Читать онлайн Боевая подготовка СМЕРШа бесплатно

Анатолий Терещенко
Боевая подготовка СМЕРШа


* Организации, запрещенные в РФ.[1]

Предисловие

При изучении наук примеры полезнее правил.

Исаак Ньютон

О деятельности легендарного СМЕРШа в годы Великой Отечественной войны уже написаны десятки книг, сотни статей, по подготовленным сценариям поставлены кинофильмы. Все они разного достоинства, и у каждого своя правда. Есть откровенные пасквили на «сталинских волкодавов», громивших осиные гнезда абвера, встречаются и добрые слова в адрес тех, кто не «командовал ротами», а сжимал «горло врагу» специфическими боевыми делами — невидимой для посторонних глаз оперативной работой.

Армейская контрразведка своими действиями на полях незримых сражений в годы борьбы со спецслужбами гитлеровской Германии заслужила высокой оценки. Один из выдающихся сотрудников СМЕРШа Герой Советского Союза генерал армии Петр Иванович Ивашутин, разделивший свое 50-летнее служение Отечеству ровно пополам в военной контрразведке и военной разведке, следующим образом оценивал достижения СМЕРШа:

«Принижать заслуги ГУРР СМЕРШ несерьезно, думаю, что этого не позволит себе ни один контрразведчик военного времени. ГУРР СМЕРШ сыграло огромную роль в войне. Армия без контрразведки беззащитна…»

Но эти победы пришли не сразу. Армейским чекистам, как и Красной армии, отступающей до Волги, пришлось тоже хлебнуть горечь поражений.

Нет, не накачанными мускулами, не удачными приемами рукопашного боя, не стрельбой из двух рук «по-македонски», не тренированным позвоночником в ходе усвоения приемов «маятника» для уклонения от пуль врага ковались победы сотрудниками военной контрразведки СМЕРШа в сражениях на незримом фронте. Это все, как говорится в народе, фантики из мира галактики.

Армейские чекисты воевали мозгами, оттачивая изо дня в день свое мастерство упреждающих ударов на направлениях многотрудной и ответственной практики в борьбе с агентурой противника, использующей шпионаж, диверсионные и террористические акты. Одинаково опасными для Красной армии были и акты предательства со стороны советских воинов в форме перехода на сторону врага, членовредительства, дезертирства. Боролись смершевцы и с нарушениями режима секретности, особенно в штабах, при выработке планов, как в ходе обороны, так и во время контрнаступательных операций. Противник интересовался многими сведениями: инженерным оборудованием оборонительных рубежей, сроками проведения наступления, направлениями главных ударов, расположением артиллерийских позиций и прочими.

Задачи по противодействию спецслужбам противника были успешно выполнены армейскими чекистами во главе с начальником Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР, комиссаром госбезопасности 2-го ранга генерал-лейтенантом Виктором Семеновичем Абакумовым. Вскоре он получил после назначения на пост министра госбезопасности СССР звание генерал-полковника. Его судьба трагически оборвалась, думается, умышленно, в день очередной годовщины рождения особых отделов — 19 декабря 1954 года в результате волюнтаристской и подковерной борьбы советского партийного руководства во главе с автором не «оттепели» для Советского Союза, а «насморка», который дает рецидивы до сих пор.

Именно с этого периода и началось шельмование органов государственной безопасности. И в первую очередь подразделений легендарного СМЕРШа, переигравшего на фронтах невидимой войны хваленые гитлеровские спецслужбы в лице военной разведки — абвера и различных служб безопасности РСХА.

Репутация СМЕРШа как репрессивного органа часто преувеличивалась не только в современной литературе, но и в кинематографе и особенно в быстро «выпекаемых» на ТВ-кухнях телесериалах.

Открылся простор для разного рода мифов, мифотворчества, мифологем. В них в извращенном виде давалась информация о бездельниках из СМЕРШа, отсиживающихся в тылах воюющей, отступающей и истекающей кровью Красной армии. Смаковались грязные темы о занимающихся любовными интригами — шашнями с медсестрами, стреляющих в спины покидающих позиции красноармейцев в составе заградительных отрядов, наводивших страх на порядочных советских граждан, и т. д. и т. п.

Все эти враки били не столько по оставшимся ветеранам-героям, сколько по авторитету страны, государственности и лили воду на мельницу наших «партнеров» с замашками двойных стандартов в политических игрищах. Но по жизни случается так, что лгать — значит признавать превосходство того, о ком вы лжете. Разные формы этой неправды доводилось отмечать ветеранам. Один из них как-то высказался, что беззастенчивая ложь о СМЕРШе бывала и бывает, к сожалению, и сегодня четырех видов: ложь, наглая ложь, статистика и цитирование. Все эти формы неприличия приходилось встречать и автору книги, отдавшему более четверти века службе в военной контрразведке Советского Союза.

«Моменты истины», особенно что касается физической и специальной подготовки в СМЕРШе, КГБ и ГРУ, современный читатель постигал в основном из художественной литературы — от повести предателя Родины Суворова-Резуна «Аквариум» и романа патриота Отчизны Богомолова «В августе сорок четвертого…». Первому писаке в «Аквариуме» готовили жвачку чужестранцы, где часто бездоказательно, без ссылок на документы выдавались небылицы этой спецподготовки. В том числе использование «смертников» (приговоренных к ВМН) в качестве отбивных котлет при тренировках рукопашного боя.

В другом случае «В августе сорок четвертого…» Богомолов как художник, как автор удачного патриотического сюжета ввел интригу для читателя — понятие «маятник»:

«Андрей Блинов подумал, что Таманцев сейчас или после ужина будет еще обязательно не менее получаса тренироваться в силовом задержании, в «качании маятника», в различных прыжках и перебежках, будет до третьего пота вырабатывать суплес (гибкость позвоночника, вырабатываемая упражнениями. — Прим. авт.), и Андрей с особой силой ощутил свою неполноценность».

Утверждать тренировки в «маятнике» — это право писателя, написавшего художественное произведение с элементами вымысла. Ни от одного смершевца автор не слышал о занятиях суплесом в боевых условиях.

Итак, ответы на вопросы — чему учились, как учились и каковы результаты учебы на практике у сотрудников СМЕРШа в противодействии спецслужбам гитлеровской Германии в годы Великой Отечественной войны — читатель найдет на страницах этой книги.

Московские смертники

Время все дальше и дальше отдаляет нас от тех событий, которые связаны с Великой Отечественной войной и, в частности, с некоторыми из ее страниц — героическая оборона Москвы, контрнаступление наших войск и провал гитлеровского плана «Тайфун» по захвату и уничтожению столицы.

Как говорится, города не ведут дневников, улицы не пишут воспоминаний, дома не оставляют мемуаров. Но их безмолвие — особый язык. Он понятен лишь тем, кто соединил свою судьбу с судьбой города. Об одном из таких людей, связавших свою жизнь с Москвой в грозное военное время, был и герой этой небольшой главы.

Ветераны — это золотой фонд любого государства. В народе уважают опыт, возраст и мужество тех, для кого война не кончилась. Они, эти оставшиеся долгожители, до сих пор досматривают цветные сны с баталиями на полях сражений и хитроумными оперативными операциями по разоблачению вражеской агентуры и обезвреживанию бандитов. То, что ветераны пролетели, проехали, прошли и проползли при защите Отечества, незабываемо для них и не должно быть предано забвению поколениями.

Имена наших ратников, сеятелей добра, должны помнить и власть имущие, ставшие теми, кто они есть сегодня, и простые граждане. «Гордиться славою своих предков не только можно, — писал А.С. Пушкин, — но и должно, не уважать оной есть постыдное малодушие».

Благодаря нашим молчаливым скромным героям и порою малообеспеченным сегодня, Родина смогла выжить в страшной войне, в которой немецким фашизмом было поставлено на кон само существование нашего народа. Это их, наших ветеранов, либерально-олигархическая элита, часть которой и сегодня при власти, через СМИ, функционирующие по законам дикого рынка, еще недавно презрительно называла «совками», неудачниками, недобитыми сталинистами, коммуно-фашистами, красно-коричневыми и прочими гадкими словами. Каких только грязных эпитетов на них не вешали, стоило им с теплотой вспомнить о своих быстро пролетевших годах. И ничего удивительного в этом нет — деньги стали определяющим мотивом деятельности говорящей и пишущей братии, а совесть — товаром.

Но люди не выбирают ни время, ни матерей, ни Родины. Ветераны — герои своей эпохи, они любят свои песни, дорожат прошлым, как и родителями, подарившими им жизнь. В истории человечества нет подвига, равного подвигу нашего народа во Второй мировой и Великой Отечественной войнах. Потому что еще никогда на свете не было такого открытого, могущественного и опасного для страны и ее народов вызова зла в лице гитлеровской Германии. Советская Россия выиграла это небывалое по масштабам и жестокости сражение, освободив от западноевропейских варваров не только себя и Европу, но и весь мир. И потому Запад не может простить ей этой победы, поскольку победа СССР над Гитлером означала победу и над Западом. Ведь именно в лоне западной демократии были взлелеяны и взращены сначала итальянский, а потоми и немецкий фашизм как высшая форма проявления его античеловеческой сути, о чем там не любят вспоминать западники и их пятые колонны на постсоветском пространстве…

Переписывая историю, некоторые западные борзописцы договорились до того, что не Россия, а Запад выиграл Вторую мировую войну. Руководители западных держав сдавали свои страны немцам в течение недель, мы выстояли и загнали фашистского зверя в свою берлогу и там добили. Некоторые, правда, признаются, что победа СССР с союзниками уполовинена. Ответ может быть тут только таков — не половину, а основную тяжесть войны Советский Союз вынес на своих плечах!

Как говорится, память — это медная доска, покрытая буквами, которые время незаметно сглаживает, если иногда не восстанавливать их резцом. К великому сожалению, с развалом СССР и приходом чванливо-хаповатых «новых русских», разбогатевших в одночасье по «доброй» воле высокого чиновничества, щедро раздававших госимущество только своим, — государству этот резец в 90-х годах оказался не нужен.

Скоро не стало и мастеров, умеющих работать резцом благодарной памяти. А потом были сорваны и медные доски. На могилах прошлого стали топтаться новые хозяева — разрушители страны, которую мы потеряли.

Многих трезвомыслящих людей это потрясало своими варварством и дикостью.

Мы должны помнить о тех, и кто выгравирован на этой доске, и кто ушел в небытие «неизвестным». К великому сожалению, с годами быстро тает список незащищенных, как никогда прежде, ветеранов, которым многие обязаны рождением, учебой, работой и самой жизнью сегодня.

Как сказал поэт Михаил Львов, -

Поклонимся великим тем годом:
Тем славным командиром и бойцам,
И маршалам страны, и рядовым,
Поклонимся и мертвым, и живым —
Всем тем, которых забывать нельзя,
Поклонимся, поклонимся, друзья.
Всем миром, всем народом, всей землей
Поклонимся за тот великий бой!

Именно такому живому славному бойцу прошлого автор пожелал поклониться в этой главе — Алексею Филимоновичу Бойко, которого знает с 1974 года по времени работы в центральном аппарате военной контрразведки КГБ СССР. О себе он никогда ничего не говорил, и только с годами через других сослуживцев постепенно вырисовывались контуры его личности и стали известны некоторые интересные факты из его войсковой и оперативной биографии.

Узнав, что он участник исторического Парада 7 ноября 1941 года, единственный из оперативного состава, кто остался в живых, автор решил написать о нем небольшой очерк. Именно это обстоятельство подвигло его, и он напросится и на встречу с Алексеем Филимоновичем, вдовцом, обитающим по соседству на Комсомольском проспекте. Жена Антонина Дмитриевна умерла несколько лет назад. Дети, два сына, два внука и внучка, живут отдельно. Появилось уже пять правнуков. Какой богатый человек!

И вот, несмотря на преклонный возраст, ветеран содержит небольшую квартирку в идеальном состоянии. Сам себя обслуживает: он и уборщик, и повар, и заботливый отец, дед и прадед. По его словам, он мастер по приготовлению щей, кулинарные способности которого высоко оценивают те, кто пробовал его блюда.

— Почему вы раньше никогда не говорили, что участвовали в Параде 1941 года? Не из-за природной ли скромности? — поинтересовался автор.

— Скромность, скромность… Знаете, она — середина между бесстыдством и стеснительностью. Скромность, хвастающая своей скромностью, это уже не скромность, а высокомерие, облаченное в одеяние скромности. Ложная скромность — самая утонченная уловка тщеславия, — отвечал чекист. — Только время способно вдохнуть интерес у потомков к их предкам, потому что оно — мудрый учитель, но, к сожалению, оно безжалостно убивает своих учеников. Вот и мое время пришло: болезни, боли, лекарства, госпитализации. Многих из моих сверстников время уже убило. Память только осталась о своих друзьях-товарищах. Я пока жив и хочу жить так, как хочу, как умею, не в тягость родным и близким.

— Прекрасно, вы остались бойцом, а потому сама смерть, наверное, испугалась оперативника.

— Нет, эта старуха не боится никого… Я ведь тоже был смертником.

— ???

Но обо всем по порядку…

* * *

Родился Алексей Филимонович Бойко 1 октября 1922 года в селе Кобриново Тальновского района Черкасской области. После окончания средней школы юноша в 1940 году был призван на срочную службу в армию. Попал в 19-й горнокавалерийский полк войск НКВД СССР, где прошел курс обучения молодого бойца, и в декабре того же года его направили в составе молодых солдат в 10-й мотострелковый полк войск НКВД в город Ташкент. Надо отметить, что в годы становления советской власти в республиках Средней Азии полк активно участвовал в боевых действиях против вооруженных формирований басмачей. На полотнище боевого знамени части имелись следы пулевых прострелов — отблески былых сражений…

— Где и как вас застало известие о начале войны? — интересуюсь у ветерана.

— Сообщение о нападении фашистской Германии на СССР поступило ранним утром 22 июня 1941 года, когда подразделения полка с полной выкладкой на плечах совершали очередной марш-бросок. Этот полковой марш-бросок стал незабываемым. Дело было в Узбекистане. Мы двигались вдоль горного ручья. Вдруг резкий звук мотоцикла. Он обогнал нашу колонну, пыля сухим лесом проселочной дороги, и исчез вдали. А пять минут спустя раздалась команда: «Привал!» Еще не успев скинуть на землю поклажу, я услышал тихое, не известно кем сказанное слово: война…

По приказу высшего командования уже в июле полку было дано указание срочно прибыть в Москву. По железной дороге подразделения части эшелонами прибывали в столицу. Москва в то время выглядела сурово. Прифронтовой мрачный город находился практически на осадном положении. Чтобы поднять боевой дух у населения, наша рота часто задействовалась для маршрутирования по Пятницкой улице, у Покровских ворот, в других местах города, дабы показать жителям — в Москве есть, остались защитники.

Полк сразу же вошел в состав 1 — й Отдельной мотострелковой дивизии особого назначения им. Ф.Э. Дзержинского (ОМСДОН), которой командовал генерал Павел Артемьевич Артемьев, ставший с 1941 года сначала начальником Управления оперативных войск НКВД, а потом с октября 1941 по октябрь 1943 годов — командующим Московской зоной обороны. В 1943 году ему было присвоено звание генерал-полковника. Он был смелый и справедливый военачальник. Так, во всяком случае, о нем отзывались солдаты и офицеры НКВД.

— Какие задачи были поставлены перед вашим 10-м полком?

— Во-первых, в короткие сроки обеспечить высокую боеготовность части для возможного участия в обороне на ближних подступах к столице.

Во-вторых, проведение изучения местности с выездами на автотранспорте в районы Можайска, Наро-Фоминска, Серпухова, Михнева и других населенных пунктов с целью определения наиболее вероятных участков появления войск противника и организации боевых действий по ликвидации их прорыва.

В-третьих, при выездах преследовались также задачи ликвидации десантов и диверсионно-террористических групп противника, прочесывания лесных массивов. А то, что гитлеровцы будут активно работать в этом направлении, никто не сомневался. Столица манила спецслужбы нацистской Германии — это ведь была «десятка» в мишенной системе борьбы с нашими как оборонными объектами, так и органами государственной безопасности. Я выезжал на эти мероприятия в составе пулеметной роты.

В связи с быстрым приближением немецких войск фельдмаршала Федора фон Бока, командовавшего группой армий «Центр», столица готовила «достойную встречу» непрошенным гостям.

Постановлением Государственного комитета обороны (ГКО) «Об охране Московской зоны» от 12 октября 1941 года НКВД СССР предписывалось наведение «жесткого порядка» на тыловых участках фронта, прилегающих к территории Москвы с запада и юга по линии Калинин-Ржев-Можайск-Тула-Коломна-Кашира, которые разбивались на семь секторов. При НКВД СССР организовался штаб охраны Московской зоны, которому в оперативном отношении были подчинены войска НКВД, в том числе и наш 10-й полк ОМСДОНа, милиция, районные подразделения НКВД, истребительные батальоны и заградительные отряды. А уже 19 октября ГКО объявил Москву на осадном положении…

Нам нарезались также задачи по борьбе с паникерами, ворами, насильниками, грабителями, разбойниками, спекулянтами, мародерами и другой нечистью, пользующейся некоторое время неразберихой в городе, особенно в начальный период войны. Кроме того, мы отслеживали также случаи массового бегства мирного населения в сельскую местность к родственникам и в эвакуацию, а также контролировали процессы передислокации на Восток некоторых крупных оборонных предприятий.

В нашем полку была команда — выпускники снайперской школы. Это были лучшие стрелки нашего полка. Команде ставилась задача встретить неприятеля прицельным огнем, в случае его втягивания в Москву через западный сектор города. Охота планировалась вестись на офицеров и генералов, въезжающих в столицу. Для этой цели каждый наш воин знал «свой чердак» на Кутузовском проспекте. Наши станковые пулеметчики тоже имели свой сектор обстрела с чердачных помещений относительно высоких в то время зданий. Была полная реальность того, что противник сможет появиться на этом направлении — бронированный клин танкового генерала Гудериана стремительно приближался к столице со стороны Тулы.

— Алексей Филимонович, а приходилось ли вам реально задерживать в Москве мародеров?

— Такие факты были нередки. Мерзость появляется там и тогда, где и когда она надеется что-то урвать, жируя на несчастье своих жертв, и ее никто не заметит. Мы жестко пресекали подобные преступления в столице. Эти наглые потрошители чужого имущества хорошо были осведомлены о конкретных брошенных квартирах. Знали они, кто выехал, а поэтому часто действовали дерзко. Мы их вылавливали, передавали в органы НКВД, где отдельных субъектов судами военных трибуналов приговаривали к высшей мере социальной защиты общества — расстрелу. И скажу честно, такие жесткие карательные меры очень скоро дали положительные результаты. От мародеров столица стала постепенно избавляться.

* * *

— Алексей Филимонович, сегодня по рассекреченным документам ФСБ РФ, изложенным в книгах «Укрощение «Тайфуна» и «Лубянка в дни битвы за Москву», известно, что на случай вторжения гитлеровских войск быстро создавались группы сопротивления и подполья для ведения боевой, разведывательной и диверсионной работ, минировались различные объекты, запасалось оружие, взрывчатые и горючие вещества.

Недавно удалось прочесть материалы о том, что в тяжелые дни в органы госбезопасности в московскую группу пришла бывшая ткачиха с комбината «Красная Роза». Молодая девушка Аня Камаева, окончив ускоренный курс разведшколы, готовилась для физического уничтожения главарей нацистской Германии в случае захвата Москвы. После войны она продолжала свой тернистый путь разведчицы на нелегальной работе за границей. Она была одним из консультантов фильма «Семнадцать мгновений весны». Этот процесс был масштабен и всеохватен. Как это проходило?

— Я тогда не мог знать всех тонкостей, но со временем стало известно, что кроме этого минировались различные объекты, запасалось оружие, взрывчатые и горючие вещества, продовольствие для подпольщиков. Приготовления были необходимы, так как передовыми частями 4-й немецкой танковой армии по маршруту Рославль-Юхнов-Медынь-Малоярославец двигались к столице подразделения особой команды «Москва» во главе с начальником 7-го управления РСХА штандартенфюрером СС Зиксом. Задача у него была одна — ворваться с передовыми частями в Москву и захватить важнейшие объекты. Противостоять этому специальному подразделению врага должны были боевики ОМСДОН НКВД СССР, в особый период располагавшиеся в Доме Союзов и в ГУМе на Красной площади.

10-му полку совместно из Отдельной бригадой особого назначения ОМСДОН была поставлена задача — защита центра Москвы и Кремля по линии Охотного Ряда до Белорусского вокзала. Одна из моторизированных частей ОМСДОН участвовала в ликвидации прорвавшихся к мосту через Москву-реку близ Шереметьево немецких мотоциклистов и бронетранспортеров. Все они были уничтожены, попав в своеобразный огненный мешок.

Планировалось использование нелегалов-боевиков, входивших в состав нескольких подпольных групп, оставляемых в Москве в случае отступления и сдачи города. Их конкретные задачи нам не были известны, но мы догадывались, что это наши самые смелые воины, а по существу, — смертники. Они должны были ликвидировать немецко-фашистских бонз. По всей вероятности, и Аня Камаева должна была стать такой смертницей. Эта работа была возложена на начальника Московского областного управления НКВД М.И. Журавлева.

Немец почти что праздновал победу.

Спустя годы выяснилось, что в ночь с 8 на 9 октября 1941 года в кругу своих сообщников Гитлер хвастался: великий час пробил: исход восточного похода решен… Москва будет скоро окружена и стерта с лица земли. Но суд истории безжалостен!

— Алексей Филимонович, вы участник, как теперь известно, исторического Парада 7 ноября 1941 года. Как это было? Какая была погода? Стоял ли Сталин на Мавзолее Ленина? В последнее время в СМИ появились отдельные статьи, авторы которых пытались доказать его отсутствие, а показ вождя на трибуне мавзолея — монтаж. Даже Солженицын договорился до того, что назвал этот парад опереточным и заявлял, что Сталина в Москве якобы не было.

— Начну с конца. Глупости все это. Это не что иное, как попытка проходимцев и всяких нечистых на душу переписать нашу историю.

Парад принимал Буденный, с поздравительной речью выступил Сталин, которого я видел и слушал, стоя в одной из парадных коробок. Он сказал тогда, обращаясь от имени партии и народа к советским воинам, проникновенные слова, в которых до сих пор помню основной смысл. По памяти точно не передам их дословно, а вот то, что есть в исторической литературе, — полностью подтверждаю:

«На вас смотрит весь мир как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчиков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, подпавшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии!»

Именно так и сказал Сталин.

Надо отметить, что Москва уже на пятые сутки с начала войны была объявлена на военном положении. События развивались стремительно и, надо прямо сказать, не в нашу пользу. Нужно было показать миру и советским гражданам, что Москва стоит и выстоит. Необходимо было поднять планку патриотического духа, вдохнуть людям веру, что враг не войдет в столицу, что она, власть во главе со Сталиным, владеет обстановкой. Что касается погоды, то снегопад и сильный ветер в тот день мешали не только возможным бомбардировочным атакам противника с воздуха, но и церемонии прохода войск и военной техники. Снег падал то крупными мягкими снежинками, то вовсе переставал, чтобы через минут пять-десять снова швырнуть в лица не белые пушинки, а колючие небесные приветствия… Иногда порывы ветра чуть было не сбивали нас с ног.

Но вы посмотрите киношную хронику того патриотического действа и убедитесь в монолитности парадных коробок и синхронности шагов проходящих воинов мимо правительственной трибуны. Одна наша рота сразу после парада направилась на Волоколамское направление и почти вся полегла там. Возвратились в полк единицы — почерневшие от пороховой копоти, израненные, все в земле… Было много раненых моих боевых товарищей.

Помню, мы пели ротой песню, где были такие слова:

Мы выроем немцу могилу
В туманных полях под Москвой…

И вырыли ее — много немцев погибло на подступах к советской столице.

