир грез. Двадцать лет спустя он с головой уйдет в воспоминания об этих книгах, создавая сюрреалистические «I Am The Walrus» и «Lucy In The Sky With Diamonds» в эпоху Beatles конца шестидесятых.
«Я обожал “Алису в Стране чудес”, – не раз вспомнит он, – и рисовал всех персонажей. Писал стихи а-ля “Бармаглот”». Еще он любил «Ветер в ивах» и забавные книги Ричмал Кромптон из серии «Этот Вильям» – рассказы о мальчишке-сорванце лет десяти и его банде. «Я сочинял свои истории Вильяма, только главным героем был я», – рассказывал он.
Вскоре ему наскучило просто читать: он хотел быть творцом. К девяти годам он стал стал «издавать» анекдоты, комиксы и рисунки в виде книжечек под названием «Спорт и скорость в картинках. Автор Дж. У. Леннон». И имя автора, и название звучали весьма солидно для мальчишки; публиковались там и истории с продолжением. «Если вам понравилось, возвращайтесь на следующей неделе, будет еще интереснее» – так он завершал каждый выпуск.
Он на всю жизнь сохранит любовь к книгам, к писательству, а также к газетам. В дни своей славы он дружил с журналистами и проявлял немало интереса к их работе. «Я и сам подумывал стать журналистом, – однажды сказал он мне. – На самом деле, конечно, хотел стать писателем, но понимал, что в Ливерпуле заработаю на жизнь только кропанием газетных статеек».
Тогдашние дети по большей части развлекали себя сами. Каждый будний день, в пять вечера, по радио на BBC Home Service шла передача «Children’s Hour»[3], посвященная тому, какими должны быть правильные дети в достойной семье среднего класса. Но от вечерних игр в саду или чтения в комнате Джона будет отвлекать вовсе не она, а пятнадцатиминутный радиосериал «Дик Бартон – спецагент», начинавшийся без четверти семь.
В те дотелевизионные дни (во всяком случае, у огромной массы людей телевизоров не было) нацию, словно клей, объединяло радио с комедийными шоу «Up the Pole» и «Life With The Lyons»[4] – сериалом об американской семье, живущей в Лондоне. Эти передачи слушали все. Позже Джон не раз вспомнит, что в его доме было не так много музыки, но в те дни ребенок мог получить неплохое представление о популярной классике и ариях, слушая на BBC еженедельную программу по заявкам, «Family Favourites»[5].
От родителей ему достался чуткий слух на популярную музыку, и еще в детстве, слоняясь по дому, он напевал «Let Him Go, Let Him Tarry», ирландскую народную песню, возрожденную в 1945-м, когда ее исполнила Джин Симмонс в фильме военных лет «The Way to the Stars»[6]. Как-то один квартирант одолжил ему губную гармошку и, увидев, как мальчику нравится играть, пообещал подарить такую же, если тот выучит мелодию на следующее утро. Джон выучил две мелодии в мгновение ока – и получил подарок на Рождество. «То было одно из лучших мгновений в моей жизни: день, когда мне подарили первую гармонику», – вспоминал он. И на этом он не остановился: накопил карманных денег и купил себе самоучитель игры на гармонике. Юный Леннон уже ясно проявлял свои намерения.
Если подаренная губная гармошка взволновала его и обрадовала, то один из самых мрачных моментов его детства случился в семь лет, когда Леннона отвезли к окулисту и подобрали ему очки с толстенными линзами. Он был невероятно близоруким. Двадцать лет спустя с его легкой руки очки NHS[7] в круглой проволочной оправе станут модным поветрием, но в начальной школе он смотрел на это совершенно иначе – сверстники иногда дразнили его «четырехглазым», а потому, выходя из класса, он срывал очки и прятал их в карман. Привычка сохранится надолго – он продолжит делать так на публике вплоть до середины шестидесятых.
Не сомневаясь в учебных успехах Джона, Мими, должно быть, гордилась тем, что ее поощрение приносит столь скорые плоды. Вечерами они с Джоном часто сиживали за обеденным столом: Джон писал и рисовал, Мими – читала. Хоть она и была во многом строгой, вместе они немало смеялись: он всегда мог развлечь ее придуманными словечками и легкомысленной детской наивностью, и с ним было хорошо – возможно, с ним Мими ладила даже лучше, чем с мужем.
Но таким Джон был дома. В школе он был другим. С самых первых дней он затевал ссоры на детской площадке и быстро прослыл хулиганом. «Тихоня в уголку – нет, это не про него, – говорил в 2009 году в интервью газете Guardian комик Джимми Тарбак, который в то время тоже учился в “Давдейл”. – Если где поднимется шум, значит, там Леннон… “Трудным ребенком” он не был, но никому ничего не спускал».
«Внимания хотелось, вот я и злобствовал, – объяснит позже Джон. – Я жаждал верховодить. Это как-то поприятнее, чем быть одним из слюнтяев. Я хотел, чтобы все делали то, что я скажу, смеялись над моими шутками и признавали меня главарем».
Почему он хотел верховодить и почему сквозь эту призму его характер преломлялся всю жизнь – этого он никогда не разглашал или, возможно, не понимал. Но именно в стремлении биться за главенство – хотя чаще на словах, а не в драке – и в том, чтобы немедленно наносить ответный удар, он нашел самый быстрый путь к становлению. Родившись в октябре, он, скорее всего, оказался старше многих в классе – наверное, это помогало ему и на детских площадках. Но его всегда отличала зрелость, противоречившая возрасту. Он казался более взрослым, чем был, и более умудренным, чем сверстники, – с этим намеренно певучим растягиванием слов, с этими речами, пронизанными сарказмом и в то же время неоспоримыми…
Но может, было не только это? Школа стояла на дороге из пригорода в Ливерпуль. В ней явно было немало «крепких орешков». Первые шаги в жизни Джон делал на суровой земле. Может, он очень рано понял, что внешний мир может быть враждебным – и если он хочет найти в нем свое место и сохранить его, то придется стоять за себя и разбираться с соперниками точно так же, как с задирами в школе? Может, он и правда, как однажды предположит Пол Маккартни, заключил себя в скорлупу?
Как бы там ни было, эта черта – непрестанное бунтарство – останется с ним навсегда. Он почти никогда не упускал возможности пошутить – и почти никогда не отступал в споре, а в припадках злости разражался руганью, с чем придется столкнуться почти всем его близким. Он будет редко просить прощения, хотя не раз изменит мнение о людях, которых обидел. «А, да я просто трепал языком», – будет постоянно оправдываться он, когда ему напомнят об особенно жестоких оскорблениях.
Но эта жестокость, воплощенная в словах, была его неотъемлемой частью – еще одной стороной человека по имени Джон Леннон.
3. «Чем промышляла моя банда? Так, тырила в лавках по мелочи да стягивала трусишки с девчонок…»
Сразу за Менлав-авеню была Вэйл-роуд, тихая улочка, вдоль которой в основном тянулись двухквартирные домики. В семь лет Джон встретил там лучшего друга детства, с которым будет близок всю жизнь. То был блондинистый паренек по имени Пит Шоттон. В «Давдейл» он не учился, но они виделись после школы и вскоре стали не разлей вода. У Пита уже были друзья, когда Джон переехал в Вултон, – Айвен Вон и Найджел Уолли. Но с участием Джона они вскоре составили квартет, и Леннон быстро взял на себя роль лидера.
