Читать онлайн Слезы радости. «Как я разлагал израильскую армию» бесплатно

Константин Поживилко
Слезы радости. «Как я разлагал израильскую армию»

© Поживилко К., 2015

© ООО Издательский дом «БИБЛИО-ГЛОБУС», 2015

* * *

Моему деду, подполковнику Советской армии, Вилену Поживилко посвящается


1. Армия – это всё!

В Израиле я оказался в 15 лет и сразу попал в поле зрения армии: при выдаче удостоверения личности меня поставили на военный учет. Я учился в школе-интернате в классе для репатриантов из бывшего СССР. Но есть школы, где уже в старших классах готовят специалистов для армии. Например, школа юнг, авиатехников. Полное обеспечение, армейский режим и форма. В условиях обучения в таких школах предусмотрено, что после срочной службы ты остаешься на несколько лет на контракте прапорщиком или офицером. Военных училищ нет. Все офицеры вырастают из солдат на специальных курсах, а высшее образование получают потом за счет армии.

В обычных школах военной подготовки нет. В последнем классе на три дня вывозят в полевой лагерь. Делаешь пять выстрелов, и тебе рассказывают про службу. Особой нужды в таких лекциях нет. В армии тут отслужили все. Директор нашего интерната Шуля (с учителями тут на «ты» и по имени) служила в военной разведке. Когда мы после ночных дурачеств закрывались в комнате и просыпали уроки, эта бабушка так лихо высаживала окно и стаскивала нас с постелей… Не забалуешь.

В класс регулярно приглашались ветераны, отмечались памятные даты. А однажды зашла девчонка в форме: «Свою службу буду заканчивать в качестве вашего воспитателя». С Адас мы дружим до сих пор. Недавно встречались в Америке, где она пишет докторскую диссертацию.

Избежать службы невозможно! Ты сразу станешь презираем обществом и ненавидим государством. Пожизненно. Лучше сразу уезжать. Правда, богатенькие родители, готовящие чад к международной торговле или медицине, могут оградить их от риска погибнуть за Родину. Но эти случаи единичны.

Можно легко косить под дурака. Не возьмут наркомана и преступника. Но куда ты потом пойдешь с таким началом биографии? Навоз бросать не возьмут. Без проблем можно сбежать за кордон. Но если задумаешь вернуться, то прямо от борта самолета уедешь в военном джипе в наручниках. Срока давности за дезертирство нет, и чем больше гуляешь, тем больше получишь.

Мать всю жизнь ездила в Америку повидаться с сыном-дезертиром. Но вот уже здоровье не позволяет. Умоляет: «Простите сына, он уже старый и вам для службы не пригодный. Дайте увидеть его перед смертью».


– Увидите, мамаша, обязательно увидите, – отвечают власти. – Привезём вас в тюрьму, дадим свидание.


Другая девушка уехала учиться в США и стала там ученым с мировым именем. Для нее на родине создали лабораторию и уговорили вернуться. Но… сначала пусть отсидит. Недавно у армии возник конфликт с известным спорт сменом по поводу участия в мировом чемпионате. Победила армия.

Мой приятель Саша Фиксман влез на небоскреб и начал орать, что спрыгнет. Сорвал голос, пока дождался врачей, определивших его в «дурку» для списания из армии. Пару дней не дождавшись оформления документов, ломанулся в Россию. Там неплохо устроился в дом моды. Благодаря израильскому паспорту мог без виз оперативно выезжать за границу. Но срок действия паспорта закончился. Пошел в консульство за новым. А там вместо паспорта выдали документ для въезда в Израиль, в который он, конечно же, уже никогда не поедет. Чем дольше бегаешь, тем больше срок, до пятнадцати лет.

Но речь опять же об исключениях. В основном все хотят служить. Во-первых, традиция. Во-вторых, неизбежность. Вокруг враждебное окружение, в сотни раз превосходящее по численности. Не сумеешь взять в руки автомат в нужную минуту – погибнешь. Ну и романтика, которую активно разогревают. Наверное, все это и есть патриотизм.

Опять же без армии не будет карьеры. Все премьеры и просто министры даже последнего, мирного времени, – офицеры и генералы. Без этого не изберут и не назначат на самую мелкую должностишку. На Кубани раньше говорили: «Кто в армии не служил, с тем девушки не целуются». В Израиле это правило действует поныне.

Ведь даже девчонки служат, если у них нет детей. Не три, как ребята, а два года. В основном в службах обеспечения. Но есть среди них и спецназовки, и артиллеристки, и танкистки. Недавно наша россиянка стала первой боевой летчицей в истории Израиля. По состоянию здоровья никого не освобождают, кроме инвалидов, конечно. После медкомиссии каждый солдат получает так называемый «профиль». Они бывают следующими: «97» – вы абсолютно здоровы и можете служить в боевых; «82» – не все так гладко, но для бойца сгодитесь; «72» – увы, воином вам не стать; «64», «45», «35», «24» присваивают в зависимости от набора болячек. Получившие «21» от службы освобождены. У тебя астма? Но в офис-то на работу ходишь? Вот теперь будешь ходить в армейский штаб.

Есть и самая важная градация: боец или тыловик. Последних тут называют «джобники» (от английского слова джоб – работа). При этом конкуренция идет именно за места бойцов. Ребята, имеющие приводы в полицию, – а случиться такое может из-за любой ерунды – ужасно переживают: а вдруг из-за этого не попадут в боевые? Многие задолго до призыва начинают изнурять себя в «качалках».

Это реально круто. Ты отличаешься формой. Тебе платят вдвое больше денег, чем «джобнику». Мы получали около 200 долларов. Сейчас собираются поднять до тысячи. Есть другие мелкие радости. Идешь в кино – второй билет бесплатно. На третьем году ты в гражданской одежде можешь ходить с автоматом. Понты, конечно. Но на юнцов действует. Что действительно важно – помогает в карьере. Выражение «служба в боевых обязательна» встречается едва ли не в каждом объявлении о вакансиях. И тебя ищут! Года через два после дембеля я получил приглашение на работу в элитное детективное подразделение полиции.

Если ты единственный ребенок, то для службы в боевых требуется разрешение родителей. Я его вырвал, не думая о том, что они при этом чувствуют. Все три года службы я боролся за право служить в боевых. Но об этом позже. А пока…

2. Труба зовёт!

В конце выпускного класса я получил приглашение посетить призывной пункт. Прошёл медкомиссию у русского врача. Потом выдали бланки, где нужно было очень подробно сообщить информацию о себе, даже спрашивали, какие предметы любимые. После были не шибко сложные тесты. Солдат неспешно задавал вопросы на логику, по математике, психологии. Кстати, можно было даже просить русского экзаменатора, если считаешь, что так результат выйдет выше.

Через некоторое время пришло второе письмо. Такое уже получали не все. В нем говорилось, что результаты превосходные, и мне дается право пройти отбор в элитные войска спецназа. В дополнение к этому меня пригласили попробовать себя на летчика. «Вот круто, – подумал я, – быть мне истребителем, как мой земляк Покрышкин». На всякий случай, отметив на бланке, что я также не против стать спецназовцем генштаба или сверхсекретным морским котиком, вложил бланк в прилагавшийся конверт и отправил.

Тестирование начиналось ранним утром. Тех, кто опоздал, сразу отправляли назад. На этот раз тесты были совсем непростые. Пишешь два часа. Потом выходит офицер и называет имена несостоявшихся «покрышкиных». Те, кого не назвали, опять заходят в класс – и все по новой.

Следующий перерыв был с обедом. После трех испытаний ряды наши изрядно поредели, осталось человек 10 из утренней толпы. Я разговорился с одним из «тестеров». Хотелось узнать, что вообще из себя представляет служба пилота. Оказалось, служить нужно 9 лет минимум. Платят немного, но на базах великолепные столовые, бассейны, спортзалы. При переходе на контракт – машина и дом от армии, оплачиваемая сотовая связь и еще куча бонусов, если появятся дети. При увольнении, скорее всего, предложат переучиться на гражданскую авиацию.

Но на пути к мечте нужно пройти еще одно тестирование, потом провести день в авиасимуляторе, сбивая дигитальные самолеты, еще несколько дней в реальной пустыне, как бы после катапультирования. Серьёзный отсев происходит и во время учёбы. Кто закончит – станет пилотом транспортного самолета. И только лучший из лучших – пилотом-истребителем. Немного подумав, я встал и ушёл. 9 лет – многовато для моей пацифистской натуры.

3. В спецназ!

Конверт для отбора в морские котики не заставил себя ждать. Помимо приглашения прилагались автобусные билеты до самого крупного в стране спортивного комплекса «Вингейт» на «День спецназа». Наверное, нет парня в Израиле, который не мечтал бы стать «спецом». Все прекрасно осведомлены об этих элитных войсках.

Полная крутотень – это морские котики, «Шайетет 13», в переводе – «Флотилия 13». Ничуть не уступает ему спецназ Генерального Штаба. Его специализация – освобождение заложников и точечные операции за рубежом. Визитная карточка подразделения – это освобождение целого самолёта заложников в Уганде. Выходцы из этого элитного подразделения – самые башковитые и регулярно занимают ключевые места в правительстве, как, например, нынешний премьер Беньямин Нетаньяху.

Менее известен спецназ ВВС «Шельдаг». Без их наводок и зачисток целей после авиаударов с земли самая сильная авиация на Ближнем Востоке была бы не так эффективна. Спецназ «669» готов в любой момент отправиться за линию фронта и подобрать сбитого пилота. Также они занимаются эвакуацией раненых с поля боя. А в свободное от боевых будней время «669» регулярно становится героем новостей в сюжетах про спасение незадачливых туристов, которые постоянно теряются или что-то ломают во время походов.

«Яалом», а по-русски «Бриллиант», – подразделение военных инженеров и саперов наивысшего класса. Специализируется на диверсиях в тылу врага и поддержках спецопераций. Саперам вообще требуется особая храбрость, наверное, поэтому ими становятся многие наши соотечественники и в ЦАХАЛе они ассоциируются с русскими.

Есть и кинологи. «Окец», по-русски «Клык». Напарниками бойцов становятся породистые немецкие овчарки. Собаке к ошейнику прикрепляется рация. И боец из укрытия дает ей команды. Со стороны это немного похоже на собаку-робота: настолько быстро и четко она выполняет указания хозяина.

Самое престижное антитеррористическое подразделение ЦАХАЛа – «Дувдеван» (Вишня). Его мне пришлось наблюдать изнутри. Поэтому о нем расскажу подробно дальше. «Маглан» – в переводе «Птица ибис» – специализируется на уничтожении танков с использованием ракет большой дальности.

В спецназе «Эгоз» служат гении маскировки. Даже при дневном свете сливаются с ландшафтом. В подразделении есть мастерская, в которую отбирают талантливых художников и художниц. Им заранее говорят о месте выброски группы, и они маскируют не только бойцов, но и их оборудование. Однажды мне довелось подержать автомат их работы – это было настоящее произведение искусства.

Таков довольно пестрый состав из самых-самых. Конечно, есть и еще. Например, спецотряды полиции, есть спецроты, подчиняющиеся непосредственно родам войск. Перевозкой заключённых также занимается спецназ. Но те подразделения, которые я перечислил, являются гордостью страны, а для семьи отслужившего там солдата – это большой почет.

И вот я сижу в «Вингейте», одетый в форму размера на три больше. Нас разделили по отрядам 20–30 человек и поселили в палатки. К каждому отряду представили двух «отборщиков». После небогатого обеда я поспешил решить проблему со своими штанами. Отвязал кусочек бечевки от соседней палатки и использовал его как ремень. Инструктаж о наших правах сводился к тому, что, если что не так, то валите, когда захотите.

Мы переоделись в спортивную форму и начали бегать два километра на время. Норматив никто не говорил: чем быстрее, тем лучше. Затем следовали отжимания и другие силовые упражнения на время по парам. Партнер считает и идет сдавать результат инструктору. Моим напарником оказался ушлый парнишка, и мы без стеснения увеличили наши результаты. Некоторые из желания понравиться инструктору выполняли указания так отчаянно, что было даже смешно. Впрочем, концерт скоро закончился. Нам выдали спальные мешки и сказали хорошенько выспаться. Велели спать в форме, подъем был назначен на 6 часов утра. В полночь я проснулся от грохота падающей палатки, от которой я отвязал бечёвку.

Примерно часа в два ночи нас разбудили крики: пришли инструкторы и приказали выходить наружу. Только и успел, что натянуть кроссовки. Нас намеренно разбудили раньше обещанных шести. Побежали по дороге, ведущей из лагеря. Тех, кто отставал, отсылали назад. Появились носилки и две канистры с водой. Несколько ребят быстро взвалили все это на плечи. Инструктор сделал несколько пометок в блокнот – мол, плюс, что первые вызвались тащить. На носилки погрузили самых здоровых парней и снова бегали.

Перерывы были, но не долгие. В какой-то момент мне досталась канистра. Емкость, рассчитанная на 25 литров, – это приличная тяжесть, причем при беге вода в ней болталась из стороны в сторону. Часы были только у инструкторов. Если испытуемого заметят с часами – моментальная дисквалификация.

Начало светать.

Половина ребят «спеклась» и побрела в лагерь. Тестер вычеркнул их имена. А мы двинулись в сторону пляжа. Большие песчаные дюны под резким углом спускались прямо в море. По команде мы бегали вниз-вверх. После нескольких таких подъемов-спусков «слетели» еще несколько ребят. Среди них был здоровяк с носилок. «Вот жирдяй, таскали его, таскали, а он слабаком оказался», – сказал один из ребят.

Нам выдали складные лопатки и нейлоновые пакеты. Мы набили их песком, взвалили на плечи и вновь начали подъемы и спуски. Не забуду, как инструкторы весело болтали, попивая холодную колу. А мы все ходили, как караван верблюдов. Приближался полдень. К моей превеликой радости, было приказано опустошить мешки. Поставили следующую задачу: за 20 минут каждому необходимо выкопать яму метр на метр и глубиной тоже в метр. Я сразу заприметил свежеприсыпанную яму, оставшуюся от наших предшественников, и раскопал её. Получилось круче, чем у других.

Разрешили сесть. Остались треть ребят из вчерашних тридцати. Нас начали поздравлять, говорить, что все закончено, и независимо от результатов мы молодцы. Сказали, что это больше тест на ментальную устойчивость, напористость, самообладание, а не физподготовку. Ведь и правда – в моем отряде были парни с виду намного крепче, но в числе сидящих рядом их не было.

Дальше с нами беседовали один на один. Меня подозвал инструктор. Стал расспрашивать, откуда родом, что хотел получить от сегодняшнего дня. Я честно признался, что главной целью для меня было понять, на что способен. Он рассмеялся и сказал, что цели я достиг. Посоветовал попытать счастья на отборе в десантники. Конечно, будет посложнее, чем сегодня, но если немного потренируюсь, то у меня все получится.

Недалеко от «Вингейта» жила семья моего школьного преподавателя, пригласившая меня отметить этот торжественный день. Пока мы с Шлёмой жарили шашлыки, его жена и две дочери накрыли стол. Глава семейства служил в боевых войсках, и для него было особой гордостью, что ученик не просто идет в армию, но стремится выложиться по максимуму. Мне было очень приятно. Именно тогда начал сознавать, как армия сплачивает израильское общество, является неким социальным клеем для всех прослоек населения.

4. Готовлюсь в солдаты

От призывного пункта города Тверия мы погрузились в грузовик, у которого вместо кузова было некое уменьшенное подобие вагона электрички. Вся эта конструкция грозно затарахтела и поехала в сторону базы БАКУМ. В этом «сакральном» месте уже многие десятилетия начинают и заканчивают службу все солдаты ЦАХАЛа.

На БАКУМе нам представили командира и предупредили, что за невыполнение его приказов отправят в армейскую тюрьму. Этот молодой паренек очень бойко принялся водить нас от одного здания к другому. В первом мы сдавали образцы крови и получали прививки. Затем нам показали коротенький фильм, где несколько популярных артистов эстрады агитировали почаще сдавать кровь. К слову, в армии очень любят этим заниматься. Сдав 400 граммов самого себя, солдат получает бумажку, освобождающую на день от всяких обязанностей.

Дальше к парикмахеру. По правилам в ЦАХАЛе не обязательно быть лысым, можно иметь относительно короткую стрижку. С новым имиджем, широко улыбаясь, пошел фотографироваться на военный билет. Это карточка с магнитной полосой, на другой стороне которой есть фото и личные данные солдата. Вещь незаменимая, дающая право на бесплатный проезд общественным транспортом на всё время службы. Затем фотографировали зубы, брали отпечатки пальцев и даже по желанию могли взять пробу костного мозга с занесением в национальную базу данных.

Следующий пункт – склад. Выдали по 2 пары формы, на глаз определяя размеры новобранца. Зачастую ошибались, а на просьбу дать другую – один ответ: «Поменяешь там, где будешь служить». Несовпадение размера формы с габаритами служивого преследуют все годы службы. Кладовщики очень любят поприкалываться: выдать крошечной девчонке форму, чтобы майка доставала до пяток, а потом убеждать, что все так и должно быть. Подгонка формы приносит неплохой доход порт нихам. Модницы любят делать её в обтяжечку.

За следующим прилавком выдавали по 2 пары ботинок. Тут с пониманием отнеслись к моему выкрику: «42–43!» Подошли 42. На последнем году службе приятель Дима выхлопотал мне справку от врача, и я получил ортопедические ботинки. Как мне не хватало их на первом году во время марш-бросков! В конце выдавали громадные набитые сумки. Берет темно-зеленого цвета, 9 пар носков, масло для автомата и набор для чистки, шомпол, косметичка с одноразовыми бритвами, пеной, несколько трусов цвета хаки парашютного размера, майки белого и зеленого цвета, но размер был XXXL, блокнотики, набор для шитья и еще не упомню что. Но видно было – армия не скупилась.

Подошел командир и выдал каждому по два жетона. Каждый состоял из двух половинок, на которых были выгравированы имя, фамилия и личный номер. Один жетон нужно было переломить и получившиеся 2 кусочка засунуть в маленькие кармашки на голенищах ботинок, чтобы по оторванным ногам можно было потом определить, кому они принадлежали. Для второго жетона выдали цепочки на шею. Для маскировки цепочки и жетона, как и для всех остальных блестящих предметов, полагаются маскировочные чехлы. При попадании в плен нашейный жетон нужно разломить и выкинуть половину на видном месте, чтобы её нашли, а вслед за ней и тебя. Берет следовало засунуть под левый погон и ходить с ним все время. Финальный штрих – маленький перевязочный пакетик, в кармашек слева от колена.

Из обычных слюнявых школьников-разгильдяев мы превратились в солдат. Выглядели крайне неряшливо, канонов армейской моды никто тогда не знал. Береты в стиле «мертвой кошки» торчали на плече, армейские ботинки, завязанные на бантик, и всякие прочие мелочи не соответствовали крутому облику представителей самой сильной армии на Ближнем Востоке. Хоть всем требованиям военной полиции мы вполне отвечали. Даже сейчас разбудите меня в 3 часа ночи, я скажу, что каждый солдат обязан при проверке комендатуры иметь чистые ботинки, жетон, берет, военный билет, короткие волосы и, конечно же, быть побритым. В противном случае можно схлопотать штраф, и встреча с домом отложится на пару недель.

После обеда мы перебрались на базу, куда определяют ребят, недавно приехавших в Израиль. Недавно – понятие растяжимое. В моем случае – 3 года, у других – пара недель. По закону выходцы из любой страны, имеющие еврейские корни, могут приехать и вступить в ряды ЦАХАЛа. Было много американцев. Сыны Дяди Сэма привлекали к себе внимание несмешными анекдотами с последующим громоподобным смехом. Такие вояки прямо в аэропорту получали гражданство Израиля и, погуляв пару недель по стране, шли служить. Правда не три, а полтора года. Из-за короткого срока службы для них формируются отдельные роты. Армии очень важно, что с кем ты начал курс молодого бойца (КМБ), с теми ты будешь воевать. В ЦАХАЛе это называют «органичность».