Я с остальными воинами по приказу командования убыл в Лефортово, на Красноказарменную улицу, дом № 4. В этом доме располагался штаб 10-го мотострелкового полка особого назначения. Мы прибыли в свои подразделения для решения специальных и, я бы сказал, специфических задач, которые выполнялись в Москве и в Подмосковье вплоть до середины 1944 года. В том числе по очистке столицы от «пятой колонны» и диверсантов. По существу, я «провоевал» в Москве, а потому «…Москвою привык я гордиться» и горжусь до сих пор. Стыдно было только в 1993 году, но не за столицу, а за власть предержащих, за их преступление. Вот тогда было не по себе… Той бойней разве можно гордиться. Это был наш позор.

В 1944 году выезжал в составе полка для выполнения специального задания НКВД СССР в Румынию.

— А как вы попали из пулеметчика в военную контрразведку?

— В декабре 1944 года приказом командира полка я был переведен в распоряжение отдела контрразведки СМЕРШа дивизии имени Ф.Э. Дзержинского на оперативную работу. А в начале апреля 1945 года, после непродолжительных занятий на курсах, меня откомандировали для работы в должности оперуполномоченного военной контрразведки СМЕРШа 98-го пограничного отряда Западного погранокруга в город Любомль Волынской области. По прибытии в часть в оперативное обслуживание принял маневренную группу и некоторые другие подразделения штаба погранотряда. Эта группа вела не только разведку, но и активно участвовала в боестолкновениях с бандитами разного пошиба: бандеровцами, оуновцами, уповцами, бульбашами, как только они себя и мы их не называли.

Так в течение 1945–1946 годов постоянно выезжал вместе с маневренной группой для борьбы с бандитским подпольем ОУН*-УПА* на территориях Волынской, Ровенской и Львовской областей. Встречались страшные картины кровавых следов недобитых лесных братьев — бандеровцев. Злодеяния националистов были страшными: заваленные трупами колодцы, зарубленные семьи тех, кто был призван в Красную армию, утопленные в водоемах колхозные активисты, задавленные и повешенные молодые девчата, кстати, украинской национальности, прибывшие из восточных областей на помощь землякам-украинцам, — учителя, библиотекарши, повара, медсестры, врачи, работницы почты, связистки и другие.

Охотились мы и за связниками ОУН* и УПА*. За лояльность к новой — советской власти бандеровцами вырезались или рубились топорами целые семьи ни в чем не повинных, как правило, незащищенных сельских граждан. В города бандеровцы боялись входить — знали, могут получить достойный отпор.

Кроме того, мы еще бандитов выкуривали, как тараканов из щелей, — всевозможных схронов и землянок, болот и лесов, нор и берлог, где они прятались от неминуемого возмездия. Иногда приходилось вступать в настоящие бои с неразоруженными, достаточно крупными отрядами оуновцев, в которых встречались даже немецкие военнослужащие. Правда, в последнее время, исходя из указания Службы безопасности ОУН*, они старались избавиться от «компрометирующего материала». Еще недавние украинские друзья гестаповцев и абверовцев теперь группами расстреливали немцев.

Война в этих местах шла и после войны вплоть до середины пятидесятых годов. Страдало местное мирное население, в основном сельское, терроризированное воинствующими националистами. Они крутили и крутили страшную мясорубку репрессий, хотя разум должен был им подсказать, что они ну никак не справятся с народом и его армией, вышедшими победителями в схватке с таким зверем, как фашистская Германия. Но они продолжали свое гнусное дело — боялись ответственности за свои злодеяния, а потом были обречены пакостить. Пуля их ожидала и по суду, и в боестолкновении с чекистами-смершевцами или ястребками.

— Какие правительственные награды, Алексей Филимонович, вы считаете самими дорогими?

— Самыми дорогими наградами я считаю те, которые получил как рядовой в военное лихолетье: за участие в оперативных мероприятиях в годы войны: орден Отечественной войны 2-й степени и медали «За оборону Москвы», «За боевые заслуги» и «За победу над Германией в Великой Отечественной войне». Они для меня самые желанные, самые дорогие.

— А дальше как сложилась ваша судьба?

— В 1946 году я был переведен в Москву, где до июля 1952 года работал сотрудником 8-го отделения отдела контрразведки МВД СССР. С 1952 по 1956 год обслуживал военностроительные батальоны, занятые на строительстве стартовых площадок для размещения зенитно-ракетных комплексов Московского округа ПВО, а с 1956 по 1975 год трудился в 1 — м отделе 3-го Управления КГБ СССР. Пришлось оперативно обслуживать ряд важных управлений Министерства обороны и Генерального штаба ВС СССР.

С марта 1975-го по март 1977 года состоял в действующем резерве органов КГБ. А потом настал естественный процесс — увольнение со службы. Кстати, этот понятный процесс я перенес спокойно. Надо было уступать дорогу молодым — это закономерность жизни. Наша зрелость закатывалась за горизонт, всходило солнце нового поколения сотрудников военной контрразведки…

* * *

Алексей Филимонович проводит большую патриотическую работу. Часто встречается со школьниками Центрального административного округа (ЦАО), рассказывая им правдиво о событиях минувшей войны, и особенно об обороне столицы и контрнаступлении под Москвой в зиму 1941–1942 годов и о проведенных операциях военными контрразведчиками по обезвреживанию наших войск от гитлеровской агентуры.

Он собирает материалы для музея о своем 10-м мотострелковом полке особого назначения ОМСДОН НКВД СССР, отслеживая судьбы своих однополчан. Хочет создать своеобразную книгу памяти о своих однополчанах.

Полковник А.Ф. Бойко является членом совета «Общественной организации ветеранов — участников исторического Парада на Красной площади 7 ноября 1941 года». В ней, как ему известно, на сегодняшний день насчитывается 77 человек.

С благодарностью и уважением поддерживает личные и деловые связи с сотрудниками Первой службы Департамента военной контрразведки ФСБ и ее ветеранами.

Он нередко выступает перед молодыми сотрудниками военной контрразведки Департамента ВК ФСБ РФ.

Автору этих строк довелось слушать негромкий голос Алексея Филимоновича о громких делах его поколения. Но в этих повествованиях полковник никогда не говорил о себе, о своих конкретных действиях, вершившихся порой в сложнейших ситуациях военного и послевоенного периодов службы, — больше речь шла о сослуживцах.

Вот уж действительно, достоинства человека есть драгоценные камни, которые красивее играют в оправе скромности. Об участии в конкретном деле он так и не рассказал. На мой вопрос — почему, ответил — я же не один действовал! В этом ответе он весь.

Наш герой — занятой человек, такие люди постоянно заняты и дома, и в обществе. У них нет времени оглядываться на окружающих, красоваться перед ними. Вот почему такие, как Алексей Филимонович Бойко, у которых, несомненно, много достоинств, но еще больше скромности, нередко годами остаются в тени, остаются незамеченными вчерашними друзьями и сослуживцами.

Автору хотелось нарушить эту закономерность, поздравить его с приближающейся славной датой 90-летия со дня образования органов военной контрразведки и пожелать ветерану крепкого здоровья и долгих лет жизни!

Потом мы эту дату отметили в своем коллективе — в Совете ветеранов военной контрразведки.

Подсказки войны

Начиная с 22 июня 1941 года и в последующие год-полтора руководство Красной армии еще было далеко от глубокого знания спецслужб противника, действовавших на всем театре военных действий. Наши фронтовые начальники не располагали достаточными материалами о разведывательных органах вермахта — абвере и других служб безопасности в системе РСХА, специальных школах по подготовке агентуры, забрасываемой в наш тыл, формах и методах подрывной деятельности вражеских спецслужб ит.д.

Это было суровое и позорное время отступления. Все знали, что «Красная армия всех сильней…», и вдруг наши войска, хотя мужественно с ожесточением сопротивляются, но сила пришельцев, незваных гостей, оккупантов одолевала силу советскую. Мы быстро катились на восток.

Вместе с красноармейскими частями отходили вглубь страны и военные контрразведчики, не имеющие солидного опыта подготовки и проведения особенно зафронтовых чекистских операций.

Со слов участника Великой Отечественной войны, ветерана СМЕРШа полковника Николая Васильевича Левшина, одного из первых начальников автора книги, во время его службы в органах военной контрразведки в Южной группе войск, время и обстановка быстро учили контрразведчиков. Не теорией брали, а практикой.

В тот тяжелейший для страны период армейские чекисты не имели четкого представления о сущности полномасштабной работы в условиях внезапного нападения и постоянных откатов нашей армии в восточном направлении.

Агентура подбиралась второпях, недостаточно изучалась, слабо отрабатывались легенды и способы связи при выполнении заданий. Забрасываемые во вражеский тыл наши негласные источники часто проваливались из-за поверхностных инструктажей. Их «кололи» гестаповцы на противоречиях и слабо отработанных легендах прикрытия. Ас другой стороны вражескую агентуру из числа советских военнопленных огульно считали предателями, хотя у некоторых фиксировались признаки явно умышленных действий в заигрывании с вражеской разведкой с целью таким образом выбраться из плена. Увлекались через военные трибуналы расстрелами «предателей», среди которых были граждане, способные на подвиги. Их нужно было выявить и, перевербовав, отправить снова к немцам с определенными контрразведывательными заданиями.

Думающие и принципиальные оперативники доказывали начальству, что надо смелее использовать подобных граждан ради достижения контрразведывательных результатов. Такой «чеховский» подход к предателям существовал практически до образования СМЕРШа. Его руководитель комиссар 2-го ранга Виктор Семенович Абакумов переломил эту закостенелую антигосударственную и порочную для контрразведки практику. Он предложил Верховному Главнокомандующему И.В. Сталину при практически несогласии Л.П. Берии стратегию перевербовки отдельных агентов противника из числа советских военнопленных. В.С. Абакумов пошел даже дальше — предложил награждать конкретных соотечественников из числа подобной агентуры за их положительные результаты. Сталин снова согласился с трактовкой Виктора Семеновича «воспитательной работы» среди такого контингента бывших советских военнослужащих, попавших в плен в силу определенных обстоятельств.

В годы отступления, пояснил Н.В. Левшин, мы больше занимались разведывательной, чем контрразведывательной деятельностью, в основном в интересах армейского командования, которое, конечно, ждало такого рода информации. Ну а если и занимались агентурным проникновением, то ограничивались переброской в тыл противника агентуры и оперативных групп в целях разведки переднего края врага или прифронтовой полосы. Практиковались вылазки для совершения отдельных диверсионных актов: подрывов железнодорожных составов, мостов, рельсового полотна, выведение со стоя стрелок, арсеналов с оружием и боеприпасами.

— Что же подсказала война? Какие уроки она преподала? — поинтересовался автор у ветерана СМЕРШа.

— Она заставила, — пояснил он, — мыслить, сообразуясь с обстановкой. Война учила оперативников тому, чему не учили агентуристов в различных школах и курсах в предвоенное время. Возникла необходимость проведения контрразведывательной работы по ту сторону фронта — на территории, занятой противником. К сожалению, такого опыта у нас до войны тоже не было, что отрицательно сказывалось на состоянии упреждающих ударов по врагу…

* * *

Но, для того чтобы читатель имел представление о СМЕРШе, хочется кратко изложить мозаику сотворения чуда, — Ангела-хранителя Красной армии. Правда, он просуществовал всего три года, и после окончания войны в 1946 году СМЕРШ был расформирован. Мавр сделал свое дело — мавр может умереть. Время СМЕРШа истекло. Судьбами людей — бывших героев негласной войны с абвером и РСХА власть теперь не интересовалась. Они были не нужны. Армия сокращалась вместе с военной контрразведкой. Теперь партийцы могли и поруководить «грозой немецких спецслужб» — кого уволили по болезни, кого — по дискредитации воинского звания и должности, кого посадили за решетку, а к кому применили и высшую меру «социальной защиты» — расстрел. Но это случится потом, а пока…

СМЕРШ родился после того, как командиры прижатых к правому берегу Волги частей, соединений и объединений фронтов Красной армии вместе с кремлевским руководством поняли, что дальше отступать нельзя — это конец стране.

Это было самое опасное для государства время после сражения с гитлеровским «Тайфуном» под Москвой, когда вояки группы армий «Центр» вермахта уже рассматривали золотые купола Белокаменной в цейсовскую оптику своих биноклей.

Несмотря на то что Красная армия отогнала фашистов от Москвы, Гитлер устремился на юг России — ему позарез нужна была нефть Кавказа.

Изнурительные бои в верховьях Дона и по направлению Волги показали руководству страны, что армия на пределе возможностей. Сотрудники особых отделов сигнализировали о разбалансировке психологической и моральной обстановки в армейских рядах на разных должностных уровнях. Произошло самое страшное в войне — неверие в победу над врагом. Когда читаешь докладные Абакумова Сталину, ярко прослеживается суровая истина, сермяжная правда о реальной обстановке в войсках.

Нужно было что-то решать, причем решать НЕМЕДЛЕННО. Так возник суровый сталинский рескрипт.

Приказ № 227 «Ни шагу назад!», подписанный Сталиным, был издан 28 июля 1942 года в период тяжелейшего военного кризиса после поражения советских войск под Харьковом и сдачи Ростова-на-Дону. Этот приказ по-разному оценивается историками. Кто-то считает, что «Ни шагу назад!» и введение загранотрядов явилось доказательством кровожадности Сталина, кто-то — что жесткие меры чуть ли не повернули ход войны на 180 градусов. Вот его текст:

«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа. Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена позором. Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на восток. Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения, и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.

Каждый командир, каждый красноармеец и политработник должны понять, что наши средства не безграничны. Территория Советского Союза — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети. Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 80 млн. пудов хлеба в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину. Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шаг/ назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности. Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас — это значит обеспечить за нами победу.

Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов. Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину. Нельзя дальше терпеть командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники допускают, чтобы несколько паникеров определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу. Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования. Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо как с предателями Родины. Таков призыв нашей Родины.

Выполнить этот приказ — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага. После своего зимнего отступления под напором Красной Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина, немцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью свои грехи. Они сформировали далее около десятка штрафных батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи.

Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых дивизий и велели им расстреливать на месте паникеров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой.

И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить чужую страну, а наши войска, имеющие цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение. Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу? Я думаю, что следует. Верховное Главнокомандование Красной Армии ПРИКАЗЫВАЕТ:

1. Военным советам фронтов и, прежде всего, командующим фронтами:

а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов, и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;

в) формировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:

а) безусловно снимать с постов командиров и комиссаров полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду;

б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

Народный комиссар обороны

И. Сталин»

* * *

Этот приказ в буквальном смысле встряхнул армию. Он дал возможность сотрудникам особых отделов смелее решать поставленные задачи на всех уровнях. Для наглядности этого тезиса есть смысл привести пример острой реакции армейских контрразведчиков на события перед решающей битвой за Сталинград.

Сталинградским фронтом в июле-августе 1942 года командовал самовлюбленный генерал В.Н. Гордов. В общении с подчиненными отличался грубостью и порою даже жестокостью. Кроме всего прочего от командиров разных степеней во фронтовое управление особых отделов, которым руководил генерал-майор Н.Н. Селивановский, поступали жалобы об ошибках и некомпетентности в решениях командующего, могущих привести к тяжелым последствиям для войск.

Не раз военный генерал-контрразведчик обсуждал этот вопрос с членом Военного совета фронта Н.С. Хрущевым, но тот держал нос по ветру. Боялся развивать глубже эту тему.

— Николай Николаевич, Гордов, конечно, вспыльчивый, даже злой человек и никудышный командир, но вы же должны меня понять — я его подчиненный. Мне как-то неудобно «капать» на командующего, — хитрил Никита, понимая, что командующий назначен с одобрения Сталина. С другой стороны, он как бы подталкивал главного особиста фронта к судьбоносному действию.

И вдруг 25 июля 1942 года Николай Николаевич, понимая всю опасность сложившейся обстановки и боясь потерять дорогое время, совершил поступок. Он решился отправить в Москву телеграмму… самому Сталину, через головы членов Военного совета фронта, непосредственного начальника Управления особых отделов Абакумова и наркома НКВД Берии. Этот документ спасал Сталинград от падения, которое произошло бы в первой декаде августа — обстановка свидетельствовала тому. Недовольство Гордовым могло сорвать клапан в кипящем котле нескольких армий, входивших в состав Сталинградского фронта.

Шифровку в Москву готовил его подчиненный капитан М.А. Белоусов. Михаил Александрович, впоследствии ставший генерал-майором, руководителем окружного масштаба, вспоминал, что в подготовленной шифровке излагалась критическая обстановка на фронте, давалась отрицательная характеристика Гордову как военачальнику и человеку, сообщалось о негативной реакции в войсках на его назначение. В конце указывалось соображение, что при назначении Гордова рекомендовавшими его военачальниками на высокую должность допущена серьезная ошибка, которую необходимо как можно скорее исправить.

Селивановский знал, какой опасности он себя подвергает, на какой риск идет, — время было горячее в прямом и переносном смысле. В кругу же своих сотрудников, посвященных в содержание шифровки, он был откровенен:

«Неважно, что будет со мной, что станет с нами. Главное, спасти Сталинград. Спасти страну. С Гордовым мы ее не спасем — мы проиграем Сталинград!»

На следующий день из Москвы пришла телеграмма.

Вызывал нарком НКВД.

«В Москве, — вспоминал Селивановский, — Берия долго меня ругал, заявляя, что я сую нос не в свое дело, что назначение командующих фронтами — прерогатива Верховного командования».

В отличие от Берии Абакумов воспринял информацию своего подчиненного спокойно. Берия же после встречи с Селивановским вызвал Виктора Семеновича и начал орать:

— Какого хрена твой Селивановский лезет не в свои дела? Ты что, всем своим подчиненным так разрешаешь работать? Это же настоящий бардак! Нашелся полководец! — кипятился раскрасневшийся Лаврентий Павлович, меряя быстрыми шажками коротких ног красную дорожку в кабинете.

— Нет, это общие дела, они же касаются судьбы страны, — последовал дерзкий ответ набиравшего силу и авторитет начальника военной контрразведки.

— Что ты мне хреновину несешь, патриоты дешевые нашлись, как сговорились, — продолжал злиться Берия из-за того, что Селивановский вышел напрямую на Верховного…

Абакумов знал, что Гордова назначил сам Сталин по рекомендации Тимошенко, а поэтому поначалу осторожно относился к информации своего подчиненного. И все же в конце июля 1942 года намеревался доложить о взрывоопасной обстановке в войсках. Но случилось то, что случилось.

Телеграмма попала в цель. Уже на следующий день после доклада Селивановского в Ставке был издан приказ № 227 под названием «Ни шагу назад», содержание которого приведено выше.

Сталин среагировал в своей манере:

— Товарищ Абакумов, в таком случае поезжайте с комиссией от моего имени в Сталинград и разберитесь там. Переговорите с командирами и политработниками, подключите свои возможности, хотя то, что нам доложил Селивановский, очень меня насторожило. Ставке нужна правда и только правда. Сами понимаете, как говорят, душой измерь, умом проверь, тогда и верь. Вам я доверяю установить истинную причину фронтовой грызни. Да, обратите внимание, есть ли опасность разрушения принципа единоначалия.

Сталин замолчал, попыхтел притушенной трубкой. Потом стал раскуривать ее, пока не показались струйки сизого дыма, и добавил: — Имейте в виду, — операция секретная.

— Ясно, товарищ Сталин, — отчеканил Абакумов по-военному. Он умел это лихо делать…

Но Сталин не был бы Сталиным, если бы не перепроверял информацию. Он считал, что во всех делах полезно разумное недоверие. И в то же время вождь хорошо знал наказ Демокрита — не относись ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд.

Параллельно комиссии Абакумова 12 августа 1942 года он послал на Сталинградский фронт и группу военных во главе с начальником Генштаба А.М. Василевским. И вот когда по возвращении их в Москву он синтезировал информацию, стало ясно — Василия Николаевича Гордова надо непременно менять, и как можно скорее. От напряженной обстановки у него возник нервный срыв. В Сталинграде нужно было иметь стальные нервы или не иметь никаких. Его назначили заместителем командующего фронтом.

Новым командующим Сталинградским фронтом стал генерал-полковник А.И. Еременко при старом члене Военного совета фронта Н.С. Хрущеве. Они вызвали на беседу Чуйкова.

Вспоминает В.И. Чуйков:

«Мне объявили, что меня назначают командующим 62-й армией и поставили задачи. Смысл установок сводился к следующему. Немцы решили любой ценой взять город. Отдать Сталинград фашистам невозможно, отступать дальше нельзя и некуда. Командарм 62-й армии генерал Лопатин считает, что его армия город не удержит.

Наконец командующий фронтом спросил:

— Как вы, товарищ Чуйков, понимаете задачу?

Я не ожидал, что мне придется отвечать на такой вопрос, но и раздумывать долго не приходилось: все было ясно, понятно само собой. И тут же ответил:

— Город мы отдать врагу не можем, он нам, всему советскому народу, очень дорог; сдача его подорвала бы моральный дух народа. Будут приняты все меры, чтобы город не сдать… Я приму все меры к удержанию города и клянусь: оттуда не уйду. Мы отстоим город или там погибнем.

Командующий и член Военного совета сказали, что задачу я понимаю правильно».

Это все общеизвестные факты, но мне хочется остановиться на роли Абакумова в этой поездке и беседе со многими военными — офицерами и генералами. В том числе и с генералом Гордовым. Нашлось время пообщаться и со своими подчиненными. Был разговор также и с Чуйковым, который в своей беседе привел ряд фактов, свидетельствующих о бестактности и упрямстве Гордова, а также о частых его непродуманных решениях, которые могли обернуться поражением наших войск и большой кровью.

Заглянул он, естественно, и в Особый отдел фронта. Начальник отдела Николай Николаевич Селивановский доложил Виктору Семеновичу о проделанной работе за месяц. Результаты были впечатляющими. Эту справку Абакумов забрал с собой для доклада Сталину.

* * *

Надо сказать, что август был «урожайным» для особистов Селивановского.

Так, в конце этого месяца в штаб Сталинградского фронта была передана перехваченная военными контрразведчиками радиограмма, направленная командованием 4-й танковой армии противника под началом генерала Германа Гота в свою ставку такого содержания:

«4-я танковая армия имеет задачу к 1 сентября соединиться с 6-й армией, а затем войти в Сталинград. По обстановке видно, что в захвате Сталинграда примет участие лишь часть войск 6-го армейского корпуса румын, остальные же войска корпуса будут прикрывать правый фланг южнее Сталинграда».

Дорогого стоила эта информация для наших войск. Она помогла вовремя произвести нужную передислокацию войск.

Что же касается результатов оперативной работы за август 1942 года, то они были впечатляющими:

«Всего по фронту арестовано и разоблачено шпионов-110 чел. Из НИХ:

Особым отделом (00) НКВД (непосредственно работниками фронтового звена — Прим. авт.) 13 чел.;

00 62-й армии 20 чел.;

00 1-й гв. армии 7 чел.;

00 4-й танк, армией 22 чел.;

00 21-й армии 21 чел.;

00 63-ей армии 22 чел.;

00 НКВД др. соедин 5 чел.

Из общего количества арестованных

на линии фронта задержано 97 чел.,

В тылу фильтрационных и сборно-пересылочных пунктах 3 чел., Разоблачено агентурным путем 10 чел.

Всего в августе в тыл противника направлено 30 агентов.

Из них: 22 с контрразведывательным заданием,

8 с другими заданиями…

Возвратились из тыла противника 3 агента, которые доставили ряд ценных сведений по вопросам разведки…»

Абакумов считал, что это достойный гостинец Сталину из города, истекающего кровью и названного в его честь. Результаты этой работы, по разумению Виктора Семеновича, — еще одно доказательство зрелости своего подчиненного и своеобразный щит от нападок Берии.