Сперва дружба строилась на мальчишеских шалостях и воображаемых играх, в которых мальчишки воплощали чумовые задумки Джона – то в саду на заднем дворе у кого-нибудь из четверки, то в заброшенном военном бомбоубежище за домом Пита, то в окрестностях Вултона, где было немало парков и лесов. Пит в то время этого не замечал, но спустя несколько десятилетий, вспоминая детство, понял, что Джону всегда требовался спутник в затеях, особенно в озорных. «Джон отчаянно нуждался в поддержке, – напишет он. – И тот, к кому он сильней всего в то время тянулся, должен был всегда находиться рядом».
С Питом они оборвали немало яблок у соседей, но позже, когда потребность в спутнике и единомышленнике перерастет в необходимость, найдутся и другие приятели. Сначала парочка проказников «Леннон и Шоттон», потом тандем сочинителей «Леннон – Маккартни», а затем и дуэт Джона и Йоко – вот и все, если не считать нескольких мимолетных союзов на его жизненном пути.
Первым «преступлением века», которое совершат Джон и Пит, стала кража жвачки из местной кондитерской лавки. Но на этом их эпопея не кончилась – все продолжилось, когда оба стали бойскаутами и, во что еще труднее поверить, певчими в хоре местной приходской церкви Святого Петра. И когда бы Джон ни озорничал в воскресной школе – например, с силой вдавливал свою жвачку в руку регента, когда тот приказывал «Дай-ка сюда!», – на фоне позади всегда хихикал Пит. Так шалости забавляли Джона еще сильнее.
И хотя пение в хоре на свадьбах по субботам давало какой-никакой доход, а также позволило Джону впервые выступить на публике, стихари они с Питом сняли весьма скоро: обоих выгнали из хора за кражу фруктов на празднике урожая.
В то время Джон и не думал совершать преступления. Он просто хотел повеселиться. Но путь он уже проторил. Впрочем, дядю Джорджа лишь забавляло, когда племянник лгал, чтобы избежать неприятностей. «Ну, Мими, не быть ему викарием», – говаривал он.
А вот Мими не улыбалась, когда поняла, что Джон таскает деньги у нее из кошелька. По ее словам, то был единственный раз, когда она его ударила. «Видать, много в тот раз хапанул», – позже поделится мыслями Леннон. Всех остальных случаев она не заметила.
Когда Пит, Айвен и Найджел стали его первой восхищенной аудиторией, Джон быстро смекнул, что он уже сияет в лучах славы. «Я был босс моей мелкой шайки, – рассказывал он Хантеру Дэвису. – Я уже тогда знал кучу похабных анекдотов. От соседки понаслушался… Чем промышляла моя банда? Так, тырила в лавках по мелочи да срывала трусишки с девчонок». Родители других мальчиков его не любили и велели детям: с этим – не играть. По словам Рода Дэвиса, которого Джон встретил в церковном хоре, Леннону и десяти не исполнилось, а он уже прославился в округе как «ох, этот Леннон!».
То были дни расцвета вестернов, время, когда гремели «Кольт сорок пятого калибра», «Красная река», «Рио-Гранде». Дядя Джордж, несмотря на запреты Мими, не раз водил Джона, а иногда и Пита в местный кинотеатр «Вултон пикчерз». Как и все маленькие мальчики в те времена, Джон обожал вестерны и неизменно выбирал сторону краснокожих, когда он и его банда разыгрывали сражения с ковбоями и армией США. «Это так похоже на Джона… Он всегда вставал на сторону слабых», – с улыбкой будет вспоминать Мими. Конечно, историю приходилось переписать, он же был вожаком банды! Так что в битвах всегда побеждали индейцы, а предводительствовал ими Джон в головном уборе из фазаньих перьев, который ему сделала Мими. «Он ему очень нравился. Никогда его не снимал, – расскажет она. – Вот как сейчас вижу его в саду – привязал к дереву Пита Шоттона и пляшет кругом…»
Даже в этих ковбойско-индейских играх Джон всегда должен был верховодить. И если он решал, что «насмерть» поразил врага из своего понарошечного оружия – будь то винтовка или лук, – и кричал: «Падай и замри, ты умер!» – тому оставалось лишь упасть и притвориться мертвым, и никак иначе.
Те годы с Мими и дядей Джорджем были самыми размеренными и счастливыми из всего детства и юности Джона. На Рождество его брали в город, на пантомимы – как принято в семьях среднего класса, – и на одном из таких, в ливерпульском театре «Эмпайр», он увидит, как певец Джордж Формби играет на гавайской гитаре. Еще были поездки на песчаные дюны в Формби, а иногда и в Спик-холл, поместье эпохи Тюдоров – совсем недалеко, если на автобусе, – и летние деньки на местных курортах, в Нью-Брайтоне и Саутпорте.
В Вултоне их семье больше всего нравилось гулять по Менлав-авеню, до поворота, а потом подниматься на холм, к викторианскому особняку «Земляничная поляна»[8] и его густым, заросшим паркам. Огромный дом, возведенный еще в XIX веке, некогда принадлежал богатому ливерпульскому торговцу. Но в конце 1930-х его превратили в детский приют Армии спасения, и в садах каждое лето устраивали праздник. «Как начинал играть оркестр, – будет вспоминать Мими, – так Джон скакал как козлик и вопил: “Мими, пошли, опоздаем!”» – и бежал по дороге, мимо нее, в кованые ворота поместья.
Не все тогда могли позволить себе летний отпуск, но Джона с тех пор, как ему исполнилось девять, регулярно отправляли на неделю – а бывало, и на пару недель – в Шотландию, в Эдинбург, к сестре Мими, Элизабет (которую все в семье звали «тетушка Матер») и ее мужу Берту. Сперва за мальчиком приезжал сын тетушки Матер, Стэнли Паркс, на шесть лет старше Джона, но вскоре юному Леннону разрешили ездить самостоятельно – на автобусе. И как-то раз, после того как он почти всю дорогу дудел на своей губной гармошке, водитель сказал ему прийти на следующий день в бюро находок автобусной компании в Эдинбурге. Джон пришел, и ему вручили новую гармонику, месяцами лежавшую бесхозной.
Время в Шотландии станет для него самым любимым в году – и особенно недели в Дернессе, на северо-западе, в горах, на небольшой ферме Парксов, куда те ездили каждый август. Позже, в старшей школе, на вопрос, чем он хотел бы заниматься в жизни, Леннон ответил: «Лосося ловить». Все захихикали, но он был серьезен. Ему нравилось быть у воды. И это чувство останется с ним навсегда.
Да, воспитанием Джона занималась Мими, но мальчик общался и с Джулией, и со всеми сестрами Стэнли на их извечных посиделках на Менлав-авеню. Особенно часто гостили у них тетушка Харриет и ее дочь Лейла, старше Джона на три года. Первый муж тетушки Харриет умер, и теперь со вторым мужем и Лейлой она жила в Вултоне, в коттедже на старой молочной ферме, которой некогда владел дядя Джордж.