Три месяца им рассказывают о государственных символах, помогают разучить национальный гимн, дают начальные уроки иврита, устраивают патриотические экскурсии. Проснулись, построились – и в класс. Перерыв на обед – и шагом марш на урок. По закону солдат обязан получать по 6 часов сна в день, здесь, как и на любых теоретических занятиях, – 8. Как человек, проживший в стране три года, я этот кайф пропустил и сразу попал на двухнедельный курс под названием «Яхаш». Берут только с «боевым» профилем по здоровью в надежде сделать солдата для передовой.

На курсе нас перетасовали так, что я попал в отделение с совершенно незнакомыми ребятами. Класс – отделение это человек 10, с которыми ты находишься все время. Из трех классов образуется взвод, им руководит офицер, и помогает ему сержант. Три взвода – это рота, ею руководит капитан и его заместитель. Очень просто. Слушать нужно всех, и со всеми у тебя с этого момента должен быть «дистанс» – субординация. А точнее, отвечать на приказы: «Да, командир», – и беспрекословно их выполнять, шутки с ними не шутить, в строю не разговаривать.

Сразу хочу сказать, что звания капитан, лейтенант пишу условно и по аналогии с российской армией. В ЦАХАЛе никого по званию не называют. У младших офицеров на погонах от одного до трёх чёрных прямоугольничков, очень похожих на маленькие гробики. Поэтому на вопрос о звании отвечают: «У него два гробика». У старших офицеров – клеверные листики, которые называют «фалафель» (местное блюдо в виде шариков). У генералов – меч с колосом и «фалафели». Меч и два «фалафеля» только у начальника генерального штаба. Прапорщиков метят галочками под названием «ситроен». Самые заслуженные имеют три ситроена со звездой. У солдат-срочников – нашивки на рукавах, заботливо пришитые мамой. Как правило, бойцы носят только знак старшего сержанта. Обозначать более мелкие звания считается моветоном.

С первых минут командиры на нас всё время кричали. За малейшие проступки – групповые либо персональные – ставили в положение «упор лежа». Команда «1» – отжался, команда «2» – вышел в упор на прямых руках. Когда раздали винтовки М-16, нас заставляли аккуратненько класть их на тыльную сторону ладони при отжиманиях. И выслушивать, что тут вам не Россия, у тамошних везунчиков есть «Калячьников» (так это звучит на иврите), а при попадании грязи в американскую винтовку стрелять она не будет.



Ещё они просто обожали строить нас буквой «П», на что давалось несколько секунд. Это стандартное построение в армии. Командиру удобно разговаривать со всеми, не нужно кричать, как при построении в одну шеренгу. В любой момент могла прозвучать фраза: «П у столовой 27 секунд». Нужно бежать что есть мочи. Опоздание на секунду – положение «2». Кстати, не так-то просто на бегу построиться идеально, с одинаковым количеством человек по краям. Иногда доходило до абсурда. Взвод выводили на главный плац базы. Командир закрывал глаза и бросал в сторону мячик. Мы должны были бежать и строить «П» вокруг мячика за 15–20 секунд. Причем нужно было выкрикивать оставшиеся секунды: «Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…»

Наши наставники были из разных родов войск и активно агитировали пойти служить в их часть. Командир отделения Идо из тринадцатого самого безбашенного батальона, самой безбашенной бригады ЦАХЛа Голани старался особенно. Он сразу завёл тамошние порядки. Заставлял нас громче всех распевать традиционные матерные песенки. Еще в этой импозантной бригаде есть традиция. Каждая рота повсюду возит за собой камни. На каждом новом месте из них выкладывается дуб (бригадный символ), который каждый час надо поливать ружейным маслом, чтобы блестел.

Естественно нас заставили стаскивать на лужайку перед бараком камни со всей базы и ваять из них большой раскидистый дуб. Такие растут на Голанских Высотах, в честь которых и пошло название этого подразделения. К счастью, мимо проходил командир базы, покрывший Идо отборным матом. Груда камней ему явно не понравилась. Хихикая, мы начали её разбирать.

Ходили всё время строем, в колонне по два. Первая пара кричала местный аналог «Левой, левой!». Когда нас направляли к столовке – начиналась гонка. Мы пытались обогнать конкурентов из других рот. Строй превращался в стадо баранов, но зато первое в очереди за едой. Хотя на шведском столе еды хватало всем. За столом необходимо было свести руки за спиной. И так, вперившись в поднос, ждать, пока не сядет последний член взвода, и командир не разрешит есть.

Нас научили завязывать ботинки косичкой, вместо привычного бантика. В конце службы у меня это не занимало времени, но тогда мы советовались друг с другом, как детсадовцы, не зная, как заплести свободный конец. Это было не просто, но необходимо. При ранении у медика уйдут считаные секунды чтобы вспороть шнурок ножом и, возможно, спасти солдату ногу.

Еще учили, как чистить ботинки, как резинками подкатывать брюки и даже как правильно побрить берет! Он очень ворсистый и имеет круглую форму. Но по цахаловским обычаям его необходимо модифицировать. Сначала сбрить или сжечь как можно больше ворса. Намочить, сложить в форме пилотки, перегнуть пополам и завернуть в газету. На ночь положить подо что-то тяжелое, можно под матрас. Наутро – готово! Финальный штрих – вытащить из патронов пару пулек и прикрепить к ленточкам берета.

Один день убили на стрельбище. Шли туда часа 2, стреляли 5 раз и сразу вернулись. Что называется, убили день. Но зато нам выдали М-16, которая за широкий цельнопластиковый приклад и длину в метр получило ласковое название «весло». Еще было очень удобно играть в хоккей. Гладкая плитка в коридоре – лёд. Крышка из-под колы – шайба.

5. В десант

К концу курса появилась возможность пройти отбор в десант. Автобус привёз нас в каменистую пустыню с редкими колючими кустами. Опять столы под открытым небом, несколько палаток, дежавю «Дня спецназа». Но имелись плюсы. Во-первых, не было дурацких дюн. Во-вторых, за прошедшую неделю мы уже натерпелись и стали психологически устойчивей. Поделили в этот раз более чем удачно. В моем отряде – Саня, с которым я учился в интернате, и нью-йоркер Ёнатан, с которым сдружился на курсе.

Еще одной неожиданностью стала встреча с Авивом. Этот высокий худощавый парень тоже учился с нами в интернате, в старшем классе. Он родился и вырос в Израиле. За плечами у него были уже 2 года службы в десанте, что подтверждал ярко-красный берет. На отбор приехал подбодрить молодое поколение.

После обеда, как на спецназовском отборе, мы бегали и отжимались. У меня получилось лучше, чем летом в Вингейте. После ужина к нам с Сашей пришел Авив. Пожелал удачи и сказал: «Главное – продержитесь физически, а дальше я помогу».

К «незапланированному» подъему среди ночи я был готов. Все шло как по нотам, повторяя уже пройденное несколько месяцев назад. Я экономил силы, одновременно показывая себя с лучшей стороны. Бегал с канистрой, таскал носилки. Потом нас начали гонять до какого-то забора и обратно. Первых и последних записывали. «Какой твой номер?» – кричали мне, когда я прибегал в первой тройке. Появились мешки с песком. По команде их надо было долго держать над собой или перед собой, бросать на пол и начинать отжиматься, а как отжался, – опять хватай мешок и всё по новой. Дальше бегали наперегонки в обнимку с мешками. Писари строчили ещё активней, чем на отборе в спецназ. Часа три, а то и больше, мы «развлекались». Некоторые ребята постепенно начали сдаваться.

На земле начертили две линии метров 50 друг от друга. По команде нужно было добежать до первой линии и ползком добраться до второй. Чтобы успеть первым, приходилось с разбега прыгать и, пролетев первые пару метров, шлепаться на брюхо и дальше грести землю что есть мочи. По-другому в первой тройке не оказаться. С ползаньем у меня было неплохо. Но с каждым разом ссадин и кровоподтеков на коленях и локтях прибавлялось из-за острых камней, торчащих из земли.

Дали немного передохнуть, затем крутились на турниках, как мартышки. Опять взяли мешки и стали ходить большими кругами. Закончив круг, называешь свой номер. Чем больше кругов, тем лучше. Немного покружив, ушло человек пять. Среди них оказался и Саня. «Эх ты, – подумал я, – свалил бы американец – не удивился. Разве этому вас учил несгибаемый «батька» в Республике Беларусь?»

Наконец, когда совсем рассвело, разрешили поставить мешки на землю. Из 30 человек осталась половина. После небольшой передышки раскрыли носилки и положили мешки с песком. Начался марш-бросок. Темп все нарастал и нарастал. Еще пару человек свалили и подменять носильщиков стало почти некем. Тело уже не просто ныло, а нещадно болело. Пот лился рекой, больно вгрызаясь в разодранные локти и коленки. Так нас терзали несколько часов.

Наконец с вершины холма мы увидели, что до базы осталось с полкилометра. Ноги свело. Мы с Ёнатаном, сцепившись руками, буквально вползли в ворота базы. Можно было открывать шампанское: миссия была выполнена! Как и обещал Авив, собеседование прошло без сучка и задоринки.

Вернулся я с отбора героем. По крайней мере, таковым себя считал. Несмотря на промозглую ноябрьскую погоду, гордо закатывал рукава, демонстрируя разбитые локти. Ведь по базе ходили строем не только парни, но и девчата. Отмечу, что среди них выделялись красотой наши соотечественницы. В израильской армии расхожий стереотип: русская – значит красивая.

Вспомнилась шутка Вадима Галыгина из «Камеди Клаб». ЦАХАЛ – это самая непобедимая армия, ведь у них есть секретное оружие: женские пехотные батальоны. И когда командование бросает их в бой, противник уже не может ползти по-пластунски. Эх, знал бы Вадим, как недалек он от истины…

До окончания курса оставалось несколько дней, и командиры должны были «ломать дистанцию». Первым решился бесстрашный голанчик Идо. Он собрал взвод и повёл нас к ближайшей лужайке. Разрешил сесть. И начал рассказывать о себе. Где родился, где живет, сколько братьев и сестёр, какие у него интересы. Мы мило беседовали минут пятнадцать. Напоследок он сказал: «Все, теперь мы друзья, и я для вас просто Идо». Мгновенно вскочил и пустился наутёк. Те из нас, кто знал, что надо делать, бросились вдогонку. При ломке «дистанции», подопечным даётся возможность навалять командиру за все беды и тяготы, которые он причинил.

«Дружеский» лещ, пинок или средненький удар в плечо вполне уместны. Пойманный у одного из бараков Идо получил от мня пендель отмщения. Досталось и другим командирам. Меньше всего пострадал сержант Сергей из бригады Гивати. Обладая ростом под два метра и недюжинной физической силой, он оборонялся гораздо успешней, нежели приземистый Идо. Последний день мы провели как закадычные друзья. Командиры перестали на нас орать, приказы сменили вежливые просьбы. Они травили армейские байки, давали напутствия. Особенно по общению с офицером-распределителем.

В этом невзрачном кабинетике кипят настоящие страсти. Система работала следующим образом. Вам предлагают несколько вариантов для службы. Например, пехота, артиллерия или МЧС. Новобранец не соглашается. Офицер пошлет его «подумать». На следующий раз из выбора уйдет, скажем, пехота, но появятся танкисты. Дадут еще день на раздумья. На третьем отказе упрямец может загреметь за решетку. Есть идеалисты, которые сидят ради какого-то определенного рода войск. Правда, тюремный срок в службу не засчитывается. Плюс, кому охота в личном деле иметь пометки об отсидке.

В любом случае торг уместен. Ведь тёплые места держат для «своих». Для стремящихся в бойцы всё проще: спорят только, в какую бригаду попасть. А вот для джобников варианты фактически не ограничены. Можно договориться на базу рядом с домом, служить – неделя дома, неделя на базе или ходить на службу с 9 до 5. Мечтаете стать врачом – требуйте должности санинструктора, это уже 3 года практики при поступлении в институт. А может, хотите завести знакомства, которые помогут в дальнейшем? Тогда молите дать вам любую должность в штабе армии.

Я зашел в кабинет и назвал свой личный номер. Офицер молниеносно забил его в компьютер. «101-й батальон, ты согласен?» Еще бы. К великой радости зачислен в легендарное подразделение десантных войск. Вдогонку офицер мне крикнул: «Китель не забудь поменять». Но я и без него знал, что только десантники по примеру британцев носят гимнастёрку на выпуск, так называемой «юбочкой», что, кстати, тоже заставляет сопливых юнцов стремиться в эти войска.

7. Армия благотворителей

База для подготовки десантников поддерживалась в таком образцовом порядке, будто торжественное открытие было только вчера. Полное ощущение, что попал в многозвёздочный отель. Не зря этот объект называют «Диснейлендом». Справедливости ради отмечу, что существуют базы, где бойцы живут в палатках. Но это прошлое. А я попал в будущее. В центре главное здание – столовка, армейский минимаркет, пиццерия, медчасть и штаб. Вокруг кольцевая дорога. На внешней стороне находились двухэтажные, выстроенные буквой «П» здания учебных рот. Внутри дворик с флагштоком. На первом этаже кабинеты для занятий, зал для собраний или отдыха с большим телевизором. Второй этаж жилой. В отдельной пристройке обитали командиры. Они круглосуточно рядом с солдатами и в увольнение уходят вместе с ними. В комнате с кондиционером на шестнадцать человек – ряды двухэтажных кроватей и железных шкафов. Язык не поворачивается назвать это казармой.

База была явным доказательством не то что всенародной, а всемирной заботы. Всюду таблички с именами благотворителей. Благодарственная надпись красовалась даже на зимней форменной куртке. То, что ее не было на носках, вовсе не значит, что и они не поставлялись на чьи-то личные сбережения. Общественная организация «Друзья ЦАХАЛа», собирающая по всему миру сотни миллионов долларов, организует отдых солдат, их поездки за границу. И организация эта отнюдь не единственная.

В Тель-Авиве недалеко от автостанции есть представительство одной из пищевых компаний. Каждый, кто зайдет сюда в военной форме, будет бесплатно накормлен. Накормить солдата или подвезти его считается большой честью. Хотя передвигаться автостопом запрещено: террористам удобно похищать солдат. Постучи в шабат в любую квартиру – и станешь самым дорогим гостем. Есть и обратное движение. Ребята из бедных семей привозят армейские продукты к себе домой. Как-то я заснул, развалившись на двух автобусных сиденьях. Проснулся и увидел, что автобус набит людьми, многие стоят. Но никто даже не подумал меня потревожить.

Особая забота о солдатах-одиночках, чья семья живет за границей. Они получают пособие на съем жилья, в котором проводят несколько дней в увольнении. Раз в год им оплачивают поездку к семье, или родители приезжают к ним за государственный счет. Пособия получают и те, кто имеет детей. Кстати, недавно была разоблачена группа, которая запустила лапу в бюджет на основе фиктивных справок об отцовстве.

Начальство беспокоится, как дела у тебя дома, всего ли хватает, нет ли конфликтов с близкими. В начале службы сержант так достал меня этими расспросами, что я ляпнул: «Да спать мне дома негде». Лишенный чувства юмора парень не поленился припереться к нам на квартиру и попросил показать, где я сплю. С другой стороны, родители следят за тем, чтобы их чад не обижали в армии. Для них проходят дни открытых дверей, приглашают посмотреть, как проходит служба. У всей родни есть сотовый телефон ротного командира, который он обязан держать включенным круглые сутки. Детишки жалуются мамам, а те достают командиров. Моя тетя узнала, что её сыночек не получил на позиции горячего питания. Тут же дернула командира. Тот стал оправдываться – мол, в отпуске, на курорте, не в курсе… Тут же получил указание отправляться на позицию и организовывать питание. Через пару часов горячие харчи привезли.

Не знаю, в чем причина. То ли в гуманизме, то ли в прагматическом расчете, но служивого, у которого в руках автомат и практически неограниченный боезапас, стараются не раздражать, всем обеспечивать и держать в психологическом комфорте. Мало того, что твоим душевным покоем озабочены командиры, так в каждом подразделении есть еще и профессиональный психолог – на иврите «кабан». Так и ищет тоску и дискомфорт в твоих глазах. Бойцов регулярно вывозят на двухнедельную психологическую реабилитацию. Это отдых в комфортабельном отеле в горах или на море. Но всем подразделением, а не индивидуально.

К проблемам в семье, как уже упоминалось, ЦАХАЛ относится с особым трепетом. У моего сослуживца заболела мама, что сказалось на семейных доходах. За мамой присмотреть, а заодно и заработать добавку к армейскому жалованию. В таких случаях срок службы не продлевается.

Дают расслабиться и в «боевой» обстановке. Если ты не в наряде, то вечером натягиваешь шорты и кайфуешь, в чем тебе тоже армия помогает. Во время футбольного чемпионата во двор вытаскивалась гигантская плазма, жарились шашлыки, и мы щедро выплескивали эмоции. Ну и в обычной ситуации – кто спортом занимается, если есть силы, видео, телефон. Часто на досуге проходили встречи с генералами и теми же благотворителями, привозящими очередные гостинцы. Часто это были солидные америкосы, раздававшие визитки и обещавшие помощь, если потребуется. Ближе к концу службы нас начали готовить к безболезненному возвращению на «гражданку». Для этого есть курс «Подготовка к гражданской жизни». Стали выяснять, кто бы какую помощь хотел получить. Я в шутку попросил миллионера, чтобы он научил, как вести бизнес. Через несколько дней, к моему удивлению, позвонил мужик: пригласил на ланч в удобное для меня время и место.

Армия – не санаторий. Это и конфликты, и полное физическое и моральное изнеможение, и лицо смерти, и отчаяние, доводящее порой до самоубийства без всякой дедовщины. От этого нигде и никуда не денешься. Но когда чувствуешь уважение, заботу, беспокойство о себе не только родных, но и совершенно незнакомых людей – служить легче и приятней.

Уборкой и готовкой пищи в ЦАХАЛе в основном занимаются сами военнослужащие. Удовольствие небольшое. Но сейчас, когда служба уже позади, вполне согласен с советским лозунгом «Армия – школа жизни». И это не самые бесполезные уроки. В ходе военной карьеры мне пришлось побыть поваром. Когда позже я угощал своих канадских сокурсников по колледжу, они признавались, что мамы никогда их не кормили такой вкуснятиной. Ну а главная армейская профессия, как известно, – убийство людей.

К ней и перейдем.

8. Страна стрелков

Служить в 101-м для меня было честью. Этот батальон еще в далеком 1953 году создал сам Ариэль Шарон, ставший его первым командиром. Если вы меня спросите, как вкратце я могу охарактеризовать этот период жизни, я отвечу словами нашего сержанта Алона. Он любил повторять: «Чтобы хорошо пробежать марш-бросок, мы начинаем в самом быстром темпе, а потом по чуть-чуть, по чуть-чуть начинаем ускоряться». Как раз по такому сценарию все и происходило. Спали мы очень мало. К положенным нам шести часам сна нам не добавляли ни секунды. Но подъемов с горном или одевания за время горения спички не было.

Вечером командир выстраивал взвод и говорил: «Сейчас 10.43, даю 40 минут на личные дела и 6 часов сна. Итого: в 5.23 утра построение». Этого впритык хватало на очередь в душ и быстрый звонок родным. Будильник на телефоне каждый выставлял сам, кто пораньше, а кто и тянул до последнего. Моя система была проста и эффективна. Я вставал за час, без очереди занимался гигиеной и одевался. И уж потом в полной готовности досыпал драгоценные минутки все до единой, выбегая за несколько секунд на построение. Частенько нам делали так называемые «белые ночи»: мордовали сутки напролёт. На КМБ это вполне законно, только нельзя делать две ночи белыми подряд.