Какой кровью досталась нашему народу победа под Сталинградом? На этот вопрос ответили в книгах и статьях многие участники тех событий. Один из «сталинградцев», упомянутый уже военный контрразведчик капитан М.А. Белоусов, вспоминал, что в разгар боев в Сталинграде было столько огня в городе, что собаки не выдерживали, срабатывал инстинкт самосохранения, — и они стаями переправлялись вплавь на противоположный берег. А люди стояли насмерть, сжимая время для немцев. Вспоминал он, как на католический праздник Рождества наше радио через громкоговорители целый день напоминало фашистам: «Каждые семь секунд умирает немецкий солдат в России! Сталинград для вас — братская могила!» А потом методичный звук метронома буквально калечил психику солдат и офицеров вермахта. Они затыкали уши, убегали в блиндажи или прятались по норам траншей, чтобы не слышать этих страшных слов и тикающих звуков уходящего потока времени.

8 января 1943 года наше командование предложило немцам сдаться через капитуляцию, обещая взамен тепло, еду, медицинскую помощь. Офицерам гарантировали сохранить их церемониальные кинжалы.

Гитлер отказался, заявив:

«Каждый день, пока 6-я армия держится, она помогает нам по всему фронту!»

24 января командующий 6-й армии отправил в Берлин шифровку, что личный состав остался без пищи. Гитлер все равно требовал стоять. Но уже после того, когда солдаты вермахта начали есть сырую конину, а кое-где были акты каннибализма, Паулюс принял решение о капитуляции.

Гитлер в этот день присвоил ему звание фельдмаршала в надежде, что он застрелится, так как до того времени ни один немец в таком высоком звании добровольно не сдавался. Но Паулюс оказался трезвомыслящим человеком, понимал, что Третий рейх при таком политическом командовании скоро станет ведром праха.

Итак, у немцев под Сталинградом и в самом городе погибло столько боевой техники, что ее хватило бы на четверть всего вермахта.

В победе под Сталинградом большая заслуга и особистов, готовых встать под знамена нового бренда армейской контрразведки — СМЕРШ.

* * *

И этот день наступил.

19 апреля 1943 года постановлением Совета народных комиссаров СССР № 415–138 сс на базе Управления особых отделов Народного комиссариата внутренних дел СССР были образованы: Главное управление контрразведки СМЕРШ Народного комиссариата обороны СССР (начальник — комиссар госбезопасности 2-го ранга В.С. Абакумов) и Управление контрразведки СМЕРШ Народного комиссариата Военно-морского флота СССР (начальник — генерал-майор береговой службы П.А. Гладков).

Следует заметить, что В.С. Абакумов в системе Наркомата обороны стал одним из заместителей И.В. Сталина, возглавлявшего тогда НКО СССР.

21 апреля 1943 года Сталин подписал постановление ГКО № 3222 сс/ов об утверждении положения о ГУКР СМЕРШ Наркомата обороны СССР.

Какие же задачи были нарезаны армейским контрразведчикам?

Новой советской спецслужбе вменялись в обязанности:

а) борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок в частях и учреждениях Красной Армии;

б) борьба с антисоветскими элементами, проникшими в части и учреждения Красной Армии;

в) принятие необходимых агентурно-оперативных и иных (через командование) мер к созданию на фронтах условий, исключающих возможность безнаказанного прохода агентуры противника через линию фронта с тем, чтобы сделать линию фронта непроницаемой для шпионских и антисоветских элементов;

г) борьба с предательством и изменой Родине в частях и учреждениях Красной Армии (переход на сторону противника, укрывательство шпионов и вообще содействие работе последних);

д) борьба с дезертирством и членовредительством на фронтах;

е) проверка военнослужащих и других лиц, бывших в плену и окружении противника;

ж) выполнение специальных заданий народного комиссара обороны.

Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин кроме этого предоставил право:

а) вести агентурно-осведомительную работу;

б) производить в установленном законом порядке выемки, обыски и аресты военнослужащих Красной Армии, а также связанных с ними лиц из гражданского населения, подозреваемых в преступной деятельности;

в) проводить следствие по делам арестованных с последующей передачей дел по согласованию с органами прокуратуры на рассмотрение соответствующих судебных органов или Особого совещания при Народном комиссариате внутренних дел СССР;

г) применять различные специальные мероприятия, направленные на выявление преступной деятельности агентуры иностранных разведок и антисоветских элементов;

д) вызывать без предварительного согласования с командованием в случаях оперативной необходимости и для допросов рядовой и командно-начальствующий состав Красной Армии.

Через неполный месяц, а именно, 15 мая 1943 года, для агентурно-оперативного обслуживания пограничных и внутренних войск, милиции и других вооруженных формирований Наркомата внутренних дел приказом НКВД СССР № 00856 был создан Отдел контрразведки СМЕРШ НКВД СССР (начальник — генерал-майор С.П. Юхимович).

Итак, существовал не один абакумовский СМЕРШ, а целых три СМЕРШа, не подчиняющиеся друг другу. Хотя можно понять, ГУКР СМЕРШ НКО подчинялось Сталину, Управление контрразведки НК ВМФ — адмиралу Кузнецову, а отдел СМЕРШа НКВД — комиссару госбезопасности 1 — го ранга Берии.

Приходилось иногда читать, что СМЕРШ Абакумова контролировал СМЕРШ НКВД и самого Берию. Конечно же, это элементарное заблуждение пишущей братии…

* * *

После образования Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР в апреле сорок третьего года было получено право гражданства и поддержки сверху заниматься военным контрразведчикам зафронтовыми операциями.

В ГУКР СМЕРШ для этих целей создается специальный орган — 4-й отдел главка. Подразделение было небольшим (всего 25 человек «сталинских волкодавов), но они развернули сразу же практику таких прицельных ударов изнутри по противнику, что результаты не заставили себя долго ждать. Коллектив «четверки» стали зубрами своего дела. Именно они были наделены полномочиями по ведению «контрразведывательной работы на стороне противника с целью выявления каналов проникновения фашистской агентуры в части и учреждения Красной армии.

Отдел состоял из двух отделений. Одно из них готовило агентуру для действий за линией фронта, второе собирало и анализировало материалы о деятельности органов и школ разведки противника, их постоянный и переменный составы.

Непосредственно в действующей армии контрразведывательную работу вели 2-е отделы фронтовых управлений СМЕРШ с санкции руководства ГУКР СМЕРШ.

С апреля 1943 по февраль 1944 года отдел возглавлял Петр Петрович Тимофеев, а с февраля 1944 года и до самого конца войны — генерал-майор Георгий Валентинович Утехин. Это действительно была кузница, где старательно учились и на основе удачной практики создавали хитроумные детали крупных операций по внедрению нашей агентуры в абверкоманды и айзацкоманды и другие разведывательно-диверсионные и террористические школы, штабы и органы гитлеровской Германии.

Как известно, чтобы знать замыслы врага, надо максимально сблизиться с ним через проверенных и преданных делу негласных источников. И действительно, военные контрразведчики поняли, что внедренной нашей агентурой можно заставить вольно или невольно преподавать нам уроки адекватных действий, а точнее, прицельных ударов по самому противнику — ударов изнутри. Итак, наши старшие коллеги учились воевать, сообразуясь с новой обстановкой, сложившейся в силу внезапно ворвавшегося супостата. И не стеснялись учиться, нередко набивая шишаки, во имя спасения в будущем тысячи жизней наших граждан — воинов, партизан и мирного населения.

Надо сказать, что новая военная обстановка требовала не только концентрации внимания при составлении планов операций и работы с негласным аппаратом, заброшенным за линию фронта, она также предполагала психологическую и физическую закалки.

Учились воевать, получая информацию о конкретных спецслужбах противника:

— из агентурных источников;

— путем допросов военнослужащих Красной армии, вышедших из окружения или бежавших из плена;

— допросов военнопленных, имевших отношение к разведывательным службам противника.

Результаты теории через практику дали сразу же положительные результаты. Так, только за 10 месяцев после образования СМЕРШа — с апреля 1943 по февраль 1944 года — военными контрразведчиками в германские разведывательные органы и школы было внедрено 75 агентов, около 40 из них, успешно выполнив поставленные задачи, возвратились к своим направленцам — офицерам СМЕРШа.

За этот период зафронтовая агентура представила сведения на более 350 официальных сотрудников абвера, и около одной тысячи выявила шпионов и диверсантов, которых готовили для переброски в расположение частей и в тыл Красной армии. Результат явился ошеломляющий: 176 разведчиков противника было арестовано сотрудниками СМЕРШа, 85 агентов немецких спецслужб явились с повинной, 5 завербованных кадровых сотрудников немецкой разведки остались работать в своих разведывательных подразделениях по заданию советской военной контрразведки.

* * *

Внедрялась агентура СМЕРШа и в формирования так называемой Русской освободительной армии (РОА) под руководством предателя родины бывшего генерала РККА Власова в целях их разложения. В результате активной наступательной тактики за указанное время на советскую сторону перешли 1202 человека.

Стали практиковать заброску в немецкий тыл агентурных групп. Как правило, она состояла из 3–6 человек. Возглавлял группу в обязательном порядке опытный армейский чекист. В ее состав входили проверенная агентура и обязательно радист или радистка.

Перед группой ставились конкретные задачи, сводившиеся к следующему:

— сбор сведений о разведывательных органах и специальных школах противника;

— внедрение в них нашей агентуры;

— захват кадровых сотрудников, их агентуры и нацистских пособников.

Для этого требовались элементарная физическая сила и выносливость, что всегда учитывалось кадровиками при оформлении кандидатов на оперативные должности.

Результаты радовали руководство на Лубянке. Только за январь — октябрь 1943 года в тыл противника было направлено 7 агентурных групп в составе 44 человек. За время нахождения их на вражеской территории ими было привлечено к сотрудничеству с органами советской военной контрразведки 68 человек. Потери во всех группах составили четыре человека.

По-разному оценивали работу военных контрразведчиков командиры разных степеней.

Вот как вспоминал это время и особистов-смершевцев армеец ветеран Великой Отечественной войны полковник Евгений Иванович Орлов:

«За время войны мне пришлось служить с семью сотрудниками особых отделов, с 1943 года — СМЕРШа. По привычке мы их долго называли особистами. Службы наши как бы разные, а по сути мы делали одно общее дело — защищали Родину. И еще нас роднило то, что все мы были как бы из одного окопа. Трое особистов перешли на службу в контрразведку из пехоты, один был артиллеристом, другой, кажется, танкистом, и только двое начали войну как кадровые контрразведчики.

Были они людьми разными. Кто-то жестче, кто-то мягче, но таких, которые только тем и занимались, что в тылу на продскладах объедались, а по ночам нашего брата мордовали, мне не попадалось.

Обстановку в подразделениях контрразведчики знали не хуже, а то и лучше меня. Порой задевало, когда подчиненные докладывали не мне, а им: кто из бойцов фашистскую листовку читает, кто на ту сторону поглядывает, а кто советскую власть ругает.

Потом, когда опыта набрался, перестал обижаться. Каждый должен заниматься своим делом: командир — командовать, а контрразведчик шпионов ловить. И ловили! На моей памяти несколько мерзавцев поймали. Как на них вышли и разоблачили, мне не докладывали, у каждого свои секреты, но о другой стороне работы контрразведчиков могу судить компетентно — их помощь мне и другим командирам в деле поддержания боевой готовности была неоценимой.

Случилось это, когда мы вели бои под Витебском. Командование полка поставило перед батальоном задачу: скрытно форсировать реку и завладеть плацдармом. Я вызвал ротных и довел ее, а через час о ней знал последний «Ванька-взводный». Дошло и до Александра Ивановича — нашего особиста. У нас состоялся нелицеприятный разговор — мне нечем было крыть. Окажись среди моих бойцов мерзавец и перебеги к фашистам, столько жизней из-за одного болтуна загубили бы. Кончился наш разговор с Александром Ивановичем тем, что я промыл мозги ротному».

Кажется, на первый взгляд пустяшное дело, но такая болтливость могла привести к непоправимым последствиям — полк заплатил бы за разгильдяйство и нарушение режима секретности сотнями жизней солдат и офицеров, оказавшихся фактически в заклании.

Таких историй, рассказанных автору, варившемуся в кругу ветеранов-смершевцев, еще служивших в пору его лейтенантских погон, было превеликое множество.

* * *

«Болтун у телефона — находка для шпиона», «Не болтай!», «Бываешь в разведке — посмотри на ветки. Не спи в секрете — ты за всех в ответе!», «Болтун — находка для врага!» и др. Эти точные, как говорится, не в бровь, а в глаз фразы, ставшие крылатыми, точно отражали цену неосторожно оброненного слова или непродуманного действия. Утечка такой режимной информации иногда приводила к срыву серьезной операции и оборачивалась сотнями, а порой тысячами загубленных человеческих жизней. Вина в таких случаях лежит на бахвальстве и головотяпстве отдельных военнослужащих.

Красная армия представляла собой огромный организм противоборства с жестоким и коварным врагом. В ее рядах, как говорится, хватало разгильдяйства и беспечности со стороны отдельных должностных лиц. Поэтому органам СМЕРШа приходилось выступать в роли сурового стража военной и государственной тайны. К нарушителям воинской дисциплины подходили всегда строго, несмотря на высокие звания, должности и заслуги.

Так, накануне подготовки к курскому сражению военнополитическое руководство СССР, понимая всю его важность для хода войны и судьбы Родины, потребовало от войскового командования беспрецедентных мер по сохранению в тайне от противника замысла операции. Все делалось для обеспечения скрытности подготовки войск к отражению гитлеровского наступления.

Контроль за реализацией этих мер был возложен на органы военной контрразведки СМЕРШ.

Без оперативного внимания армейских чекистов не оставались даже высшие органы боевого управления Красной армии, в которых по определению не должно было быть шпионов, разгильдяев и болтунов. Однако в жизни случались разные сбои в строгом соблюдении режима секретности. Взять хотя бы вскрытые факты утечки секретной информации на одном из участков Брянского фронта.

В.С. Абакумов по этому случаю подготовил справку-докладную. Вот ее фрагмент:

«Совершенно секретно

Председателю ГКО И. Сталину

Представителю Ставки А. Василевскому

О причинах расконспирации предстоящих наступательных действий на участке Брянского фронта.

По сообщению управления СМЕРШ Брянского фронта, проводившаяся в мае и июне с.г. подготовка к наступательным действиям на участке 61 — й и 63-й армий была проведена без достаточного соблюдения военной тайны и маскировки при сосредоточении войск, что дало возможность противнику догадаться о проводимых нами мероприятиях на этом участке фронта.

Так, например, начальник артиллерии 61-й армии генерал-майор Егоров, будучи осведомленным о подготовке операции по прорыву обороны противника на участке и предупрежденный командованием фронта о соблюдении строжайшей тайны, сообщил об этом некоторым командирам, в том числе подполковнику Лазареву и майору Сергиевскому.

4 мая с.г. на участке прорыва Егоров организовал военную игру «Наступление» с начальниками артиллерии дивизий и командирами полков. Для разработки плана прорыва обороны противника Егоров привлек весь оперативный отдел штаба армии, в том числе машинистку Домнину и чертежника Афонина.

27 мая с.г. Егоров раздал план наступления командиров корпусов, бригад и артиллерийских полков.

Несмотря на указание командования фронта не выводить на огневые позиции прибывающие вновь артиллерийские части, не усиливать артиллерийского огня на участке армии, Егоров приказал командирам артиллерийских частей занять огневые позиции, произвести пристрелку одним орудием от батареи. В результате пристрелки орудий на участке армии образовался массированный артиллерийский огонь. Это дало возможность противнику догадаться о мероприятиях наших частей…

В. Абакумов»

Дальше в докладной записке давались перепроверенные данные, в том числе от арестованной при переходе на нашу сторону немецкой агентуры и захваченных в плен гитлеровцев. Они подтвердили, что противнику стало известно о подготовке наступления частей Красной армии на участках 61-й и 63-й армий.

Война учила военных контрразведчиков, она указывала на ошибки, которые троица — оперативники, командование и власть пытались быстро исправить. Ни в каких академиях нельзя было предусмотреть через теоретические наработки реалии суровой практики войны. Но, с другой стороны, эту самую практику тайной войны нужно было пропустить через преподавательские умы гуру — опытных практиков из числа волкодавов контрразведки, чтобы она стала достоянием молодых оперуполномоченных особых отделов, а потом и СМЕРШа.

Забота об учебе контрразведчиков

По указанию народного комиссара обороны СССР И.В. Сталина стали быстрыми темпами создаваться учебные заведения, заточенные для соответствующей подготовки сотрудников военной контрразведки. Армия росла, соответственно должны были создаваться дополнительные центры по подготовке армейских контрразведчиков. Еще надо было учитывать естественную убыль в ходе боевых действий личного состава в системе СМЕРШа.

Так, в июне сорок третьего выходит

ПРИКАЗ

Народного комиссара обороны

15 июня 1943 года

СОДЕРЖАНИЕ: «Об организации школы и курсов Главного управления контрразведки НКО СМЕРШ и создания резерва оперативного состава при управлениях и отделах фронтов и военных округов».

1). Для подготовки и переподготовки оперативного состава органов СМЕРШ организовать при Главном управлении контрразведки СМЕРШ 4 постоянные школы: 1-ю Московскую — на 600 человек, 2-ю Московскую — на 200 человек, Ташкентскую — на 300 человек, Хабаровскую — на 250 человек со сроком обучения от 6 до 9 месяцев и курсы с 4-месячным сроком обучения в городах Новосибирске — на 200 человек и Свердловске — на 200 человек.

2). Для слушателей школ и курсов установить денежное содержание:

а) лицам среднего и старшего начальствующего состава по ранее занимаемым должностям;

б) лицам рядового и младшего начальствующего состава стипендию в размере 400 рублей в месяц.

Начальнику Главного управления тыла Красной Армии генерал-полковнику интендантской службы тов. Хрулеву обеспечить школы и курсы всеми видами довольствия.

Для укомплектования кадрами органов контрразведки СМЕРШ новых формирований и пополнения убыли оперативного состава — создать при Главном управлении контрразведки СМЕРШ, управлениях и отделах фронтов и военных округов постоянно действующий резерв кадров от 50 до 100 человек. (Сталин зачеркнул последние пять слов и дописал — по 50—100 человек.)

Резерв пополнять за счет нового набора из числа младшего и среднего командно-политического состава армии.

Личный состав резерва содержать за счет общего некомплекта контрразведки СМЕРШ и тарифицировать по ставкам, установленным для должностей оперативного состава органов СМЕРШ.

Народный комиссар обороны

И. Сталин»

Это и был основной источник кадров для СМЕРШа. Никакие школы «рукопашного боя», «стрельбы по-македонски», ухода от пуль «маятником», бросков «снопом» и прочие не готовили резерва для СМЕРШа. Это элементарный миф. За время многолетней контрразведывательной службы по обеспечению безопасности ГРУ автор не встретил ни одного подтверждения этому от старших коллег-смершевцев и не видел никаких документов на эту щекотливую тему как в ГРУ, так и в КГБ.

Недавно пришлось прочитать такой опус одного «знатока» СМЕРШа и ГРУ:

«Система рукопашного боя создавалась в 20-30-е годы для подготовки нелегальной агентуры ГРУ специалистами советской военной разведки. Использовались как известные, так и практически неизвестные боевые системы Востока и Запада, наработки отечественных специалистов: В.А.Спиридонова, Н.Н. Ознобишина, В.С. Ощепнова, А.А. Харлапиева, боевой и применимый к бою бытовой опыт народов СССР, практика уголовной среды.

В разработке привлекались ведущие медики, биологи, биофизики, спортивные специалисты, опытные артисты цирка. Основным механизмом при разработке системы был анализ реальных боевых контактов и учебно-тренировочных боев с приговоренными к высшей мере наказания уголовниками, боевиками антисоветских подполий и бандитских формирований, низовой агентурой вражеских разведок.

Отбирались максимально эффективные приемы и удары, позволяющие моментально нейтрализовать и уничтожить любого противника, не требующие много времени для овладения ими. Во время войны система использовалась также для подготовки знаменитых «волкодавов» советской военной контрразведки СМЕРШ».

Правда, смешно готовить костоломов из нелегала или контрразведчика из СМЕРШа, забывая о том, что они сражались в основном с противником без личного соприкосновения с ним, за исключением, может быть, разыскников, и работали исключительно мозгами.

Свои учебные заведения (школы, курсы) по подготовке сотрудников СМЕРШа существовали и на флоте. Занятия в них шли с учетом флотской специфики. В феврале 1944 года с целью подготовки оперативного состава контрразведки СМЕРШ Народного комиссариата Военно-морского флота (НК ВМФ) был издан приказ об открытии с 1 марта 1944 года Высшей школы контрразведки ВМФ с годичным сроком обучения по подготовке офицерского состава.

В ней должно было обучаться до 650 человек.

Школы по подготовке военных контрразведчиков для СМЕРШа открывались и в других городах СССР: Минске, Ленинграде, Киеве и проч.

Преподаватели во всех учебных заведениях СМЕРШа внушали слушателям и курсантам мысль, что контрразведчик обязан быть сильнее разведчика по разным параметрам. Только так можно разоблачить агента противника. Он должен быть охотником, — то есть добыть добычу, перехитрив зверя.

Именно после выхода приказа Сталина № 227 «Ни шагу назад!» и Постановления Совета народных комиссаров СССР № 415–138 сс о создании в системе НКО СССР военной контрразведки СМЕРШ произошло изменение установки — вражескую агентуру надлежало брать только живьем — «только в невредимом состоянии» для последующих перевербовки и засылки снова в стан противника. Но многие агенты противника из числа бывших военнослужащих РККА хватались как за соломинку за предложение поработать на Родину и таким образом искупить хотя бы часть своей вины.

Одной из наиболее известных школ военной контрразведки считается Новосибирская. На ее примере автор попытался познакомить читателя с системой преподавания в школах и на курсах. Методология учебы была практически идентична во всех учебных заведениях СМЕРШа.

История школы такова.

В 1934 году создается общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел — НКВД СССР. Одним из основных его подразделений становится правопреемник ОГПУ — Главное управление государственной безопасности НКВД СССР.

В соответствующем постановлении ЦИК СССР от 10 июля 1934 года говорилось:

1. «Образовать общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел Союза ССР с включением в его состав Объединенного государственного политического управления.

2. На Народный комиссариат внутренних дел Союза ССР ВОЗЛОЖИТЬ:

а) обеспечение революционного порядка и государственной безопасности:

б) охрану общественной (социалистической) собственности.

3. В составе Народного комиссариата внутренних дел образовать Главное управление государственной безопасности;

4. В союзных республиках организовать республиканские народные комиссариаты внутренних дел, действующие на основе Положения об общесоюзном НКВД, а в РСФСР установить вместо НКВД институт уполномоченных НКВД СССР В автономных республиках, краях и областях организовать управления комиссариата внутренних дел союзных республик».

Царская Россия оставила не лучшее поле, где сеялись зерна образованности. Сплошная безграмотность глубинки удручающе действовала на процесс подбора кадров в промышленном производстве и юриспруденции. Органы государственной безопасности тоже остро нуждались в подготовленных кадрах. В 1935 году только 12 % всех сотрудников органов ГУГБ НКВД СССР прошли различные формы специального обучения.

Руководителей Лубянки тревожило качественное состояние оперативного состава. Нужно заметить, что общекультурный и общеобразовательный уровень оперсостава, особенно на периферии, несмотря на принимаемые меры по программе «культурной революции», был относительно низок. Многие чекисты даже в тридцатые годы имели начальное образование. Поэтому в этот период НКВД СССР принимает решение о реформе системы обучения чекистов и создании десяти межкраевых школ (МКШ) по подготовке оперативного состава УГБ. В период с 1935 по 1941 год ежегодный набор в эти школы составлял около двух тысяч человек. Центральной школе, ставшей потом Высшей школой КГБ при Совете Министров СССР (теперь это Академия ФСБ) в Москве, предписывалось сосредоточиться на переподготовке действующего оперативного состава.