Дядя тоже бывал на вечеринках, а вот Бобби Дайкинс, спутник Джулии, там не появлялся. И позже, когда Джон вспоминал о тех днях (а вспоминал он о них довольно часто), казалось, будто он рассказывает о матриархальном клане с Мими на вершине иерархии. Сестры Стэнли, как он рассказывал в разных интервью, были «пятеркой сильных женщин». Сильные женщины будут привлекать его всю жизнь. И если спутницы окажутся не в силах ему противостоять, им выпадет страдать.
Была ли Джулия сильной? Только не в глазах Мими. Невезучей – это да. И хотя формально они с Фредди оставались мужем и женой – да, формально они так никогда и не разведутся, – встретив Дайкинса, она собрала свою жизнь по кусочкам. Их дочь, тоже Джулия, родилась в 1947 году, а через два года появится другая, Джеки. Осчастливил ли Джулию этот расклад, мы уже не узнаем. Но когда она однажды приехала в Мендипс «в черном пальто и с кровью на лице» – так это отразилось в памяти Джона, – мальчик не поверил ни в какую «аварию». И все же он не спросил, кто ее ударил, и просто ушел в сад, не желая ни во что ввязываться.
Фредди тем временем все еще питал надежды снова увидеть сына. В книге воспоминаний, изданной уже после его смерти, он писал, что в 1949 году расспрашивал Мими о Джоне, которому в ту пору было восемь. Но Фредди тогда только вышел из кутузки, где отсидел полгода за то, что по пьяной лавочке раздолбал витрину в лондонском Вест-Энде, и Мими не собиралась смотреть, как все усилия, потраченные ею на Джона, идут прахом. Она ответила, что Фредди «порушил» свою жизнь, «позорит» свою семью, и, если он когда-нибудь попытается вернуться в жизнь сына, она расскажет Джону, что его отец – закоренелый уголовник.
До Фредди дошло. Обратной дороги ему не было. На флот он не мог вернуться из-за судимости, хоть преступление и было мелким; найти другую стабильную работу ему было трудно, и он побрел куда глаза глядят.
Может, Джон и совершал мелкие проступки, когда подворовывал с Питом в магазинах, но никто не удивился, когда в одиннадцать лет он сдал экзамен на стипендию. «Единственный в жизни экзамен, который я сдал», – не раз вспомнит он. Его наградой стал новый зеленый трехскоростной велосипед «рэйли» – обычный подарок мальчику, успешно сдавшему экзамены «11 плюс», от родителей, которые могли себе это позволить.
И куда ему теперь? Мими рассматривала Ливерпульский институт, самую престижную школу в городе. Но тот был далеко, в центре. И она остановилась на местной средней школе для мальчиков «Куорри-Бэнк» – всего полторы мили от дома, за парком Кальдерстоун, и можно пройтись пешком, по приятному, тихому району, где живет средний класс… Отличная школа! Наверное, Мими была в восторге от того, как сложился пасьянс. Да и у Джона были причины для радости: его друг Пит тоже сдал экзамен, и теперь им предстояло быть вместе в одной школе.
Впрочем, один из друзей, Айвен Вон, отколется от их квартета: родители отправили мальчика в Ливерпульский институт, и именно потому, что в «Куорри-Бэнк» вознамерился отправиться Джон Леннон. А если их умница Айвен пойдет по кривой дорожке? Они не хотели рисковать. Так Айвен очутился в другой школе, а это повлекло за собой одно последствие, которого никто в то время не мог предвидеть. Но минует пять лет, и это последствие изменит всю жизнь Джона Леннона… и в конечном итоге жизнь миллионов.
4. «Я думал так: я или гений, или безумец. Но меня же не сажают в психушку? Какой же я тогда безумец? Выходит, я гений»
Как и любой одиннадцатилетний мальчишка, впервые оказавшийся в средней школе, Джон боялся. В тот день, 4 сентября 1952 года, когда шесть сотен подростков, а то и больше, текли полноводной рекой в величественную, построенную в эдвардианском стиле школу «Куорри-Бэнк» на тенистой Хартхилл-роуд, – это внушало трепет. В начальной школе были девочки, и с ними было как-то порадостней, а целая школа пацанов, полыхавших гормонами, – это было нечто совсем иное. «Я думал: ох ты ж боженьки мои, и со всеми надо передраться», – об этом он вспомнит не раз. Успокаивало, что Пит был рядом и они даже попали в один класс. Был там и Род Дэвис, знакомец по хору из церкви Святого Петра. В общем, Джон все же был не один.
Учиться тоже предстояло по-новому. Грамматические школы относились к своим амбициям серьезно. «Куорри-Бэнк» построили только в 1922 году, но ее директором был старый выпускник Итона, а на гербе красовалась латинская надпись «Ex Hoc Metallo Virtutem», примерно переводимая как «Мужчиной выйдешь ты из сей каменоломни»[9], и в ее стенах царил дух традиционных британских привилегированных школ. Строилась она по системе «домов», уходившей в те дни, когда мальчики жили и столовались в разных корпусах на территории школы (хотя «Куорри-Бэнк» никогда не была школой-пансионом), в учебный план входили латынь и французский, а учителя, дабы подчеркнуть академический статус, носили мантии. Основанная как частная школа для наследников состоятельных горожан, ныне «Куорри-Бэнк» видела свою миссию в том, чтобы отбирать ярчайших учеников, невзирая на классовые различия, и давать им образование для самого широкого спектра профессий.
Наверняка Мими радовалась, когда провожала Джона в школу на его новом велосипеде, в новой форме – черном блейзере, серых фланелевых брюках и школьной кепке, – вместе с Питом, что ехал рядом. Все ее усилия приносили плоды. Джон – творческий, артистичный, да и в математике силен… ну, может, не силен, но хорош, зато в английском точно один из лучших… И он может достичь абсолютно всего, чего захочет, если подойдет к этому с умом, – так ей говорил директор его предыдущей школы. Разумеется, дисциплина грамматической школы, где в те дни большинство директоров все еще руководствовались старинной сентенцией «Пожалеешь розгу – испортишь ребенка», ослабит его озорной дух. Конечно же он извлечет максимум из открывающихся ему возможностей.
Она вряд ли могла ошибиться сильнее. Приверженность традициям, исповедуемая в «Куорри-Бэнк», подходила далеко не всем. И она не подошла Джону Леннону. Да, в первый год он ничем крамольным не отметился и большую часть свободного времени сидел в своей спальне, читая книжки. Зато на втором году обучения, когда пришел подростковый возраст и они с Питом начали все сильнее нарушать порядок в классе, концентрация стала подводить. «Неведомо почему, но он просто ненавидел любую власть… ненавидел, когда ему говорили, что делать», – вспоминал его друг Род. Постепенно школа стала для него одной нескончаемой шалостью – как и для Пита, его верной тени.
Примерно в это же время всю молодежь непреодолимо влекла комедийная радиопередача «The Goon Show»[10], почти все сценарии которой писал Спайк Миллиган, а озвучивали Гарри Секомб, Майкл Бентин, Питер Селлерс (до того, как стал звездой экрана) и сам Миллиган. Джон редко пропускал эпизоды. Шоу началось в 1951 году и превратилось в самую оригинальную комедийную радиопередачу, которая когда-либо выходила на BBC, посеяв семена, из которых в один прекрасный день взойдет «Летающий цирк Монти Пайтона». Это шоу, с его постоянными издевательствами над властью, отличалось от всего, что когда-либо слышали по радио.