Расписание тщательно планировалось командирами, и в него постоянно нужно было укладываться. За опоздание на минуту или две следовало наказание. В лучшем случае – бесконечные отжимания, а если не повезло, то «смохкумы». Это когда нужно отжаться, вскочить, высоко прыгнуть с хлопком в ладоши над головой. Все это выполняется сотни раз в сутки.

Нас обучали массе хитростей. Как защитить рожок, подогнать лямки рюкзака, как закрепить всё то, что на тебе находиться: часы, прицел, бутылку с водой, – ниточками и верёвочками. Все концы пластиковых верёвок надо было запаять. Мы плавили их зажигалкой и лепили пальцами, от чего они постоянно болели.

Единственной радостью было получение новеньких укороченных М-16 с коллиматорными прицелами, через которые можно быстро целиться в оба глаза. Получив свой шедевр от американской компании «Кольт», я был на седьмом небе. С винтовкой солдат ни при каких обстоятельствах расставаться не должен. Перед сном М-16 необходимо аккуратненько положить под подушку и чутко спать. Ведь злобные командиры того и ждут, чтобы стибрить автомат и позже впаять наказание перепуганному солдату, который в почти бессознательном состоянии тщетно переворачивает казарму. На нашей базе в туалет с автоматом заходить запрещено, чтобы не повредить плитку и сантехнику. Поэтому перед ним постоянно можно было наблюдать бойца с четырьмя автоматами. За продажу или утерю оружия дают срок. Приходя домой, ты обязан достать из автомата затвор и спрятать его. На КМБ был случай, когда воры унесли из квартиры автомат. Но предъявленный затвор избавил от наказания.

Винтовку я – да и не я один – называл «подружкой». Спал с ней, лелеял и холил. Она отвечала мягкостью и кучностью боя, но была очень требовательна. Меня часто мучил кошмарный сон – я роняю автомат в песок пустыни, и он перестает стрелять. За одно это стоит предпочесть неприхотливый «калаш». Кстати, он и сейчас служит в отдельных подразделениях израильской армии, как и многие годы до этого. Научить человека метко стрелять – задача номер один во всех частях и подразделениях. И для этого не жалеют ничего.

Евреи, как известно, весьма прижимисты. А к бюджетным деньгам относятся даже более ревностно, чем к личным. Когда журналисты узнали, что во время командировки во Францию министр обороны позволил себе поселиться не в стандартном номере, а в так называемом сьюте, возник вселенский скандал. Даже заявление, что маленькая прихожая использовалась для переговоров, чтобы не платить за отдельное помещение, страсти не погасило. Просто страшно подумать, чтобы с ним стало, если бы он, как Сердюков, снял номер за тринадцать тысяч евро и в итоге там не появился.

Недавно в Генштабе у всех генералов отняли кассетные кофеварки, заменив их растворимым кофе. Копеечная, но экономия. При этом на стрелковую подготовку существует так называемая «открытая смета»: трать сколько надо. Нет и учета боеприпасов. По дури натаскал домой с десяток рожков. Неудивительно, что стреляют все хорошо. Я легко поражал из своей «малышки» пробку от «Пепси» со ста метров. При этом крайне строго учат осторожности в обращении с оружием. Парнишка из нашего взвода шутя нацелился в товарища. Его тут же выгнали из части, чтобы другим неповадно было так шутить.

Туристов очень удивляет большое количество военных, да и гражданских, с оружием. Как так можно, доверить пацанам автоматы? Неужели ничего не случается? Случается. Один психически неуравновешенный солдат перестрелял всю семью. Кто-то кончает с собой. Сына Ариэля Шарона случайно застрелил товарищ, вышедший на улицу поиграть с отцовским пистолетом. Есть случаи продажи оружия. Но плюсов значительно больше. Постоянная боевая готовность: солдат в любую минуту, в любом месте вступит в бой. Это большое подспорье в охране правопорядка. Живя постоянно в окружении террористических банд, страна совсем не в лидерах по числу полицейских на сто тысяч населения. У России этот показатель выше в разы. Частенько теракты пресекали военные, случайно оказавшиеся неподалеку. Автобусы и поезда тоже идут с бесплатной охраной.

При такой системе легко доверить оружие и гражданским. Все знают, как с ним обращаться. Сейчас гайки закручивают, но легально у населения на руках четыреста тысяч стволов. Их выдают жителям поселений на оккупированных территориях. Бизнесменам, охранникам. Автоматически получают оружие дослужившиеся до звания подполковника. А те, кто дошел до капитана, могут об этом ходатайствовать. И эти формально гражданские владельцы оружия тоже вносят весомый вклад в борьбу с террором и охрану правопорядка. Преступность низкая.

Насколько применим этот опыт? Думаю, он уникален. Во-первых, ни у кого нет нужды держать страну под ружьем постоянно. А тут не успел охнуть – всю и заняли. Во-вторых, отношение к оружию вырабатывается поколениями. Армия родилась из отрядов самообороны, которые защищали поселения, и террористических групп, воевавших с англичанами за независимость. Стволы клепали в каждом сарае. Узи Галь, создавший легендарное оружие, как и наш Калашников, был простым воякой. Понятно, что с детского возраста все регулярно «общались» и сейчас «общаются» с оружием.

Важен и социальный фактор. Люди тут добродушные, приветливые, злобы и ненависти нет. Стычки в клубах и барах по пьянке, конечно, случаются. Но туда с оружием не пускают. А чтобы из-за ДТП хватались за пистолеты – такого не слышал. Да и сама среда малоконфликтна. Нет очередей. Контакты государства с гражданином сведены к минимуму. Взамен потерянного паспорта новый пришлют по почте, достаточно телефонного звонка. Машину на учет поставит автосалон. А чем проще и легче жизнь, тем меньше желания ее корректировать с помощью оружия.

При всем при том многое из израильского опыта, думаю, будет полезно использовать. В поселке Митула есть тир, в который я случайно попал пятнадцатилетним пацаном. Из конфиската тут собрали уникальную действующую коллекцию оружия. Хочешь – стреляй из нагана, винчестера, «Томпсона», нашего ППШ, не говоря уж о современных образцах. А ростовчанин Саша, служивший в СССР морским котиком, расскажет удивительную историю буквально о каждом стволе. Он научил меня стрельбе по-македонски, с двух рук одновременно. В своем родном кибуце Дан (свирепая форма нашего колхоза) он многие годы ведет для подростков кружок военной подготовки, где все по-взрослому, а стрельба в первую очередь. Очень гордится, что никто из его кружковцев не пострадал в многочисленных военных конфликтах.

В России конфискованные стволы почему-то уничтожают. Это ведь шедевры человеческой мысли, такие же исторические свидетельства, как книги, украшения. Почему бы бывшим полицейским на их основе не организовать тир? Прибыльнейшее дело, не говоря уж о пользе для страны. В Израиле опыт военных стрелков востребован. В системе гражданских коммерческих тиров они готовят охранников, военных, полицейских, да и любому желающему не отказывают. Вот и весь секрет страны, где почти каждый – меткий стрелок.

А в России ребята частенько рассказывают, что за время службы два раза держали в руках автомат. По мне, лучше уж не выдавать его совсем. А стоило ли разваливать систему ДОСААФ? В поселке Мостовском живет Валерий Давыдов. Чемпион, мастер спорта. Прекрасно обучит и вождению, и стрельбе, и дельтапланеризму, и летному делу. Яркий, увлеченный человек, который мог бы стать кумиром ребят. Но почему-то стал ненужным руководимый им районный ДОСААФ, да и он сам. А ведь такие люди везде на вес золота. С них начинается и любовь к армии, и воинские навыки. Первый выстрел в жизни я сделал под его руководством совсем мальчишкой. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить первого учителя, который мог бы дать путевку в жизнь тысячам ребят. Но не дал.

9. Курс молодого бойца

Стрельба – это самое приятное из курса молодого бойца, который на иврите звучит «Тиранут», а по-русски хочется сказать «Тиранят!». Ни минуты свободной нет. Постоянные тренировки. Главная физическая нагрузка – марш-броски в полной боевой выкладке, в добавок носилки, 20 литров воды и рация на отделение. Первый бросок 4 километра. Последний, к концу седьмого месяца, – 90. Иногда на носилки укладывают самого тяжелого солдата, и тогда километр засчитывается за 3. Перед марш-броском заставляют выпить три литра воды. Пустыня. Мужское достоинство и ноги обязательно нужно посыпать детской пудрой. Лучше надеть две пары носков. Но это совсем не гарантирует, что после похода ты не снимешь их вместе с кожей.

И вот я стартую с автоматом, двадцатикилограммовой рацией, шестью запасными рожками и двумя флягами воды. О каске и прочих мелочах не говорю. При этом командиры нас подбадривали тем, что это облегченный вариант: на войне добавится бронежилет. На пятнадцати километрах всё тело начинало невыносимо болеть, кто-то падал, кто-то блевал. А после двадцати ты уже привыкал к невыносимой боли и шёл как робот. Мы с другом Сашкой Фиксманом, чтобы унять боль, начинали горланить родные песни: «Черный ворон», «Любо, братцы, любо», «Ой, мороз, мороз» и далее по списку. Командиры поначалу требовали, чтобы мы заткнулись, но потом привыкли.

Они шли вместе с нами всю дистанцию, но налегке. Лишь под конец могли подхватить носилки или канистру с водой. Штатный темп движения – шесть километров в час. Но обычно нас гнали быстрее, чтобы ротный командир мог понтануться в офицерской столовой. После броска разувались на улице. Но даже на свежем воздухе запашок стоял еще тот. Марш-бросок всегда проводился перед увольнительной. Сил хватало, чтобы доползти до дома и лежать пластом. Какие там бары и девчонки…

Еще испытание – полоса препятствий. Она всего пару километров и преодолевать можно в кроссовках, но многие после нее блевали еще похлеще, чем на марш броске. Временной норматив очень жесткий. Меня после последнего рубежа – проползания под натянутой проволокой – в полуобморочном состоянии подхватили Саша Фиксман и Саша Баранов и к финишу буквально приволокли. Кстати, к этому испытанию, как и ко всем остальным, ты готовишься сам. Командиры показывают, как лучше забросить автомат за спину, как правильно перелезть через двухметровую стенку, как пройти на руках по брусьям. Дальше – твои проблемы. Уложился в норматив – получай галочку и свободен. Нет – тренируйся до обморока или отваливай в тыловые части. Точно также по нормативам надо швырнуть боевую гранату, отстреляться. Зачётный момент – в 3 секунды ликвидировать заклинивание автомата.

Через пару месяцев каждому из нас определили специализацию. Это вовсе не значит, что ничем другим заниматься не будешь. Ты должен уметь в любой момент начать стрелять из легкого или тяжёлого пулемета, гранатомёта, миномёта (позже меня даже научили стрелять из снайперской винтовки «Ремингтон» М-24), чтобы в бою подменить раненого или погибшего товарища. Но специализируешься на чём-то одном. Мне достался гранатомет. Кстати говоря, советский РПГ из арабских трофеев. Его любят намного больше, чем американскую противотанковую ракету «ЛАУ», которая способна разве что подбить джип. Поэтому научились вытачивать запасные детали, например, деревянный приклад.

Когда овладели оружием, нас стали учить воевать в реальных условиях. Мы вышли на недельные учения в каменистую, холмистую пустыню, где нас разбили на двойки и сказали круглосуточно находиться вместе. Увидим порознь – накажем. Так мы и выполняли все задания, как сиамские близнецы. Даже ночной сон и справление нужды на священные камни Израиля производились совместно. Так вырабатывается автоматический навык – ни в коем случае, ни при каких условиях не оставаться одному. Потом такие же учения проводились отделением. Потом взводом, ротой, батальоном. Нас учили ползать, кататься по земле. В любой момент могла прозвучать команда: «Граната слева!» И мы мгновенно валились направо. «Террорист – сто метров». Ты падаешь на брюхо и кричишь «Огонь! Огонь! Огонь!» На пятьдесят метров – «стреляешь» с колена. На двадцать пять – стоя.

Учили нас ориентированию на местности и по звездам на случай потери или поломки GPS, красться, маскироваться, наносить грим. Апогей подготовки – ночной и дневной бой. Командиры выставляли на холмах мишени и командовали: «На вас напали!» Если не все мишени оказались пораженными – нас объявляли убитыми и заставляли проделывать все сначала.

Но самым тяжелым было пребывание в пустыне. Обходились без палаток даже в дождь. А ночи и без осадков очень холодные. Минуса, кроме как в горах, нигде не бывает. Но ниже плюс десяти аборигенами ощущается как в России минус сорок. Поэтому зимой арабы и евреи не воюют. На земле спать было невозможно, не помогали резиновые куртки и штаны. Счастливчики захватывали редкие колючие кустики и, несмотря на боль, спали на них. В любом случае это было лучше, чем ледяная каменистая почва.

При этом оборудование и еда аккуратненько укладывались на одеяло под сленговым названием «скабьяс» (чесотка). После нескольких бессонных ночей мой сиамский близнец Адьель заявил, что сегодня мы украдем одеяло. Я возразил, что свирепый сержант Гамбзо под ним нас и похоронит. Но партнера было уже не удержать. Он ногами распинал коробки с едой, носилки, воду и рацию. И мы, обнявшись, укрылись вонючей дерюгой. К счастью, у напарника хватило ума поставить будильник на час раньше подъема. Мы швырнули «чесотку» и снова улеглись. Сигналом к подъёму в то утро стал истошный вопль сержанта, грозившегося убить того, кто это сделал. Для конспирации мы сымитировали сладкий сон и поднялись последними. За наш проступок взвод заставили около часа ползать по выжженному полю до полного почернения лиц и формы. Обеспечивая наше алиби, Адьель истошно вопил: «За что нас мучают? Пусть этот негодяй признается!»

После четырех месяцев нас отвезли на специализированную базу, где неделю готовили к прыжкам. Укладывать парашюты не учили, этим занимаются девчонки. Существует многоступенчатая система контроля за их работой. Курсантов обязательно водят на экскурсию, где демонстрируют весь процесс подготовки парашюта. Все укладчицы обязательно прыгают сами. За всю историю Армии Обороны Израиля не было случая, чтобы парашют не раскрылся. Инструкторы – солдаты-срочники или резервисты.

На первый прыжок без амуниции «фрайером» (чуете, откуда пришло слово в иврит) можно пригласить родителей. Я прикололся и из-под купола позвонил маме: «Лечу!» А уже через пять минут ее обнял. Всего положено сделать пять прыжков. На последнем – ночью с полной выкладкой – нас ждал сюрприз: марш бросок на двадцать километров с захватом учебных деревень. Поскольку еды не было, мы с неразлучным Фиксманом и примкнувшим австралийцем Джозефом решили «поискать террористов» в апельсиновой роще, где и были застигнуты грозным полковником. Впрочем, он оказался весьма наивным. Потребовал явиться к нему утром за наказанием. Как он мог ждать от русских ребят такой глупости. Честный сиднеец оказался в меньшинстве.

Такая небольшая прыжковая подготовка объясняется тем, что Израиль очень мал. Оперативно десантироваться на любую его границу лучше вертолётом – сразу можешь вступить в бой. На это делается упор. Наша десятка после многочисленных тренировок вылетала из брюха «Черного Ястреба» за 20 секунд.

Теоретическая подготовка проходит в компьютерных классах. Ты должен досконально выучить все виды вооружений. До сих пор помню количество осколков в израильской гранате. Прекрасно изучил и советское оружие, стоящее на вооружении армий региона, а кое-какое и освоил. По теории предусмотрены экзамены. Как и при боевой подготовке при несдаче ты вылетаешь из бойцов.

Никаких политзанятий нет. Желательно выучить гимн (что я так и не сделал) и ознакомиться с воинским принципами из тощей брошюрки «Дух Армии» (ее я даже не открыл). Не изучали мы и устав. Даже не знаю, есть ли он. Но потребности в нем точно не было.

Строевой подготовки тоже нет. Первые четыре месяца еще водят в столовую «левой, правой» и ты обращаешься к командиру по званию. А дальше по имени и на «ты», честь им отдавать не нужно. Рукопашному бою большого значения не придаётся. Учат ударам винтовкой и основам Крав Мага (израильский вид рукопашного боя). Все обучение строится на том, что до физического соприкосновения дойти не должно. Поэтому зачёта по рукопашке сдавать не нужно.

Семимесячные курсы подготовки не прошли процентов двадцать. Из-за паскудного поведения в их числе оказался и я. Но присягу у Стены Плача, где мне вручили автомат и Библию, я принять успел.

10. Изгнание

О том, что попасть в десант очень сложно, а вылететь из него легко, все говорили постоянно, но, как всегда бывает по молодости, значения этому не придавали. У меня как-то сразу не сложились отношения с командиром отделения и командиром взвода. Обычно в армии командир действует убеждением, авторитетом. А эти больше упирали на приказ и команду. Против чего я резко возражал.

Мне оставалось две недели учебки, и я никак не ожидал, что меня выпрут. Тем более из-за чепухи. Я загодя договорился с командиром отделения, что съезжу к приятелю на церемонию получения берета. Командир отделения до обеда не выпускал меня из части, а потом объявил, что я никуда не поеду, потому что все срочно отправляются на стрельбище. Он не зря носил имя Моран, что в переводе с английского означает «урод». Мой австралийский друг Джозеф, обращаясь к нему, произносил слово чётко по-английски с «правильным» ударением – получалось «командир урод».

Сейчас я понимаю, что можно было и не ехать, но тогда очень разозлился. Тут еще мой друг Фиксман посоветовал идти в самоволку. Мол, он неделю пробухал в Тель-Авиве и отбрехался, а что мне сделают за полдня. Я надел парадную форму, сдал автомат на хранение Фиксману, так как незаконное оставление части с оружием отягощает вину, и отправился на автостанцию. К вечеру вернулся как ни в чем не бывало. Никто не стал меня ругать или обвинять. Но через несколько дней вызвали на беседу к командиру базы. Провокатор Фиксман сказал, что у него был суд, и то он отмазался, а тут просто беседа. Пожурят и всё.

Командир базы сказал, что я хороший парень, и попрощался в связи с моим отчислением. Я опешил, как же так. Мне чепуха осталась до окончания учебки. Он согласился, что обычно редко выгоняют за две недели до окончания курса, но мой взводный категорически настаивает. По иронии судьбы самого взводного несколько месяцев спустя уволили из армии и судили. Он решил попугать палестинского подростка-камнеметателя, выстрелив ему под ноги. Но тот резко нагнулся за камнем и получил пулю в голову.

Ну, а я отправился за новым назначением на пересыльную базу. Офицер с ходу предложил должность кладовщика, инструктора по боевому вождению и инструктора по стрельбе. Я попросил вернуть меня в десантный батальон. Он резонно заметил, что меня оттуда выгнали не для того, чтобы брать обратно. «Пойди, перекуси в офицерской столовой, скажи ты от меня, и выбери новое назначение».

Обед оказался вкусным, но на моё решение не повлиял. Офицер отправил меня на денёк домой, а на утро вывалили еще ворох вакансий. Так я приезжал к нему четыре дня подряд. Он сделал последнее предложение. В случае отказа – дальнейшие варианты мне пришлось бы рассматривать уже в тюрьме. Предложение было заманчивым. Я сохранял за собой статус бойца и становился первым помощником командира роты элитного антитеррористического спецназа «Дувдеван» (Вишня).