На основании приказа наркома внутренних дел СССР Г. Ягоды от 10 августа 1935 года одна из десяти межкраевых школ Главного управления государственной безопасности была сформирована в городе Новосибирске.

Эта школа УГБ предназначалась для подготовки оперативного состава территориальных органов госбезопасности — помощников оперуполномоченных УГБ и оперуполномоченных райгораппаратов.

Приказом устанавливались контингент переменного состава школы в количестве 200 человек и годичный срок обучения. Первый набор школы предписывалось укомплектовать за счет лиц, окончивших в 1935 году полный курс рабфаков, учащихся техникумов и других учебных заведений, имеющих опыт партийной и комсомольской работы, а также за счет демобилизованного среднего и младшего командного состава пограничной и внутренней охраны НКВД и работников неоперативных отделов НКВД.

Учебный план утверждался наркомом внутренних дел СССР. Как уже говорилось, он был рассчитан на двенадцать месяцев. Из них тридцать дней отводилось на оперативную стажировку, столько же — на летние лагерные занятия по военно-физической подготовке, а также десять дней на зимние каникулы.

Курсантам предстояло изучить:

— историю ВКП(б);

— политическую ЭКОНОМИЮ СССР;

— историю ВЧК — НКВД;

— агентурно-оперативную работу;

— формы и методы подрывной деятельности противника;

— уголовное право;

— следственное право;

— оперативно-чекистские игры;

— оперативное делопроизводство;

— а также ознакомиться с работой органов рабоче-крестьянской милиции и других подразделений НКВД СССР.

Новосибирская школа УГБ в организационном отношении была подчинена начальнику Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю (с 1937 года — Новосибирской области).

Первые курсанты прибыли из Северного, Восточно-Сибирского и Западно-Сибирского краев, Кировской, Саратовской, Омской и Курской областей. Их подбирали и готовили вышеупоминаемые управления НКВД по краям и областям. К чему готовились абитуриенты? Конечно же, говоря современным языком, к тестированию. В школе кандидаты подвергались проверке по общеобразовательной подготовке, проходили медицинский осмотр и мандатную комиссию. Удивительно то, что отсев был незначительным. Из числа принятых на учебу около 60 % курсантов имели образование 6–7 классов. Конечно, с таким уровнем общего образования будущих оперативников ждала нелегкая учеба.

15 октября 1935 года состоялось официальное открытие Новосибирской школы УГБ. Исполняющий обязанности начальника школы чекист А.П. Путимцев в этот день объявил приказ о ее открытии и нарезал задачи, стоявшие перед преподавателями и курсантами чекистского учебного заведения. Сложности в учебном процессе начались с первых дней: не хватало учебников и наглядных пособий; классы и казармы были примитивно оборудованы; в окнах жилых помещений отсутствовали форточки; в учебных классах не хватало не только досок, но и мела; приходилось тратить время при стоянии в очереди в туалеты и умывальные комнаты; учебный процесс тоже хромал из-за отсутствия высокообразованных специалистов, так как использовались в основном опытные практики, не имеющие никаких навыков в преподавательской деятельности, и т. д.

Но, несмотря на эти трудности, у курсантов была тяга к знаниям и применении их на практике. Так, выпускник тех лет Кузьма Петрович Ищин вспоминал время учебы положительно. Он, в частности, говорил:

«Все мы горели желанием быстрее овладеть необходимыми знаниями и посвятить себя служению Родине на самом передовом крае борьбы… Несмотря на трудности, мы, молодые коммунисты и комсомольцы, даже в этих условиях успешно завершили учебу и, гордые званием чекиста, выехали на практическую работу».

Первый начальник межкраевой школы ГУГБ НКВД СССР Илья Зусьевич Рубин приступил к исполнению обязанностей 3 января 1936 года на основании приказа НКВД СССР от 10 декабря 1935 года. Это был опытный оперативник. Одним словом, это был ветеран-чекист. Работал вместе с Ф.Э. Дзержинским — в ВЧК с 1919 года. С 1930 по 1935 год служил в Центральной школе НКВД СССР преподавателем, начальником отдела, начальником курса и помощником начальника школы.

Он так оценивал задачи обучения в школе перед преподавателями и курсантами в одном из выступлений в январе 1936 года:

«Товарищи, наша школа должна вооружить слушателей… чекистскими знаниями и навыками, чтобы мы смогли… работать на ответственном этапе классовой борьбы. Брака политического в нашей учебе быть не должно быть, борьба за качество должна развернуться как никогда и терпимо быть не может снижение в оценках…»

Нельзя забывать, что приближался кровавый тридцать седьмой. Многие из выпускников школы вольно или невольно принимали участие в кровавых сшибках с «врагами народа». Немало из них полегло в результате «мягкотелости» из-за наветов своих же коллег.

Когда читаешь откровения бывшего начальника ВШ КГБ СССР генерал-лейтенанта Евгения Петровича Питовранова, сослуживца руководителя СМЕРШа В.С. Абакумова, оказавшегося в застенках Лубянки, понимаешь, в какое сложное время приходилось работать нашим старшим коллегам. С ним автору этого повествования довелось встречаться. Виною этому хаосу были холуи недальновидных политиканов и недоброжелатели из своей же среды.

В 1937–1938 годах в школе регулярно проводились митинги постоянного и переменного составов, на которых поддерживались и одобрялись громкие политические процессы в отношении «врагов народа».

Но вернемся к школе. Накануне войны в МКШ преподавались следующие дисциплины: русский и иностранный (немецкий) языки, история партии, экономическая география, уголовное право, стрелковое дело, математика и др.

Со временем в школе совершенствовался учебный процесс, нацеленный на качественную подготовку оперативников.

Руководство СССР, чувствуя агрессивный характер гитлеровской Германии и ее нацеленность на восток, приняло решение об усилении роли органов ГБ. Так, еще 3 февраля 1941 года Указом Президиума Верховного Совета СССР аппарат Главного управления госбезопасности был выведен из состава НКВД СССР и преобразован в общесоюзный Наркомат госбезопасности (НКГБ СССР).

В годы Великой Отечественной войны задачи и организация работы Новосибирской межкраевой школы, как и всех органов государственной безопасности, претерпели структурные изменения. Резко возросла потребность в подготовке сотрудников для органов военной контрразведки, естественная убыль которых особенно в первые месяцы войны — в период повального отступления наших войск, давала о себе знать.

Тревожное время заставляло реагировать соответствующим образом. Уже в начале июля 1941 года на базе Новосибирской МКШ НКГБ СССР 3-м отделом Сибирского военного округа были созданы краткосрочные курсы подготовки оперативного состава для военной контрразведки со сроком обучения один месяц.

В первом наборе было 306 курсантов, в основном призванные из запаса политработники и командиры Красной армии. По воспоминаниям ветеранов, в основу обучения на краткосрочных курсах было положено общее знакомство с организацией оперативной работы в воюющих войсках.

Структурная чехарда в органах госбезопасности продолжилась. В июле 1941 года органы военной контрразведки и госбезопасности были вновь включены в систему НКВД СССР. Думается, здесь не обошлось без влияния Берии на Сталина.

Постановлением Государственного комитета обороны СССР от 17 июля 1941 года 3-е управление НКО СССР было преобразовано в Управление особых отделов НКВД СССР и на его основании Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1941 года НКВД и НКГБ были объединены в НКВД СССР.

Главной задачей особых отделов, как писал в своей книге ветеран ВКР, участник Великой Отечественной войны генерал-майор в отставке Леонид Георгиевич Иванов в книге «Правда о «СМЕРШе», было проведение решительной борьбы со шпионажем и предательством в частях Красной армии и ликвидация дезертирства непосредственно в прифронтовой полосе. Особым отделам было предоставлено право ареста дезертиров, а в необходимых случаях и расстрела их на месте.

На войне, по неполным данным, более 6 тысяч армейских чекистов сложили свои головы, защищая редуты Отчизны на незримом фронте борьбы с противником.

В апреле 1943 года Государственный комитет обороны признал необходимым вновь провести реорганизацию органов НКВД СССР. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 апреля 1943 года был образован Народный комиссариат государственной безопасности СССР и его органы на местах. Постановлением Совета народных комиссаров СССР от 19 апреля 1943 года органы военной контрразведки были переданы в Народный комиссариат обороны СССР и Народный комиссариат Военно-морского флота СССР, где соответственно организовались Главное управление контрразведки СМЕРШ НКО СССР и Управление контрразведки СМЕРШ НКВМФ СССР.

На органы военной контрразведки СМЕРШ возлагались задачи по борьбе со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью в частях, учреждениях и на кораблях Красной армии и Военно-морского флота. ГКО обязал армейских чекистов также принять необходимые меры, исключающие возможность безнаказанного перехода агентов противника через линию фронта, активизировать процесс внедрения нашей агентуры в разведцентры противника, бороться с дезертирством и изменой Родине, антисоветскими проявлениями среди военнослужащих и другие предупредительные мероприятия.

Сразу же встал остро вопрос совершенствования системы подготовки оперативного состава военной контрразведки, который решался путем создания соответствующей системы учебных заведений.

В июне 1943 года нарком обороны СССР И.В. Сталин приказал для подготовки и переподготовки оперативного состава органов СМЕРШа организовать при ГУКР СМЕРШ четыре постоянные школы, а также курсы с четырехмесячным сроком обучения в Новосибирске и Свердловске на двести человек на каждых курсах. И уже в ноябре того же года новосибирские курсы по подготовке оперативного состава были реорганизованы в школу ГУКР СМЕРШ НКО СССР. Численность обучающихся составляла 400 человек.

Большое внимание в работе преподавателей с переменным составом уделялось:

— изучению таких проблем, как осмысление наработанного опыта борьбы органов военной контрразведки СМЕРШ с гитлеровской разведкой на фронтах и в прифронтовой полосе;

— розыску забрасываемой в наш тыл агентуры из числа советских граждан, попавших в плен, а также предателей Родины, завербованных на временно оккупированной гитлеровцами советской территории;

— индивидуальной работе с курсантами;

— использованию для выступлений смершевцев, имеющих конкретные оперативные результаты;

— ознакомлению курсантов с приказами, директивами и другими обобщенными документами ГУКР НКО СМЕРШ, направленными для руководства в повседневной оперативной деятельности и др.

В июле 1944 года состоялся первый выпуск слушателей школы ГУКР СМЕРШ. Около трехсот, а точнее, 289 человек были откомандированы на фронт. Всего за годы войны в Новосибирске на краткосрочных курсах и в школе ГУКР СМЕРШ прошли подготовку около 4000 военных контрразведчиков.

Во время службы автора в Особом отделе КГБ СССР по Южной группе войск вспомнилось выступление командующего Группы участника Великой Отечественной войны, Героя Советского Союза, генерал-полковника Б.П. Иванова на одном из итоговых совещаний в Особом отделе. Дословно передать не смогу его мысль, но в ней была примерно такая оценка деятельности армейских чекистов в годы войны. Он впервые из военных после хрущевского шельмования органов госбезопасности подчеркнул, что смершевцы, участвуя в боях, не только решали контрразведывательные задачи, но и ходили в атаки, заменяли в бою выбывших из строя командиров. Более половины из них отдали свои жизни на полях сражений.

Это выступление имело положительный эффект для армейских контрразведчиков. После такой оценки наших старших коллег крупным военачальником оперативникам в полках работать стало намного легче…

Приказом МГБ СССР от 22 марта 1946 года Новосибирская межкраевая школа НКГБ СССР была переименована в Новосибирскую школу МГБ СССР.

Новосибирская школа ГУКР НКО СССР СМЕРШ свою работу продолжала до 31 марта 1948 года. 5 апреля 1952 года Новосибирская школа была переименована в школу № 311 МГБ СССР с назначением готовить кадры для органов военной контрразведки, входивших в систему 3-го Главного управления МГБ СССР. В ходе инспекторских проверок вскрылись и недостатки — слабое знание курсантами стрелкового оружия, а также вооружения, которым в те годы оснащались войсковые части Советской армии, и слабая программа физической и строевой подготовок.

С образованием 13 марта 1954 года Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР школа стала называться Средней специальной школой № 311 КГБ при СМ СССР.

Агентурное противодействие

Основной и главной задачей контрразведывательных органов СМЕРШа была борьба с немецкой агентурой. В начале войны гитлеровская разведка, уверовав обещаниям фюрера в ходе молниеносной войны добиться блицкрига над СССР, особенно не активничала. Конечно, заброски агентов из числа советских военнопленных существовали, но агенты страдали поверхностным знанием инструктажей и отсутствием разносторонней подготовки.

Перед ними ставили в основном простые задачи:

— сеять панику в отступающих частях Красной армии;

— навязывать бойцам пораженческие настроения;

— совершать диверсии на железных дорогах;

— указывать цели для бомбометания пилотам люфтваффе путем пуска ракет и сигнальных фонарей;

— собирать сведения о воинских частях, позициях, арсеналах и пр.

Агенты снабжались непродуманными до конца легендами и слабыми документами прикрытия.

Но в дальнейшем, когда немецкая военная машина стала буксовать, когда вермахт почувствовал увеличение силы сопротивления со стороны Красной армии, гитлеровцами были приняты соответствующие меры по качественному использованию агентуры. Она теперь делилась по специализации: разведчики, диверсанты, террористы и пропагандисты.

Поэтому примерно с начала 1942 года спецслужбы фашистской Германии начали резко наращивать масштабы агентурных операций против частей и учреждений Красной армии. Так, в 1942 году в спецшколах и учебных пунктах абвера и СД одновременно проходили «вышкол» — подготовку до полутора тысяч человек. В обучении использовались уплотненные программы с расчетом по времени: для специалистов шпионажа — 1,5 месяца, для будущих радистов и диверсантов — до 3 месяцев.

Известный советский разведчик и партизан, «почетный сотрудник госбезопасности» полковник А.П. Святогоров, охотившийся по заданию Лубянки за Эрихом Кохом и уничтоживший с товарищами по оружию, заброшенными в глубокий немецкий тыл, Люблинскую диверсионную школу абвера путем подрыва и атаки силами партизанского отряда и спецгруппы ГБ, рассказывал:

«В этом суперсекретном заведении гитлеровцы готовили для засылки в нашу страну диверсионные группы… Так вот, это осиное гнездо — Люблинскую диверсионную школу — нам было поручено Центром уничтожить.

Мои люди проникли в нее (через подготовленную агентуру. — Прим. авт.), все разузнали, а когда в школу прибыл шеф Люблинского гестапо Аккардт… мы провели серьезную боевую операцию. Все разгромили, почти всех преподавателей и сопротивляющихся курсантов перестреляли, захватили документы и несколько инструкторов школы, которые на допросе дали ценные показания…

К сожалению, Аккардта живым тогда взять не удалось. Потом его прикончили в другой операции…»

Таких осиных гнезд немцы наштамповали великое множество.

В год школы выпускали до 10 тысяч шпионов, террористов и диверсантов. Поэтому перед военной контрразведкой — особыми отделами, а потом и СМЕРШем стояли важные задачи по проникновению в разведцентры противника нашей проверенной агентуры. И с этой задачей армейские чекисты справились с честью, переиграв противника на его поле.

Зафронтовая работа военных чекистов в годы войны считалась одним из главных направлений оперативной деятельности. Начальник Департамента военной контрразведки ФСБ РФ генерал-полковник Александр Григорьевич Безверхний в понятие «зафронтовая работа» вложил такие мысли:

«Главные задачи этой работы — агентурное проникновение к планам и секретам противника, получение упреждающей информации о его диверсионно-террористических устремлениях по отношению к нашей армии. СМЕРШу, в частности, удалось иметь уникальные, на мой взгляд, агентурные позиции в центре, в самом сердце абвера. Они дали возможность агентурным путем получать достоверную информацию о планах немцев. То, что они пытались совершить покушение на Сталина, а также осуществить сотни, тысячи других террористических актов. И это им не удавалось! Силами контрразведки, силами СМЕРШа удалось добыть стратегическую информацию об основных замыслах Гитлера, и Ставка имела упреждающую информацию о всех планах, намерениях, направлениях удара немцев… Представьте, сколько жизней было сохранено, какая серьезная помощь была оказана фронту…

Входе блестяще налаженной работе армейские чекисты располагали подробными сведениями об агентах противника еще в период их подготовки в разведшколах. Так, с 1 октября 1943 года по 1 мая 1944 года военные контрразведчики перебросили в тыл противника 345 агентов, среди них 50 перевербованных агентов германской разведки. Возвратились после выполнения задания — 102; 57 внедрились в разведшколы, а 26 остались в разведорганах, выполняя задание военной контрразведки.

Благодаря показаниям возвратившихся из-за линии фронта агентов военные чекисты задержали 43 германских разведчика, получены установочные данные на 620 сотрудников разведорганов и 1103 агентов, из них 273 арестованы».

В этом повествовании начальника Департамента военной контрразведки ФСБ есть отповедь тем «знатокам» СМЕРШа, которые без стеснения утверждают, что армейские чекисты не занимались «зафронтовой работой». Проникновение через свою агентуру в разведшколы неприятеля не их дело, мол, хватало другой, более грубой работы. По их мнению, эти задачи решали сотрудники 4-го управления НКВД СССР во главе с генералом Павлом Анатольевичем Судоплатовым.

На самом деле документы свидетельствуют, что «зафронтовую работу» военные контрразведчики — особисты начали проводить уже в первые месяцы войны. Пусть не так активно, как это делали сотрудники СМЕРШа, но и они знали толк в засылке своих «казачков» в логово врага. Они не ждали указаний Центра, а действовали по обстановке.

Начальник Особого отдела Южного фронта комиссар госбезопасности 3-го ранга И.С. Сазыкин в июле 1941 года сообщал в Центр начальнику Управления особых отделов НКВД СССР В.С. Абакумову в докладной за № 00431:

«21 июля с.г. в городе Тирасполе работниками Особого отдела Южного фронта были приняты три ходака, оставленные нами с разведывательными целями в тылу неприятеля в городе Бендеры (Бессарабия)».

Интересная деталь, Сазыкин еще называет зафронтовую агентуру по терминологии Гражданской войны — ходаками.

Отмечались случаи активного противодействия спецслужбам противника и на других участках театра боевых действий.

Так, согласно отчету Особого отдела НКВД Ленинградского фронта от 3 ноября 1941 года о результатах агентурно-оперативной работы:

«За отчетный период приобретено 112 агентов, из них маршрутной (агентуры. — Прим. авт.) — 24, резидентов для особых отделов армий — 4, агентуры «Д» (диверсионно-террористическая деятельность. — Прим. авт.) — 55, агентуры из числа военнопленных — 29…»

Разве это не положительный результат смелого подхода к данной проблеме особистов в форс-мажорной обстановке.

22 июня 1941 года начальник Особого отдела 14-й армии Ленинградского военного округа, ставшего со временем Карельским фронтом, полковник Н.Н. Клочев, не ожидая указаний из Лубянки и начала военных действий в Карелии со стороны финских войск, принял инициативное решение по срочной подготовке нашей агентуры для внедрения в спецслужбы и штабы противника.

Считая этот участок работы наиболее сложным, ответственным и способным принести большую пользу для наших войск, он выделил наиболее опытных военных контрразведчиков и поставил им соответствующие задачи. Возглавил это направление работы начальник контрразведывательного отделения 14-й армии Т.А. Чижевский.

Он активно подключился к приобретению нужной агентуры и направлению ее в тыл противника для внедрения в разведорганы противника. Результат превзошел ожидания. Уже в августе 1941 года от успешно внедренного в разведшколу врага нашего агента стало известно о ведущейся подготовке к выброске крупного десанта на моторных лодках через Топозеро, расположенное на севере Карелии.

Выброской этого десанта преследовалась цель захватить железнодорожную станцию Лоухи и тем самым парализовать работу Северной железной дороги. Это был коварный замысел врага с учетом того, что на этом направлении наши войска понесли большие потери, а резервов поблизости не было. Тогда руководство Особого отдела НКВД Карельского фронта приняло решение быстро сформировать боевую группу и направить ее на перехват вражеского десанта.

Противник не ожидал внезапного противодействия чекистского отряда, который оказался для немцев настоящей западней. Небольшая группа советских воинов сумела отбить атаку превосходящего в несколько раз по численности вражеского десанта.

Решением Военного совета 14-й армии за личное мужество и умелые боевые действия 26 офицеров и солдат из роты охраны Особого отдела армии были награждены орденами и медалями.

А вот еще один пример из послужного списка Чижевского. Согласно указанию начальника Особого отдела армии, ему было поручено сформировать еще две оперативно-чекистские поисковые группы из красноармейцев-пограничников во главе с командирами Бойцовым и Соломиным с задачей возможного выхода на прорывающуюся через линию фронта вражескую агентуру с целью возможной ее перевербовки.

После двухнедельного безрезультатного поиска Соломин и его бойцы-пограничники, усталые и вконец измотанные, вернулись в Кандалакшу для кратковременного отдыха.

Старшему лейтенанту Бойцову и его красноармейцам сопутствовала удача. Ранним первосентябрьским утром, когда небо, прикрытое густой облачностью, сеяло нудный мелкий дождь и рассвет с трудом опускался, невдалеке от засады появился с рюкзаком за спиной неизвестный человек. Поглядывая по сторонам, он двигался в направлении Мурманска.

Безлюдье, сравнительно удаленный от линии фронта район, раннее утро и ненастная погода, вероятно, усыпили его бдительность.

Бойцов вынырнул из-за огромного валуна с пистолетом в руке и громко скомандовал:

— Стой, руки вверх!

Человек дернулся, прыгнул в сторону, но оступился и упал.

— Вставай… Кто такой будешь?

— Петров Петр…

— Документы есть?

— Есть, начальник…

Он достал паспорт на имя Петрова Петра Ивановича, справку с места работы и пропуск НКВД в пограничную зону. Документы на первый взгляд были настоящими.

— Откуда и куда следуете? — спросил Бойцов.

— В Мурманск к семье…

— Что в рюкзаке?

— Рыба семье… В городе, сами, наверное, знаете, с продуктами проблема… двое пацанов, — лепетал явно перепуганный Петров.

При проверке кроме рыбы на дне рюкзака чекисты обнаружили портативную радиостанцию…

Агент был задержан и в конце концов изобличен. Он оказался Алексеевым Петром Степановичем, завербованным абверкомандой и направленным с разведзаданием в Мурманск.

Там решалась его судьба — через суд или перевербовку…

* * *

Завязка этой истории, полной героизма и драматизма, лежала в начале войны. Осенью 1941 года фашистская группа армий «Центр» броневыми клиньями сомкнула кольцо окружения советских войск на Киевском направлении. В окружение попали войска 21-й, 5-й и 37-й армии Юго-Западного фронта. Больше недели советские части и соединения вели кровопролитные бои в окружении, а затем, разбившись на многочисленные отряды и группы, стали прорываться к своим. Среди солдат и офицеров, запертых во вражеском котле, оказался и начальник склада горюче-смазочных материалов (ГСМ) 5-й армии двадцативосьмилетний техник-лейтенант 1-го ранга Петр Иванович Прядко.

Имя Петра Ивановича Прядко, несмотря на подвиги, я неслучайно его действия в логове врага назвал во множественном числе, потому что каждый день пребывания в немецком окружении был равен подвигу.

Бывший школьный учитель с Полтавщины, очутившись по заданию военных контрразведчиков в логове одного из подразделений германской военной разведки, сумел раскрыть и обезвредить сто тридцать шпионов и диверсантов. О его уникальной работе за линией фронта руководитель СМЕРШа генерал-полковник В.С. Абакумов докладывал Верховному Главнокомандующему товарищу Сталину.

Начальник склада горюче-смазочных материалов (ГСМ) техник-интендант П.И. Прядко 27 ноября 1941 года с трудом выбрался из окружения, где находился более двух месяцев.