Джону пришлись по душе абсурдные положения и экстравагантные персонажи программы, и вскоре те начали влиять на его собственные комиксы и шутки. Он и так уже рисовал в стиле Джеймса Тербера, карикатуриста из The New Yorker, которым восхищалась Мими, но теперь у его юмора проявилась и темная сторона: он начнет создавать гротескных бесформенных тварей, усеянных бородавками, и нарисует немало жестоких и узнаваемых карикатур на учителей.
Напичканный «сюром» и фразочками из «Шоу дураков», при неизменной поддержке Пита, Джон перешел от дерзких выходок к прямому мятежу. Неудивительно, что их с Питом в конце концов вызвали в кабинет директора для наказания. И даже здесь Джон не удержался от клоунады. В кабинет, где их должны были избить тростью, он вошел первым – и выполз оттуда на коленях, в агонии, как показалось Питу, который ждал у двери. И только когда Пит в страхе открыл дверь «в директорский кабинет», он понял, что за ней был короткий коридор, а сам кабинет был в его конце. Джон, зараза! Там и наказания никакого, видать, не было, он просто стал на колени у порога! Пит усмехнулся шутке, вошел к директору – и отхватил дополнительную порцию ударов за нахальную физиономию.
Обоих будут пороть еще не раз, но напрасно. Кости были брошены. Школьная жизнь Джона станет уже не учебой, а сплошным озорством. Противоречия в его личности проявились яснее ясного. Он знал, что умен. Знал об этом и весь преподавательский состав. Учителя упоминали об этом в отчетах за семестр – правда, в тех же отчетах они сетовали на его поведение. Джон, которому никогда не грозило умереть от скромности, позже скажет мне: «Я думал так: я или гений, или безумец. Но меня же не сажают в психушку? Какой же я тогда безумец? Выходит, я гений».
В перерывах между рисованием карикатур он измышлял разные досконально спланированные каверзы. Однажды он уболтал весь класс нацепить на шею белые картонные полоски, похожие на собачьи ошейники, – намек на белые воротнички викариев – и ждал, пока учитель религиоведения войдет в класс. И несчастный преподаватель, да, наверное, и класс немало удивились, когда в сочинении о явлении Господа святому Павлу на пути в Дамаск Джон написал: «По дороге в Дамаск огненный пирог вылетел из окна и ударил святого Павла между глаз. Когда тот очнулся, то навсегда ослеп».
Да, это принесло Джону столь желанную популярность (и образ огненного пирога он позже использует в шутливой истории об истоках Beatles), и все же здесь крылась проблема. Его уверенность росла, как и шлейф сомнительной славы, но он все больше отставал в учебе.
К четвертому году обучения, когда ему исполнилось четырнадцать, их с Питом перебросили в поток «С» – на самый низкий уровень. Этого он стыдился. Он умнее этих тупарей, какого лешего он с ними в одном классе! Но нет, корпеть над книжками он не начал. Было не в пример легче юморить с каменным лицом. В детстве самым жестоким наказанием, какое могла учинить ему Мими, было просто не замечать его. «Не гнорируй меня, Мими, – не раз хныкал он. – Не гнорируй…» Теперь его чрезмерное стремление быть на виду и постоянная клоунада превращали жизнь учителей в каторгу. И не все с этим мирились. Один был настолько зол на наглого ученика, что, как вспоминал Род Дэвис, схватил Джона за лацканы блейзера и поднял над землей. Другие, втайне почитывая его комиксы, в отчаянии смотрели на то, как этот талантливый мальчик бездарно тратит и свое время, и время учителей и одноклассников. Возможно, лучше всех итог подвел директор, когда написал: «У него слишком много неправильных амбиций, и его энергия слишком часто идет в неправильное русло».
Вспоминая школьные годы, Джон не раскаивался: «Я в жизни не печалился. Все время находил, над чем посмеяться». Он так никогда и не объяснил всерьез, что заставляло его так сильно нарушать порядок, только обвинял школу в том, что там не признали его талант. «Я оказался прав. Они ошибались, а я был прав, – позже скажет он, но потом признается: – Хотя, наверное, для своих четырнадцати я слегка выходил за рамки».
Скорее всего, в этих поздних размышлениях он возвращался к ошибкам, совершенным в школе, и пытался скрыть стыд. То будет не единственный раз, когда он истолкует былые события по-новому и подстроит их под свое видение истории.
Как и многим мальчишкам, ставшим трудными подростками, Джону было скучно учиться. Он ненавидел точные науки, и особенно математику, на экзамене по которой набрал всего семнадцать баллов из ста. Но он, несомненно, преуспевал в других предметах, а в рисовании оказался настолько хорош, что иногда делал домашние задания еще и за Пита.
Впрочем, Леннон не предпринимал никаких усилий, чтобы вписаться в школьные правила. «Он все время получал “черные метки”, – вспоминал Род Дэвис. – Его в наказание оставляли после уроков. Он оставался – и получал еще одну “черную метку”: посмеется там над кем-нибудь или обидит, и ему удваивали срок. А он и плевать хотел». В журнале школьных наказаний отмечено, что Джона Леннона в один и тот же день наказали за «дурацкий шум на экзамене» и за «плохое поведение». На следующий день он получил еще одну «черную метку» за «саботаж» (чего, не говорится), а чуть позже – еще одну за «драку в классе».
«Он рано понял, что ему никто ничего не может сделать, и потому ржал себе да радовался, – рассказывал Род. – Как-то было дело, их с Питом отстранили от уроков на неделю. Джон был счастлив! Все просто: если он чего-то не хотел, никто не мог его заставить».
Он мог легко справиться с домашним заданием, но только если оно было интересным. Ему всегда нравился английский. «Когда мне было тринадцать, а может, четырнадцать, нам задали книгу по английской литературе, – любил он вспоминать. – То ли Чосер, то ли кто-то вроде, помню, мы все думали, что это полный отпад… Вот потом я начал писать что-то в том же духе. Так, ерунда для друзей, посмеяться».
Это «что-то» превратилось в The Daily Howl[11] – его собственную газету, серию тетрадок, которую он будет оформлять по вечерам вместо домашней работы. Тщательно спланированная, написанная аккуратным почерком, его газета была полна небольших абсурдистских историй, анекдотов, стихов, проиллюстрированных карикатурами (причем во многих он весьма нелестно изображал учителей, и даже тех, кого, в общем-то, любил).
Откуда взялась эта страсть рисовать уродов? Он никогда этого не объяснял. Наверное, он и сам не знал, хотя продолжит рисовать их и в зрелые годы. Для четырнадцати лет он обладал заметным мастерством и умением подмечать детали – это ясно проявлялось в его рисунках. И если учесть его язвительный юмор и интерес к злобе дня, возможно, он мог бы задуматься о карьере карикатуриста.