На новом месте службы я неделю проваландался без дела. Заполнил гигантскую анкету, отвечая на самые разные вопросы. Как я понял, основной целью было выяснить – не пересекался ли я где-нибудь с арабами. Видно, ждали добро от контрразведки. Уже в первый день пребывания на базе в очереди в столовую ко мне подошел типичный араб в засаленных джинсах и куртке, под которой угадывался пистолет, и поинтересовался – дают ли сегодня шницели. Я обалдел. Как оказалось, он был бойцом самой элитной роты. Она находилась на обнесенной высоким забором территории внутри базы. Доступ туда – только для высшего руководства. Общеизвестно было лишь то, что ребята между собой общаются исключительно на арабском, никогда не надевают военную форму и выезжают на задания на битых машинах с номерами палестинской автономии.

Конечно, о том, чем они занимаются, можно лишь догадываться. Но однажды на первой полосе газеты «Jerusalem Post» я увидел фотографию. На земле лежит мужик с руками за головой, а над ним «араб» с пистолетом в чалме. И подпись: «Израильский офицер безопасности нейтрализует террориста в толпе демонстрантов». Остальные роты были обычными войсковыми и, как группы в детском саду, помечались разными цветами. Я попал в синюю учебную роту, где готовили настоящих киборгов. Взводы носили имена командиров вроде: «взвод Пети», «взвод Васи».

Благодарен судьбе за то, что она позволила мне изучить систему армейского обеспечения и управления, которая, по сути, идентична для всех боевых частей. Штаб нашей роты состоял из командира, его заместителя и солдата-срочника Лиора. Слышал, что эту сладкую должность начальника снабжения в Советской армии исполняли прапорщики. У Лиора было два помощника. Плюс два помощника командира роты и чахлая безответственная секретарша, которую все жалели кроме меня, потому что документооборот частенько ложился на мои плечи. Мы были неразлучны круглые сутки. Лиор спал в одной комнате с командиром роты и его замом. Ну, а мы – помощники командира и Лиора – в другой. В СССР армию называли школой жизни. В Израиле это еще и школа управления. Начальные менеджерские навыки я получил именно в ней. Как и опыт интриганства и карьеризма.

Мы должны были полностью разгрузить командира от задач, не связанных с боевой подготовкой. Первый помощник командира роты отвечает за кадры. Допустим, отправляют ребят на другой объект – надо снять их с довольствия и поставить на новом месте. Проследить за чистотой в казарме. Порядка там, конечно, нет, как и дневального, кровати никто не заправляет, но влажная уборка и вынос мусора обязательны. Плюс другие адъютантские обязанности: отнеси, привези, собери документы, вози шефа на легковом автомобиле.

Второй помощник выполняет практически те же задачи, но в учебно-полевой обстановке. И эксплуатирует армейский джип «Суфа» (известный всем как Jeep Wrangler). По существу разницы между помощниками никакой. Часто они заменяют один другого. Я даже был в проигрышной ситуации, моя Тойота прошла не одну сотню тысяч километров, а «Суфа» была совершенно новая. Но назначенный вторым Шай возмутился: «Не по понятиям!» Он служил на несколько месяцев дольше, чем я, и должность первого помощника поэтому полагалась ему. Дедовские понты важнее собственных интересов. При назначении в строевых частях они свято учитываются. Но наш командир роты Х. сказал: «Это у строевиков такие глупости, а здесь спецназ. Первым будет Костя».

11. Командиры

Когда создавался спецназ и десантные войска (а в самом начале это было одно и то же), знаменитый одноглазый полководец Моше Даян требовал, чтобы туда определяли не самых накачанных, а самых умных ребят. Физически подтянуть бойца всегда можно, а вот мозг тренировкам поддается очень плохо. Соответственно, отношение командира с подчиненным строятся как у умных людей. Не на окрике, а на понимании. От командиров требуют устанавливать с подчинёнными чисто человеческий контакт. Уже упоминаемый мной Моран вёл задушевные разговоры, играл на флейте. Впрочем, авторитета не приобрёл.

– Засунуть бы ему эту дудку в задницу, – комментировал мой приятель Фиксман. – Я хочу нормального командира, а не этого трубадура.

Буквально затравили мы нашего взводного летёху Шая. Стоим курим, наглый верзила Дуду спрашивает: «Шай, у тебя какой размер ботинок?» Тот, не подозревая подвоха, отвечает: «Сорок пятый». Дуду говорит: «Подходит». Швыряет ему под ноги бычёк со словами: «Затопчи». Думаете наказали кого-то из нас? Нет. Убрали Шая, не смог себя поставить, завоевать авторитет.

Образцом командира остался для меня Х. Он ни разу не похвастался, хотя за плечами у него были сотни опаснейших операций. Да и руководить учебной ротой могли поставить только самого лучшего спецназовца. А ведь и самый обычный в сравнении с десантником просто академик на фоне ученика начальной школы. Он и снайпер, он и подрывник, и инженер. Только на складе, где хранилось оборудование для вскрытия дверей, было столько разного инструмента, что без технического вуза не разберешься. Не говоря уже о всяких электронных прибамбасах. Например, маленький мячик, который вбрасывался в помещение и транслировал видео на экран планшета. Или бронированная фура, увешанная изнутри гигантскими плазмами, на которые со всех сторон поступала информация. В оружейке напихано оружие разных армий мира. И всем надо уметь владеть. Каждый берёт на операцию то, с чем ему будет сподручнее. Так, охотнее брали наше СВД, чем другие снайперские винтовки. Рукопашным боем ребята владеют лучше героев голливудских фильмов. Чтобы всему этому научить – надо быть богом. С головой-компьютером.

Во время наших поездок с Х. он сразу засыпал, потому что работал практически круглыми сутками. Иначе сам бы ездил за рулем – водил прекрасно. Правда, если я вел машину больше установленного времени, – он меня подменял. В первую поездку он купил мне на автозаправке воду, сок и кока-колу, потому что не знал, что я предпочитаю. Когда мы уезжали на учения во время обеда он подавал порцию мне, потом брал себе и после этого подходили бойцы. Если я отпрашивался на полдня встретить маму – он отпускал меня и на следующий день.

Самым страшным наказанием было его подвести. А такое случалось. Однажды я заболтался у бензоколонки и вместо дизеля залил в нашу разбитую «Тойоту» бензин. Старушка и так регулярно ломалась, а тут и вовсе выбыла из строя до конца недели. Я каялся и извинялся, но Х. ответил мне: «Ты солдат, а каждый солдат ошибается, да и все мы ошибаемся». Через несколько дней он сказал, что по приказанию начальника базы вынужден лишить меня увольнения. Спросил, считаю ли я такое наказание справедливым. Если учесть, что все предыдущие выходные проводил дома, то готов был сидеть на базе безвылазно.

Но в обучении этот добряк был скрупулёзен и жесток. Для него не существовало мелочей. Солдаты боялись его как огня, потому что малейшая оплошность могла означать одно – изгнание. Как-то раз, доставая с заднего сидения машины карты, я передвинул наши автоматы и зацепил за курок. Раздался щелчок. Видимо, от предыдущего перекладывания съехал предохраните ль. Ме лочь. Он ск аза л: «У нас ируа битхони» (нарушение безопасности). Я возразил, что автомат не заряжен и даже рожок не вставлен. Риска никакого.

Спорить со мной он не стал, а через несколько дней меня вызвали в штаб базы и начали расспрашивать об этом случае. На мой вопрос, зачем он сам на себя настучал, ведь это ухудшит показатели роты, Х. ответил: «Так положено».

Каждый выпуск бойцов заканчивался двухнедельными учениями, состоящими из заданий-сюрпризов. Например, в заброшенном здании мы выступали в роли террористов. Швыряли из окон камни, лили краску. А экзаменуемые после длительного марш-броска нас захватывали. Х. кричал: «Вы все мертвые», – и объяснял, кто что сделал не так. Командир взвода Н., добродушный детина с постоянно красным лицом, вернулся с учений осунувшимся и бледным как мел. Снова лицо его заалело только через неделю. Что уж говорить о ребятах, для которых это было впервой. В честь их возвращения на базе устраивался праздник, с дымовыми шашками и гранатами вместо салюта. До этой счастливой минуты «доживала» едва ли половина тех, кто начинал курс.

Перед отправкой на это испытание Х. поручил мне изъять из сухпайков шоколад, изюм, курагу, орешки, фруктовый сироп. Самое вкусное и энергетически ценное. Я вспомнил наши вылазки в пустыню в десанте, которые по сравнению с этим были просто увеселительными прогулками. Мне стало жаль ребят, которые в пятидесятиградусную жару будут давиться тушенкой и черствым хлебом. Втихаря оставил упаковку другую деликатесов. Но Х. поймал меня за этим делом и сказал, чтобы я никогда так не делал. Пожалуй, в первый раз в его голосе появились металлические нотки. Немного погодя я спросил его: «Почему он не жалеет ребят?» Он ответил, что их должна «пуля пожалеть», а его задача – создать невыносимые условия. Пусть в конце курса останется не пятнадцать, а пять человек, но в них надо быть полностью уверенными.

Как-то мне довелось помогать замкомандира «арабской» роты К. И я понял, что в принципе жалеть вообще никого не принято. Услышал по громкой связи доклад о проведённой операции. Все прошло нормально, но один из бойцов не закрыл окно в машине и получил камнем в голову.

– Это очень хорошо, – произнёс К., – может, поумнеет.

Довелось мне повозить и заместителя начальника базы М. Проезжая мимо палестинских деревушек, он рассказывал мне о проведённых там операциях. Я задал ему чисто мальчишеский вопрос: «А ты сам кого-то завалил?» Он ответил, что как только ему придётся нажать на курок – он закончится как командир и уйдёт со службы, потому что плохо подготовил операцию. Тогда я понял, что строже всего командиры относятся к самим себе, а безжалостны к подчиненным от того, что хотят сохранить их жизни. В израильской армии нет команды «вперед», а есть команда «за мной». Не уберечь солдата – это катастрофа для всей страны, а для его командира – трагедия на всю жизнь.

Служить под началом Х. было одно удовольствие. Я быстро освоился со своими обязанностями. Появилось время для чтения. Со свободными от операций солдатами боевых рот мы рубились в «Плейстейшин». Я обучил их играть в «Дурака», игра стала популярной на базе. Вечерами мы узким кругом собирались в клубе, поглощали принесенные поваром изысканные блюда и смотрели футбол. Как, наверное, и во всех армиях, жизнь обслуги куда вольготнее и приятнее, чем у элиты, которую она обслуживает.

Как-то раз под штабом я заметил понурившегося солдата. Он был мне симпатичен, потому что всегда беспрекословно откликался на мои просьбы. Ему предстоял суд из-за утерянной каски. Я его утешил, мол, ее кто-то забрал, но она же все равно в армии осталась. Это его не успокоило: «А они мне скажут, как ты будешь с террористами воевать, если за каской не мог уследить. Что я им отвечу? Ведь они только и ищут повод, чтобы выгнать».

Я тут же отдал парню свою каску. А себе потом взял на складе другую. Там всегда возникают излишки. Радости его не было предела. Для меня это был пустяк, а для без пяти минут элитного спецназовца – вопрос жизни и смерти.

Все снисходительно относились к моим чудачествам. Один раз я понес на регулярную проверку пистолеты наших офицеров. Для понта засунул все шесть за пояс и гордо прохаживался по базе. Когда об этом сообщили Х., он, вместо того чтобы взгреть меня, сказал: «В следующий раз понесешь только мой». Как-то я взял майорские погоны со стола замкомандира базы М. Надел их на себя и начал гордо расхаживать по кабинету. Когда в нем неожиданно появился хозяин – я окаменел. А он шутливо вытянулся в струнку и отдал мне честь.

Х. же продолжал давать мне уроки порядочности и справедливости. Как-то перед выходными я вымыл нашу старушку «Тойоту». А его заместитель уехал на ней домой. Бойцы и командиры ездят в увольнительные на служебном транспорте. Вернулась «бабушка» вся в грязи. Я предупредил Х., что иду её мыть. Он удивился: «Ведь ты же её только помыл». Разобравшись, распорядился: «Он запачкал, пусть идёт и моет».

Не говорю уже о том, сколько ума я мог бы набраться от этих ребят. Только сейчас понимаю, как в доли секунды они принимали решение на несколько ходов вперед. Но в одном месте у меня играло детство. Чем шикарнее становилась моя служба, тем больше я тосковал по ребятам из отделения: придурку Фиксману, добродушному Джозефу, приколисту Дуду. Постоянно с ними болтал по телефону. А тут еще началась Ливанская война. Их бросили в самое пекло. В дымовой завесе, поставленной вертолетами, они вошли в деревушку Бинт Джбейл, где их поджидал элитный спецназ террористической группировки «Хизбалла» с лучшими в мире противотанковыми комплексами «Корнет» и прочим современным российским оружием. Один парень из нашей роты погиб. Несколько были ранены. Значок за Ливанскую войну я получил, как и вся армия, наравне с ребятами. Но вешать его рядом со значком за прыжки не стал. Было стыдно.

Я пошел к Х. и попросил помочь мне вернуться. Он стал отговаривать. Раскрыл «тайну» о том, что нашу старушку «Тойоту» сменит новёхонькая «Исузу». Я стоял на своем. И в конце он сказал: «Как боец бойца я тебя понимаю». Для моего возвращения Х., замкомандира «арабской» роты К., замкомандира базы М. и лично командующий спецназа «Вишня» написали проникновенные письма о том, что произошла трагическая ошибка или недоразумение. Боец рвётся в строй, и его надо вернуть.

Не прислушаться к таким авторитетным людям не могли. Я к великой радости ребят вернулся. Командиры восприняли мое возвращение сдержанно. Наше отделение было и так весьма проблемным, а тут в него вернули еще одного разгильдяя. В моё чудесное исправление, в отличие от кадровиков генштаба, они не поверили. И не ошиблись.

12. Учиться, учиться и еще раз учиться!

После курсов на учебной базе до конца первого года службы подготовка идёт в тесной связке с боевыми ротами. Но я пропустил этот этап в изгнании, а ребята провели его на войне. Поэтому значок бойца-десантника – змея с крыльями и мечом – я получил не в обычном порядке.

Отделение наше разбросали по разным ротам. Батальон состоит из учебной, вспомогательной и трех боевых рот. Разведывательная, оперативная и огневой поддержки (миномётная). Но это военная специализация, а в мирное время роты по задачам мало чем отличаются друг от друга. Я попал в оперативную роту «Мивцаит». В хорошее отделение и под начало очень толкового сержанта Ави. Его скрупулёзность и требовательность сочетались с добродушием и хитростью, которая помогала минимизировать неизбежный армейский дебилизм.

А вот командир взвода Лиор и ротный Яир оказались с гнильцой и кинули мне по подлянке, о которых я расскажу позже. Хотя поначалу Лиор встретил меня очень хорошо. Поверил в басню о том, что я прошел усиленный курс стрелковой подготовки, выдал автомат с оптическим прицелом вместо неизбежного гранатомёта и назначил своим радистом. Считай оперативным помощником. Я сразу убедился в правоте любимого командира Х., который говорил, что самая тяжелая военная работа в строевых батальонах. Но этот каторжный труд, о котором тоже расскажу попозже, совмещается с постоянной и изнурительной учёбой.

Во-первых, несколько специализаций проходит почти каждый солдат: учится в специализированных армейских школах на подрывника, санитарного инструктора, переводчика с арабского, снайпера, водителя, повара и много ещё кого. До армии я получил права. Это и определило две моих армейских специализации. Сначала меня обучали вождению по пересеченной местности. Мы гоняли на серийных хаммерах и вранглерах. Потом пересели на бронированные версии весом до четырёх с половиной тонн. Нам сказали: «Машины не жалейте, бензин не экономьте». Но за результат спросили жёстко. Многих просто выбросили с курса.

Ещё меня научили водить тяжелый бронетранспортер «Ахзарит», который спас не мало жизней в ливанскую войну. Тысячи Американских БТРов с жестяными боками в дело даже не вводили. Если будете в Израиле – обязательно посетите музей бронетанковых войск. Там есть советские танки с табличками: «Взят в качестве трофея и поставлен на вооружение армии Израиля». Едва СССР поставлял в арабские страны новейшую технику, как Израиль захватывал ее в ходе краткосрочных войн и начинал эксплуатировать сам.

Масштабных войн с соседями давно не было, танки у разбогатевшего Израиля собственные, но «Ахзарит» является отголоском тех давних времен. Он сделан на платформе трофейных танков Т-54 и Т-55. Машина очень серьёзная. За две недели вождения и ремонтов мои ботинки пришли в негодность. Но зато я не посрамил родной десант и сдал экзамен лучше всех. На 93 бала. Представитель бригады «Голани», с которой десантура находится в извечном противостоянии, проехал только на 38. А многие из них и вовсе не сдали экзамен. Вояки этой бригады позиционируют себя самыми крутыми и бесстрашными бойцами. Но если такой тезис требует подтверждений, то слава о них как о самых безмозглых после экзаменов доказательств не потребовала.

Специализацию проходит и каждый взвод. Мой изначально был заточен для проведения операций в зданиях. Нас обучали строить из фанеры помещения различной конфигурации и действовать в них. Не раз тренировались мы в огромной деревне с мечетями, общественными зданиями и даже одним небоскребом этажей в пятнадцать. Слышал, что деньги на это тренировочное поселение дали американцы, которые тоже обучали там свои подразделения перед отправкой в Ирак и Афганистан.

В деревне-призраке шли настоящие бои с пейнтбольными пулями и лазертагом. Сотни раз отрабатывалось каждое движение: как выглянуть из-за угла, не попав под пулю, как ворваться, как правильно бросать гранату, предварительно проверив, не встретится ли на её пути препятствие. Затем многократные захваты на жёсткий временной норматив с последующим разбором действий каждого.

После анализа второй Ливанской войны оказалось, что в войсках не хватает подрывников, способных бороться с тоннелями и бункерами. Нам пришлось овладевать новой профессией. Инструкторами в школе были девчонки. Им трудно было совладать с взводом лишённых секса здоровых бугаев. Слушать по восемь часов теорию невыносимо. Мерзавец Дуду своими сальностями доводил девчонок до истерик. Куда интересней подрывать телевизоры, холодильники, двери, стены. Всё было по-взрослому. Приезжала бригада, устанавливала десяток укреплённых дверей с настоящими замками. Их тут же разносили в щепки. На это крайне скаредное государство денег не жалело.

Войсковые учения тоже проводятся не для показухи, а очень серьезно. В условиях максимально приближенных к боевым. Будь они хоть взводные, хоть бригадные. Каждый точно знает, кто идет с ним и на какой дистанции. Зазубрено и то, кто меняет командира в случае его смерти: начиная от ротного и кончая двумя оставшимися в живых бойцами. Кто-то из них обязательно должен быть главным. В войнах случалось, что ротой приходилось командовать сержанту. По ходу учений задания резко меняются. Я шёл за взводным с рацией, настроенной на частоту роты. Одновременно можно было слушать частоту бригады и узнавать, какие команды пришли батальону.

Особенно запомнились мне учения на Голанских Высотах, где «воевал» весь наш десант при поддержке танков, артиллерии и авиации. Все бригады регулярно проводят здесь учения, чтобы противник не расслаблялся. Орудия лупили боевыми. Мы тоже стреляли по мишеням реально. А из рации летели все новые приказы. Неожиданно наблюдатель с повязкой уложил на землю четырех ребят как раненных. И выдал каждому по бумажке с описанием полученного ранения. Наш санинструктор Шмуэль быстренько ознакомился с листочками и начал оказывать помощь в зависимости от тяжести ранения. На «оторванные» ноги быстро наложил жгуты. Перевязал руки и головы. Вызвал специальный медицинский танк, который вывез раненых к вертолетной площадке.