Грязный, оборванный, голодный, он предстал вместе с другими солдатами и офицерами, вышедшими из окружения, перед нашими воинами на передовой. Входе беседы в Особом отделе НКВД отступающей 6-й армии Юго-Западного фронта оперативники удивились его памяти. Он называл номера воинских частей, места дислокации немецких гарнизонов, имена и фамилии лиц, которые мытарили с ним в окружении, и прочее. Чекисты поверили в его исповедь и предложили вновь направиться в тыл противника, но на этот раз со специальным заданием. Их интересовала работа абвергруппы-102 при штабе 17-й пехотной армии вермахта, противостоящей в это время войскам нашей 6-й армии.

Заключительное решение принимал, конечно же, начальник Особого отдела НКВД армии капитан госбезопасности (полковник) Павел Андреевич Рязанцев. Он внимательно прочел обобщенную справку, написанную подчиненными, беседовавшими с ним, ознакомился с их предложением о возможности «игры» с немцами, и вызвал на беседу Прядко.

Внимательно еще раз прослушал его двухмесячную одиссею и, согласившись с мнением своих подчиненных, заявил:

— Петр Иванович, мы верим в вашу добропорядочность, поэтому и решили сменить профиль прошлой службы. Идет жестокая война, война не на жизнь, а на смерть — кто кого. Против наших частей активно действует абвергруппа-102. Нам интересно знать, что она замышляет против нас. А отсюда возникла задача — проникнуть в ее логово, закрепиться там и попытаться изнутри нейтрализовать ее деятельность. Объем работы огромен, но и риск не меньший. Все на добровольных началах. Вы вправе отказаться…

— Ну как я могу отказаться, — без всякой бравады заметил Петр, — война требует смелых и быстрых решений. Вся страна сейчас живет суровой жизнью. Постараюсь, товарищ полковник, правильно решить возложенную на меня задачу.

— Значит, договорись. Легенда вам известна. Только просьба — ни на шаг от нее!

— Ясно…

Еще почти месяц его готовили военные контрразведчики, и вот наконец в ночь с 14 на 15 января 1942 года советский разведчик под оперативным псевдонимом Гальченко перешел линию фронта как перебежчик и сразу же был определен в лагерь военнопленных, расположенный в городе Славянске. Согласно легенде, его жизнь в Советском Союзе не баловала — несколько раз мотал срок по тюрьмам. Последний раз он якобы сидел в Воркуте. Среди солагерников по плену Петр не жалел черной краски в адрес советской власти. Его сразу же заприметил один из абверовских вербовщиков — некий Зубов. Он помог Прядко встретиться с представителем абвергруппы-102. Немец предложил ему сотрудничество, на что советский офицер после некоторых «колебаний» ответил «согласием» работать «на благо великого рейха». Он даже был принят шефом немецкой абвергруппы подполковником Паулем фон Гопф-Гойером.

Немцы торопились с подготовкой подобных своих агентов. После непродолжительных обучения и инструктажа в ночь с 25 на 26 января он был переброшен на советскую территорию под кличкой Петренко с группой агентов. Дело в том, что в это время гитлеровцы готовили мощное наступление на южном направлении и остро нуждались в точной разведывательной информации. Шпионов из числа бывших военнопленных абвергруппа-102 практически ежедневно забрасывала десятками. Расчет был прост — даже пусть из десяти вернется один — и то удача.

Вернувшись в Особый отдел НКВД 6-й армии, Прядко сообщил ценные сведения об этой группе абвера, ее преподавательском составе, назвал установочные данные на четырнадцать агентов и их псевдонимы из числа бывших военнопленных, готовящихся к заброске в тыл Юго-Западного фронта. Сообщил и о приметах и местах «работы» в тылу наших войск трех заброшенных вместе с ним агентах. Вскоре они были локализованы и уничтожены, так как оказали сопротивление.

После детального инструктажа в Особом отделе 6-й армии Прядко снова был переправлен через линию фронта. А тем временем во второй половине мая 1942 года значительные силы Юго-Западного фронта оказались во вражеском котле, в том числе и 6-я армия с ее Особым отделом. В ожесточенных боях погибли или пропали без вести и некоторые военные контрразведчики. Погиб в окружении и начальник отдела капитан госбезопасности Павел Андреевич Рязанцев.

Прядко понял, что ему надо возвращаться в «свою» абвергруппу.

С удачливым агентом опять встретился Гопф-Гойер, которому Петр «высыпал на стол целый ворох заслуживающей внимания информации». Тут были номера воинских частей, места их дислокации, направление движения воинских эшелонов, фамилии командиров частей…

Обычно скупой на похвалу шеф абвергруппы был настолько растроган, что встал из-за стола, подошел к Прядко и, похлопав его по плечу, заметил:

— Вы настоящий молодец. Вы так хорошо всех обманули и принесли еще столько сведений. О вас надо рассказать всем агентам, и это для них будет поучительно. О, если бы все так оперативно работали, как вы, мы бы многое знали о русских. Пока отдыхайте. Я скажу, чтобы вам дали много денег, папирос и водки».

И все же абверовец насторожился одной деталью и поинтересовался, почему из всех заброшенных агентов вернулся только он.

— Сразу же после пересечения линии фронта мы попали под бомбежку. Один все время отставал, и мне, кажется, оказался трусом — сбежал, а двое погибли. Царство им Небесное. Мы спрятались в сарае, но их нашли осколки бомбы», — согласно легенде ответил Петр.

Следует заметить, что время немецкой бомбежки и местонахождение воронки агентура Гопфа-Гойера тщательно проверила. Вернувшись в абвергруппу, агенты доложили, что действительно бомбежка была в указанное Петренко время, нашли воронку и сарай, под слоем кирпича рухнувшей стены они обнаружили тела двух его напарников. Все совпало.

2 июня 1942 года Петр получил «повышение по службе». Его назначили писарем в канцелярию абвергруппы-102. Немцы учли его «честность, старание», умение подделывать любые подписи и каллиграфический почерк. Теперь он мог добывать самую ценную информацию — установочные данные и приметы на забрасываемую агентуру. Те едва успевали перейти линию фронта, как попадали в руки армейских чекистов.

Это насторожило непосредственного начальника Прядко — предателя, 28-летнего Валерия Шевченко. Он стал копать под нашего разведчика. Тогда Прядко решил просто задачу избавления от опасных глаз. Зная, что шеф любит кутнуть в обществе слабого пола, он похитил у него со стола несколько листов секретных документов и… выбросил на территории абвергруппы. Материалы обнаружил часовой и отнес их в канцелярию. В ходе разыскных мероприятий гитлеровцы быстро нашли Шевченко в одной пьяной компании, увезли и вскоре расстреляли.

Начальником канцелярии стал Петр Самутин — в прошлом петлюровский офицер. Однажды проверяя серию изготовленных Прядко фиктивных документов, он обнаружил мелкие неточности, какие были сделаны нашим агентом умышленно. Началось дознание. Прядко арестовали, но он пояснил, что «неточности были им сделаны случайно из-за спешки в работе и неразборчиво написанных образцов». Ему поверили, приняв во внимание прошлые «заслуги Петра Петренко».

Через несколько месяцев у разведчика скопилось много материалов — их надо было как-то реализовать. В это время абвергруппу-102 перебрасывали из Украины в Ростовскую область. Самутину надоело возить с собой награбленное имущество, и он решил это сделать через своего подчиненного. Прядко согласился отвезти барахло родителям Самутина. Тот оформил проездные документы, а Петр сумел на денек заглянуть и к матери. Он устроил тайник в печке: выбил два кирпича, замуровав в нишу чугунок со сведениями на 88 агентов и 33 фотографии, и попросил мать не топить печь до прихода наших войск. А документы передать командованию…

* * *

Летом 1942-го абвергруппа-102 перебазировалась в Ростов-на-Дону. В одном из домов по улице Баррикадной появились странные постояльцы — солдаты и офицеры, одетые в красноармейскую форму. Они послушно выполняли приказания военных начальников. На пленных они не походили — перемещались без конвоиров. Хозяев дома с дочкой Верой выселили в сарай, а в комнаты завезли парты, столы, стулья. Немцы периодически «пленных» куда-то уводили, и они не возвращались.

«Расстреливают, наверное, несчастных, — подумала девушка. — Но почему же они без охраны?»

С одним из новых жильцов, голубоглазым Петром, она подружилась. Он ей понравился. В одной из бесед она даже призналась:

— У меня сохранился комсомольский билет, спрятанный на чердаке.

— Ты всем говоришь об этом?

— Нет, только тебе.

— Ну вот на этом и поставим точку. Лишнее не болтай.

Однажды, подметая во дворе, ее окликнул голос из подвала. Это был Петр, как выяснилось, посаженный за какую-то провинность.

— Есть кто во дворе?

— Нет никого.

— Возьми и спрячь, — он протянул ей несколько листков из школьной тетради, исписанных мелким почерком. — Когда придут в город наши, передай бумаги офицеру НКВД.

Через несколько недель все постояльцы спешно засобирались уезжать. С кузова автомашины Петр крикнул Вере:

— Будешь ждать?

— Буду, Петя…

* * *

Немцы отступали под натиском наших войск, абвергруппа-102 переместилась в Краснодарский край. Ее начальником стал капитан Мартин Рудель, которого вскоре сменил жесткий по характеру капитан Карл Гесс, — фашисты нервничали. С целью компрометации руководства абвергруппы Гесс оказался к тому же отпетым пьяницей и распутником, Петр вместе с привлеченным им для подпольной работы шофером группы Василием Матвиенко провели операцию. Темной осенней ночью они написали на стене огромными буквами: «Здесь живут шпионы во главе с Гессом и прочими бандитами. Вам не уйти от заслуженной кары!» Утром началась настоящая паника. Прядко «спалил» целую школу шпионов! Подозрение пало на новичков и местных партизан. Абвергруппу пришлось расформировать, а слушателей отправить снова в лагерь военнопленных и набирать новых рекрутов для тайной работы. Многим преподавателям пришлось менять псевдонимы, а Карл Гесс был отстранен от должности начальника и отправлен на передовую.

Сами абверовцы чувствовали ненадежность агентуры из числа военнопленных, но ведь надо же было брать если не качеством, то хотя бы количеством завербованных агентов! Немецкий военный разведчик «номер два», заместитель начальника абвера генерал-лейтенант Ганс Пиккенброк, в своих показаниях после войны писал:

«Россия — самая тяжелая страна для внедрения агентов вражеской разведки… После вторжения германских войск на территорию СССР мы приступили к подбору агентов из числа советских военнопленных. Но было трудно распознать, имели ли они действительно желание работать в качестве агентов или намеревались таким путем вернуться в ряды Красной армии…

Многие агенты после переброски в тыл советских войск никаких донесений нам не присылали».

Вера в добропорядочность оккупационных властей в любой стране и в любые времена встречалась местным населением, как правило, в штыки. Так было, так есть и так будет. Тем более фашисты своими зверствами ожесточили людей.

Но вернемся к нашему герою. Благодаря его «стараниям» был скомпрометирован ряд сотрудников абверкоманды: казначей группы фельдфебель Аппельт, агент абвера, предатель, ярый украинского националиста Роман Лысов и другие.

Своими удачными ходками в тыл врага Прядко сумел завоевать высокий авторитет и доверие со стороны руководства Особого отдела. Оперативный работник лейтенант госбезопасности Макеев, который вел дело, в боевой характеристике на «Гальченко» отмечал:

«По своим качествам исключительно толковый работник, грамотный, сообразительный, быстро и хорошо ориентирующийся в боевой обстановке. К заданиям относится серьезно и выполняет их точно в соответствии с нашими указаниями».

В последние месяцы «работы на абвергруппу-102» Прядко сорвал диверсионно-террористическую акцию по подрыву нефтеналивных емкостей на юге страны. Диверсанты были уничтожены.

К осени 1943 года он уже почти полтора года находился без связи с Особым отделом. У него накопилось много материалов, а потому он решил любым путем выйти на своих. В сентябре он попросил у начальства отпуск якобы для эвакуации семьи, проживающей на Полтавщине. Ему пошли навстречу. 25 сентября 1943 года Петро Петренко — Прядко покинул расположение абвергруппы и вскоре встретился с передовыми частями Красной армии. Он тут же явился в Особый отдел с отчетом. Встретили его с нескрываемым удивлением, поскольку считали Гальченко расстрелянным немцами.

Что касается итогов его работы в логове абверкоманд, достаточно привести рассекреченную докладную записку:

«Совершенно секретно.

Заместителю наркома обороны СССР -

начальнику Управления контрразведки СМЕРШ

комиссару государственной безопасности 2-го ранга

товарищу Абакумову

г. Москва

СООБЩЕНИЕ

по агентурному делу «ЗЮД» о возвращении из тыла противника зафронтового агента Гальченко

17 мая 1943 года в расположение Отдела СМЕРШ по 57-му стрелковому корпусу после выполнения специального разведывательного задания в абвергруппе-102 возвратился зафронтовой агент Гальченко.

По заданию 00 НКВД 6-й армии в январе 1942 года он был послан в тыл противника с целью внедрения в немецкий разведорган.

Выполнив это задание, Гальченко в начале февраля возвратился из тыла противника, будучи завербованным немецкой разведкой в г. Славянске.

Вторично с соответствующим дезинформационным материалом Гальченко был заслан в тыл противника 14 апреля 1942 года и возвратился обратно 17 мая 1943 года.

Из тыла противника Гальченко вернулся с двумя немецкими шпионами — Чумаченко и Погребинским. Кроме того, он доставил материалы на 18 официальный сотрудников, 101 агента и 33 фотографии из личных дел, а также образцы бланков и печатей разведывательно-диверсионного органа абвергруппа-102.

Особого внимания заслуживает его информация о возможных планах фашистского военного командования начать летом с.г. наступление на Курском направлении.

Добытые агентом Гальченко разведывательные материалы и его отчет о проделанной зафронтовой работе направлены в ваш адрес установленным порядком.

Начальник Управления контрразведки

НКО СМЕРШ

Центрального фронта

генерал-майор (Вадис)

18 мая 1943 года

№ 2/8767»

После прибытия из фронтовой командировки он вычислил еще шесть официальных сотрудников абвера, доведя их счет до двадцати четырех.

За заслуги перед Отечеством, проявленные мужество и героизм в тылу противника, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 июня 1944 года он был награжден орденом Красного Знамени.

Потом была служба по родной военной специальности. День Победы застал в должности начальника ГСМ в польском городе Щецине. Потом была служба в Грузии и Австрии. Войну закончил в звании капитана, на пенсию ушел в 1962 году майором. С Верой они встретились после войны. Она его дождалась.

— Не ревновал? — спросила она.

— Не ревнует тот, у кого нет хотя бы капли надежды. У меня она была.

Прожили они с Верой Павловной долгую жизнь — пятьдесят шесть лет! Длительное время он работал начальником хозяйственной службы по строительству спортивного комплекса СКА в Ростове-на-Дону. Работал он в системе СКА до 85-летнего возраста. Умер он, не дожив одного года до 90-летнего юбилея, в 2002 году.

* * *

Кто из нас в молодые годы не восхищался кинотрилогией «Путь в Сатурн», «Сатурн» почти не виден» и «Конец «Сатурна». Сценарии этих фильмов не высосаны, как говорится, из пальца, не взяты с потолка. В них отражены реальные события, связанные с разведывательной деятельностью агента советской военной контрразведки Александра Ивановича Козлова.

Он был внедрен в подразделение военной разведки Третьего рейха — абверкоманду-103 и действовал с июля 1943 по апрель 1945 года. Он настолько искусно играл свою роль «приверженца и адепта нового порядка» и «исполнительного сотрудника», что дослужился до должности начальника учебной части разведцентра и звания капитана вермахта.

Ему удалось передать информацию на 127 агентов, подготовленных в Катынской разведшколе, и подробно осветить деятельность абверкоманды-103.

Есть смысл привести выдержку из официальной справки о его деятельности в тылу врага:

«…с июля 1943 года по апрель 1945 года по заданию органов безопасности находился в немецкой разведшколе, сначала преподавателем, а затем начальником учебной части. Используя свое служебное положение, перевербовал 7 немецких агентов, 6 из которых прибыли по паролю, данному Козловым, в органы госбезопасности.

Козловым проводилась также работа по отчислению из школы немецких агентов, которые были наиболее преданы немецкому командованию.

Возвратившись в июне 1945 года в Советский Союз, Козлов представил в органы госбезопасности подробный отчет о деятельности разведшколы. В дальнейшем проживал в Ставропольском крае, оказывал помощь органам госбезопасности. Им было опознано 12 немецких агентов».

И таких малоизвестных героев, внедренных ВКР в спецслужбы гитлеровской Германии, было достаточно, чтобы написать о них книги или сценарий для честных фильмов. Всех и все описать в этой книге по понятным причинам нет возможности, но стоит упомянуть наиболее видных героев-за-фронтовиков, что называется, «глаз и ушей» СМЕРШа в логове врага: П.И. Прядко, И.Г. Данилов, А.И. Козлов, А.С. Соболев, П.М. Голокоз, К.С. Богданов, А.С. Скоробагатов и многих других.

Подводя итог этой линии работы СМЕРШа, нужно отметить, что за линией фронта, в тылу у противника, действовало более двух тысяч оперативно-чекистских групп, в том числе и военные контрразведчики. Они вели активную разведку и сообщали в Москву важные сведения. За время войны от них поступило более 4000 важных сообщений, из которых 2500 докладывались лично И.В. Сталину.

СМЕРШ — суровый страж секретов

Одной из важных задач органов военной контрразведки в армии всегда считалась защита имеющихся секретов и сохранение в тайне планов командования. Тайна — всегда неведомая страна, но та тайна, что вышла на явь, — это уже не тайна.

Органы СМЕРШа через агентуру и доверенных лиц оберегали секреты и вскрывали факты разглашения режимных сведений болтунами и разгильдяями в армейской среде. Жесткая позиция военных контрразведчиков в отношении нарушителей режима секретности диктовалась суровой боевой обстановкой, так как эти сведения, ставшие достоянием противника, приводили к срыву намеченной операции и оборачивались тысячами загубленных жизней.

Поэтому СМЕРШ в армии считали суровым стражем военно-штабных тайн и секретов. В тех случаях, когда в системе обеспечения сохранности секретов возникали сбои, сотрудники военной контрразведки СМЕРШа действовали решительно и быстро. Они не оглядывались на недовольство высоких должностных лиц и даже их окрики, а доводили информацию до своего руководства и вышестоящего командования.

Даже в тех случаях, когда нарушения режима секретности были незначительными, неумышленными и не приводили к тяжким последствиям, сотрудники СМЕРШа не шли на компромиссы. Такой сор из избы нужно было выносить для острастки других, поэтому просьбы отдельных командиров замять дело, загладить вину, как правило, отвергались.

Уроки горячих сезонов — лета и осени сорок первого, когда растерянность, нераспорядительность, шапкозакидательство одного командира оборачивались гибелью тысяч солдат и офицеров.

Примером острой реакции органов военной контрразведки на несоблюдение режима секретности может служить такой факт. Во время жарких боев летом 1943 года на Курской дуге начальник штаба 31-го танкового корпуса подполковник Гандыбин, пытаясь предотвратить захват немцами штабной документации, приказал заведующему делопроизводством секретной части лейтенанту Мельникову вывезти ее в расположение новых позиций, в частности, второго эшелона обороны.

8 июля 1943 года штабная колонна, в которой двигался офицер, попала под авиационный налет неприятеля. В суматохе бомбежки он потерял планшет с важными документами, в том числе с приказом Ставки Верховного главнокомандования, и об этом не доложил командованию. Гандыбин, в свою очередь, исполнение приказа подчиненным не проконтролировал. К счастью, документы, утраченные лейтенантом, к фашистам не попали. Их случайно обнаружил один из негласных источников полка и передал в отдел контрразведки СМЕРШ 1 — й танковой армии.

В течение суток сотрудниками контрразведки вместе с командованием было проведено расследование, в ходе которого стали известны все обстоятельства происшествия.

Командование армии, несмотря на то что не наступило тяжких последствий, сняло с должности лейтенанта Мельникова. Начальник Управления КР СМЕРШ Воронежского фронта генерал-майор Н. Осетров проявил принципиальность и о факте временной утраты секретных документов и результатах расследования 14 июля 1943 года доложил своему непосредственному начальнику докладной запиской такого содержания:

«Совершенно секретно

Начальнику ГУКР НКО СМЕРШ СССР

Комиссару госбезопасности 2-го ранга В. Абакумову

Содержание: «О результатах проведенного расследования по факту утери секретных документов 31-го танкового корпуса».

12 июля 1943 года в отдел контрразведки СМЕРШ 1-й танковой армии были доставлены совершенно секретные документы штаба 31-го ТК, найденные в районе боевых действий у дер. Зоринские дворы.

Среди документов были:

1. Приказ Ставки Верховного главнокомандования № 0296…

(дальше шло перечисление других документов. — Прим. авт.)

Произведенным расследованием установлено, что виновным в утере совершенно секретных документов оказался завделопро-изводством секретной части штаба 31-го ТК лейтенант интендантской службы Мельников…

14 июля 1943 года Мельников был арестован. При личном обыске у него обнаружено и изъято 10 неотправленных пакетов, находившихся у него с 8 июля 1943 года, среди них весьма срочные в адрес начальника штаба 1 — й танковой армии.

Начальник Управления контрразведки

НКО СМЕРШ Воронежского фронта

Осетров

21 июля 1943 г.».

Во фронтовых условиях, когда за военными секретами охотилась вражеская агентура и штабные документы могли уничтожить снаряды, мины и бомбы в ходе боевых действий, сотрудники органов военной контрразведки внимательно отслеживали состояние режима секретности в войсках.

Для «сторожевой» цели вербовалась агентура, способная замечать любые нарушения в работе с секретными документами и фиксировать повышенный интерес к ним со стороны посторонних лиц.

По рассказам известного сотрудника военной контрразведки СМЕРШа генерал-майора в отставке Л.Г. Иванова, армейским чекистам приходилось вникать в тонкие оперативные вопросы, постоянно вести работу по сохранению скрытого управления войсками (СУВ), по недопущению утечек секретов по любым каналам, по укреплению воинской дисциплины и пр.

* * *

Не менее важным направлением в защите секретов агентурным прикрытием со стороны сотрудников СМЕРШа считалась перлюстрация корреспонденции военнослужащих. О ней в современной литературе написано очень мало то ли от стыдливости признания, что заглядывали «в чужие письма со спины», то ли от нежелания делиться добытой таким способом конкретной информацией.

Но чтобы читатель был более информирован о вопросах военной цензуры в годы войны и живо представил характер этой работы военных контрразведчиков, есть смысл привести текст специального сообщения Особого отдела Западного фронта о результатах просмотра корреспонденции с 25 по 30 октября 1941 года.

6 ноября 1941 г. Совершенно секретно

ЧЛЕНУ ВОЕННОГО СОВЕТА ЗАПАДНОГО ФРОНТА

тов. БУЛГАНИНУ

Из просмотренных документов по ППС 527 установлено, что отдельные военнослужащие частей Красной Армии разглашают военную тайну. Так, например:

«Положение не очень благополучно. Не знаю, увидимся ли мы с Вами. Мы находимся около Москвы в километрах 50, а немец от нас в километрах 10, так что самолеты нам покою не дают, бомбят нашу деревню, а отступать больше ни на шагу назад, только вперед. Мы немца победили бы, только авиации нашей мало летает, а немецкой летает много».

(Из письма Дворникова С.И., стройвзвод, отдельный батальон связи)

«Наш батальон связи, как первый на передовой линии, но я теперь вижу стон бойцов, убитых бойцов и командиров и все время на холоде, и все время на выходе, т. е. на линии.