Наверное, неудивительно, что его первым из «банды» потянет на курево и секс. Началось все в тринадцать, и в те дни от него слова доброго было не услышать, только «трах» да «трах». А когда Мими обнаружила непристойное стихотворение, которое Леннон прятал под подушкой, и потребовала объяснений, он мялся, мялся и наконец сказал, что это другой мальчик попросил написать стих за него. «Конечно, я это сам написал, – признавался он позже. – Мне иногда попадались такие стихи – их читаешь, чтоб у тебя встал. Мне было интересно, кто же их сочиняет, а потом я решил сам попробовать». Дядю Джорджа это, наверное, только позабавило. Ну что он, молодым не был? Порой он и сам мог потешить мальчишек сальной байкой. Но Мими, воспитанная исключительно среди девочек, такого не одобряла. Даже если в душе она и понимала, что это неизбежно, внешне она будет такое отвергать, ибо именно такую роль выбрала в отношениях с Джоном.
Узнай она об эротической карикатуре, которую он пустил по классу в школе, пока не отобрали, она бы провалилась сквозь землю от стыда. Это Джону было плевать, что о нем подумают, а для Мими чужое мнение всегда будет иметь немалый вес.
Вот так секс и девочки с юных лет крутились в его голове. Но вскоре произошло еще кое-что важное. Лет с четырнадцати он стал чаще видеться с матерью. Джулия постоянно бывала в Мендипсе, но теперь Леннон сам, вместе со Стэнли, его старшим двоюродным братом из Шотландии, в первый раз отправился к ней в Гарстон, на Бломфилд-роуд. Стэнли знал адрес.
Джон немало удивился, когда они добрались. Он думал, Джулия живет далеко, может быть, на другой стороне Ливерпуля. Но ее дом оказался всего в паре миль от Мендипса, пятнадцать минут пешком через Аллертонское поле для гольфа. Он и понятия не имел, что она так близко. Спрашивал ли он себя, почему она не приглашала его раньше? И почему скрывала, что так близко живет? Скорее всего. И наверное, ему было больно – увидеть в том доме с тремя спальнями ее и своих единоутробных сестер.
В тот раз он не сказал Мими, где был и с кем виделся. Он знал, что это расстроит и, возможно, растревожит тетю. Сперва он навещал маму время от времени, но постепенно станет заходить к ней все чаще.
Однако эти встречи с Джулией не походили на визиты к матери – скорее на походы к старшей сестре. Джулия держала себя с ним именно так, и ему это нравилось. В свои сорок лет она все еще была привлекательна и молода душой, с ней было интересно, и она с радостью привечала и его, и его друзей – особенно если дома не было Бобби, которого Джон жестоко прозовет «Дрыга» за нервный тик. Как-то раз она нацепила панталоны на голову, чем поразила всю компанию Леннона. Мамы такого не делали. Джулия жаждала внимания, как и ее сын.
Между ней и Мими, как и прежде, лежала пропасть. Мими непреклонно верила, что Джон добьется всего, если будет усердно трудиться. Ее младшая сестра была легка на подъем и свободна как ветер. «Julia» из песни на битловском «White Album» будет идеализированной версией, мечтой. Его мама была не романтичной, а скорее взбалмошной. Но ему нравилось гостить в ее доме, где правила Мендипса теряли силу. По данным одного школьного отчета, в пятнадцать лет Джон пропустил почти все экзамены. «Видно, прогуливал да к Джулии ходил», – уверен Род Дэвис.
Да, в душе Джона столкнулись противоречивые картины мироздания. И ясное дело, подростка сильней увлекал сумасбродный, потворствующий мир его беззаботной матери, которая шла в ногу со временем и первой из его родни купила телевизор. Она открыла Джону дивный новый мир, где он взрослел. Мими, взявшая на себя серьезную ответственность за воспитание юного Леннона, была несгибаемой приверженкой традиций. Его верность, должно быть, поколебалась.
Мими и предположить этого не могла, но в Джулии было и нечто другое, в чем они с Джоном совпадали. В то время как из всей музыки Мими признавала в своем доме лишь ту, что звучала под сводами Ливерпульской филармонии, Джулия была без ума от эстрады, по-прежнему любила петь, и у нее даже был проигрыватель. Когда Джон однажды предложил Мими купить пианино, она, прекрасно зная, какую музыку тот возжелает играть, мгновенно уничтожила все его благие надежды. «О нет, мы не пойдем по этой дорожке, Джон, – сказала она. – Не будет тут этих простецких песенок!»
Летом 1955 года Джон, как обычно, уехал в Шотландию, поэтому его не было дома, когда дядя Джордж внезапно упал на лестнице. Майкл Фишвик, уже долго квартировавший у них в доме и ставший в Мендипсе своим, был в то время внизу, с Мими, и немедленно вызвал скорую. Джордж скончался на следующий день в Сефтонской больнице от неалкогольной болезни печени. Ему было пятьдесят два. Джон узнал об этом, только вернувшись из Эдинбурга.
«Думаю, Джона потрясла смерть Джорджа, хотя он этого никогда не показывал», – позже скажет Мими. Возможно, не показывал ей. Но он и Лейла, его двоюродная сестра, поднялись наверх, к нему в спальню, и истерически хохотали там, не понимая отчего. Обоим потом было стыдно. Джон скрывал свои истинные чувства. Помогала «скорлупа», которую он выстроил вокруг них. Он никогда не позволит трещинам проявиться на публике. Пятнадцать лет спустя он будет вспоминать Джорджа как «добряка», и лишь потом мрачно добавит: «Мы со смертью – старые знакомые».
5. «Никто не дрался, не плясал в проходах… Вся веселуха, видно, прошла без меня. А я настроился выдирать кресла из рядов – так хоть помог бы кто…»
Он всегда уверял: «У нас дома радио если и оживало, то ненадолго, и я узнал о поп-музыке позже, чем Пол и Джордж, – те в ней просто купались, у них-то радио не смолкало». Но когда он ее наконец услышал и ощутил ее силу, он уже не мог ограничиться тем, чтобы просто слушать, чего хватало прочим мальчишкам. Он хотел играть ее, сочинять ее, исполнять ее со сцены, быть в самом ее центре. Мими думала, это просто очередное чокнутое увлечение.
У каждой эпохи – своя музыка, свои хиты. Были они и у ранних пятидесятых. Был Гай Митчелл с песнями вроде «The Roving Kind», похожими на моряцкие шанти; был Фрэнки Лэйн с суровой и жестокой балладой «Do Not Forsake Me, Oh My Darling» из фильма «Ровно в полдень». Затем появились серьезные, глубокие «Sixteen Tons» от Теннесси Эрни Форда и Джонни Рэй с кавер-версией песни The Drifters «Such a Night», которую BBC запретила на том основании, что все эти охи-вздохи уж очень намекали на нечто плотское.
В общем, хитами ранней юности Джона были песни с богатой инструментальной аранжировкой, и исполняли их американские звезды, которые каждый год гастролировали по Великобритании и устраивали недельный аншлаг в ливерпульском театре «Эмпайр». Джон видел их фотографии в Liverpool Echo и слышал их записи на BBC – хотя и не очень часто. Да, в 1954-м еду и сладости уже не отпускали по карточкам, но старые привычки BBC в отношении поп-музыки отличались гораздо большей жизнестойкостью. «Лучше меньше, да лучше» – такая там была политика. Только на «Радио Люксембург», вещавшем на частоте 208 СВ, британские фанаты могли услышать ту музыку, какую хотели. Сигнал все время пропадал, особенно летом, и исходил из маленького герцогства между Францией и Германией; но записи, звучавшие на «Радио Люксембург», пусть и с помехами, несли в замшелую Британию и сорокаваттный Ливерпуль дух новой романтики и мечтаний.