Голанские высоты это самое плотно заминированное место в мире. Однажды мы «не поняли» прибор GPS и обнаружили себя на минном поле. Как пишут в газетах, по счастливой случайности никто не пострадал. Коровы подрываются на минах едва ли не ежедневно.

Все перемещения армия проводит ночью. А воюет в вечерних или утренних сумерках. Обычно террористы действуют по такому же распорядку. К тяжелейшему истощению на манёврах добавляется невыспанность, голод и холод. На больших учениях к нам отнеслись по-божески. Единственный раз за всю службу выдали американский камуфляж. Воевать в нем легче. Хотя, может быть, думали не о нас, а о телевизионной картинке. На отдых отводили на базу, где можно было нормально поспать и поесть. А вот горячей воды не было. На второй день все начали чесаться, но под ледяной душ лезть не хотели. Одно дело мучиться в пустыне, а к неудобствам на базе никто не привык. Никому не приходило в голову поинтересоваться, почему же нет горячей воды. Я неожиданно раскрыл этот секрет, заглянув в комнату к водителям Саше и Жене. Женёк лежал на койке, уставившись в потолок, а Саша, склонившись над ним, умолял:

– Ну, Женя, ну поедь, пожалуйста.

– Мне скучно.

– Ну, я поеду с тобой.

– Отвали, мне просто в падлу.


Оказалось, что этот мерзавец не хотел привезти солярки для дизеля, а право управлять бензовозом было только у него. Он мытарил не только чистоплотного друга Сашу, но и всю бригаду. Разница между слаженностью на маневрах и дичайшим разгильдяйством в хозроте меня просто потрясла. Наверное, методы убеждения не всегда и не для всех хороши. Иным требуется окрик и тумак.

Второй косяк на манёврах (на иврите косяк – «фак») случился по вине стихии. Командиры как и полагается проехали перед маршем весь маршрут. Но когда мы выступили – разразился редкий для Израиля ливень. Ботинки сразу сделались пудовыми из-за налипшей грязи. Откуда ни возьмись начали образовываться речушки. Сперва по колено, а потом и по пояс. В них мы теряли оптику, фляги – руки были заняты поднятым вверх автоматом. Командиры и не думали останавливаться. Наконец, мы уперлись в бурный глубокий поток. К тому же один из солдат рухнул на землю. Санинструктор заподозрил переохлаждение и засунул ему термометр в задницу. Стучащие зубы нам мешали, но мы дружно расхохотались от этой картины. В итоге за нами приехали «Хаммеры». Миссия оказалась невыполнимой.

На манёврах нас учили двигаться в колонне, идти в атаку с бронетехникой. Особенно понравилось мне захватывать здания вместе с танками. Они ставили дымовую завесу, в которой двигались вслепую по нашей команде. Мы подбирались к зданиям без всякого риска и врывались в них неожиданно для врага. Реально же наша служба оказалась куда менее масштабной, но куда более утомительной.

13. Засады, патрули, блокпосты

Обычно армия готовится воевать. Израильская – воевать, бороться с террором и контролировать враждебные территории. Вести войну ей практически в последнее время не доводилось. А вот две другие задачи приходится решать постоянно и с полным напряжением сил. В самые горячие места посылают элитные подразделения, к которым относятся и десантные войска. При этом идёт постоянная ротация. С таким расчетом, чтобы за время службы боец послужил на всех границах и всех проблемных районах. Я выполнял задачи в таких осиных гнёздах терроризма, как Дженин, Шхем, Хеврон. Охранял границы с Ливаном, Сирией и Сектором Газа. Иорданскую и Египетскую границу контролируют не так жестко, потому что они относительно спокойные. Мой товарищ по интернату Андрей, служивший на границе с Египтом, перехватывал идущие оттуда бедуинские караваны с сигаретами, наркотиками и проститутками.

Да и мне по большому счету пришлось иметь дело с мирным, добрым, но очень невезучим народом. Когда образовался Израиль – на него сразу же напали практически все арабские страны. В ходе боёв часть арабского населения из страны бежало. Их стали называть палестинцами. И вот уже несколько поколений они народ-беженец. Живут в гетто разных арабских стран. В Иордании их почти столько же, сколько коренных жителей страны.

В Шестидневную войну Израиль занял Сектор Газа, Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан. Миллионы беженцев оказались на его территории. Их не раз пытались передать вместе с землей арабским соседям. Предлагали выстроить им жильё там, откуда в свое время изгнали еврейские общины в арабских странах. Увы, «братья» никого к себе брать не хотят, гражданство беженцам не дают. По жителям Газы, пытающимся проникнуть на территорию Египта, огонь открывается без предупреждения. Когда произошёл массовый прорыв через границу – египетские власти распорядились переломать нарушителям ноги и выбросить обратно в Газу. Такая братская гуманитарная помощь.

Беженцы живут, словно на другой планете. Израиль – высокоразвитая страна, с хай-теком, который не уступает американскому и японскому, конкурентоспособными промышленностью и сельским хозяйством, уровнем жизни не ниже средней европейской страны. Что характерно, не сбежавшие в своё время арабы – полноценные граждане государства, имеющие даже больше прав, чем евреи. В армии не служат, налоги платят кое-как, бедуины частенько строятся, где захотят, не спрашивая властей. Арабские деревни ничем не уступают еврейским поселениям. В процентном соотношении к населению в вузах больше арабских студентов, чем еврейских. Арабский язык – государственный. Есть арабская фракция в Кнессете (парламенте), члены которой постоянно клянут сионистских убийц и сжигают израильский флаг. Электорат ведет себя гораздо доброжелательнее собственных депутатов. Солдаты спокойно пьют кофе в арабских ресторанах. Рядом в арабских лавках продаются майки с армейской символикой. Бизнес есть бизнес.

А беженцы остались в исламском средневековье. Правят кланы, которые постоянно враждуют между собой. Едва ли не каждую ночь в поселениях вспыхивают перестрелки. Мы в эти разборки никогда не вмешивались. Если посчитать, сколько арабы в конфликтах перебили друг друга, то это будет в сотни раз больше, чем погибло от действий израильской армии. При этом сама правящая верхушка превращает своих соплеменников в рабов. Я заходил в квартиры, в которых невозможно было находится из-за вони и антисанитарии. А рядом – шикарные виллы с бассейнами и вертолетными площадками.

Высказываю своё личное мнение, но оно совпадает с достаточно распространенным даже среди арабов. Смотрел по Би-Би-Си ток-шоу из Катара. Двое ученных поддерживали версию, что в бедственном положении беженцев виноват Израиль. Вторая двойка – власти Палестинской автономии. Семьдесят процентов аудитории поддержало второе мнение. Да и как иначе. На риторический вопрос: «Где деньги, Зин?» – ответа нет. Легендарный Ясир Арафат всю жизнь утверждал, что его невеста – палестинская революция. В конце жизни он революции изменил и женился на молодой помощнице Суке. После его смерти у нее обнаружились миллиардные счета в Париже.

Вождям такая ситуация выгодна. Они, с одной стороны, разворовывают миллиарды, которые выделяет Израиль и мировое сообщество. С другой – осваивают средства на террор, выделяемые исламистскими правителями стран-соседей. Ни мирной жизни, ни развития экономики и образования им совершенно не нужно. Они окажутся не у дел. Вот и не прекращается так называемый палестино-израильский конфликт, который процветающему Израилю ну совершенно не нужен. Хотя миллиардные средства, выделенные спонсорами террора на пропаганду, пытаются повернуть мировое общественное мнение против него. Шахидов всячески прославляют, причем промывание мозгов начинается с детского сада. Израильтян же представляют как зверей, убивать которых доблесть.

После каждого теракта, «территории» закрываются, люди не могут работать на стройках и предприятиях Израиля. Но для отморозков террор очень прибыльный бизнес. Если погиб – твою семью будут содержать, оказался в тюрьме – получаешь солидное пособие. Да и в тюрьме жизнь гораздо приятнее, чем на воле. Красный Крест и другие гуманитарные организации затаривают телеками и прочей электроникой, следят, чтобы от родных поступала деликатесная пища. Подонки могут бесплатно получать высшее образование. А некоторые из них из тюрьмы организовывают теракты. Позднее я расскажу вам, в каких нечеловеческих условиях содержат славных, хоть и провинившихся бойцов израильской армии, и вы сравните.

Пока политики всего мира пытаются урегулировать конфликт – цвет израильской нации теряет лучшие годы жизни, а то и саму жизнь на поддержании порядка. Задача не из простых. Представьте, что граница с мятежной территорией проходит у вас под окном. А кое-где и вообще не проходит, потому что еврейские поселенческие анклавы находятся на том же Западном Берегу. Сто тысяч поселенцев надо охранять, обеспечить им безопасный проезд по дорогам. Действует многоступенчатая система безопасности. Первый ее контур – разведка, контрразведка и спецназ. Они предотвращают 97 % терактов. Остальные 3 % должна предотвратить армия и полиция, которой подчинены пограничные войска. Погранцы, кстати, не обязательно служат на границе, потому что «внутренние» границы гораздо опаснее границ внешних.

Предотвращать планируемые теракты легче. Но у отдельных персонажей закипает возмущенный разум. Они хватают оружие, а подчас грузовик или бульдозер. Просчитать такие теракты практически невозможно. Но армия старается. На опасных направлениях организуются засады с приборами ночного видения и тепловизорами. Чаще всего они безрезультатны. Мне поймать никого не удалось. А ночь, не шелохнувшись и не закурив, нужно просидеть. Но даже одиночные успехи моих сослуживцев – спасенные жизни. Поэтому из ночи в ночь пешим ходом группы выходят на «охоту».

Куда результативней – наблюдатели, которые денно и нощно следили за подозрительными объектами, а мы обеспечивали им охрану. Ведь такие же наблюдатели есть и у противоположной стороны. Патрулирование на бронированных джипах тоже крайне редко заканчивается задержанием. Но таким образом мы обозначали свое присутствие. Противник обозначал себя обстрелом джипов. Ведь это только в голливудских боевиках бравые вояки выскакивают из машин и начинают палить. В реальной жизни только давишь на газ. В Шхеме нам то и дело подбрасывали на дорогу подозрительные предметы, которые иногда оказывались бомбами. Тогда мы вызывали сапёров или расстреливали их из автомата. У сапёров был специальный «Хаммер», глушивший рации и телефоны в округе. Трудно тягаться и с камнеметателями. По сигналу мы очень быстро прибывали на место, но в бронежилете и с автоматом отловить стервецов, знающих каждый закуток, получалось редко. Тогда их ждала изрядная трёпка.

Самое изнурительное и опасное – дежурство на блокпостах. Охрана на базах еще так сяк. В учебный период сержант проверяет у тебя наличие патронов, воды, отсутствие сотового телефона и сигарет. Мой приятель Фиксман умудрялся протаскивать на вышку бутылку вина, украденную на кухне, где она ждала шабатней трапезы. Во время полноценной службы тебя уже никто не проверял. Поэтому караул каждый разнообразил, как мог: от онанизма и курения до сна. Я боролся с одиночеством чтением классической русской литературы, упущенной в школе. А надо стоять и неотрывно смотреть вдаль. Присесть или закурить – дело подсудное. Некоторые вышки оборудованы приборами ночного видения, видеоаппаратурой и компьютером, на экране которого ты следишь за перемещением патрульных машин. Там повеселее. Можно позаглядывать в окошки даже очень отдаленных зданий.

На блокпостах другая крайность – переизбыток общения. Через них фильтровались все люди и автомобили, покидающие палестинские территории. И внутри все дороги были покрыты пропускными пунктами. Наша задача – отлов боевиков, барьер от оружия и взрывчатки, попутно помощь полиции в борьбе с наркотой, угоном машин. Въезд на «территории» из Израиля контролируется очень слабо, что иногда подвергает смертельной опасности заблудившихся израильтян – линч гарантирован. Ежегодно угонялись десятки тысяч машин. Порой с ведома хозяев, которые получали страховку и брали новую тачку. Таких угнанных машин мы стопорили очень много. Полицейские даже не всегда торопились их оформлять. Наверное, у них был свой план. Оружие изымали в основном холодное. Правда, одному клиенту хватило ума попереться через КПП с пистолетом. Еще один умник заявился с макетом винтовки М-16 в натуральную величину. Только наша выдержка и профессионализм спасли ему жизнь. В вооруженного человека можно было стрелять без предупреждения, что днем, что ночью.

Проверка электроники проходила очень просто. Обладателя музыкального центра или телевизора отправляли за пятьдесят шагов и заставляли трясти им над головой. Адские машины у террористов были примитивной конструкции и этой проверки вполне хватало. Сложнее было с удостоверениями личности. Среди них было много фальшака. Утром выдавали номера удостоверений, находящихся в розыске. Мы сверяли последние пять цифр и говорили напарнику: «У меня бинго». Тот звонил в центр, и оттуда сообщали: «Мы его давно ждем, посылаем машину», – либо разрешали пропустить.

Попадались очень приятные, интеллигентные люди, с которыми одно удовольствие было поболтать. Я встретил «земелю» прекрасно говорившего по-русски. Сказал, что учился в краснодарском мединституте. Я не преминул уточнить, какой парк находится рядом с медом. Палестинец чётко ответил, что «Горького». В другой раз подъехала машина с наглым типом за рулем и плачущей девчонкой, явно нашей соотечественницей. Я предложил ребятам проучить хама, но они лучше знали палестинские нравы и предложили спросить согласия потерпевшей. Та от помощи наотрез отказалась, сказав, что ей после этого еще хуже будет. Так что, дорогие землячки, не все иностранцы так обходительны у себя дома, как в краснодарских ресторанах и ночных клубах.

Подавляющее большинство самых необразованных и забитых простолюдинов вело себя прилично, даже если им отказывали в проходе. Но бывали и дерзкие ребята и явные провокаторы, которых приходилось унимать запрещенным приемом. Связывали руки, бросали в джип и высаживали в безлюдном месте. За короткое время мы научились безошибочно определять подозрительных людей и автомобили. Некоторые примелькались. А с кем-то и подружились. Многие женщины делали фотографию на удостоверение личности в парандже. В ней же приходили на блокпост. Поэтому в отдельной комнате сидела девчонка-полицейский, которая «открывала» личики. Мой напарник Габай обожал подглядывать в это помещение и комментировать: «Эта стрёмная, а вот эта ничего!»

Особенно любили мы дежурить на КПП, через который проходили товары. Во-первых, предприниматели – продвинутые ребята с хорошим ивритом, а то и английским. Они не испытывали к нам вражды.


– Хотите, я покажу вам дома всех этих уродов? – Предложил нам один из коробейников. – Обирают всех бизнесменов, бандиты проклятые.

Нас часто угощали разными вкусняшками. И хоть под страхом тюрьмы это запрещалось – у проверенных ребят мы угощение иногда принимали, когда дежурил с надежными сослуживцами. Потому что доносы командирами очень поощрялись. Встречались и нахалюги. С теми все было предельно формально. Помню, как одного быковатого парнишку наказал все тот же Габай. Он взял у меня готовую закипеть бутылку пепси-колы, поставил в его грузовик-рефрижератор. Через часок он забрал остывшую бутылку и вернул водиле документы. На ночь мы закрывали ворота КПП, а сами запирались в мощной бетонной башне, обнесённой не менее мощной бетонной стеной. Один дежурил на верху, а другие спали. Открывали и закрывали блокпост в разные часы. По-разному привозили нам и еду. Такой рваный график затруднял планирование нападений.

На территориях я получил свое единственное боевое ранение. Проверялась информация, что в одном из дворов состоится передача взрывчатки террористам. Наше отделение получило задание тихонько занять соседний дом и следить за подозрительным двором. Ночью мы незаметно прокрались к дому. Семью перевели в одну комнату. Натянули на окна специальные сетки, за которыми нас не было видно, а мы через них могли стрелять. Операция развивалась успешно, но тут неожиданно со страшным грохотом по дому начала метаться кошка. Мне удалось ее схватить и выпустить во двор. Но, видно, нелюбовь к солдатам передалась и домашним животным. В горячке и не заметил, что она меня оцарапала. Кровь на руке увидел санинструктор. Меня отправили в иерусалимскую больницу «Адасса», где обкололи израненную руку и прочитали лекцию о жутких последствиях бешенства. Из неё я узнал, что военным запрещено играться с домашними животными под страхом наказания. Но я же получил ранение!

Каждые два дня мне нужно было отмечаться в армейском медпункте, которым руководила добродушная старлей Аня. Да и подчинённые врачи у нее были в основном из наших. Я заявлялся в это заведение с наглой рожей и вместо «здравствуйте» требовал: «Анечка, дай два дня!». Так продолжалось, пока не зажили шрамы. Выше я писал, что своей, армейской медицины нет. Это не совсем так. В каждом взводе есть санинструктор, а в батальоне – врач. Но он может оказать только первую помощь, дать освобождение от службы или направить в гражданскую больницу для обследования и лечения.

Однажды мне потребовался будний день на посещение российского консульства в Тель-Авиве. Ротный отказал. В безвыходной ситуации пришлось прибегнуть к симуляции. Мой приятель-водитель их спецназа «Вишня», «большой специалист» по части медицины, придумал легенду. Мылся в душе, упал, ударился боком об унитаз. Красное пятно обязательно. Его надо организовать прямо перед заходом к врачу, чтобы не сошло. Пошлют мочиться – проткни ногу и капни в пробирку крови. С отбитой почкой точно в часть не пошлют.

Накануне визита в консульство, одноклассница Надя со всей силы отшлёпала меня по спине. В больнице всё шло как по нотам. Отправили мочиться. Я долго и безуспешно пытался проткнуть ляжку значком за парашютные прыжки. Потом в злобе так полоснул по ноге, что залил штанину кровью. С диагнозом «русский» врач вышел к нам на удивление быстро. Глянув на мои нашивки старшего сержанта, сказал: «Третий год служишь, надо и отдыхать. Три дня тебе хватит?».


– Что со мной, доктор?! – воскликнул я, не выходя из роли.

– С тобой все нормально. А ты в следующий раз ладошкой не бей, следы ведь остаются, – сказал он, поворачиваясь к Наде.


Сегодня гибель солдата и даже ранение на «территориях» – большая редкость. Мои ребята, которые каждые год на месяц ездят на резервистские сборы, рассказывают, что сейчас на Западном берегу реки Иордан всё разительно переменилось. Осталось всего несколько постов, нет «стерильных» дорог (запрещённых для проезда палестинцев). По улицам ходят местные полицейские с калашниковыми наперевес. Рад, что соседство без блокпостов возможно. А вот у сектора Газа, где мне пришлось заканчивать службу, – мира так и нет. Пытаясь решить проблему, израильтяне вышли оттуда, предоставив палестинцев самим себе. Но к власти тут же пришла самая оголтелая террористическая группировка «ХАМАС». Ей выгоднее осваивать бюджеты на террор от иранского и других мракобесных режимов. А Израиль вынужден тратить миллионы на содержание населения сектора и защиты от него.

Но нет худа без добра. Своим лидерством в хай-теке Израиль обязан и террористам. Система ПВО «Железный купол» в ходе последнего массового обстрела в 2014 году, при том что было выпущено более 4,560 ракет и 3,641 миномётный снаряд, не допустила ни одной человеческой жертвы. Кроме сбивания ракет посылается сигнал на телефоны людей, которые находятся в зоне возможного поражения. Мобильник издаёт специфический звук, вибрирует и указывает на ближайшее бомбоубежище.

Еще более интересна система оповещения мирного палестинского населения. Хамасовцы ставят ракетные установки на крышах школ, больниц, домов, чтобы в случае ответного удара обвинить «сионистских живодеров» в убийстве женщин, стариков и детей. Теперь жителям приходят СМС об ударе. А на случай, если этот канал не сработает, по крыше дома выпускают болванку, стук которой предупреждает о том, что через две минуты прилетит боевая ракета. Люди разбежаться успеют, а ракетную установку за этот срок никак не демонтируешь.