Особой таскаешь телефонный аппарат, когда противогаз, гранаты, бутылки с горючим для поджога танков…

На сегодняшний день я вижу только с минуты на минуту смерть, гул от самолетов, бомбят, из орудий, а которые бойцы попадут в плен, то фин берет винтовку и еще пришибет, а нашему бойцу говорит: «Русь, русь иди домой» и обязательно к ним в тыл, из тыла уйти все равно можно. А бывает так — пройдет русский боец с полкилометра, то по нему будут стрелять. Русские жители не стали эвакуироваться из населенного пункта, они говорят: «Куда мы будем эвакуироваться, пусть убивают на своей родине…» Харчи очень плохие бывают, когда идешь на выход».

(Из письма Горбунова У.И., отдельный батальон связи, 3 рота)

«Теперь сообщу о том, что я пережил, в особенности со 2-го октября и по настоящее врем. Первое — с 2-го числа на нашем направлении противник начал наступление, бомбил два дня, а 3 числа захватил нас врасплох своими танками и разбил все наши машины и окружил нас со всех сторон…

Мы бежали в тыл трое суток, голодные и не спавши. Перенес и теперь переношу большие трудности и что будет дальше, не знаю, останусь жив или нет».

(Из письма Медведева. 856 оншр — отдельная кабельношестовая рота. — Прим. авт.)

«Мы находимся сейчас в худших условиях. Когда жили от фронта в 60 км, не знали ничего. Теперь видим голод и холод. Враг нас рассеял по всему Западному фронту и выбирался я ровно 13 дней, прошел более 400 км лесам и болотами. Долго жить не приходится, все равно помирать, что там, то здесь. Под Москвой, наверное, придется помереть, далее не уйти».

(Из письма Орехова И., обе (отдельный батальон связи. — Прим. авт.), 2 рота).

«Каждую минуту ждем смерти сверху и снизу. Мои товарищи, которые со мной приехали на фронт, жизнь свою покончили, как раз попали под бомбежку т разбило всю мою машину».

(Из письма Смирновой В.С. — ППС (полевая почтовая станция) 527).

«Наш полк весь разбит. На нас напали врасплох германцы, мы кинулись кто в чем, чтобы успеть выскочить, тот остался жив, нас из 250 осталось только 28. Вот мы были в г. Кирове, вот его забрали, теперь мы уже двигаемся к Туле, все разбиты. Подразделение формируется, но мы пока ещё не хотим формироваться, как сформируют, так погонят на фронт».

(Из письма Чулкова К.Ф. — 907 обс).

«Но самое страшное — это отступление, в котором никакого нет порядка. Это страшнее фронта и мы отступали почти до самой Десны. Пришлось выходить два раза из окружения и из этого осталось пока одно — это я жив, не имею ранения. Не знаю, что будет дальше. Из нашего 6-на осталось чел. 30. Немец больше воюет авиацией, танками и автоматическим оружием, здорово бьет минометами. Сейчас я нахожусь около гор. Подольска, под Москвой, ждем направления, куда — не знаю. Настроение не плохое, но уже надоела эта волокита с войной».

(Из письма Васивцева Г.А. — в/ч 456/1).

«Живу я сейчас очень плохо, обмундирование зимнее не дают, а в летнем, сам знаешь, как в настоящее время ходить очень холодно. Комиссар говорит, что скоро дадут, а это скоро. Возможно, протянется целый год…Кормяттоже незавидно, одним словом можно сказать плохо».

(Из письма Манаева В.А. — 907 обс.)

«Мне стало трудно жить, холод, сырость, а спим в лесу, одежда легкая, зимнюю все еще не дают. Сейчас сильные дожди идут, ездить плохо и опасно стало, часто охотится Гитлер на движущиеся колонны. И еще сообщаю, что у нас новости — много помирает от спирта, напьется и помрет».

Из письма Костюк — 573 оаб (отдельный автобатальон. — Прим. авт.), первая рота

«Всякая живая мысль и искусство кажутся миром далеких сновидений, какой-то чужой жизнью, чуть ли не посторонней. Настроение мое, с одной стороны, неважное, а другой, какое-то успокаивающее. Никак (не) смириться стой распущенностью, расхлябанностью, недисциплинированностью, которые царят среди рядовых командиров при штабе. Компания разношерстная, грубая, неряшливая до безобразия и исключительно узкошкурная».

(Из письма Гграсимовой Ю.П. — ППС 527)

Вышеизложенное сообщаю для Вашего сведения.

НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА НКВД ЗАПАДНОГО ФРОНТА

КОМИССАР 3-ГО РАНГА БЕЛЯНОВ

В вышеизложенном тексте соблюдены орфография и лексикон исполнителей писем. Эти письма раскрывают ту сложность обстановки, которая сложилась для Красной армии и всего советского народа в первые месяцы войны.

Ловля на живца

Говорят, у каждого времени есть свои песни, свои герои, свое оружие. Так, во время Второй мировой войны спецслужбы воюющих государств освоили новую сферу противоборства — радиоэфир. Одним из новых векторов в деятельности и нашей военной контрразведки стали радиоигры с разведкой противника.

Что для этого нужно? Во-первых, захватить на своей территории вражеского агента с коротковолновой приемо-передающей рацией, во-вторых, склонить его к честной работе и, в-третьих, подготовить для противника ложную информацию — дезинформацию, а потом, в-четвертых, ждать «гостей запрошенных».

Не раз доводилось слышать от ветеранов СМЕРШа, что такую войну в эфире они сравнивали с рыбалкой и называли ее — «ловлей на живца».

Немецкая контрразведка активно пользовалась этим оружием против спецслужб СССР и его союзников по антигитлеровской коалиции. Так, арестованный органами ГУКР СМЕРШ в мае 1945 года бывший начальник немецкой военной контрразведки (абвер-3) генерал-лейтенант Франц фон Бентивеньи на допросе рассказал об удачно проведенной операции против англичан в Голландии в ходе радиоигры. По его словам, «…в конце 1942 года в Голландии было арестовано десять английских разведчиков, державших радиосвязь с Лондоном. Пять радистов были перевербованы, а на остальных пяти точках работали немецкие радисты, изучившие «почерк» англичан. Эта радиоигра продолжалась в течение всего 1943 года.

В ходе нее было арестовано большое количество английских агентов и захвачено много сброшенного с самолетов вооружения, которого хватило бы на оснащение целой дивизии…»

Советская контрразведка начала «войну в эфире» с немецкими спецслужбами в 1942 году. Первое время на Лубянке эту работу вели сразу несколько подразделений: 4-е Управление под руководством П.А. Судоплатова, 1-й (немецкий) отдел 2-го Управления, возглавляемый П.П. Тимофеевым, в составе которого функционировало специальное отделение по радиоиграм под руководством Н.М. Ендакова, а также территориальные органы НКВД СССР.

С весны 1943 года все радиоигры, кроме игр «Монастырь», «Курьеры» и «Березино», оставленных в 4-м Управлении, были переданы в ведение Главного управления контрразведки СМЕРШ НКО СССР. В новом ведомстве эта работа проводилась 3-м отделом под руководством полковника Владимира Яковлевича Барышникова. На протяжении всей войны сценаристами «радиоспектаклей» были опытные оперативные сотрудники Д.П. Тарасов, ГФ. Григоренко, И.П. Лебедев и другие.

Цель радиоигр была одна — парализовать работу развед-подразделений противника, прежде всего абвера и «Цеппелина».

Продвижение стратегической дезинформации в немецкие разведцентры сотрудники 3-го отдела проводили в тесном контакте с руководством Генштаба РККА в лице А.М. Василевского, А.И. Антонова, С.М. Штеменко, а также начальника Главного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба ВС СССР.

В это время были мастерски проведены операции в эфире под кодовыми названиями: «Лесники», «Загадка», «Борисов», «Контролеры», «Опыт», «Находка», «Тайник», «Дуэт», «Патриоты», «Фисгармония», «Подрывники», «Туман», «Десант», «Тростники», «Арийцы», «Разгром», «Двина», «Янус», «Узел», «Развод», «Бурса», «Явка», «Танкист» и мн. другие.

Интересна была по замыслу и продуктивна по результатам радиоигра «Опыт», начатая в мае 1943 года. Передачи велись от имени трех агентов немецкой разведки через портативную коротковолновую радиостанцию. Абверовские агенты, заброшенные в район Курской дуги, имели задание — выяснить, действительно ли советское командование серьезно готовится к оборонительным боям, что дезинформацией через возможности СМЕРШа доходило до руководства вермахта. Поэтому главной целью «Опыта» было подтверждение правильности переданных по другим каналам связи о стремлении частей Центрального фронта встать в оборону.

Через каждые два-три дня по указанию Генерального штаба Красной армии передавались радиограммы, содержащие выгодную для советской стороны информацию. В ней указывалось, что в сторону фронта двигаются бдительно охраняемые эшелоны с накатником для блиндажей, бронеколпаками, эскарпами, колючей проволокой и другими строительными материалами, необходимыми для обороны. В районах ближнего тыла местные граждане роют противотанковые рвы и окопы и строят доты. Но о сосредоточении конкретных войск и боевой техники в передаваемых материалах говорилось скупо.

Вся эта информация была «перекачана» противнику по заданию Генштаба в течение двадцати дней. Основная задача радиоигры была выполнена, а потом решили сбавить активность и подождать, как противник отнесется к полученной «важной информации».

И вот абвергруппа заговорила:

«Павлу. Желательны сведения об артиллерийских позициях западнее Новосиля, в районе слияния рек Неруч и Зуша. Центр».

С учетом того что радиостанция по поставленным задачам своей агентуре находилась в более чем ста пятидесяти километрах от Новосиля, военная контрразведка радировала:

«Центру. В нашем районе Новосиля нет. На разведку вышли напарники. Я остался на месте. До их возвращения буду сообщать только метеосводки. Павел».

Надо было выстроить легенду о невозвращении посланных на разведку агентов и, естественно, попросить помощи — прислать продукты и деньги. 4 августа радисту пришел ответ:

«Павлу. Помощь пришлем, точный срок сообщим позднее. Почему не сообщаете о передвижении войск и важных военных событиях в вашем районе? Ждем срочных сведений. Центр».

С ответом военные контрразведчики не задержались:

«Центру. Наши люди до сих пор не вернулись, ходил их разыскивать, но безрезультатно. Работать одному очень трудно. Денег нет. Живу плохо. Жду от вас совета и помощи. Павел».

Абверовцы тоже не задержались с ответом и уже через три дня радировали:

«Павлу. Срочно. Готовим курьера, придет по последнему адресу, а пока давайте военные сводки, надеемся на активизацию работы. Центр».

Через двое суток на явочной квартире оперативные сотрудники СМЕРШа арестовали агента-связника, некоего Подкопытова, который был должен установить связь с радистом, передать ему 106 тысяч рублей, новые фиктивные документы, батареи для радиостанции, продовольствие и остаться в его распоряжении для ведения разведки.

На совещании начальник Управления контрразведки СМЕРШа фронта генерал-майор Вадис Александр Анатольевич подчеркнул оперативному работнику, ведущему радиоигру, капитану Стрюкову:

— Прибытие, причем срочное, к нам связника свидетельствует о том, что противник заинтересован в продолжении дальнейшей работы радиостанции «Опыт». Нам ни в коем случае сейчас нельзя проколоться. Работа должна быть тонкая, хорошо выверенная. Прошу это иметь в виду при дальнейшем планировании

— Александр Анатольевич, все мы делаем по плану, соизмеряя наши конкретные шаги с оперативной обстановкой. При осложнениях будем советоваться с вами.

— Ну тогда можно быть спокойным, хотя помните, что лекарства действуют медленнее, чем болезни, — заметил генерал.

— Я понял вашу философию.

— Прекрасно…

А в это время происходили активные наступательные действия Красной армии. В районы кровопролитных сражений направлялись людские резервы и боевая техника. Не передавать очевидной информации было уже нельзя. Военные чекисты приняли решение изредка направлять незначительную информацию, но объяснить скупость ее объективными обстоятельствами. 11 августа ушло сообщение, что радист курьера не встретил. Немцы срочно направили шифрованную телеграмму такого содержания:

«Павлу. Курьер завтра будет у вас, у хозяйки. Пароль — «привет от доктора». Курьер будет с вами работать с успехом. Центр».

Возникла проблема — радист долго не передавал сведений о войсках, что могло вызвать подозрение о его вынужденной работе под диктовку советской контрразведки. С учетом этого надо было организовать встречу курьера с самим радистом. Однако этот вариант отвергло руководство СМЕРШа. Роль радиста поручили исполнить Стрюкову.

Операция была на контроле начальника 3-го отдела ГУКР СМЕРШ полковника В.Я. Барышникова. Он позвонил по «ВЧ» генералу Вадису:

— Александр Анатольевич, а если курьером окажется агент, лично знающий радиста, тогда что? — возмущался Барышников.

— Не думаю, не такие уж важные фигуры наши «подопытные»… Во всяком случае оперативный работник не растеряется, найдет выход. Мы этот вариант тоже прорабатываем.

— Ладно, пусть действует, но на всякий случай прикройте его надежно.

— Это само собой, сделаем обязательно, Владимир Яковлевич, все будет в порядке.

* * *

…В село Березовские Выселки, где был подставной адрес для курьера, выехали шесть военных контрразведчиков — два офицера и четверо солдат отдельного батальона управления контрразведки СМЕРШа. Стрюков облачился в одежду радиста, а один из бойцов — в форму сержанта, играя роль напарника. Остальные прикрывали подходы к дому.

В 11 часов 25 минут 24 августа 1943 года капитану доложили, что в направлении к дому Кудрявцевой идет неизвестный в форме старшего сержанта. Стрюков как бы случайно вышел из дома и стал наблюдать. Поравнявшись с калиткой, неизвестный спросил:

— Это дом колхозницы Кудрявцевой?

— Да, — последовал ответ.

— Привет от доктора, — улыбнулся незнакомец.

Капитан пригласил гостя в дом, сыграл роль обрадованного радиста, расспросил об обстановке и, получив ответы на поставленные вопросы, успокоился.

Курьер назвался Матвеевым и рассказал, что выброшен на парашюте в ночь на 23 августа вместе с напарником. Мешка с грузом, сброшенного отдельно, к сожалению, не нашли.

— А почему напарник не пришел? — спросил чекист.

— Я сделал это для страховки. Так советовал наш шеф — капитан Фурман, мол, один должен идти по адресу, а другой страховать.

— Что ж получается, Фурман не верит нам?

— Нет, этого он не говорил. Сказал, что обстановка в вашем районе сложная, а поэтому надо быть осторожным, — поспешил успокоить радиста курьер.

— Это правильно, в нашем деле осторожность — мать родная. А что же вы должны дальше делать после выполнения этого задания? — поинтересовался капитан.

— Мне приказал Фурман остаться с вами, помогая в сборе сведений, а напарник должен сразу же вернуться обратно.

— Это очень хорошо, что вы останетесь и будете помогать. Ну а теперь пошли за напарником, незачем там ему прятаться, да и деньги с документами нужны. Они у него?

— Да, именно он отвечает за финансы.

Когда они вдвоем пришли к месту укрытия напарника, Матвеев свистнул, и из кустов вышел крепыш — военный в форме сержанта с вещевым мешком и автоматом ППШ.

— Выходи смелей, Серега, все в порядке, — подбодрил его Матвеев.

Возвратившись с агентами абвера в дом, капитан продолжал разыгрывать роль человека, соскучившегося по своим товарищам. После того как все перекусили и попили чай, под предлогом устройства на ночлег «гостей» направили в разные квартиры, где их уже ждали смершевцы и быстро повязали.

У прибывших курьеров было изъято: семьдесят пять тысяч рублей; чистые бланки командировочных предписаний с печатью «АХО штаба 13-й армии»; двадцать чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «АХО штаба 13-й армии»; пятнадцать чистых бланков продовольственных аттестатов с печатью «Оперативная группа минометных частей Западного фронта Ставки Верховного главнокомандования»; двадцать командировочных предписаний с печатью и штампом «!» № отдельного батальона связи.

Пакет с грузом, в котором находились батареи к рации, обмундирование и продукты, найти не удалось.

25 и 27 августа 1943 года немцам были отправлены две радиограммы:

«Центру. Два курьера прибыли. Груз, сброшенный с самолета без парашюта, потеряли. Втроем идем на поиски. Павел».

«Центру. Посылки не нашли. За помощь в деньгах, документах благодарим. Как быть с питанием к рации. Жду срочного ответа. Павел».

29 августа Центр сообщил:

«Павлу. Второй курьер должен немедленно вернуться и поехать с новым пакетом. Сообщите, куда и когда выехал. Центр».

На эту радиограмму армейские контрразведчики ответили, что Сергей будет переходить линию фронта в районе стыка 70-й и 13-й армий, а радист и Матвеев, изменив место жительства, приступил к работе. Они передали несколько информаций о положении и движении войск, а потом сообщили о якобы политической неустойчивости напарника Матвеева, его пьянстве, болтовне лишнего среди окружающих и намерении бросить «святое дело защиты рейха».

Центр ответил несколько растерянной радиограммой с просьбой, чтобы не падали духом.

Контрразведчики от имени радиста послали такой текст:

«Центру. Напарник вашим распоряжениям не подчинился. Уговоры не помогли. Ликвидирован. Обошлось без шума. Выезжаю в район Брянска. С нового места сообщу данные. Павел».

Новый адрес радист сообщил Центру через несколько дней.

19 ноября Центр радировал, что передача подготовлена, и запрашивал, сколько времени нужно, чтобы добраться до места сброски. Однако из-за нелетной погоды сброска затянулась до 27 февраля 1944 года, когда самолет наконец-то прошел в указанном районе над сигнальными кострами и сбросил на парашюте баллон с грузом. В нем были: сто тысяч рублей; пачка фиктивных документов с печатями и штампами различных воинских частей; батареи к рации; комплект офицерского обмундирования; продукты питания.

Радиоигра с чекистской радиоточкой «Опыт» продолжалась до конца 1944 года…

Не менее успешной проходила и радиоигра «Связисты» в Ленинграде, которая первоначально велась из другого города. Дело в том, что противник по «просьбе» якобы действующих агентов направил двух курьеров в Северную столицу. Их задержали.

А произошло это так: 13 февраля 1944 года в районе города Тосно была включена в радиоигру рация, изъятая у абверовской разведгруппы. Агенты вели себя неискренне, а потому подключать радиста к операции было опасно. Разоблаченные агенты сообщили, что они получили задание вести наблюдение за переброской воинских частей и подразделений Красной армии и военной техники к линии фронта. Поскольку проведение радиоигры из города Тосно было бесперспективным, руководство СМЕРШа решило легендировать переезд разведгруппы в Ленинград для изучения обстановки и возможного устройства на жительство.

Переведя рацию в Ленинград, армейские чекисты, как говорится, «отстучали» такой текст в радиограмме:

«Отцу. Обстановка изучена, имеется полная возможность надежно устроиться и осесть в городе. Необходимы паспорта, свидетельства об освобождении от воинской обязанности или бронь, трудовые книжки, справки любого учреждения или предприятия о возвращении из эвакуации. Документы должны быть оформлены на настоящие фамилии. Перспектива работы хорошая, встретили знакомых, могущих оказаться нам полезными, дальнейшее зависит от вас. Ждем указаний. Братья».

По прибытии курьеров и их ареста радиоточка использовалась для передачи дезинформации. Руководство фашисткой разведки так оценило работу смершевцев в последней радиограмме:

«Братья. Вы награждены медалью «За храбрость». Поздравляем вас и желаем дальнейших успехов. Отец».

Не знал «отец», что радисты из военной контрразведки получили правительственные награды СССР за одну и ту же работу. Если бы узнал, — наверное, застрелился бы.

Интересная операция проводилась органами СМЕРШа с сентября 1944 года фактически до самого конца войны. После задержания нескольких агентов разведгруппы с рацией через перевербованного агента-радиста ушло сообщение в Центр, что им удалось обнаружить и установить связь с несколькими разрозненными группами немецких солдат и офицеров общей численностью более 1000 человек, «продолжающих борьбу в советском тылу». В радиограмме шло живописание подвигов «героев рейха», мечтающих прорваться через линию фронта и встать снова в ряды вермахта. Они просили одного — оружия, снаряжения и питания. Подготовка радиоигры была тщательно спланирована. Были использованы реальные имена недавно захваченных в плен немецких офицеров, в частности, старшего офицера — командира пехотного батальона Генриха Шерхорна. Немцы «клюнули» на приманку военных контрразведчиков и включились сами в «игру» под кодовым названием «Шерхорн».

О «группе» соотечественников за линией фронта 19 октября 1944 года было доложено Гитлеру. Он обрадовался «высокому патриотическому чувству настоящих арийцев» и санкционировал доставку требуемых грузов. Вместе с тем абвер для подстраховки в «район действия группы» выбросил на парашютах две проверочные группы, которые тут же были задержаны армейскими чекистами. В ответ в Берлин полетела очередная оптимистическая шифрограмма. Грузы падали с неба в районе Белоруссии, а затем Польши.

Последний груз — оружие, продукты, боеприпасы, обмундирование и медикаменты для «группы Шерхорна» — был выброшен 18 апреля 1945 года. Интересная деталь — среди снаряжения, сброшенного в этот день, находился и Рыцарский крест, которым Гитлер наградил своего последнего любимца — теперьуже оберста (полковника) Генриха Шерхорна, жившего спокойной жизнью военнопленного в одном из бараков для военнопленных Красногорского лагеря.

За время радиоигры от имени Шерхорна немцы совершили к его «группе» 20 самолето-вылетов, сбросив около 60 тонн различных военных грузов.

* * *

В ночь с 23 на 24 октября 1943 года жители северо-западной окраины города Клин Калининской (теперь Тверской) области могли слышать гул одинокого самолета. Это был немецкий борт — «Юнкерс-88», с которого десантировался на парашюте неизвестный. После благополучного приземления он привел себя в порядок, переоделся и направился в город, где тут же был задержан воинским патрулем. После первичного допроса в горотделе НКГБ его как уроженца и жителя Москвы передали в распоряжение ГУКР СМЕРШ.

Сотрудникам военной контрразведки он назвал свои установочные данные и признался, что является агентом немецкой разведки по кличке Гунн. При нем контрразведчики обнаружили: малогабаритную радиостанцию, фиктивные документы на имя Москвичева, удостоверение личности с отметкой о службе в должности помощника начальника АХО 4-й Ударной армии (УА), расчетные книжки, отпускное удостоверение на 10 суток в Москву, выписку из приказа по войскам 4-й УА о снятии судимости, временное удостоверение о награждении медалями «За боевые заслуги» и «За отвагу», предписание об откомандировании в АХУ № 2 НКО СССР для дальнейшего прохождения службы, продовольственный аттестат и требование на проезд по железной дороге.

Начальник отделения 3-го отдела ГУКР СМЕРШ подполковник В.Я. Барышников с санкции руководства решил первым допросить его.

В ходе допроса Гунн назвал имя и фамилию, сообщил, что после окончания техникума работал, но попался на воровстве и был осужден. С началом войны был направлен искупить свою вину в штрафную роту. Потом попал в окружение, закончившееся пленом.

— Как и при каких обстоятельствах вы были завербованы немецкой разведкой? — спросил Барышников.

— Находясь в лагере близ города Борисова, со мной несколько раз беседовал офицер. Ему я признался, что родом из Москвы, до войны судим, воевал штрафником. Я понял, что мои параметры заинтересовали его. И вскоре он предложил мне пойти учится в Борисовскую разведшколу. Я согласился, так как знал, что выпускников забрасывают в наш тыл, и таким образом можно оказаться на родине и порвать с немцами, — пояснил Москвичев.

— А почему вы не пришли с повинной?

— Некогда было, — сразу же задержали в Клине, где я тут же и признался в своей принадлежности к немецкой агентуре.

— Ваша легенда?

— После десяти дней отдыха я должен довести до родственников, что устроился в АХУ, показав им соответствующий документ.

— Задание?

— Пробраться в Москву, устроиться на работу и начать собирать разведывательные данные.

— Какого характера данные?