В то время Джон любил музыку… но и только. Он почти ничего о ней не знал, разве лишь то, что все певцы и записи, которые ему нравились, похоже, шли из Америки. Мими, что вполне естественно, не любила ни Америку в целом, ни американскую поп-музыку в частности. Но она не могла уберечь Джона от болтовни одноклассников и от пластинок, которыми он заслушивался у тех в гостях.
Но в пятидесятые годы перемены уже начались, и не только в музыке. И у светил науки, и у рекламодателей немалый интерес вызывала новая демографическая группа – подростки. Впервые в истории молодые люди – не дети, не взрослые, а «тинейджеры» – становились целевой аудиторией для производителей, впервые их поступки анализировали социальные психологи, и их впервые, что неизбежно, критиковали газетные «знатоки». Экзистенциальная тревога этого нового поколения даже превратилась в главную тему бестселлера Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи».
Голливуд не хотел упустить новый рынок. Фильмы с Джеймсом Дином «К востоку от рая» и «Бунтарь без причины» идеально выразили стиль непонятой молодежи, в то время как более провокационная картина «Школьные джунгли» смело и без прикрас показала современные проблемы в городских средних школах Нью-Йорка. Фильм был хорош, но сейчас о нем мало что помнят, кроме того вдохновенного мига, когда продюсеры записали на вступительную заставку песню «Rock Around The Clock» Билла Хейли и его группы The Comets.
«Rock Around The Clock» была не особо выдающейся песней. Пока Голливуд не воскресил ее из небытия, она покоилась на обратной стороне пластинки с каким-то хитом-однодневкой – и она никогда не войдет в сотни тех рок-хитов, которые позже будут исполнять Beatles. Джон ее никогда не любил. «Когда Билла Хейли крутили по радио, маме нравилось, да. Но я к нему был равнодушен», – говорил он.
Рок-н-ролл изо всех сил пытался вырваться из рынка ритм-энд-блюза, звучавшего в основном на «черных» радиостанциях как «расовая музыка». Но стоило пухлому белому в клетчатом пиджаке спеть рок-н-ролльную песню, стиль прорвался в мейнстрим, и Британия не слишком-то отстанет от Америки. И кстати, в Британии в это время происходило кое-что еще.
В апреле 1954 года, всего через пару месяцев после того, как в Нью-Йорке записали «Rock Around The Clock», гитарист-шотландец Лонни Донеган отправился в лондонскую студию со своей «Rock Island Line» – джазовой версией блюза Ледбелли. Как и «Rock Around the Clock», эта песня тоже больше года шла до первой десятки хит-парадов. Но когда это произошло, она создала совершенно новое движение – скиффл.
Дешевая акустическая гитара, луженая глотка, старая стиральная доска из маминых закромов (не отыщется у мамы, так у бабушки) да бас из чайного сундука, черенка от метлы и длинной веревки – вот и все, чем должен был владеть тот, кто хотел собрать скиффл-группу. Их собирали почти все. Чтобы скрести по стиральной доске, музыкальный опыт не требовался, а на черенке метлы не было никаких ладов. Что до гитары, то достаточно было знать три аккорда.
В начале 1956 года пятнадцатилетний Джон не знал даже одного аккорда, да и гитары у него не было. Но мальчики в «Куорри-Бэнк», как и школьники по всей Великобритании, только и говорили что про Лонни Донегана да про скиффл, и Джон увлекся: купил «Rock Island Line» и прослушал пластинку у мамы на проигрывателе. Ему понравилась песня, и выступление Лонни Донегана по телевизору тоже понравилось. Скиффл выглядел довольно просто.
Сначала он брал гитару у школьного друга, Эрика Гриффитса, но затем Джулия купила ему его собственную – заказала через фирму по почте. «У нее был ярлык с внутренней стороны, “Даем гарантию на отсутствие трещин”, – вспоминал он. – Да, она была слегка второсортной, но я долго на ней играл и много занимался».
Джулия, владевшая банджо, всегда поощряла Джона. Она показала ему, как ставить аккорды из песни «Ain’t That A Shame» Фэтса Домино. У нее был свой метод. «Она играла только на четырех верхних струнах и забывала про две другие, ведь у банджо только четыре струны», – вспоминает Род Дэвис. С этого все и началось. «Мы в те дни играли двенадцатитактовые блюзы… так, ничего особенного», – рассказывал Джон.
Хотя Джон всегда присваивал себе славу создателя группы, изначально идея принадлежала не ему. Ее высказал другой мальчик, ныне забытый – да его и не пригласили.
С самого начала энтузиазм Джона, его стремление главенствовать и чистое нахальство определили, что он будет певцом, фронтменом и что вообще он босс. Никто не стал с ним спорить. Вот так он и стал главным. Естественно, в группу вошел Пит Шоттон, совершенно далекий от музыки, но очень близкий к Джону. Он мог играть на стиральной доске, там талант не требовался. Предложили присоединиться и Роду Дэвису с его банджо.
Джон, возможно, не делал дома уроки, но по гитаре несколько месяцев долбил так, что стер себе пальцы в кровь. И постепенно небольшая группа школьников, исполнявших скиффл, стала расширяться. В нее уже входили не только ученики школы «Куорри-Бэнк». Лен Гарри, учившийся с Айвеном Воном в Ливерпульском институте, добавился на басовый чайный сундук, а если Лен не появлялся, иногда помогал сам Айвен. Тем временем Найджел Уолли, еще один из вултонской банды Джона, решил, что будет менеджером группы, хотя «менеджерить» было еще особо нечем. По словам Пита Шоттона, именно он придумал назвать их коллектив The Quarry Men – отчасти в честь их с Джоном школы, но также и потому, что в окрестностях Вултон-хилл было несколько огромных карьеров.
К весне 1956 года The Quarry Men уже довольно искусно копировали и другие хиты Лонни Донегана, те же «Maggie May» и «Stewball», особенно после того, как к группе присоединился барабанщик, Колин Хэнтон. Колин тоже не учился в «Куорри-Бэнк». Он уже работал – подмастерьем обойщика, – и у него водились деньги, не бог весть какие, но на барабаны хватало. Мальчиков с гитарами было сколько угодно, но мальчик с барабанами – о, таких стоило поискать! Звучала группа, скорее всего, примитивно, но по крайней мере теперь у The Quarry Men был полный состав. И вовремя: Джон уже видел новые горизонты.
В марте 1956 года в Великобритании вышел хит Элвиса Пресли – «Heartbreak Hotel». BBC сразу же отправила песню в список запрещенных пластинок. Им не нравилось, как она звучала. А Джону нравилось. «У нас в школе учился паренек, Дон Битти… ему мама купила пластинку, – расскажет он позже. – Он показал мне имя “Элвис Пресли” в чартах в New Musical Express и сказал, что это обалденно. Я подумал: да что за хрень слащавая – “Отель разбитых сердец”? Но потом я ее услышал. Наверное, по “Радио Люксембург”. И все, мне пришел конец».