По границе всего сектора установлен забор с электронными и видеосистемами. Вдоль него мы постоянно патрулировали на джипах. А при повышении уровня опасности джипы менялись на упомянутые уже БТРы «Ахзарит». Мало этого, вся информация собирается в специальные центры, где девчонки следят за каждым метром территории сектора и контролируют все плавсредства у побережья. С помощью специального джойстика такая барышня из установленных по периметру забора пулеметов безошибочно валит любого нарушителя, как в компьютерной игре. Говорят, что по количеству нейтрализаций они превосходят любое войсковое подразделение.

А над нами эти «снайперши» частенько прикалывались. Помню, в кромешную ночь сидим в кустах в засаде. Кто-то из ребят пописал. А по рации ехидный девичий голосок советует: «Застегнуться не забудь». Когда мы выкорчевывали кусты, которые замыкали электронный забор безопасности, вдобавок ко всему над нами висело еще и два беспилотника. Круглые сутки над «сектором» парят специальные аэростаты. Охрана которых, как и гелиевой станции для их заправки, входила в наши обязанности. Сейчас террористы пытаются высадиться с моря, прорваться через подземные туннели. Система защиты от боевых пловцов уже разработана. А для обнаружения туннелей закуплен российский прибор. Слава российской науке! Мы тоже не лаптем щи хлебаем.

14. Тюрьма

Деяния, за которые вас могут изолировать от законопослушных людей, во всём мире приблизительно одинаковы. Перечислять их нет смысла. В израильской армии чаще всего можно погореть на самых естественных для молодого человека вещах: сексе, наркоте и алкоголе. С сексом в боевых частях полный порядок. И сил и времени на него практически не остается. Да и с кем заниматься? С десяток девчонок на батальон. Они окружены уважением и заботой, потому что не стали отсиживаться в столичных штабах, а колесят по стране, разделяя с тобой все тяготы и невзгоды. Поэтому больше моральное разложение затрагивает тыловые и вспомогательные части. Хотя случиться может везде и вызывает живой интерес. Одно время вся наша база гудела слухом о романе прапорщика с офицершей. Приятель с другой базы рассказывал байку: командир поймал на горячем двух подчинённых, но в итоге вылетел со службы вместе с ними. Когда они одевались – он не отвернулся.

Особенно опасно заниматься сексом с подчинёнными. Сейчас руководство израильской полиции из-за этого практически обезглавлено. Генералы и полковники вылетают пачками. Был случай и с армейским генералом, разжалованного в рядовые и сидевшего в тюрьме, которая имела честь принять и меня. Да что говорить, если президента страны упаковали на семь лет за то, что встречался в гостиницах со своими подчиненными. Изнасилование трактуется очень широко. Даже если все происходит по согласию, но партнер зависит от тебя финансово или по службе, то потом можно повернуть так, что согласия никакого и не было, а было самое настоящее насилие. Секретарша несчастного генерала-рядового заявила, что насиловал он ее 17 раз.

Пьют израильтяне немного. Но только когда не служат в армии. Потому что, где бы не появлялись наши ребята, там появляется водка. Обычно это совпадает с наличием свободного времени. Как правило, когда приходится дежурить на базе в выходной. Мой старший товарищ Валя попал служить санинструктором. В арсенале медиков есть специальные ваточки, уже пропитанные спиртом. Вскрыл упаковку, протёр, выбросил. Они вскрывали сотни таких упаковок, по капельке кропотливо выжимали в стакан спирт и пили.

Оставленных на базе гложет обида и зависть к получившим увольнение. Алкоголь помогает бороться с этой несправедливостью. При этом всё заканчивается тихо-мирно, без ДТП и прочего криминала. Конспиративно собрались, бухнули и разошлись. В увольнении можно дать волю «жажде».

В разы чаще курят «дурь». Делают это в тайне от командиров и сослуживцев. Но все всё знают. Не попался – молодец. Попался – отвечай. Военная полиция регулярно проводит рейды и заставляет служивых сдавать мочу. Со мной такое происходило раз десять. Многие из тех, с кем пришлось сидеть в тюрьме, попали туда за курение травки.

Мне кажется, те, кто утверждает, что по числу наркоманов Россия занимает первое место, – сильно ошибаются. Израиль очень продвинут. В Канаде, где я учился, вообще, страшный суд. Там до девятнадцати лет нельзя купить пива, поэтому во взрослую жизнь подростки вступают с косяком. А раз в год нарики со всей страны собираются у парламента страны, и, усевшись на лужайке, демонстративно курят. Телевидение ведёт репортаж, полиция бездействует. Тем, кто утверждает, что в России с наркоманией никто не борется, следовало бы сначала оглядеться вокруг.

В алкоголе и сексе я был очень воздержан, а траву попросту на дух не переносил. Если бы кто-то мне сказал, что я споткнусь на бутылке пива, я бы рассмеялся. Но случилось именно так. Время было горячее. Людей не хватало. Наша рота делала работу целого батальона. Восемь часов торчишь на блокпосту, потом восемь патрулируешь. И так изо дня в день целый месяц. Мы буквально валились с ног. Правда, на дурачества сил хватало. Один наш боец заснул на капоте джипа. На его беду рядом оказался палестинец с козлёнком. Мы арендовали животное и заботливо уложили на нашего друга. Пробуждение было весьма забавным. Кому интересно могу послать видео.

Судьба свела меня в одном патруле с коренным израильтянином и большим бузотёром Иданом. Он и втянул нас в эту авантюру, хотя старшим наряда был вполне приличный парень Дрор. За рулём – водитель местной автобазы, эфиоп, имени которого я так и не узнал. Водители сидят на территориях постоянно и знают все стёжки-дорожки. Идан предложил заехать на заправку и выпить по бутылочке кока-ко лы. Гл убокой ночью там не было никого, кроме заправщика-араба. Он сказал, что хозяин у него еврей, который дал указание угощать солдат. Мы не возражали. С удовольствием выпили ароматный кофе, колу.


– А если пивка? – поинтересовался Идан.


Араб не возражал. А после первой бутылки мы его уже и не спрашивали. Замотанность, голод и перманентный недосып сделали свое дело. Нас быстро развезло. Мы перестали отвечать на любезности араба. Идан начал хамить. Я ушел спать в машину. А проснулся от того, что на меня начали сыпаться банки и бутылки. Это летел компромисс между моими товарищами. Идан настаивал на продолжении банкета, а Дрор призывал вернуться к патрулированию. Потому что долгая обездвиженность нашего джипа могла вызвать тревогу. В итоге решили забрать содержимое холодильника с напитками и продолжить службу родине. К этому моменту эфиоп уже лежал пластом и блевал. Нам трудно представить, что такое может произойти после пары пива. Но на них алкоголь действует очень сильно. За руль водворился Идан и начал устраивать гонки. Не разбились мы только по счастливой случайности.

Не хочу хвастать, но прояснение в мозгах началось именно у меня. Хотя запасы бутылок на заднем сидении продолжали убывать. В пять утра в условленном месте мы должны были организовать маленький блокпост. И по штабному компьютеру было легко определить там мы или нет. Идан уже водить не мог. Я сел за руль и кое-как доехал до места. При парковке встретился со столбом. Слава богу, бронированный монстр этого даже не заметил. Первым делом я набрал воды и отмыл несчастного эфиопа. Вторым моим подвигом было четкое «да» на запрос штаба, на месте ли мы. К восьми мало-мальски пришли в себя. Повыбрасывали пустые бутылки. Запарковали хаммер на базе. И шаткой походкой, которую можно было списать на усталость, отправились отдыхать свои законные восемь часов.

По трезвянке начала мучать совесть. Мы погасили ущерб хозяину заправки и посчитали инцидент исчерпанным. Но оказалось, что страна должна узнать своих героев. Слухи о подвиге дошли и до ротного командира Яира. Это был крайне гнусный тип. Мелкий карьерист, разводило и просто гадёныш. Несколько штрихов к портрету. Когда надо было сделать что-то не входящее в наши обязанности, он льстиво просил: «Ну, ребятки, давайте. На полдня раньше уйдете на шабат». А в шабат «оперативная обстановка» никогда не позволяла нам уйти раньше. Когда он нас несколько раз так прокинул, и мы перестали ему верить – тактика поменялась. Он давал некоторым ребятам свободный день, но потом шантажировал этим постоянно. В итоге от данайских даров тоже стали отказываться. Тогда он начал бить по слабым точкам каждого. Я как-то раз повздорил с парнем из нашего призыва, который стал командиром отделения, и опустил его перед подчиненными. Он пожаловался Яиру. Тот лишил меня увольнительной. Я согласился, но попросил перенести наказание на другую неделю. Потому что на эти выходные у меня был назначен пикник с палатками, шашлыками и школьными друзьями.


– Вот именно поэтому ты останешься на базе в этот шабат, – обрадовался Яир.


Уже когда мы были «стариками», он решил свести счеты с моим другом Адамом, который покуривал травку и даже взлелеял дома кустик конопли. Неожиданно Яир с ехидной усмешечкой потребовал, чтобы завтра же Адам отправился в военную полицию сдавать мочу. Мой изобретательный друг тут же записался в смену по охране аэростатов, которая длилась неделю. Он не выпускал из рук кувшин, выпивая по 5–6 литров воды в сутки. Анализ оказался смазанным. Весь взвод праздновал победу над озадаченным Яиром.

Мой однокашник Семён рассказывал, что их командир, когда налетала полиция и требовала «писающих мальчиков», предлагал бойцам самим определиться, кто уедет патрулировать, а кто пойдет сдавать анализы. Умный командир лишать себя бойцов не будет. Ведь объём задач ему никто не уменьшит, а каждый солдат и так на счету.

Трагедия состояла в том, что, несмотря на весь свой карьеризм, Яир задержался в командирах роты надолго. Обычно смена происходит чаще. Когда пришла весть о его уходе – наш взвод устроил праздник в стиле футбольных фанатов. Мы били в барабан и скандировали кричалки, танцевали под громкую музыку. А он в это время как раз прощался с батальоном и водил своих родителей по базе, хвастаясь достижениями. И вот они услышали, что думают о сыночке подчинённые. Он вбежал к нам, вырвал из розетки шнур музыкального центра, начал кричать о том, сколько нам сделал добра, и какие мы неблагодарные. На что последовал ответ: «Знаем твое добро, давай вали отсюда». Сейчас понимаю: по отношению к его родителям мы были жестоки. Но не могу сказать, что испытываю угрызения совести.

И вот такой персонаж узнает о нашем «подвиге». Начинает копать. Мы уходим в отказ. Честный эфиопский водитель готов все рассказать, но абсолютно не помнит ни нас, ни событий той ночи. Тогда ротный находит араба с бензозаправки, тот звонит Идану, и они беседуют с включенной громкой связью, а Яир записывает их. После этого новое расследование. Мы с Дрором стоим на своем, а Идан ломается. Нас везут на суд к комбату. Этому суду предшествует своеобразное следствие-беседа (сиха). На ней опрашивали нас троих. Комбату оценил, что ребята признались в одной бутылке пива, а я сказал, что выпил аж две. Судили каждого индивидуально. Групповых процессов в израильской армии нет. Комбат не в пример ротному был человеком очень мудрым и справедливым. Мне он дал 28 суток с правом вернуться в батальон, но не в боевые порядки, а на кухню. Мои подельники получили тот же срок без права возвращения в подразделение. Дрор был командиром патруля, а Идана признали организатором «корпоратива».

Когда нас увезли в тюрьму, в батальон нагрянули представители военной полиции, которые хотели судить нас за вооруженный грабёж. Тогда светили бы большие сроки с жёстким режимом. Не иначе навел их наш ротный. Но после вынесения наказания второй суд был не возможен. Яир провёл в роте торжественный митинг, где восхвалял свою принципиальность и нетерпимость к недостаткам. Он заявил, что эти негодяи, то есть мы, никогда не вернуться в роту. Когда же я всё-таки вернулся, он как ни в чем не бывало радостно воскликнул: «Привет, Костя. Как дела?»

В самой строгой военной тюрьме № 6 нам выдали обмундирование песочного цвета, в котором американцы проводили операцию «Буря в пустыне». Не иначе как с барского плеча они решили поделиться обмундированием со стратегическим союзником, а тот использовал её как арестантскую униформу. В тюрьме я досыта хлебнул строевухи и уставщины. Мне приходилось отдавать честь надзирателям и надзирательшам. Для переклички, которая проводилась перед каждой трапезой, были прочерчены линии. Перед ними надо было становиться так, что кончики башмаков едва их касались. Малейший заступ или отступ вызывал дикий вопль: «Как стоишь дурак!!!»

Незаслуженные оскорбления приходилось выслушивать постоянно. Заставляли на солнцепёке замирать по стойке смирно. Надзиратель время от времени приказывал: «Ты и ты можете идти в столовую». Остальные должны были стоять как статуи, не имея возможности утереть пот. Малейшая провинность грозила продлением срока, который, как я уже писал, в срок службы не засчитывался. Нас заставляли ходить строем и через несколько шагов следовала команда «раз-два», по которой мы должны были звонко бить подошвами о землю. Если звук не устраивал надзирателя – он возвращал нас назад и заставлял повторять. Ноги болели так, что мы хитрили: били себя руками по бедрам в попытке издать побольше шума. Но эту хитрость разгадывали и принуждали бить пятками о грунт. Никакой тюремной иерархии в русском понимании с делением на авторитетов и мужиков нет. Ты состоишь в роте, которой командует офицер-полицейский. Только ему предоставлено право наказывать и в исключительных случаях поощрять.

Израильтяне очень веселый и доброжелательный народ. Я не мог понять, откуда взялись столь свирепые кадры, пусть даже и в военной полиции. Когда никого не было рядом, я спросил у русского надзирателя про это. Он ответил, что ребята в основном нормальные, такая установка от начальства. Потому что если не будет разницы с волей, то найдётся много желающих сидеть в тюрьме.

Тюрьма делилась на три зоны. Зона «А» для мелких правонарушителей: в ней сидели те, чей срок не превышал 28 дней. Она располагалась в палатках с армейскими койками, которые каждое утро приходилось заправлять (а точнее украшать) тремя одеялами. Одеяла были так омерзительны, что укрываться ими было противно. Застелить кровать по заданной конфигурации можно было только вдвоём и не меньше, чем за пять минут. При этом надсмотрщик мог заставить перестилать койку несколько раз. Многие ребята так и не научились этого делать, что позволяло мне зарабатывать за оказание услуги сигаретку.

Зона «Б» уже больше напоминала тюрьму. Там отбывали сроки до полугода. В кирпичном здании камеры с решетками на двадцать человек. Вначале туда помещают всех вновь прибывших, чтобы приглядеться к ним. Первую недельку отсидел и я. Поскольку сотовые телефоны и часы отнимают при поступлении в учреждение, то находиться там крайне изнурительно. Походы в столовую с отбиванием подошв и выстраиванием по линии занимало половину дня, но считать это развлечением никак нельзя. В камере есть телевизор без пульта. Он был запараллелен с телеком в комнате надзирателей. Обычно девчонки любили смотреть мыльные оперы про любовь, но почему-то переключали канал на самом интересном месте. Тогда по камерам зоны «Б» проноси лся протя ж ный вой. Ведь телевизора нам полагалось только полтора часа.

Кормили сносно, но без излишеств. Выдавали десять сигарет на два дня. Раз в неделю полагалась двадцатишекелевая отаварка в магазинчике (пара шоколадок). Если набирал товар на меньшую сумму – остаток сгорал. Приходилось упражняться в арифметике. Солдатскую зарплату за время сидения в тюрьме удерживали. Полагалось пять минут телефонного звонка маме или другу. Посещения разрешались. Они проходили за столиками под навесом. А вот с передачами все было устроено по-садистски. Во время свидания ты мог есть принесенные тебе деликатесы. Но с собой брать ничего не разрешалось. Возвращение от маминых вкусностей к казенным харчам было дополнительной пыткой. Если передачи и общаки в российских тюрьмах запретить – желающих сидеть поубавится.

Когда меня перевели в зону «А», я узнал, что мы находимся в тюрьме на самообслуживании. Проштрафившиеся бойцы охраняли периметр тюрьмы, но только вместо пистолетов на каждой вышке висел свисток. Оружия не видел и у надзирателей. Причём свистеть в него надо было не только когда кто-то убегал, но и когда вбегал. Я не слышал, чтобы кто-либо совершал побег. Куда бежать? В Палестинскую автономию? Там тебя просто разорвут на куски. Даже во время наводнения, когда заключённых пришлось выпускать из камер, никто не ушёл. Наоборот, нарушители в тюрьму приходили сами. Загулял в самоволке – на базе тебя ждут долгие разборки, злой командир, с которым не сложились отношения, и скорее всего более суровое наказание. А так, ты заявился, и тебе сразу пошёл срок. Судить будут нейтральные люди. Бывало, после приговора выяснялось, что своё ты уже отсидел.

Мы дежурили на вышке два раза в сутки по четыре часа. А офицеры, прапорщики, полицейские, вольнонаёмные, которые сидели отдельно от нас, только по 4 часа. Их не водили строем и не оскорбляли. Перед дежурством и после него нас тщательно обыскивали. Но мой товарищ по интернату Сашка Сваток, не попавший со мной в десант, но оказавшийся одновременно со мной в тюрьме, умудрялся проносить сигареты. А зажигалку зажимал в кулак и при обыске широко разводил руки в стороны. Вертухай так тщательно обыскивал одежду, что на кулаки внимания не хватало. Кроме того, сигареты нам на вышку забрасывали солдаты, которые приходили сдаваться.

Помимо охраны мне выпадало дежурить в карцере зоны «Г». По инструкции заключённого в нем нельзя оставлять одного, чтобы он чего с собой не сделал. Но поскольку этому наказанию подвергают самых конченных отморозков, то большого удовольствия от нахождения там не испытываешь. Я несколько раз присматривал за идиотом, который планировал задушить охранника. Он каким-то образом пронёс леску и бисер, из которых изготовил удавку. Его сдал другой заключенный, за что ему скостили три дня срока. Хотя не исключено, что никого душить он не собирался, а косил под дурика и «сдача» произошла по взаимной договорённости. Я с идиотом поладил. В мою смену он не чудил и даже подарил мне вышитый бисером брелок для ключей в виде крокодильчика. Талант в тюрьме не сгноишь.

Зона «Г» расположена в старой крепости, где сами стены на тебя давят. Охрана там строже, потому что сроки у ребят от полугода и выше. Самый популярный срок – год, его дают за воровство гранаты. К обитателям зоны «Г» не применяют муштру, чтобы не раздражать. Разговаривают с ними спокойно, без оскорблений. В 1997 году там вспыхнул мятеж с захватом заложников. Требовали смягчения режима содержания. С требованиями согласились, но как только заложников отпустили – зачинщикам вкатали новые сроки и отправили сидеть в гражданскую тюрьму. Но уроки бунта учли.

Уборку, готовку и всю хозяйственную работу в тюрьме ведут джобники из зоны «А». Если учесть, что надзиратели тоже срочники, большой нагрузки на бюджет не оказывается. На случай войны заключенных либо освободят, либо отправят в другие тюрьмы, а в пустые камеры поместят пленных офицеров противника.