— О дислокации оборонных предприятий в Москве, сообщать о перемещении военных грузов по окружной железной дороге и их направлениях, установить формы пропусков и описать их, особенно на право хождения по столице во время воздушной тревоги и после 24.00 часов.

На этой беседе с Барышниковым он вкратце описал руководство Борисовской разведшколы, сообщил сведения и условности при организации радиосвязи с германской разведкой.

Военные контрразведчики знали, что в Борисове располагалась абверкоманда-103 (А-103) — позывной «Сатурн».

И тут перед сотрудниками СМЕРШа встал вопрос, можно ли доверять бывшему зэку? После тщательной перепроверки его данных чекисты решили поверить вражескому агенту. Но теперь замаячила новая проблема — чем объяснить «Сатурну» почти месячное молчание.

Решили инсценировать бракоразводный процесс с женой Москвичева. Именно под названием «Развод» и вошла эта радиоигра в историю советской военной контрразведки.

18 ноября из парка Сокольники в Центр ушла первая радиограмма:

«Сатурн. Прошу извинить, что не связывался. Устраивал личные дела. Дома неприятности — жена вышла замуж. Восстанавливаю другие связи, приступаю к работе. Гунн».

Пришедшая шифровка из «Сатурна» была исполнена в несколько назидательном тоне, даже с некоторыми упреками, что «вы уже более месяца там»…» ожидаем вашей работы и результата»…» все силы нужно бросить для победы над жидо-болыиевиками. Новая Россия ожидает этого…»

Абакумов торопил Барышникова:

— Активнее действуйте, Владимир Яковлевич, молчанка Гунна не в нашу пользу, надо разворачивать «Развод» в сторону вызова курьера и засыпать «Сатурн» дезой.

В ходе дальнейшей игры в эфире Гунн отправил две шифровки, в которых под диктовку СМЕРШа и по согласованию с Генштабом, в частности, с начальником Разведупра ГШ генерал-лейтенантом Ф.Ф. Кузнецовым ушли «ценные» материалы.

Абверовцев кормили смершевцы дезинформацией и вывели на территорию нескольких помощников-связников для Гунна, которые были арестованы и осуждены.

Последнюю шифровку ГУКР СМЕРШ через Гунна отправил немцам 15 марта 1945 года. Ответа уже не получили — фронт приближался к Берлину.

Всего за период радиоигры противнику было передано 69 радиограмм, получено — 23.

Генерал-лейтенант В.С. Абакумов лично ходатайствовал перед руководством советского парламента о прекращении по делу Москвичева следствия и награждении перевербованного агента немецкой разведки. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 31 июля 1944 года он был награжден орденом Красной Звезды.

Подобных радиоигр военные контрразведчики провели более семидесяти. Но в исторической литературе встречается и более точная цифра — 186.

В ходе войн в эфире на нашу территорию удалось вывести свыше 400 кадровых сотрудников и агентов гитлеровских спецслужб, захватив десятки тонн грузов и сотни тысяч рублей и иностранной валюты.

Передавая противнику дезинформацию, военные контрразведчики СМЕРШа оказывали существенную помощь армейскому командованию в подготовке как местных боев, так и стратегических операций. Во многом благодаря удачно и вовремя проведенных дезинформационных мероприятий через нашу зафронтовую агентуру, немцы в зиму 1944–1945 годов так и не смогли вскрыть замысел наступления советского командования в Восточной Пруссии.

Блестяще проведенная сотрудниками СМЕРШа радиоигра под кодовым названием «Арийцы» сорвала подготовку в Калмыкии восстания местного населения. О степени дезинформированности противника говорит тот факт, что самолеты люфтваффе с немецкими диверсантами и организаторами восстания сели в калмыцкие степи после того, как местные коллаборационисты по приказу Сталина были выселены в Сибирь.

Немцы были ошеломлены обманом, который был искусно доведен сотрудниками СМЕРШа до противника.

Это ли не пласт для исторического исследования, написания статей, книг и постановки честных, правдивых кинофильмов.

* * *

Данные, получаемые сотрудниками СМЕРШа от своей зафронтовой агентуры, осевшей в немецких разведшколах и курсах, а также и штабах воинских частей, содействовали нашему командованию в поддержании боеготовности частей и подразделений.

Весной 1943 года, за несколько месяцев до начала Курской битвы, Управление КР СМЕРШ Брянского фронта через завфронтового агента получило исключительно важную разведывательную информацию, подтвержденную другими источниками, о подготовке гитлеровцами операции «Цитадель». Об этом 11 мая 1943 года начальник Управления СМЕРШ фронта генерал-майор А. Вадис немедленно информировал своего непосредственного руководителя В.С. Абакумова, а также Военный совет Брянского фронта. В докладной записке говорилось:

«…Наш зафронтовой агент, перевербованный германской разведкой, дислоцирующей в районе Орла при штабе 2-й танковой армии и переброшенный на нашу сторону, сообщил, что получил задание после перехода линии фронта осесть в одном из районов Елец — Ефремово или Малиново, где заняться сбором данных о передвижении войск Красной Армии.

Этот же агент сообщил, что в Орел недавно прибыли бронетанковая дивизия «Мертвая голова» и подразделения СС. Причем танки и машины тщательно маскировались.

4 мая того же года через Орел прошли большие механизированные колонны. В тот же день жителям города было запрещено появляться на улице. Кроме того, в г. Орел в последнее время почти ежедневно прибывают железнодорожные эшелоны, груженные боеприпасами, особенно снарядами крупного калибра».

Вывод напрашивался один — в одном из районов под Орлом имеются орудия крупных калибров, как правило, предназначенных для прорыва оборонительных позиций противника.

Спустя некоторое время, в начале июля сорок третьего года, в ходе допроса плененного штурмана люфтваффе фельдфебеля П. Иоахима контрразведчики получили важные данные о запуске в серийное производство нового самолета на базе «Ю-88»— «Юнкере-118», обладавшего более высокой скоростью и значительным потолком подъема.

А в середине июля в результате радиоперехвата шифровки и последующей ее дешифровки содержания переговоров одного из немецких разведотделов со своим агентом Олафом, действовавшем в тылу Воронежского фронта, удалось установить осведомленность гитлеровцев о составе советской военной группировки и направлениях ее движения, а также быстро подготовить ответные меры вермахта. На направлениях вероятного движения наших войск они стали стягивать танки и артиллерию, готовя своеобразную засаду для создания «огненного мешка».

Положительно то, что наше командование прислушалось к информации СМЕРШа и получило возможность атаковать врага на других направлениях, имитируя перед противником «крупное сосредоточение» частей Красной армии.

Через неделю агент СМЕРШа добыл копию штабного документа фашистов: «Отчет о состоянии на Восточном фронте с 16 июня по 30 июля 1943 года».

В этом документе давались оценка вермахтом обстановки, складывающейся на советско-германском фронте, и прогноз ее развития.

Эти и другие данные высоко оценивались верховным командованием и командованием фронта.

Еще раз о заградотрядах

Идею создания заградотрядов почему-то недобросовестные писаки ставят в вину ГУКР СМЕРШ НКО СССР. Но ведь их благословляли на свет божий и военные, например командующий Брянским фронтом генерал-полковник Еременко. Но основными инициаторами этого войска были, конечно, Народный комиссариат внутренних дел СССР и Ставка Верховного главнокомандования, комплектовавшие заградительные отряды из состава погранвойск, непосредственно подчиняющихся наркому ВД, с главной задачей — охраны тыла и борьбы с паникерами и дезертирами.

Вообще заградительные отряды — это понятие старо как мир. Их использовали все армии мира во все времена, и делать широкие глаза на советскую систему удержания войск от панического отступления не стоит. Такие подвижные отряды в тылу своих войск широко использовали полководцы Наполеон и Барклай де Толли, кайзер Вильгельм Второй и Николай Второй, немецкие и советские военачальники в период Второй мировой войны.

Они располагались позади основных войск не только для предотвращения бегства военнослужащих с поля боя, но и поимки шпионов, диверсантов и дезертиров, охраны тыловых объектов.

Надо отметить, что органы СМЕРШа вели оперативную работу во всей фронтовой полосе. Здесь в основном упор делался на создание такого режима, который затруднял бы действия лазутчиков и других враждебных элементов противника и благоприятствовал бы их своевременному выявлению и задержанию. Для этих целей активно использовался личный состав загранотрядов, военно-полевых комендатур, дорожных служб, регулировщиков, кабельношестовых рот, тыловых служб и других подразделений обеспечения войск.

Заградотряды активно применялись в Первую мировую войну французами против русских союзников, когда началось отступление, германцами и россиянами в своих императорских армиях.

Так, весьма красноречива в подтверждении этого тезиса выдержка из приказа по 8-й армии генерала от кавалерии А.А. Брусилова от 15 июня 1915 года относительно заградотрядов:

«…Сзади нужно иметь особо надежных людей и пулеметы, чтобы, если понадобится, заставить идти вперед и слабодушных. Не следует задумываться перед поголовным расстрелом целых частей за попытку повернуть назад или, что еще хуже, сдаться в плен».

Однако документальных материалов о применении подобных экстраординарных мер в литературе автор не встречал, кроме тех фактов, когда французы поливали свинцом наших солдат, помогавших им в обороне, при неожиданном отступлении войск.

В начале Великой Отечественной войны приказом НКВД СССР № 00941 от 1 9 июля 1941 года при особых отделах дивизий и корпусов вводились отдельные стрелковые взводы, при особых отделах армий — отдельные стрелковые роты, при особых отделах фронтов — отдельные стрелковые батальоны, укомплектованные личным составом НКВД. В 4-м параграфе инструкции для особых отделов НКВД Северо-Западного фронта нарезались конкретные задачи.

В этом документе говорилось, что особые отделы дивизии, корпуса, армии в борьбе с дезертирами, трусами и паникерами осуществляют следующие мероприятия:

а) организуют службу заграждения путем выставления засад, постов и дозоров на войсковых дорогах, дорогах движения беженцев и других путях движения, с тем чтобы исключить возможность какого бы то ни было просачивания военнослужащих, самовольно оставивших боевые позиции;

б) тщательно проверяют каждого задержанного командира и красноармейца с целью выявления дезертиров, трусов и паникеров, бежавших с поля боя;

в) всех установленных дезертиров немедленно арестовывают и ведут следствие для предания их суду военного трибунала. Следствие заканчивать в течение 12-часового срока;

г) всех отставших от части военнослужащих организовывают повзводно (поротно) и под командой проверенных командиров в сопровождении представителя особого отдела направляют в штаб соответствующей дивизии;

д) в особо исключительных случаях, когда обстановка требует решительных мер для немедленного восстановления порядка на фронте, начальнику особого отдела представляется право расстрела дезертиров на месте. О каждом таком случае начальник особого отдела доносит в особый отдел армии и фронта;

е) приводят в исполнение приговор военного трибунала на месте, а в необходимых случаях перед строем;

ж) ведут количественный учет всех задержанных и направленных в части и персональный учет всех арестованных и осужденных;

з) ежедневно доносят в особый отдел армии и особый отдел фронта о количестве задержанных, арестованных, осужденных, а также о количестве переданных в части командиров, красноармейцев и материальной части…

Однако скоро к этому вопросу подключилась Ставка ВГК, и 12 сентября 1941 года ею была подготовлена директива командующим войсками фронтов, армиями, командирам дивизий, главнокомандующему войсками Юго-Западного направления о создании заградительных отрядов в стрелковых дивизиях.

В ней говорилось, что опыт борьбы с немецким фашизмом показал, что в стрелковых дивизиях имеется немало панических и прямо враждебных элементов, которые при первом же нажиме со стороны противника бросают оружие и начинают кричать: «Нас окружили!» и увлекают за собой остальных бойцов…

В целях предупреждения указанных выше нежелательных явлений на фронте Ставка Верховного главнокомандования приказывает:

1. В каждой стрелковой дивизии иметь заградительный отряд из надежных бойцов, численностью не более батальона (в расчете по 1 роте на стрелковый полк), подчиненный командиру дивизии и имеющий в своем расположении кроме обычного вооружения средства передвижения в виде грузовиков и несколько танков и бронемашин.

2. Задачами заградительного отряда считать прямую помощь комсоставу в поддержании и установлении твердой дисциплины в дивизии, приостановку бегства одержимых паникой военнослужащих, не останавливаясь перед применением оружия, ликвидацию инициаторов паники и бегства, поддержку честных и боевых элементов дивизии, не подверженных панике, но увлекаемых общим бегством.

3. Обязать работников особых отделов и политсостав дивизий оказывать всяческую помощь командирам дивизий и заградительным отрядам в деле укрепления порядка и дисциплины дивизии.

4. Создание заградительных отрядов закончить в пятидневный срок со дня получения настоящего приказа.

5. О получении и исполнении командующим войсками фронтов и армий донести.

Ставка Верховного главнокомандования.

И. СТАЛИН

Б. ШАПОШНИКОВ

И все же многие военачальники эти мероприятия оценивали положительно, так как обстановка на войне всегда непредсказуема и чревата неожиданностями. Паника, деморализация, массовое дезертирство дезорганизуют боевое управление войсками и увеличивают число жертв отступления.

И все же «мокрых» дел, когда в упор косили из автоматов и пулеметов заградотрядовцы отступающие наши войска, на практике не было. Об этом свидетельствуют ветераны как СМЕРШа, так и Красной армии.

Картины кровавых сечь заградотрядовцев рисуют только современные сценаристы, не знающие всей правды о СМЕРШе и войне.

Генерал армии Герой Советского Союза П.Н. Лащенко по этому поводу вспоминал:

«Да, были заградительные отряды. Но я не знаю, чтобы кто-нибудь из них стрелял по своим, по крайней мере, на нашем участке фронта. Уже сейчас я запрашивал архивные документы на этот счет, таких документов не нашлось.

Заградотряды находились на удалении от передовой, прикрывали войска с тыла от диверсантов и вражеского десанта, задерживали дезертиров, которые, к сожалению, были; наводили порядок на переправах, направляли отбивших от своих подразделений солдат на сборные пункты. Скажу больше, фронт получал пополнение, естественно, необстрелянное, как говорится, пороху не нюхавшее, и заградительные отряды, состоявшие исключительно из солдат уже обстрелянных, наиболее стойких и мужественных, были как бы надежным и сильным плечом старшего. Бывало нередко и так, что заградотряды оказывались с глазу на глаз с теми же немецкими танками, цепями немецких автоматчиков и в боях несли большие потери. Это факт неопровержимый».

Фронтовику нет смысла не верить.

На фронте гибли во всех подразделениях и частях Красной армии, том числе и в заградительных отрядах. Так, заместитель командира по строевой части 198-го отдельного армейского заградительного отряда 6-й армии Юго-Западного фронта Иван Васильевич Раевский погиб в неравном бою, сражаясь с немцами до последнего патрона. В 1944 году ему посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. А какой героизм проявили солдаты-пограничники из заградотрядов во время Сталинградской эпопеи! Они буквально «заплавляли своими телами образовавшиеся бреши», как сказал один из героев боев на Волге.

* * *

Но встречаются и другого окраса «воспоминания».

Да и мемуаров на эту тему масса. Они нередко повествуют о жизни, которую мемуарист хотел бы прожить. Как говорится, умершие лгут устами живых. И возникает мысль, если вы думаете, что в прошлом уже ничего нельзя изменить, значит, вы еще не начали писать свои мемуары.

И пишут сценарии разных «штрафбатов» не нюхавшие пороха.

Но мне хотелось остановиться не на мемуарах, а на уникальном материале — отдельных строчках из дневника армейского чекиста, начальника Особого отдела 50-й армии Брянского фронта майора Ивана Савельевича Шабалина об освещении обстановки лета 1941 года.

В них сермяжная правда о первых месяцах войны, увиденная пытливыми глазами армейского контрразведчика и воспроизведенная озябшими руками на полуистлевших листках пропитанного потом, кровью и дождями блокнота.

Запись велась с конца августа рокового сорок первого, когда обескровленная Красная армия отступала, не останавливаемая никакими заградительными отрядами.

Принял дела. Аппарат бежит. Противник предпринимает налеты на г. Брянск. Стучат пулеметы и зенитки. Самолеты немцев безнаказанно улетают. Наших ястребков пока что не видно…

29.8.1941 г.

Армия не является такой, какой мы привыкли представлять ее себе на родине. Громадные недостатки. Атаки наших армий разочаровывают…

29.8.1941 г.

Положение с личным составом очень тяжелое.

Почти весь состав армии подобран из людей, родина которых занята немцами. Они хотят домой. Бездеятельность на фронте, отсиживание в окопах деморализуют красноармейцев. Появляются случаи пьянки командного и политического составов. Люди иногда не возвращаются из разведки…

Мы живем в землянке. Бывает немного холодно, особенно по утрам…

Дела идут плохо. Знает ли Москва действительное положение на фронте?

На пути через колхозные поля видно много хлеба, собранного в скирды и копны. Сколько добра пропадает. Становится страшно…

30.9.1941 г.

Я встал рано утром. Из Москвы прибыли т.т. Тутушкин (комиссар ГБ Тутушкин Ф.Я. — Прим. авт.) и начальник Особого отдела фронта Бегма (старший майор ГБ Бегма П.Г. — Прим. авт.) Это дало хороший толчок. Затем все выехали в дивизии…

Ночью люди на передовых позициях обороны спят; немцы выставляют посты и уходят для ночевки в деревню. Это не война, а пародия. Нет никаких активных действий, атак, и из-за этого среди красноармейцев возникают нездоровые проявления…

1.10.1941 г.

Подразделение связи работает плохо. Штаб то же самое. В тылу сидят трусы, которые уже приготовились к отступлению. О боже, сколько льстецов здесь… Если бы была здесь твердая рука! Хорошо продуманный штурм — и немцы побегут без оглядки. Их силы в сравнении с нашей армией истощены, и наше отступление кажется немцам неожиданностью…

В 22.00 я поехал в лес и говорил с командующим армией генерал-майором Петровым…

Он сказал, что фронт не может здесь больше помочь, и спросил меня: «Сколько людей расстреляли вы за это время?» Что это должно означать?

Комендант принес литр водки. Ах, теперь пить и спать, может быть тогда будет легче…

3.10.1941 г.

…В 15.30 сообщили, что танки противника окружили штаб фронта. Происходит стрельба… Неизбежность окружения всего фронта, а не только нашей армии очевидна… Руководство штаба фронта в течение всего времени немецкого наступления потеряло управление и, вероятно, потеряло голову. Было бы гораздо лучше предоставить армии возможность самостоятельных действий…

6.10.1941 г.

…Прибыл приказ из Москвы руководству штаба: «Весь фронт должен отойти». Громадные усилия были напрасны, кажется, начнется бегство людей. Последние дни мы не видели ни одного нашего самолета. Мы сдавали города почти без боя…

Интересно отметить следующее. Я прихожу к Петрову, он говорит: «Ну меня тоже скоро расстреляют». «Почему же?» — спрашиваю я его.

«Да, — говорит он, — меня назначили командовать всем фронтом» Я отвечаю: «Если Вас назначили, то Вы должны браться за дело и стремить к победе». «Ну да, но ты видишь, однако, в каком положении находятся фронт и его армия, еще не знаю, что осталось от этих двух армий (3-й и 13-й) и где они находятся».

7.10.1941 г.

…Армия разбита, обоз уничтожен. Я пишу в лесу у огня. Я потерял всех чекистов, остался один среди чужих людей. Армия распалась…

15.10 1941 г.

Я переночевал в лесу. Уже три дня не ел хлеба. В лесу очень много красноармейцев. Командиры отсутствуют. В течение всей ночи и утром немцы обстреливали лес оружием всех видов. Около 7 часов утра мы встали и пошли на север. Стрельба продолжалась… Сутра идет дождь. Затем дождь перешел в мокрый снег. Мы промокли до нитки. Нас мучает ужасная жажда, мы пьем болотную воду… На дороге мы видели немецкий обоз, пропустили его мимо. Наткнулись на мертвых красноармейцев. По пути лежат кучи брошенных противогазов и касок…

16.10.1941 г.

Всю ночь мы шли под проливным дождем через болотистую местность. Непроницаемый мрак. На мне нет больше ни одной сухой нитки. С большим усилием я обсушился у огня и оделся, не поев и не поспав. Предстоит нам теперь путь через безлесную местность. Мы разделились на две группы, половина из нас не имеет оружия. Днем я вышел из леса в качестве охранения, но безрезультатно. Разведка ходила за лес в…, но там немцы.

Слышна стрельба легких пулеметов и минометов…»

19.10.1941 г.

На следующий день, 20 октября 1941 года, автор дневника погиб.

В память об этом военном контрразведчике остались дневниковые записи, где показана изнанка того, что происходило, показана подлинная, а не выдуманная писателями и сценаристами обстановка в армии в первые месяцы войны. Строчки блокнота армейского контрразведчика-особиста объективно передали мелодию неорганизованности и повального отступления многих частей и соединений фронта. В блокноте почему-то ничего нет о массовых расстрелах особистами военнослужащих Красной армии, хотя, судя по вопросу генерал-майора Петрова, от военных чекистов он и его окружение ожидали именно массовых расстрелов.

Это и есть суровая правда о том, что и военные контрразведчики даже начальствующего состава на войне ничем не выделялись от солдат и командиров Красной армии.

И еще напрашивается вопрос о необходимости в подобных случаях тыловой поддержки со стороны заградотрядов.

Есть масса примеров, когда они, эти защитники тыла, контратаковали противника, видя замешательство обороняющихся, а не стреляли по своим.

Служба в органах военной контрразведки была также опасна, как и у любого фронтовика. Но есть жуткие цифры точного анализа выживания или смерти оперативника СМЕРШа. В среднем он служил, то есть был работоспособным, только три месяца, после чего выбывал из списка отдела по смерти или ранению.

Так, например, только за 1943 год потери оперативного состава СМЕРШа 4-го Украинского фронта составили 512 человек.

Во время проведения операции «Багратион» на территории Белоруссии погибли 236 и пропали без вести 136 военных контрразведчиков. К сожалению, сколько всего погибло сотрудников СМЕРШа, до сих пор точно не известно.

* * *

В одной из бесед с фронтовым разведчиком, знавшим толк заградительной системы и вскоре ставшим сотрудником СМЕРШа, Владимиром Ивановичем Соболевым автор поинтересовался понятием «маятника».

— Доводилось ли вам тренироваться по этой системе?

— «Маятник» — это глупость. Я с тридцати метров поражал фашистов из ТТ, как он ни увертывался. А уж на более близкой дистанции любой мог попасть в человека — пуля быстрее, чем команда позвоночнику резко отклонится то влево, то вправо.

— Скажите, были ли специальные школы рукопашного боя, где в том числе преподавали и методику уклонения от пуль за счет увеличения подвижности позвоночника? Тренировались ли по этой системе? — поинтересовался автор.

— Нет, не слышал. Туфта это, мил человек. И в разведке, и в контрразведке воевали умом. А молва о каких-то специальных школах — это сущая брехня. Когда приходилось ходить за языком, то валили фрицев в основном двумя приемами: броском через бедро, а по-народному — «снопом» или удержание противника двумя руками за шею — «удавкой». Эти приемы знали мы все с детства. Да, я еще забыл третий прием — элементарную подножку. Вот вся специальная подготовка разведчика и контрразведчика.

— А какое оружие предпочитали смершевцы?

— Любимым были наши «тэтэшки». Но носили и «маузеры», и наганы и револьверы. У многих было трофейное оружие как немецкое, так и американское. Приобрести его на войне не проблема. Кто, к какому оружию привыкал и метко из него стрелял, тот и носил.

— Был ли самый надежный способ «выбивания истины» из захваченных агентов немецкой разведки или гитлеровских пособников?

— Элементарный способ — стрельба у уха. Но мне никогда не приходилось это делать, как и моим коллегам. Хотя о таких способах я слышал от сослуживцев.