На самом деле это было только начало. «До Элвиса не было ничего», – прозвучит в будущем его прославленная фраза, и конечно же Леннон, в своем стиле, слегка преувеличит. Но для Джона явление Элвиса и рок-н-ролла было сродни откровению. Ему было пятнадцать. «То было единственное, что меня до печенок пробрало… Рок-н-ролл – это истина. Все остальное – ложь». Теперь он начал понимать, что он хочет делать, кем хочет быть. Лонни Донеган высек первую искру, но именно Элвис – кстати, начинавший, как и Донеган, с рок-н-ролльной версии блюзовой песни, – воспламенил амбиции Джона.
С раннего детства Леннон мечтал создать свою «Алису в Стране чудес» – ну, что-нибудь в этом духе. Но потом, вспоминая то время, он говорил мне: «Я хотел написать “Алису в Стране чудес” и стать Элвисом Пресли». Он без проблем соединял одно с другим и даже не думал, что некоторые видят в произведении Льюиса Кэрролла высокую культуру, а в Элвисе – нечто другое. В смысле – не сходится? Нормально все сходится. Этого убеждения он будет держаться всегда.
В том же году он начал серьезно закупать долгоиграющие пластинки на 78 оборотов в минуту и прослушивать их у Джулии – сперва «Heartbreak Hotel», а следом – «Blue Suede Shoes», «Don’t Be Cruel» и «My Baby Left Me». Элвис, Элвис, Элвис. Потом была «Be-Bop-A-Lula» Джина Винсента. Потом – даже комедийная пластинка с бессмысленной песней «Ying Tong Song» от звезд его любимой радиопередачи «Шоу дураков». То было волнительное время. Самиздат The Daily Howl и эксцентричное нахальство Джона прославили его на всю школу (сделали печально знаменитым, если точнее), он основал собственную скиффл-группу, и теперь в его жизни был Элвис. А потом в ней появился Литтл Ричард с песней «Long Tall Sally». Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой.
«Когда я ее услышал, я так закайфовал, что слова сказать не мог, – рассказывал он мне и другим журналистам. – Тебя просто разрывает изнутри. Я не хотел бросать Элвиса… Я даже слова плохого про Элвиса говорить не хотел, даже в мыслях. Как это могло произойти в моей жизни? Их было двое…»
И тут кто-то сказал ему, что Литтл Ричард черный. Его как громом ударило. «Так… Элвис белый, а Литтл Ричард черный. Они разные». А значит, он мог любить их обоих и при этом оставаться верен Элвису. «Я днями напролет думал об этом в школе. О лейблах на грампластинках. Один – желтый [лейбл американской студии Specialty Records на пластинке Литтл Ричарда], другой – синий [британский лейбл His Master’s Voice]. Я думал об этом… желтый и синий». То были воспоминания подростка, поглощенного своей страстью, и он всю жизнь будет рассказывать о них, снова и снова, как будто наслаждаясь.
Естественно, когда в Ливерпуле показали фильм с Литтл Ричардом, «Эта девушка не может иначе», в котором снялась соблазнительная Джейн Мэнсфилд, Джон отправился посмотреть – как не мог не пойти и на «Рок круглые сутки», эксплуатационное кино о рок-н-ролле. И оба раза он увидел вовсе не то, чего ожидал.
Когда в середине 1950-х годов в Великобритании показывали какой-нибудь рок-н-ролльный фильм, газеты кричали о беспорядках, драках, плясках в кинозалах, остальная страна пыталась не отставать и делала то же самое, после чего на страницах газет, не опять, так снова, вспыхивали кричащие заголовки. Зачинщиками считались тедди-бои (и их подруги), банды молодых ребят из рабочих семей. Щеголяли они в узких брюках-дудочках и длинных сюртуках, словно в эпоху короля Эдуарда VII, а прическу делали такую: длинные баки, сальный кок и пробор «утиной попкой». Как и любые бурлящие гормонами пацаны, тедди-бои сбивались в банды и любили биться с другими тедди-боями, отчего в Великобритании их считали угрозой – по крайней мере желтая пресса.
Джон, школьник с окраин в блейзере и галстучке, обходил их десятой дорогой. «Ни разу не дрался на разборках уличных банд», – вспоминал он. Но статьи о погромах в кинотеатрах производили на него впечатление.
«Я сидел и диву давался, – забавно невозмутимый, он не раз рассказывал о том, как пришел в кино на “Рок круглые сутки”. – Никто не дрался, не плясал в проходах… Вся веселуха, видно, прошла без меня. А я настроился выдирать кресла из рядов – так хоть помог бы кто…»
Одно время витала идея, будто рок-н-ролл сводит молодых людей с ума своим джангл-бит, «звериным ритмом джунглей» (да, ранние очернители рок-музыки заявляли об этом прямым текстом) – возможно, этот миф возник из-за поведения нескольких чрезмерно энергичных и агрессивных позеров. Но из-за освещения в газетах к концу пятидесятых годов в сознании общества прочно засело: рок-н-ролл – музыка безграмотных низов общества. Пройдет восемь лет, и это мнение изменится навсегда – благодаря битлам.
Шел октябрь 1956 года. Джону было шестнадцать. Учеба в том году заканчивалась, и его волновали уже не только рок-н-ролл и The Quarry Men. Его волновал секс. И когда в выходные они с «бандой» гоняли на великах в ближайший парк Кальдерстоун, покурить тайком да потрещать, поблизости часто оказывались девушки, которые пытались привлечь его внимание. Он не был самым красивым мальчиком в своей компании, но девочкам нравился всегда. И как-то раз они катались в парке с Леном Гарри – и познакомились с двумя девчонками. Джона привлекла милашка с «конским хвостом», но та сперва предпочла Лена. Ее звали Барбара Бейкер, и ей было пятнадцать. Чуть позже, как часто бывает у подростков, она влюбилась уже в Джона. Лен не возражал. И с тех пор полтора года Барбара и Джон гуляли, катались на велосипедах, ходили в кино и встречались у друзей, когда у тех уезжали родители. Он даже писал ей любовные стихи, блаженствуя от того, что у него постоянная девушка, хотя сам он редко бывал постоянен – он ждал, что она будет доступна, когда ему только захочется, а когда ему не хотелось, он счастливо проводил время в компании своих верных The Quarry Men.
«Я был очень не уверен в себе, – скажет он однажды в интервью Playboy. – Я был таким парнем, который хочет запихнуть свою женщину в коробочку, запереть ее, а потом вытаскивать, когда ему захочется поиграть. И я не давал ей ни с кем общаться, если меня не было рядом. Меня от одной мысли про это мандраж пробивал».
Мими предсказуемо прохладно восприняла новые отношения юного племянника. А вот Джулия любила Барбару и всегда с радостью принимала пару у себя в гостях.
В общем, в последний школьный год границы жизни Джона определяли Джулия, Элвис, The Quarry Men и Барбара. Никто, кроме него, не видел в The Quarry Men ничего, кроме мимолетного увлечения. Репетиции, которые обычно проходили дома у других участников группы (Мими не хотела, чтобы те мешали учебе постояльцев, и выгоняла Джона тренькать на боковое крыльцо), были просто забавой, да и случались время от времени. Но когда Джулия отдала им под студию свою ванную, где кафель давал наилучшее приближение «эффекта эха» с пластинок Элвиса, она стала их самой-самой любимой любимицей.