Ничего полезного от общения с заключенными я не получил. Да и общаться старался поменьше. Во-первых, все врут. Во-вторых, под видом заключенных скрываются те же полицейские. Определил я это следующим образом. Несколько ребят каким-то макаром умудрились добыть травки и покурить. Как они притащили эту мерзость в тюрьму, ума не приложу. Некоторых из них утром сразу же потащили на анализ. Ко мне подбежал встревоженный парнишка из Одессы по кличке Герыч. Он любил всех вальяжно поправлять, что правильно говорить не Одесса, а Адесса. Поинтересовавшись «чистый» ли я, попросил наполнить пузырёк из-под шампуня. Потом носил его в трусах, чтобы не остыл. Интуиция у одесситов хорошая, через пару часов Герыча поволокли на анализ. И хотя за спиной стоял полицай, он умудрился перелить пузырёк в казённую тару и избежал дополнительного срока. После этого ко мне началось паломничество. Других нарушений режима я не допускал. Не оговаривался, не отлынивал от работы. В тюрьме мне очень не понравилось, и я дал себе зарок туда больше не попадать.

Чётко выполнил последний ритуал. Вытащил из своего тюремного дела зелёную нитку, которой оно скреплялось. Продел её через две дырочки в берете, будто специально предусмотренные, и завязал. Это считалось признаком крутизны. У одного парня я увидел целую косичку из таких ниточек. Но не позавидовал, а посочувствовал. Кроме держиморд в тюрьме были девочки-психологи. К концу отсидки одна из них побеседовала со мной и предложила пройти освидетельствование на предмет досрочного увольнения из армии. Я наотрез отказался и поехал в родной батальон, по которому очень соскучился. Кстати, если ты сидел без нарушений, то тебя отпускают на день раньше срока. Вроде бы мелочь, но для тех, кто хлебнул неволи, – это королевский подарок. Помимо этого тебе после отсидки предоставляют трёхдневный отпуск для реабилитации.

15. Кухня

По возвращении в батальон я поступил в распоряжение человека-легенды, гениального организатора, заведующего столовой Элиэзера. В каждой воинской части есть аксакал-авторитет, который дольше всех в ней служит. Марокканский еврей Элиэзер служил в нашем батальоне лет 30. В военном кителе я его увидел только раз, когда приехал начальник генерального штаба. А так он ходил в белой маечке и толстым золотым браслетом на руке. Хотя был он всего лишь прапорщиком – что-либо приказать ему никто, включая командира батальона, не мог, как и отменить какие-либо его решение.


– Комбат пришёл, комбат ушёл, а Элиэзер остался, – любил повторять он.


Несомненным авторитетом пользовался он и во всей армии. В ЦАХАЛе не возможен вариант, при котором твой родственник, тем более ближайший, будет служить под твоим началом. Такое устроить не по силам ни министру обороны, ни премьеру, ни президенту. Элиэзер вопрос решил: его сынок оказался вместе со мной на кухне. Папаша объявил, что он будет работать в три раза больше нас. Но долго это не продлилось. Грозный шеф говорил: «Сынок, ты должен помочь мне по работе». После этого сынок вместе с папашей садились в армейскую тачку и исчезали всерьез и надолго.

На кухне наш шеф появлялся редко. Либо, чтобы исполнить какой-то кулинарный шедевр, подтвердив авторитет супер-повара. Либо, когда назревал или случался серьезный косяк. Опаздываешь утром в столовую – перед входом стоит Элиэзер. Демонстративно снял с запястья часы и пристально смотрит то на них, то на тебя. Характерно, что когда мы не опаздывали – он никогда не появлялся.

Как-то раз нам завезли партию ну очень деликатесного йогурта. Шеф старался из стандартных обедов выкраивать средства на лакомства – побаловать солдат. Я тут же подал сигнал в родной взвод: «Высылайте двух бойцов!» Они появились с большей скоростью, чем на сигнал о нападении террористов. А через десять минут в расположение взвода непонятно какими судьбами занесло и Элиэзера. И он увидел, как деды расправляются с его заначкой.


– Оперативно работаете. Я знаю кто вам это организовал, – ехидно заметил он. – А ну-ка, подайте мне один, а то и попробовать не придётся.


Он относился к нам с иронией, но по-отечески. Хотя один раз я увидел, что этот добродушный дядюшка любого может стереть в порошок. На кухне свято чтут кашрут. В любой момент с проверкой может нагрянуть армейский рабанут (своеобразная религиозная полиция). Мы соблюдали очень жёстко все требования не только потому, что в противном случае грозила тюрьма. Есть вещи, через которые нельзя переступать. Как ни странно, святотатством отметился коренной израильтянин Шломи, который заповеди предков должен был всосать с молоком матери.

Все знают о том, что нельзя хранить, готовить и потреблять мясное и молочное вместе. Даже посуда должна быть разная, и моется она в отдельных раковинах. А вот о том, что существует «парве», даже я узнал только попав на кухню. Это продукты, которые не относятся ни к молочному, ни к мясному. И храниться и готовиться должны строго отдельно от них. Правда, на раздаче «парве» уже грузится в мясные или в молочные кастрюли, смешивается в тарелках и желудках едоков. Странно, но со своим уставам в чужой монастырь не ходят.

Негодяю Шломи резко захотелось скушать шницель. Он достал его из холодильника и, недолго думая, швырнул в гигантскую жаровню, где шкварчала картошка. Как из под земли вырос Элиэзер и начал накладывать себе картошку. Увидев шницель, заорал как резанный. Потребовал выдать виновного, а в случае отказа – сгноить всех в тюрьме. Мы поняли, что слово он сдержит. Тут геройский поступок совершил его сын: он взял вину на себя. За это мы готовы были работать вместо него круглосуточно. Скандал сразу пошёл на убыль. Жаровню вывели из технологической цепочки, пока не пришли из рабанута и не придали ей кашерность снова.

А так наш гениальный шеф сидел в своем вагончике и колдовал за компьютером над продуктовыми заказами. Любил поболтать со старослужащими солдатами. Он был разведен и активно вел поиски жены. Мы переживали за него и оживленно обсуждали каждую из кандидаток, при которых он любил изображать большого начальника. Гонял нас за угощениями для барышень, а мы в отместку прикалывались над его сынком: «Иди! Там мама приехала». Тот обижался, потому что «мамы» частенько были почти его ровесницами.

Ещё Элиэзер трогательно любил своих аквариумных рыбок.


– Ну почему они дохнут? – со слезой в голосе восклицал он. – Наверно, их добивают проклятые переезды (раз в четыре месяца батальон загружал все свое имущество в контейнеры и перебирался на новое место).


Текущую работу организовывали два заместителя шефа, тоже прапорщики. Они руководили бригадами поваров, которые семь дней работали, а семь дней отдыхали дома. График был очень удобный. В свободную неделю я подрабатывал на иерусалимской автостанции и стал очень богатым солдатом. Шиковал, угощая друзей шаурмой. На службе тоже не перенапрягались. Мы только готовили. Для уборки, разгрузки продуктов, мытья посуды привлекались бойцы. Пять поваров работали в «горячем» цеху, а мы с выходцем из Узбекистана Анваром стругали салаты в «холодном». Анвар был очень продуманный парень. Когда я предложил заготовить салаты сразу на целый день, он сказал, что будем всё делать только перед завтраком, обедом и ужином. Увидят, что мы не загружены, – припрягут. Мне он посоветовал отказаться от поездки на курсы поваров и вести себя растяпой в «горячем» цеху. Иначе Элиэзер никогда не отпустит в бойцы, и никто в стране повлиять на него не сможет.

Кормят служивых очень добротно, используя те же продукты, что и в супермаркете. Но казённое есть казённое. Надоедает. Все от солдата до генерала едят из одного котла. Другой вопрос, что такие артисты своего дела как Элиэзер с помощью заначек могут польстить прибывшему руководству. На завтрак полагается яичница, набор молочных продуктов с обязательным маслом и сыром. На обед – два вида мяса, рис, картошка, макароны. Ужин чаще молочный, но иногда мясной. Свежие овощи и фрукты каждый прием пищи. В Израиле они считаются едой для небогатых слоев и даже не облагаются налогом на добавочную стоимость. Зимой обязательно готовится суп и манная каша на воде. В ней любят растворить шоколад. Самый сытный день после еженедельного приезда грузовика с продуктами. В полевых условиях была сухомятка. Но на учениях уже опробовали полноценные блюда с автономным разогревом. Сегодня армия питается ими.

Даже находясь на самых последних ролях в системе обеспечения, я быстро оброс мелкими коррупционными связями. Сразу подружился с кладовщиком обмундирования. Подобраться к этому складу было практически невозможно. Заведующий им прапор Сергей всегда клялся, что полки пусты. И в подтверждение этого тезиса сам ходил в обносках. Кладовщик как-то спросил: нет ли чего вкусного. Я ответил, что у меня лично ничего нет, но он сможет взять с собой всё, что захочет. В удобный момент отвёл его к холодильнику. Набрав деликатесов, на мой вопрос об обмундировании ответил, что лично у него ничего нет, но я смогу взять всё, что понравится. Так я разжился новенькой формой по фигуре. Воровством это не считалось. Однажды наша рота оказалась без вилок и ножей. При командировке на другую базу снабженец попросил позаимствовать их там. А толковый сержант Ави успокоил своим любимым афоризмом: «У армии возьмём и в армию привезём – ущерба не будет».

Девчонкам из штаба я делал салатики для похудения. Поэтому с оформлением документов у меня никогда не было проблем. В каждой части есть социальная служба, которая следит за соблюдением прав военнослужащих. Девчата оттуда снабжали меня талонами на ночлег в армейских гостиницах, продуктовыми карточками, которые я мог отоваривать в супермаркетах. Оплатила армия и мою поездку в отпуск в Россию. Пару недель я потусовался со старыми друзьями в новогодние каникулы. А новым привёз российских гостинцев. Особый фурор вызвали сигареты «Прима» без фильтра. Ребята восхищались. Две штуки хватает на целый день. А американских надо выкуривать пачку.

Я быстро научился хорошо готовить не только салаты. Но тщательно скрывал эти навыки. Поэтому мое возвращение в бойцы произошло достаточно быстро и безболезненно. Элиэзеру нужен был полноценный повар, который мог автономно кормить роту, когда она выполняет задания вдали от базы. Я был в одной такой командировке со взводом и кормил не только его, но и стоящий рядом взвод танкистов. Они в благодарность даже исполнили мою детскую мечту и покатали на своей боевой машине. Для них я особо старался. Им приходится тяжело. На боевых дежурствах они сутками не вылезают из задраенных танков. Когда командир не может добудиться их по рации – он стреляет по башне из крупнокалиберного пулемёта. По моей просьбе танкисты дали негативный отзыв на стряпню. Элиэзер потерял надежду сделать из меня повара, и я снова получил винтовку с оптическим прицелом, а вместе с ней тяжелую и опасную боевую работу.

16. Они нас гоями считают!

Когда в пятнадцать лет тебя выхватывают из привычной, комфортной жизни и швыряют в совершенно чужую среду – прижиться нелегко. Ностальгия гложет постоянно, иной раз так, что хочется все бросить и уехать обратно. В такие моменты возникала спасительная фраза: давай «Ширли-Мырли». Наверное, я посмотрел этот фильм раз сто. Знаю его наизусть. Пользуясь случаем, хочу поблагодарить режиссера Меньшова от очень многих ребят, которым он не дал сломаться за границей. Фразу сына еврея, заклятого антисемита Кроликова: «Они нас гоями считают!» – я вспомнил во время армейской службы.

Израиль – страна иммигрантов со всего света. Человек, прибывший из Марокко, Ирака, Узбекистана, Эфиопии сильно отличается от выходцев из Англии, Америки, Аргентины языком, поведением, культурой, пищевыми привычками. Все вместе они очень отличаются от коренных израильтян, которых называют «цабарами» (кактусами). Давно прибывший репатриант (ватик) отличается от прибывшего недавно (оле хадаш). Все стараются держаться «своих», возникают предубеждения и легкая неприязнь к другим. Её степень зависит от образования и мозгов. Замкомандира «арабской» роты спецназа «Вишня» выходец из Марокко К. сказал мне, что очень благодарен приехавшим из СССР репатриантам, потому что без них не было бы Израиля. А кто-то продвигает версию, что из бывшего СССР приезжают одни алкаши и проститутки.

Серьёзные разногласия существуют между светскими и религиозными евреями. При этом религиозные имеют массу оттенков. Некоторые из них регулярно жгут израильский флаг и проклинают создание Израиля. Государство как бы и светское, и религиозное одновременно. С одной стороны, соблюдается шаббат и кашрут, все религиозные еврейские праздники считаются государственными. С другой стороны, никто не мешает нарушать шабат, есть свинину. Еще совсем недавно такое было немыслимо. Если ты нарушал религиозные предписания – тебя изгоняли из общины, и ты переставал быть евреем. А человек любой расы и нации евреем мог стать, если начинал жить по иудейским законам. В переписи населения Кубани конца девятнадцатого века значатся более пятисот «жидовствующих христиан». Это как раз те, кто перешел в иудаизм.

Двойственное отношение и к репатриации (возвращению евреев на историческую родину). На гражданство имеют право даже внуки, потому что Гитлер истреблял евреев до третьего колена. Но когда ты прибываешь в страну – вступает в силу религиозный закон Галаха. По нему к евреям причисляют только тех, у кого мать еврейка, остальных регистрируют как русских. Получается интересная картина: Ивановы, Петровы, Сидоровы в Израиле становятся евреями, а Кацманы и Зильберштейны – русскими. Предлагаю последний анекдот в серию про Рабиновича. «В конце концов, этот негодяй Рабинович ко всему ещё оказался и неевреем!»

Меня зарегистрировали русским, что мне нисколько не мешало. Государство зорко следит, чтобы нигде твое происхождение или религия не были задеты. Особенно это касается армии, которая является главным механизмом по переработке жутко многослойного пирога в однородную массу уважаемых и эффективных граждан. Одна девчонка выложила в сети фото с задержанным террористом и сразу же отправилась в тюрьму. Нельзя унижать человеческое достоинство даже врагов. Что уж говорить о своих.

В армии евреи, занятые исключительно религией, могут не служить. Хотя светские политические партии против этого активно выступают. Но немало ребят с охотой служат. Друзам (есть такая народность в Израиле) никто не мешает исповедовать свою религию, бедуинам и черкесам – ислам и так далее. До сих пор не пойму как национальный вопрос коснулся меня. Наш взводный Лиор носил кипу и, похоже, искренне верил. Но не думаю, что это стало причиной. Может, великий интриган комроты Яир, искавший у всех слабые точки, завернул эту интригу. Но утверждать не берусь. Короче, дело было так.

У иудеев есть период, когда не надо бриться. Его все встречают радостно, потому что у военной полиции на одну зацепку меньше. Соответственно бросил бриться и я. Как-то, подкараулив момент, Лиор спросил меня: «Почему ты не бреешься? Ведь ты нееврей». Мы повздорили, я отпихнул его от двери и вышел. Но поразмыслив, всё же решил побриться. Во-первых, формально он был прав. Во-вторых, таким образом я спровоцировал массовые протесты. Когда меня спросили, почему побрился, я ответил фразой Кроликова. Народ закипел. Как под пули ходить так еврей, а здесь получается гой. Апогеем протеста стала следующая сцена. Мы стояли большой группой, и вместе с нами был Лиор. Мой братан по призыву Адьель, с которым мы спали под одним одеялом в пустыне, сам носивший кипу, громко сказал: «Если кто-то еще раз Костю назовет гоем – я лично засуну ему швабру в задницу». Взводный побагровел и ретировался. Но это был ещё не конец.

После моральной победы в низах я одержал административную в верхах. В батальоне началась рутинная сдача крови. Я категорически отказался. Комбат спросил меня почему. Я сбивчиво и многословно довел до него тезис, что не хочу гойской кровью марать кровь богоизбранного народа. Потомок царя Соломона выслушал меня не перебивая и сказал: «Можешь не бриться. Взводный никогда больше себе подобного не позволит, а кровь я тебя прошу сдать». После этого случая Лиор действительно стал очень ласков со мной. Один раз даже пришел ко мне в наряд и помог вымыть посуду. Так что в итоге я только выиграл.

Сейчас государство сделало дополнительные шаги, чтобы этот вопрос не всплывал. Раньше «неправильных» евреев не хоронили на военных кладбищах. По религиозной традиции еврей должен быть отделен от других народов не только при жизни, но и после смерти. Циники шутят: когда придёт мессия, чтобы он не ошибся и не воскресил чужих. Сейчас всех хоронят на одном кладбище, но на разных участках. Раньше приём присяги осуществляли командиры и равин. Сейчас это будет делать только командир. Принят ещё ряд мер по усилению гражданского, а не религиозного характера армии.

К концу службы неевреев по Галахе посылают на двухнедельный курс. Селят на крутой базе в Иерусалиме. Ты освобождён от всяких нарядов по кухне и уборки комнат. Всё за тебя делают вольнонаёмные. Знакомишься с Торой, еврейской историей, традициями, ездишь на экскурсии, проводишь шабат в религиозной семье. После этого легко можно пройти процедуру гиюра (посвящения в евреи). Никто тебя к этому не подталкивает. Я не воспользовался этой возможностью. Хотя и остаюсь для него русским – Израиль меньше любить не стал. В России, где практически все убеждены, что каждый гражданин Израиля – еврей, я никого не переубеждаю.

Во время учебы в Канаде активно учувствовал в жизни общины. Ходил с маршем в поддержку Израиля по улицам Торонто. В одном месте нам встретился палестинский пикет с транспарантом: «Зачем вы здесь?» Ну что ж, это цивилизованно и гораздо лучше, чем смотреть друг на друга через прицелы автоматов. Куда агрессивнее вёл себя пикет радикальных религиозных евреев. Они буквально осыпали Израиль оскорблениями. Мужик из организации евреев-байкеров, поигрывая бицепсами, отделился от процессии и направился к ним. Если бы на его пути не встал полицейский – он бы достойно защитил еврейское государство от евреев.

Восток – дело тонкое!

17. Дембель

На третьем году службы я стал «дедушкой». Журналисты, ставящие израильскую армию в пример российской, утверждая, что там никогда не было дедовщины, – не правы. Конечно, никто никого не бьёт, не унижает, потому что не испытывает в этом потребности. Дедовщина же ещё более сложно организована, и я считаю это правильным. Настоящую справедливость (а её нехватку в армии ощущаешь особенно остро) обеспечивает только прямая низовая демократия. С ней вынуждено было считаться и командование, более того, кое-где оно её и насаждало. Потому что все начинали с рядовых. Правда, политика армии изменилась, и она решила выкорчевать дедовщину из своих рядов. Мне снова «повезло». Борьба началась с моего призыва, и я был одним из первых (если не первый), кто открыто восстал, получив общенациональную известность. Но об этом позже. А пока о том, как это работало.

Первый год ты учишься. Второй год работаешь. Третий – кайфуешь. Психологически все очень выверено. Ты изнемогаешь на службе, а после неё драишь унитазы, вкалываешь на кухне, красишь, строишь, стираешь, грузишь, убираешь. Но впереди тебя ждет награда. Скажи человеку на втором году, что так будешь ишачить до самого дембеля, он сразу начнёт отлынивать. Мотивация полностью исчезнет. Длительность службы и на первых двух годах полностью определяет твоё положение. Только в редчайшем случае после командирских курсов тебя могут поставить руководить теми, кто старше по призыву.

«Дедушки» делятся по категориями. Есть солдаты, которых называют «тохэны» (пахари). Это те, кто нёс все тяготы и невзгоды воинской службы в полним объёме. Если ты долго болел, просидел четыре месяца на курсах командиров, а потом обучал молодняк, то есть боевых дежурств и нарядов на тебя выпало меньше – попадаешь в категорию «окэц» (перескочивших). По законам дедовщины прав всегда будет больше у пахаря, даже если перескочивший выше его по званию и должности. Например, комнату с кондиционером получат только «тохэны», при увольнительной преференции отдаются тоже им. Иной раз доходит до смешного. Спорят два деда, приглашают третьего рассудить их. Тот, не вникая в суть спора, говорит: «Он пахарь, а ты перескочивший, поэтому он прав». Самого мощного пахаря избирают «дедушкой роты», который разбирает конфликты и единственный может ходить с тростью.

У пахаря есть привилегия ходить по роте в халате с вышитым именем на груди. Перескочивший может ходатайствовать об этой привилегии за особые заслуги. Но если «тохэны» скажут нет, то ему как простому салаге придётся бегать в душ с полотенцем до конца службы. Всеобщий любимец взвода санинструктор Артём призвался на четыре месяца позже нас. Мы единогласно заказали ему халат, но с условием, что наденет он его только на третьем году службы. Уже упоминаемый Моран, понятно почему, халата не удостоился.

Вначале второгодкам запрещено иметь в комнате какие-либо предметы, облегчающие быт. Через месяц им разрешается принести чайник. Еще через месяц тостер. Ближе к концу второго года телевизор, диванчик. Металлических шкафчиков с ручками, в которых удобно перевозить свое барахло с базы на базу, хватает только старикам. Они получают право организовать свою зону кайфа – «зулу». В ней мягкая мебель, кабельное телевидение, игровые приставки, кухонный уголок. Входить в зону никто кроме стариков права не имеет, в том числе нелюбимые офицеры и командиры-срочники. С согласия «дедов» ты можешь привести с собой «молодого», но если ты уходишь, он сразу же должен уйти. Один он может туда попасть лишь для того, чтобы вынести мусор. Это делается без унижения и принуждения, а относится к работе в наряде. Как правило, имущество «зулы» передаётся молодым. Между взводами идет настоящее соревнование за «наследство». Ребята то и дело интересуются: «Ну что вы решили?» А дедушка, чтобы их подогреть, небрежно роняет: «Да вроде бы склонялись вам отдать, но вот этот ваш Моше ну как-то неправильно себя ведёт».


– Не может быть! – вскрикивает молодой. – Мы обязательно с ним разберемся.

В разных подразделениях есть свои особенности и правила. Самой жёсткой дедовщина считается в бригаде «Голани». Её даже высмеяли в одной популярной кинокомедии. Возвращается голанчик домой. Видит, как из ванной выходит любовник жены в его халате. Вопит: «Какое право ты имел надеть мой дедовской халат!» В одной из десантных рот есть обычай покупать маленькие кувшинчики, наполнять их выделениями из влагалища любимой девушки и носить на груди. Изображение такого крылатого кувшинчика есть на официальном знамени роты. Но опять же, повесить этот талисман на шею может только «дед».

А вот в спецназе «Вишня» никакой дедовщины нет вообще. Мой командир Х. о ней даже не слышал и с удовольствием внимал моим рассказам об этой стороне армейской жизни. Зато там я наблюдал обряд «Зубру». Замкомандира боевой роты, которого переводили на повышение в другую часть, поздно вечером был схвачен, прикован наручниками к столбу и измазан отбросами. Самый изобретательный его подчиненный неделю держал дохлую рыбу в отработанном ружейном масле, чтобы доставить командиру особое удовольствие. Так что свои традиции есть везде.

Дедушки выполняют самые опасные и ответственные боевые задания, как и положено наиболее опытным бойцам. Дежурств по базе и нарядов для них не существует. Офицеры советуются с ними. Они могут заходить в самое сакральное место роты – комнату главного снабженца, что молодым категорически запрещено под страхом наказания. И вот эту прозрачную, честную, справедливую систему генералы из генштаба решили разломать. В нашем случае ситуация усугубилась тем, что пришёл новый комбат, решивший сразу показать себя.



Начал давать наряды на вышки. Ещё большим оскорблением было открывать ворота базы. А когда он отправил нас на кухню, мы отказались. Большего унижения для дедов быть не могло. Молодые порывались нас заменить, но комбат отчеканил: «Или вы идете на кухню, или идете в тюрьму». Угрожать деду тюрьмой было вообще беспределом. Протест бурлил. Я импульсивно выразил его на торжественной прощальной церемонии. Комбат и командиры рот вручали благодарственные грамоты, жали руки. Взяв грамоту у комбата и не заметив его протянутой руки, обнялся с командиром роты и вернулся за стол. Большинство, включая командиров, не поняли, что я совершил демарш. Но братан Адьель начал ходить по батальону и рассказывать о моем подвиге. При этом пародировал комбата с безответно протянутой рукой. Он был очень похож на нашего актера Савелия Краморова, все просто катались по полу от смеха. Его так распирало, что он начал свое представление, не дожидаясь конца церемонии. Комбат, слухи до которого дошли мгновенно, не смог мне простить, что я превратил его в посмешище, хотя заслуга в этом полностью принадлежала Адьелю.

Через полтора часа ко мне пришёл новый, очень уважаемый командир роты Эфраим. Он предложил мне пойти извиниться, пожать руку и ехать домой. Еще через какое-то время меня пригласил к себе начальник снабжения батальона Ави, прослуживший в нем лет двадцать. Он выразил солидарность, но добавил чисто по-еврейски: «В жизни всегда можно поступать правильно, а можно поступать умно. По-умному тебе лучше сходить извиниться». Сейчас понимаю, что поступил и глупо, и неправильно. Во-первых, мои подружки из штаба подписали у комбата бумагу, которая освобождала меня от дослуживания срока за «пивной путч». Во-вторых, я в знак протеста мог просто не пойти на церемонию, как сделали некоторые дембеля, и забрать грамоту позже. В-третьих, ломая дедовщину, командир выполнял приказ свыше, пусть и слишком топорно, не всем же быть мудрецами.

К всеобщему возмущению комбат осудил меня на 21 день тюрьмы. Но эта ходка была не в пример приятнее предыдущей. Вмешался бывалый Ави, который видя несправедливость происходящего, отказался оформлять меня в уже знакомую тюрьму № 6. Я отправился в изолятор при одном из отделений военной полиции. Отвозил меня ротный Эфраим, угостив по пути вкусным обедом в кафе. Я не услышал от него ни слова упрёка. Начальник полиции отнёсся ко мне с полным пониманием и предложил самый свободный режим. Тут же подписал день отпуска для встречи мамы в аэропорту и настоятельно порекомендовал написать заявление на досрочное освобождение. Обязанностей у меня никаких не было. Еда отменная, как у военных полицейских. Отношение ментов прекрасное: всё через «пожалуйста». Один из них «запал» на вышитый чехол для военного билета с десантной символикой. Тыловикам разжиться таким прибамбасом очень трудно. За особое отношение я презентовал ему чехольчик, сопроводив подарок обязательным ударом в плечо. У бойцов так принято обозначать слово «заслужил!». Как дембель-боец я был сразу признан самым крутым среди сидельцев. Читал книги, свежую прессу. По спецзаказу мне единственному доставляли экономическое приложение к общенациональной газете.

В один из дней спросили: «Кто хочет съездить к дантисту?». На машине с мигалкой я отправился подлатать зубы, что за несколько визитов было с блеском исполнено. Чтобы не платить частным клиникам, армия содержит своих зубных врачей. Глядя на наручники и пижонско-боевые нашивки на ремне, симпатичные стоматологички интересовались: «За что меня упекли?» Делая серьезное лицо, отвечал: «Это военная тайна».

Пока я нагуливал килограммы и получал бесплатную стоматологическую помощь, мои сослуживцы вышли на очень популярную в Израиле журналистку Кармеллу Менаше, которую как огня боятся все вооружённые силы страны. Её статьи взорвали общественное мнение. У меня самого вставали волосы дыбом, когда я, лежа на койке после сытного обеда, читал об издевательствах, которым подвергался. В радиопередаче, транслируемой на всю страну, довела маму до рыданий вопросом: «Как она относится к тому, что её единственного сына, солдата-одиночку, отданного в боевые войска, гноят в тюрьме?

Все козыри были у Кармеллы на руках. Комбат не имел права судить меня вообще, потому что был участником конфликта. Он это и сам прекрасно знал. Но его заместителя в тот день не было на базе. Приезжать из-за такой ерунды накануне шабата он отказался. А после шабата я уже был бы штатским человеком, не подвластным армейскому суду. Поэтому у комбата не было выхода. Я не просидел и двух недель. После освобождения великодушно откликнулся на просьбу командира роты Эфраима: сидеть дома тихо и не раздувать скандал. Тем более что дослуживать за отсидку не пришлось.

Этот случай сыграл положительную роль в моей жизни. Я получил у государства кусок земли под застройку на берегу Мёртвого моря. Но воспользоваться им мог только с разрешения местного совета. Лишь сами жители решают, кто может жить в их поселении. На заседании сельсовета его представители раздувались от собственной важности, как будто могли лишить меня гектара где-нибудь в Монако. С пренебрежительно-кислыми лицами они слушали мой рассказ о себе. Ну армия, ну боец. Как говорил герой фильма «Семнадцать мгновений весны»: «У нас все были в СС». И тут парнишка, ответственный за заселение израильской целины молодежью, напомнил о выступлениях прессы в мою защиту.


– Так это был ты? – хором вскричали хуторяне. – Что же сразу не сказал?! Мы будем гордиться таким соседом.


Из этого я заключил, что в Израиле, как и в России, не любят начальство и сочувствуют рядовым гражданам. Но в отличие от России к дедовщине там относятся одобрительно.

Позже я не раз читал на информационных лентах, что большие группы старослужащих оставляли свои базы в знак протеста против отмены понятийных привилегий. Их сажали в тюрьму, отчисляли из подразделений. Дедовщина жива! Смогут ли ее одолеть? По моему мнению, нет. Потому что армия, как и страна, живет по здравому смыслу. Ведь после демобилизации отношения с армией не прекращаются. Каждый год по 38 дней ты обязан провести на резервистских сборах, и так до сорока лет. Служба не прекращается. В случае военного конфликта на передовой воюют в основном резервисты, а не срочники. То есть они постоянно должны находиться в готовности: осваивать передовую технику, стрелковое оружие, тактику боя в новых условиях (в тех же тоннелях например). Переподготовку ты проходишь с теми же, с кем служил срочку. Это – настоящее боевое братство. Дедовщина скрепляет его как ничто другое. На сборах межличностные отношения имеют ещё большее значение, чем субординация.

18. Открытый итог

Кроме благодарности за службу я получил от армии 10 тысяч долларов. Три тысячи можно забрать сразу. А остальные выдали только сейчас, через пять лет после дембеля. До этого срока их разрешается использовать только на оплату образования, покупку жилья, свадьбу и другие важные события. А так лежат на депозите, чтобы не прогудели их на радостях. Деньги по израильским меркам не великие: можно оплатить первых два курса в вузе. На два года ты освобождаешься от налогов.

Гораздо дороже стоит статус. Ты вступаешь в своеобразную мафию. Однажды я опоздал на посадку в самолёт. Служащий уже привёз с борта мой чемодан. Но увидев на мне майку с символикой родного батальона, тормознул рейс и отвёз меня с чемоданом к трапу. В другой раз в самолёте я познакомился с руководителем отделения фирмы «Бош». Он с ходу предложил мне работу, отметив, что для бойца сто первого батальона никаких анкет и рекомендаций не требуется. Парижские карманники оставили меня без документов и денег. Охранник израильского посольства первым делом спросил, где я служил. Меня тут же накормили, мгновенно оформили паспорт.

В заглавии книги я шутливо написал, что разлагал израильскую армию. Она же делала из меня человека. Научила быть полностью автономным в бытовом плане. Могу готовить, стирать, убирать, красить, строить. Но и эту науку не обязательно проходить в армии. Есть сила воли – всему научишься. Самый бесценный подарок – это огромное количество добрых, умных, честных людей, которые любили меня без какой-либо корысти. Просто потому что я был рядом. Они привили мене уважение к человеческому достоинству, а значит быть терпимым и снисходительным к людям.

Вспоминаю, как мой приятель Рой послал на три буквы главного снабженца роты Шохата. Тот воспринял это спокойно, предложил извиниться. Рой отказался. Тогда ему объявили неделю нарядов. Это – смертный приговор. С шести утра до полуночи, а иногда и позже ты драишь туалет и душ, моешь машины, подметаешь, выносишь мусор, приводишь в порядок столовую и кухню. Это настольно выматывает, что после наряда полагается разгрузочный день. Мы помогали товарищу всем отделением и то едва справлялись. Через четыре дня к осунувшемуся Рою подошёл Шохат, отменил наказание, похлопал по плечу и сказал: «Ты хороший солдат, но не будь таким вспыльчивым». Инцидент был забыт. Ранимый по натуре я научился не руководствоваться обидами, да и эмоциями вообще.

По моему убеждению, человеческие отношения даже в самых жёстких, зарегулированных системах значат больше, чем субординация и административный ресурс. Уже к концу службы у меня выдались очень трудные сутки. Я встал в четыре утра. Обычно террористы из Газы атакуют на рассвете, и отделение на бронированном грузовике выдвигается, чтобы их встретить. Потом до позднего вечера патрулировал. В койку упал никакой. Только заснул – меня растряс майор-танкист. Начал наезжать за то, что я бросил на заправке БТР «Ахзарит», и они не могут заправиться. Я возразил, что на БТРе не ездил и отгонять не буду, мне положены шесть часов сна. Он орал, что я единственный, у кого есть права на БТР, угрожал, что посадит. Но в итоге чертыхаясь ушёл. Вторым разбудил офицер из нашего батальона. Ему объяснил, что он будет отвечать в случае аварии, так как я почти сутки не спал. Третий раз разбудил меня мой друг, сержант-австралиец Джозеф, попросил отогнать машину ради нашей дружбы. Продолжать спектакль я не стал. Надел шлёпанцы и прямо в трусах отогнал БТР, перед которым застыла танковая колонна.

Со мной рядом служили дети мультимиллионеров, криминальных авторитетов и простых работяг, которые едва сводили концы с концами. Но значение имели только твои слова и твои поступки. В России в мажористом окружении все было иначе. Я научился общаться с разными людьми, понимать их, относиться ко всем одинаково. Это – великий капитал на всю жизнь. Перестал бояться работы, серьёзных задач, трудностей. Моим жизненным девизом стала фраза, которой заканчивают совещания в армии. «Мы имеем то, что имеем. И с тем, что имеем, мы победим».

Три года жизни были потрачены не зря. И всё же будь у меня возможность принимать решение с позиции сегодняшнего дня – я бы в армию не пошел. Это было очень жестоко по отношению к родителям. Каждый год мы посещали могилу погибшего в Ливане Ади Коэна. Я не мог смотреть в глаза его родителям, угощавших нас шашлыками, которые не лезли в горло. Именем Ади назвали дорожную развязку в родном городе. Но матери с отцом сына это никак не заменит. Молодость не знает опасности, для неё всё игра. Сейчас же я понимаю, как хрупка жизнь человека в армии. Погибнуть можно не только от вражеской пули, и чаще всего погибают не от неё. А в кромешной тьме на манёврах, на курсах, в ДТП, да где угодно тебя может подстерегать смерть. Уже рассказывал, как забрел на минное поле на Голанах. Второй раз это случилось по неосторожности. За мной на базу заехали школьные товарищи. Я рванул к машине не по дороге, а напрямик. Когда переступал колючую проволоку – увидел, что на друзьях нет лица. Я бежал по минному полю.

Однажды во время учений мы выпросили у ротного свободный день. У отца одного из солдат была птицеферма, и он прислал нам мясо. Я подсуетил овощей на кухне. Снабженец открыл ротную заначку с чипсами и колой. Оттянулись на славу. Наш товарищ Шломи жарил шашлыки в закрытом помещении из-за дождя и отравился угарным газом. Хорошо, что рядом был врач, оказавший первую помощь и вызвавший вертолёт. Шломи едва выжил, пролежав в больнице два месяца.

Компьютерные игры и фильмы приучили нас к тому, что стрелять в людей очень легко. Великое счастье, что в отличие от некоторых друзей, мне не пришлось убить человека. Не знаю, как бы жил с этим. А испытать, как страшно стрелять в человека, довелось. Когда Израиль вышел из Газы, предоставив палестинцам наладить мирную жизнь, там сразу началась война между группировками ХАМАС и ФАТХ. В один прекрасный день к забору безопасности выбежала стая боевиков, отстреливаясь на ходу. Их преследовала другая банда, которую солдаты отогнали огнем. Побежденных боевиков ФАТХ подлечили, профильтровали, одели в ярко-синие комбинезоны и отправили за забор безопасности обратно в Газу.

Несколько человек, едва их освободили от наручников, рванули через зону отчуждения к жилым домам. А большинство уселось на бетон у забора. Я с башни контролировал ситуацию. По команде из штаба сделал несколько выстрелов в воздух. Потом мне приказали стрелять в бетон рядом с ними. Но, похоже, бетонной крошкой их секло не в первый раз. Через некоторое время из рации раздался приказ выстрелить кому-то в ногу. Мой однопризывник Глеб, старший в нашей двойке, сказал по-русски: «Стреляй в колено». Я мешкал. Понимал, что это враги, которые, может быть, взрывали автобусы и дискотеки, во время интифады (палестинского восстания). Понимал, что начальство всё делает правильно, подгоняя одних отморозков под пули других. К тому же приказы в израильской армии обсуждаются только после их выполнения. Но я видел перед собой безоружных людей и сказал Глебу: «А что это даст? Они ведь только и мечтают о том, чтобы им прострелили ногу и отправили обратно в больницу». Он подошел к рации и спросил:

– Приказ подтверждаете?

– Подтверждаем.


Я стал прицеливаться. Сердце бешено колотилось. В кого стрелять? Решил, что постараюсь пробить икру, не задев кости. В эту секунду на вышку влез комроты Яир и сказал: «Не стреляй. Под мою ответственность». Не думаю, что его волновали мои переживания, ярко проявившиеся в плотной испарине. Он понял, что приказ действительно дурацкий и решил избавить себя от головняков.

После моего дежурства фигуры в ярко-синих комбинезонах так и остались сидеть метрах в ста от вышки. Не знаю, как сложилась их судьба. Но то ощущение, когда я начал ловить цель, останется со мной до конца жизни. Нормальному человеку невыносимо стрелять в себе подобного. Наверное, поэтому многие ребята после службы надолго уезжают на Гоа или в джунгли Амазонки, чтобы прийти в себя.

Я уехал из Израиля после службы. Но теперь я воин, и у меня нет пути назад. Когда над страной нависнет серьёзная угроза, и из телевизора и радиоприёмника вылетят условные слова «Слёзы радости», то где бы я ни был – прибуду в назначенное место и возьму автомат. Не смогу бросить братьев, которых у меня тысячи. Если России будет грозить реальная опасность – пойду воевать и за неё. У меня здесь родители, друзья, близкие люди. Но каждое утро, просыпаясь, я прошу Бога, чтобы он не дал мне такой судьбы.

Благодарности

Выражаю благодарность Игорю Молодцову, Роману Насимову и Андрею Билоусько за рецензирование, Сергею Поживилко за редактирование, Константину Зятькову за помощь в издании книги, Московцеву Ярославу за оформление обложки».


Уважаемые читатели, ваши отклики можете слать автору на электронный адрес: [email protected]


Оглавление

  • 1. Армия – это всё!
  • 2. Труба зовёт!
  • 3. В спецназ!
  • 4. Готовлюсь в солдаты
  • 5. В десант
  • 7. Армия благотворителей
  • 8. Страна стрелков
  • 9. Курс молодого бойца
  • 10. Изгнание
  • 11. Командиры
  • 12. Учиться, учиться и еще раз учиться!
  • 13. Засады, патрули, блокпосты
  • 14. Тюрьма
  • 15. Кухня
  • 16. Они нас гоями считают!
  • 17. Дембель
  • 18. Открытый итог
  • Благодарности
  • Teleserial Book