Конечно, никто из The Quarry Men и близко не подходил к праву именоваться музыкантом, и потому репертуар их самых ранних выступлений в молодежном клубе при вултонской церкви Святого Петра – естественно, без всяких намеков на оплату – ограничивался горсткой известных им песен. И играть некоторые из них было нелегко, как вспоминал Род Дэвис. «Когда прошло несколько месяцев и в чартах появилась «Freight Train» Чеса Макдевитта и Нэнси Виски, мы все были в шоке: там было четыре аккорда». Была и другая сложность: слова песен на пластинках часто звучали нечетко. Иногда Джон пытался смутно представить, о чем там поется, но, когда не мог, просто сочинял новые слова по ходу песни. Это не имело значения – слов все равно никто не знал.
Первый «правильный» концерт The Quarry Men, вероятно, произошел в конце 1956 года (никто точно не помнит) в гольф-клубе в Чилдуолле, пригороде Ливерпуля. Его организовал Найджел Уолли, закончивший школу и ушедший к спортсменам в гольф-клуб. Официально группе ничего не заплатили, но в конце вечера кто-то пустил шляпу, и туда набросали несколько шиллингов, которые мальчики разделили между собой.
Джулия пришла подбодрить группу. Мими с ее вечной мантрой: «Гитара – это неплохо, Джон, но на жизнь ею не заработать», – нет. Ей казалось, что племянник рискует выбросить жизнь на помойку, так же как в свое время – его мать.
А может, она просто ревновала Джона? Ведь тот все больше времени проводил с Джулией, а Мими потеряла мужа – и, хотя они с Джоном часто ссорились, он был центром ее жизни. Она держалась строго, но на самом деле души в нем не чаяла. Мими, слишком гордая, не признала бы этого, но ей, должно быть, было больно оттого, что Джон предпочитал быть с родной матерью. Если так, то это объяснит, почему однажды, когда The Quarry Men еще не исполнилось и года, чувства взяли над ней верх.
После очередной ссоры Джон ушел из дома ночевать к Джулии и сказал Мими, что больше не вернется. Конечно, он вернулся. Через пару-тройку дней. Он всегда возвращался. Но в доме чего-то не хватало. Не было его терьера, Салли, которого подарил ему дядя Джордж, когда Джон еще бегал в коротеньких штанишках. Мими объяснила: раз Джон не собирался ухаживать за собакой, она ее отдала.
Как вспоминал Пит Шоттон, то был единственный раз, когда он видел Джона в слезах. Пит думал, Мими убила собаку, но это, конечно, вряд ли. Стэнли Паркс, двоюродный брат Леннона, считал, что Мими просто нашла для Салли новый дом. В конце концов, она всегда предпочитала кошек. Но зная, как Джон любил этого терьера, можно предположить, что сердцем Мими все-таки овладели злоба и ревность.
6. «С такой-то мордой кирпичом… я как магнит тянул к себе проблемы»
Если Джон когда-либо и беспокоился о том, как преодолеет вторую академическую веху – экзамены по программе средней школы первого уровня сложности, – он этого не показывал. Никогда. Впрочем, The Quarry Men вообще не парились насчет экзаменов, судя по тому, сколько заказов они понабрали весной и в начале лета, забив на зубрежку. Они были вместе почти год и в основном устраивали неформальные выступления в молодежном клубе при местной церкви Святого Петра да у друзей на вечеринках. В плане музыки развивались они как улитки, но это ничуть не мешало амбициям Джона. И когда ливерпульским скиффл-группам предложили принять участие в предварительном отборе на шоу талантов Кэрролла Левиса, The Quarry Men вцепились в этот шанс как репей. Прослушивание проходило на сцене театра «Эмпайр», где выступали все американские звезды, и, хотя The Quarry Men мгновенно вылетели, их вера в себя ничуть не пострадала. Сколько еще шестнадцатилетних мальчишек из Южного Ливерпуля могли похвастаться тем, что выходили на сцену «Эмпайр»? Все было не так уж плохо. В «Куорри-Бэнк» их даже пригласили как особых гостей на танцевальную вечеринку шестого класса.
Джон расценивал все эти моменты как маленькие победы, но о мелочах он всегда забывал – и позже говорил, что его первые воспоминания о реальном появлении The Quarry Men на публике связаны с тем днем, когда группа играла в кузове грузовика, перевозившего уголь. Это было в июне 1957 года на Розберри-стрит, в Токстете, довольно суровом районе Ливерпуля. Поводом было 750-летие хартии, которую городу даровал английский король Иоанн Безземельный – печально знаменитый ненавистный монарх, из которого английские бароны потом еще восемь лет выбивали Великую хартию вольностей. Это Джону могли рассказать и в школе. Но для него появление в Токстете было незабываемым по другой причине – потому что его, неведомо почему, явно невзлюбила банда местных тедди-боев.
Бог его знает, чем он их разозлил. Парой песен перед мамой и сводными сестрами? Впрочем, Джон всю жизнь гладил людей против шерсти. Может, там, у микрофона, он не улыбался, и оттого казался надменным? О, эта высокомерно вздернутая верхняя губа… А может, все проще? Он ведь был жутко близорук! Он не хотел носить очки прилюдно и изо всех сил пытался рассмотреть публику, а потому любой, кто оказывался на линии его взгляда, мог бы подумать, что Леннон пристально, с вызовом смотрит именно на него…
«В жизни не был крутым уличным парнем… – скажет он в интервью для журнала Rolling Stone спустя годы. – Я был просто мальчишкой с окраин, подражал рок-певцам… С такой-то мордой кирпичом… я как магнит тянул к себе проблемы». Видимо, так оно и было: не всем нравилось его дерзкое высокомерие – даже когда он и понятия не имел, что проявляет его.
В общем, Леннон и его «банда», не выдержав потока угроз, мигом свернули выступление на Розберри-стрит и, слава богу, сумели отсидеться в доме у одной сердобольной женщины – сидели там, как рассказывал их барабанщик Колин Хэнтон, до тех пор, пока «полисмен не отвел нас всех на автобус».
Концерт в Токстете, возможно, был удручающим. Но следующий концерт The Quarry Men, что должен был состояться через две недели, в субботу 6 июля на вултонской приходской ярмарке, с ее разными номерами, воздушными шарами, мороженым, газировкой, домашними пирогами с вареньем и ежегодным чествованием местной «королевы роз», обещал принести больше радости. На этот праздник, устраиваемый за церковью Святого Петра, Джон приходил с шести лет, на нем развлекалась почти вся округа, а вултонские ребятишки ждали его прихода весь год. Случилось все так: мама Пита Шоттона, когда выходила за покупками, случайно подслушала, как соседи обсуждают планы на праздник, и моментально предложила добавить к развлечениям The Quarry Men. Окажись тогда на месте мамы Пита тетя Мими – и все, что случилось потом, могло бы не случиться никогда.
Но Мими там не оказалась. И вот в тот миг, когда оркестр чеширских йоменов повел по маленьким улочкам Вултона шумный музыкальный парад, а следом колесили телеги с детьми в маскарадных костюмах и «королевой роз» и все махали соседям, заполонившим обочину, The Quarry Men