На войне не надо было организовывать специальных курсов для меткой стрельбы — прекрасным тиром была сама война. Мы тренировались где только могли — патроны всегда были в наличии. Стреляли в оврагах, по деревьям в лесистой местности, консервным банкам и бутылкам, по пилоткам и картузам. И естественно, по немцам в ближнем бою…

— Когда прекратили существование заградотряды?

— Точной даты приказа не помню… Как только прогнали противника с территории нашей Родины. Трусость и паника появлялись только при отступлении. А когда шли по чужим землям, хотелось только одного — как можно быстрее рассчитаться с ненавистным врагом и вернуться домой, к своим родным и близким, к женам и матерям, к хатам и избам.

— Вам что-нибудь было известно об операциях «Измена Родине» — ложной сдаче в плен наших военнослужащих с атакой первой траншеи оборонительной позиции?

— Ходили слухи, но на нашем участке фронта этого не было…

— А как действовал СМЕРШ в тыловых территориях?

— Часто использовались тыловые оперативно-разыскные группы с включением в них агентов-опознавателей, которые знали немецких агентов в лицо по совместной учебе в различных абверовских школах и курсах. Такие группы во главе с сотрудником контрразведки СМЕРШа посещали железнодорожные станции, базары, толкучки, разъезжали по оживленным дорогам, идущими к фронту и от фронта, и другие места массового скопления людей.

— Так как же задерживали вражескую агентуру?

— Как только агент-опознаватель узнавал «коллегу», давал условный, заранее обговоренный знак, подходил «патруль», и происходило тихое задержание врага. Но не всегда эти задержания проходили без сучка и задоринки. Некоторые предатели, понимая, что им уже терять нечего было, дико сопротивлялись. Оставался один прием успокоения — свалить подножкой на землю и заломить руки…

Кстати, этот дядя Володя учил автора езде на своем трофейном мотоцикле БМВ, привезенном каким-то образом из Германии. Машина долгое время стояла у нас в сарае неработоспособной, а потом он ее продал незнакомому селянину-любителю импортной техники, поставив через друга-токаря «дубовый поршень с медными кольцами», так как запчастей для этого мощного двухколесника в пятидесятые годы трудно было достать. После торговой сделки по бартеру — мотоцикл на продукты для свадьбы — он все смеялся: «Должен доехать этот лох до села и покатать барышень, а там займется ремонтом!»

Об этой истории автором написан одноименный рассказ «Дубовый поршень».

* * *

А операции «Измена Родине» в арсенале СМЕРШа существовали.

Об этом свидетельствуют материалы из докладной записки Управления контрразведки СМЕРШа Брянского фронта от 19 июня 1943 года. Она была адресована заместителю наркома обороны СССР, руководителю ГУКР СМЕРШ В.С. Абакумову об итогах оперативно-чекистских мероприятиях под кодовым названием «Измена Родине».

Совершенно секретный документ был направлен начальнику ГУКР СМЕРШ НКО СССР В.С. Абакумову.

В нем говорилось о том, что в мае с.г. наиболее пораженными изменой Родине были 415-я и 356-я сд 61-й армии и 5-я сд 63-й армии, из которых перешли к противнику 23 военнослужащих.

Одной из наиболее эффективных мер по борьбе с изменниками Родине в числе других было проведение операций по инсценированию под видом групповых сдач в плен к противнику военнослужащих, которые проводились по инициативе Управления контрразведки СМЕРШ фронта под руководством опытных оперативных работников отделов контрразведки армии.

Операции происходили 2 и 3 июня с.г. на участках 415-й и 356-й сд с задачей: под видом сдачи в плен наших военнослужащих сблизиться с немцами, забросать их гранатами, чтобы противник в будущем каждый переход на его сторону группы или одиночек изменников встречал огнем и уничтожал.

Для проведения операций были отобраны и тщательно проверены сотрудниками СМЕРШа три группы военнослужащих 415-й и 356-й стрелковых дивизий. В каждую группу входило по 4 человека. В 415-й сд одна группа состояла из разведчиков дивизии, вторая — из штрафников.

В 356-й сд создана одна группа из разведчиков дивизии.

Все эти операции прошли успешно и повторялись в других отделах и управлениях СМЕРШа армий и фронтов. И здесь можно зафиксировать такой момент — контрразведчиков учили суровые будни военной практики, подобных рекомендаций не давали ни школы, ни курсы. Практика опережала теорию.

Надо отметить, что в профессиональном отношении военная контрразведка СМЕРШа, чье боевое мастерство в силу обстоятельств и необходимости постоянно совершенствовалось, в то время стояла на голову выше остальных специальных служб Советского Союза.

СМЕРШ подчинялся лично Сталину, и в системе НКВД становился, фигурально выражаясь, государством в государстве. Оперсостав СМЕРШа обладал тем, чего не было в НКВД, — развитым феноменом боевого интеллекта, умением быстро врастать в обстановку и находить оптимальные решения, знать армейскую психологию и через свою зафронтовую агентуру чувствовать пульс противника. А еще смершевцы обладали умением взламывать любые системы оперативной защиты, поэтому и переиграли противника в лице абвера и РСХА.

СМЕРШ в Тегеране

О содержании Тегеранской конференции 1943 года многие россияне знают из фильма «Тегеран 43» и многочисленных публикациях о великой роли советских разведчиков. Что же касается контрразведчиков СМЕРШа, успешно действовавших в Тегеране, российский читатель практически ничего не слышал. Тем более не слышал о подполковнике Николае Григорьевиче Кравченко, за особые заслуги по разоблачению немецкой агентуры, вынашивающей планы физического уничтожения Великой тройки — руководителей союзных держав — Сталина, Рузвельта и Черчилля, получившем сразу звание генерал-майора.

Замечено, что жизнь человека всегда больше, чем скупые данные личных дел, раскрывают люди, тесно или близко общающиеся с персонажем. Изучая жизнь и службу Н.Г. Кравченко, автор делал ставку на беседах с его сослуживцами. Одни снабжали автора интересной информацией о местах и времени прохождения им службы. Другие отзывались о личности вообще и душевных качествах в частности нашего героя, волей судеб вознесенного на олимп славы, а по зависти и мести недоброжелателя и его шептунов уничтоженного морально и приблизивших его физический конец в этом бренном мире.

Только случай дает человеку жизнь. Нашему герою приходилось трудиться в той эпохе, когда было жить легко, но довольно-таки противно, особенно после 1953 года при новой волне теперь оттепельских репрессий с тюремными сроками и новой кровью жертв.

Это касалось хрущевского времени. Одним цветом краски не нарисуешь реалистичную картину жизни человека. После смерти Хозяина СССР новый вельможа Кремля попытался всячески очернить период сталинского руководства страной и людей, чем-то отметившихся в этот период.

На всех углах и перекрестках Советского Союза срочно перекрасившиеся вчерашние партократы из сталинской обоймы, ставшие в одночасье клевретами нового партийного барина, кричали о недостатках предыдущей эпохи. Оглуплялись люди, работавшие со Сталиным. Вешались негативные ярлыки на полководцев, выдвинутых Красной армией и народом в годы войны. Авторитет армии был снижен до опасно низкого уровня, а о роли органов госбезопасности и говорить не приходилось, — они были затоптаны в грязь. Причем все — и контрразведка, и разведка…

В одну кучу бросались и негодяи, и честные, порядочные и мужественные офицеры и генералы, которых было несомненное большинство и которые переиграли умом фашистские спецслужбы.

Создавалось впечатление, что «новая» со старыми замашками власть, активно поучаствовав в сталинском режиме, почему-то то и дело шельмовала «чужое» прошлое. А ведь оно было их родным — было их родимым пятном. И что удивляло тогда многих простых добропорядочных тружеников — это культивирование из героев отрядов антигероев.

Подобные типы, способные на подлости, называются в народе маленькими людьми. «Я человек маленький!» — говорят обычно такие люди и бьют ниже пояса. Неспособный ни к чему способен на все. На свете полно порядочных людей. Их можно узнать по тому, как неуклюже они делают подлости или вовсе уходят от них.

В жизни часто случается так, если человек поступает по-свински, он говорит: «Помилуйте, я всего лишь человек!» А если с ним поступают по-свински, он восклицает: «Позвольте, я ведь тоже человек!»

Хрущеву и его приближенным не хотелось глубоко и научно прогнозировать и объясняться — воля для них была основой действа. Как-то академик А.Л. Яншин заметил: «Не все же бегать и орать… Надо же когда-то сесть и подумать». Но не до мыслей было политиканам. Дабы отвлечь от внутренних трудностей и от своих грехов, главный удар наносился по сталинским репрессиям, в которых самое активное, если не активнейшее участие принимал и новый «пухлый вождь» в бытность на партийной работе на Украине и в Москве. От них он, конечно, открещивался в том числе и известным воровским методом — изъятием улик в виде опасных архивов, которые лично и по его приказам уничтожались. По этому поводу уже написаны сотни книг.

Кто-то из великих сказал, что всякий панегирик скучен, а сатира занимательна: следовательно, чтобы не быть скучным, невежда вынужден мстить не столько из желания навредить, сколько из тщеславия. Такие типы мстят недозволенными методами и, потирая потные руки, радуются «успехом наказания».

Поломанных людских судеб с личным участием Хрущева было много, очень много — не все известно до сих пор. Одних снова расстреливали, других сажали в тюрьмы на длительные сроки. А третьих унижали внезапными увольнениями под надуманными предлогами.

Одним из этого ряда обреченных закончить жизненный путь в унижении и прозябании был и Николай Григорьевич Кравченко — бывший герой Тегеранской конференции, участвовавший вместе с другими сотрудниками СМЕРШа в агентурно-оперативных мероприятиях, спасших жизни Сталину, Рузвельту и Черчиллю. Последняя его должность в военной контрразведке — начальник Особого отдела КГБ при СМ СССР по Прикарпатскому военному округу, в котором довелось служить и автору этих строк.

Власть до сих пор не извинилась за молчание и не сказала добрых слов патриоту Отчизны, активному участнику Великой Отечественной войны, ошельмованному хрущевской местью.

* * *

Душным июльским днем сорок третьего года шифровкой из Центра подполковник Н.Г. Кравченко был вызван из Брянского фронта в ГУКР СМЕРШ.

Москва встретила офицера непривычной тишиной после постоянной огневой канонады на фронтах, отчего в ушах гудело даже тогда, когда не стреляли. На военно-транспортном самолете он добрался в Белокаменную быстро, хотя и не очень комфортно. Устроившись в гостинице, позвонил дежурному по Главку.

— Вас ждет генерал Абакумов завтра в 10.00. Приведите себя в порядок. Он не переносит неопрятно одетых военнослужащих. Прошу не опаздывать. Разрешение на проход в дом два будет готово к вашему прибытию в бюро пропусков, — проинструктировал дежурный офицер.

— Понятно, — коротко ответил Кравченко.

Николай Григорьевич, прибыв на Лубянку, зашел к дежурному по Главку. Получив соответствующий инструктаж, он без пяти десять вошел в приемную хозяина СМЕРШа. В 10.00 четко отрапортовал:

— Товарищ генерал, помощник начальника управления контрразведки СМЕРШа Брянского фронта подполковник Кравченко по вашему приказанию прибыл.

— Здравствуйте, Николай Григорьевич. — Абакумов встал из-за стола и направился к подчиненному. Он протянул ему руку — поздоровался. Приятный запах одеколона исходил от его наглаженной гимнастерки с двумя большими нагрудными карманами.

«Однако же крепкое рукопожатие у начальника. Видно, мужик силен физически», — подумал Кравченко.

«Стальная рука в этом высоком черноволосом украинце. Чувствуется у хохла силища — дай боже. Такого и я туда хотел, и Сталин, я думаю, согласится с кандидатурой. Да и умишком природа его не обошла, как мне докладывали направленцы и кадровики. Статный мужик — гренадер настоящий», — в свою очередь предался коротеньким и быстрым раздумьям, идя к столу, а затем усаживаясь на свой деревянный стул с высокой спинкой Виктор Семенович.

— Садитесь, — хозяин кабинета предложил мягкое кресло у приставного столика.

— Спасибо.

— Ну не разговаривать же нам стоя. А речь пойдет о важном, ответственном деле.

— ???

— Мы вас собираемся направить в заграничную командировку, — после этих слов генерал внимательно взглянул в глаза подполковника и добавил, акцентируя повтором неординарности задания: — Командировку очень важную… очень ответственную. Здоровье позволяет?

— Не жалуюсь, товарищ генерал.

— Как обстановка на Брянском?

— Есть результаты — и по главной линии, я имею в виду разоблачение немецкой агентуры, и нашу — зафронтовую — периодически забрасываем. Существенно помогли фронту загранотряды… — Кравченко еще хотел, видимо, что-то сказать, но Виктор Семенович прервал его.

— А командировка планируется в Иран, а точнее, в Тегеран. Вы, наверное, знаете, что там стоят наши войска. Скоро туда отправятся эшелоном пограничники — 131-й мотострелковый полк пограничных войск НКВД с очень важной целью — для охраны руководителей трех держав-союзниц, которые будут участвовать несколько дней в международной конференции, — постепенно раскрывал скобки предстоящей его командировки Абакумов.

Николай знал, что там находятся советские войска, обеспечивающие безопасность прохождения ленд-лизовской и другой помощи Красной армии через «оперативные коридоры» по территории Ирана.

— На здоровье не жалуетесь? — опять повторил почему-то вопрос относительно самочувствия хозяин кабинета и внимательно посмотрел на желтую ленточку на кителе.

«Наверное, он крутится вокруг проблемы со здоровьем в связи с моим ранением», — подумал Николай Григорьевич.

— Нет, со здоровьем все в порядке. О ранении уже забыл.

— Это хорошо. Ваша задача будет заключаться в оперативном руководстве нашими негласными и гласными возможностями. Главное — обеспечение надежной охраны советской делегации и делегаций союзников… Понятна задача?

— Да, однако я полагаю, мне помогут там местные наши коллеги разобраться с расстановкой сил и средств, а я уж буду действовать по оперативной обстановке, — четко без шапкозакидательства ответил Николай.

— С вами хочет встретиться товарищ Сталин, — неожиданно огорошил подполковника Абакумов.

— ???

— Чего вы стушевались?

— Все же Сталин! — выдохнул Кравченко.

— Он прост как правда. Уважает честность, не любит поддакивания. Пиши правильно, если даже диктуют ошибочно, — приосанился из-за умной фразы Абакумов.

После этой встречи руководитель СМЕРШа водил Николая Григорьевича Кравченко в Кремль. Со Сталиным, наверное, они говорили о тонкостях предстоящей операции в далекой горной стране, но нам до сих пор не дано узнать конкретику этой беседы. Не явилось ли это плодом черной зависти у многих партийных чиновников и руководителей Лубянки?

Многие вехи дальнейшей жизни нашего героя, выстроившиеся в цепь трагической судьбы, особенно после 1953 года, когда шла охота на ведьм, красноречиво говорят об этом.

Но с лукавством, подлостью и жестокостью читатель познакомится чуть ниже.

* * *

7 октября 1943 года со станции Мытищи Московской области отправился на юг секретный эшелон. Рядовой состав был в неведении, куда его везут. А 12 октября 1943 года состав прибыл в Баку. А оттуда на автомашинах воины были доставлены в советский приграничный город Астара на азербайджано-иранской границе.

Итак, мы видим, что в условиях строжайшей секретности в Закавказье прибыл железнодорожный эшелон. Им был доставлен личный состав 131 — го мотострелкового полка пограничных войск НКВД СССР.

Командовал полком Герой Советского Союза подполковник Никита Фадеевич Кайманов. Несколько слов о нем. Начало войны он встретил в Карелии. В связи с угрозой вступления Финляндии в войну 22 июня 1941 года начальник отделения штаба погранотряда старший лейтенант Н.Ф. Кайманов был направлен на пограничную заставу № 6, прикрывавшую важный узел дорог.

Численность личного состава заставы была доведена до ста сорока шести бойцов. Кайманов принял командование гарнизоном и спешно подготовил укрепленный пункт обороны на территории заставы.

25 июня 1941 года Финляндия вступила в войну, и началась героическая оборона заставы. Двадцать суток крохотный гарнизон отражал многочисленные атаки противника, подвергаясь массированным артиллерийскому и минометному обстрелам, ударам финской авиации.

Погибли четырнадцать пограничников, свыше сорока было ранено. Сам командир гарнизона был контужен, но не выходил из боя. Когда связь со штабом была утеряна, отряд Кайманова прорвал кольцо окружения, причем в направлении территории Финляндии, где противник не ожидал контратаки.

Пройдя кружным путем по болотам и лесам около ста шестидесяти километров, через пять суток отряд соединился с советскими войсками, вынеся на себе всех раненых.

За мужество и героизм, проявленные на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 26 августа 1941 года старшему лейтенанту Кайманову Никите Фадеевичу было присвоено звание Героя Советского Союза.

Эта воинская часть формировалась под личным контролем Лаврентия Берии, так как предназначалась для обеспечения безопасности Тегеранской конференции.

Через три дня полк погрузился в машины с гражданскими номерами, пересек государственную границу и направился вдоль Каспийского моря на юг…

В Тегеране воинскую часть разместили в военном городке 182-го горнострелкового полка. Именно в Тегеране командир полка Н.Ф. Кайманов получает звание полковника и подписывает необходимые документы как «командир гарнизона Советских войск в Тегеране».

Командование полка первым делом провело рекогносцировку города для определения объектов охраны. Под охрану были поставлены, например, такие советские и иранские объекты, как посольство, консульство, торгпредство, комендатура. Взяты под охрану дворец шаха, почта, телеграф, военные склады, аэродром и прочее.

Оперативно обслуживать полк со всеми его подразделениями, несущими охрану вышеперечисленных объектов, было поручено сотрудникам ГУКР СМЕРШ НКО СССР во главе с подполковником Николаем Григорьевичем Кравченко.

Получалось до 100 постов с двумя-тремя воинами на каждом. Кроме того, в городе было создано три взвода резерва.

С 24 ноября от полка стал выделяться почетный караул, состоящий из 105 человек.

По прибытии на место у всех военнослужащих отобрали документы, комсомольские и партийные билеты, часы. В программу оперативной подготовки включались частые политинформации и разъяснения ответственных задач, которые они будут решать по охране лидеров трех держав.

Берия несколько раз докладывал Сталину о возможном нападении немецких диверсантов и террористов на членов конференции в Тегеране.

Какие же конкретные задачи решали пограничники? В обязанности личного состава входило патрулирование улиц, физическая охрана территории советского посольства и членов делегаций, работающих на конференции, выполнение функций почетного караула, задержание и аресты разоблаченной вражеской агентуры и др.

Полк начал формироваться в городе Бабушкине в ноябре 1942 года, в бывших казармах Московского военно-технического училища войск НКВД. Сегодня там находится Военный институт Федеральной пограничной службы.

По личному приказу Л. Берии сюда отбирались и направлялись лучшие солдаты. Командиром был назначен уже упоминаемый подполковник Н. Кайманов, заместителями — Герой Советского Союза подполковник Н. Руденко и капитан И. Чернопятко. Тридцать шесть военнослужащих полка имели правительственные награды, полученные на фронте. Необстрелянных воинов специально посылали на фронт для стажировки, — как говорится, понюхать пороха.

С февраля по октябрь 1943 года на фронтах побывали 153 снайпера. Всего перед отправкой в Иран по списку значилось 1750 человек личного состава.

Кроме того, перед самой конференцией особым распоряжением Генштаба полк был усилен отдельным батальоном в количестве 320 человек. По окончании конференции, а точно 6 декабря 1943 года, батальон был откомандирован в СССР и тут же был выведен из штата полка.

По окончании конференции 131-й мотострелковый полк погранвойск НКВД остался в Иране и занимался исключительно охраной советских объектов до октября 1945 года — момента его расформирования.

Необходимо отметить, что еще тогда, когда полк находился в Астаре, заработало сито СМЕРШа. По материалам военной контрразведки, на зимние квартиры в СССР было откомандировано двадцать шесть человек, которых «тщательно подбирал» чуть ли не сам Берия. Причины разные: пьянство, валютные операции, оставление караула, нарушение воинской дисциплины, покушение на дезертирство, установление нежелательных связей и членовредительство.

Кравченко, как уже говорилось выше, принял этот полк со своими коллегами в оперативное обслуживание, потому что понятие «охрана лидеров» Большой тройки полностью зависела от качества службы пограничников этой особой засекреченной части, несмотря на надежный личный состав и проверенное командование полка.

Таковы были правила. Их диктовали время и обстоятельства.

* * *

Николай Григорьевич прибыл в Тегеран, естественно, раньше основной делегации. Он сразу же встретился с теми людьми, с которыми ему предписывалось указание Абакумова. Изучив оперативную обстановку, он уже знал все слабые и сильные стороны противника, способного своими диверсионно-террористическими группами осуществить задуманную, как потом станет известно, операцию «Длинный прыжок», разработанную нацистским диверсантом № 1, начальником секретной службы СС в VI отделе главного управления имперской безопасности (РСХА) оберштурмбанфюре-ром Отто Скорцени.

По данным резидента советской внешней разведки Ивана Ивановича Агаянца, в августе 1943 года немцы сбросили в районе Кумского озера близ города Кум, расположенного в семидесяти километрах от Тегерана, команду из шести радистов. Дней через десять они уже осели на конспиративных квартирах под иранской столицей. Отдышавшись и приведя себя в порядок, небесные пришельцы на машинах добрались до виллы, подготовленной им местной агентурой.

Эта группа тут же установила радиоконтакт с Берлином, с тем чтобы обговорить сроки и место плацдарма для высадки диверсантов второй группы во главе с Отто Скорцени.

Однако этим амбициозным планам диверсантов не дано было свершиться. Все их радиосеансы пеленговались и расшифровывались советскими и английскими специалистами-контрразведчиками. Техническое оснащение специальных служб обеих стран, заброшенное в Тегеран, позволяло это сделать с оценкой отлично.

Вскоре, после длительных поисков радиопередатчика, всю группу захватила наша контрразведка и заставила работать с Берлином под контролем союзных спецслужб.

Для того чтобы предотвратить высадку второй группы и избежать ненужных потерь с обеих сторон, немецкому радисту была дана установка — сообщить в разведцентр, что они раскрыты и захвачены. Узнав о провале, руководство РСХА отказалось от своих планов.

И уже за несколько дней до начала конференции под руководством представителей двух центральных контрразведывательных ведомств: от НКВД СССР Берии — генерал-лейтенанта Павла Васильевича Федотова и от ГУКР СМЕРШ НКО СССР Абакумова — подполковника Николая Григорьевича Кравченко были проведены аресты немецкой агентуры, вычисленной разведчиками нашей резидентуры совместно с англичанами и американцами.

Не без помощи источников нашей внешней разведки, и в первую очередь резидента И.И. Агаянца и разведчиков Г.А. Варданяна, Г.Л. Оганес и других, советской и английской контрразведкой было арестовано более 400 глубоко законспирированных немецких агентов.

Последним из арестованных взяли руководителя немецкой резидентуры Франца Майера, ушедшего в глубокое подполье. Его вычислили на армянском кладбище, где он, отпустив бороду и искусно перекрасившись, работал могильщиком, но этот маскарад не спас его от разоблачения. Из этой массы захваченной агентуры часть была осуждена, другие немецкие агенты перевербованы и работали «под колпаком», дезинформируя свое руководство. А третьих поделили между собой спецслужбы СССР и Англии и отправили в свои страны для детального «общипа»…

Но исследуя судьбу немецкого резидента в Иране Франца Майера, у автора романа «Тегеран» армянского советского писателя Герегина Севунца (Григоряна), знатока событий в Иране периода войны, обнаружилась другая версия. Кстати, роман появился в печати в 1951 году. Писался он им на основании своей же повести «Проспект свободы», опубликованной в 1947 году.

Вот как он описывает этот период:

«На четвертый день после того, нан был отдан приказ о военных действиях против русских на севере, иранской армии уже не существовало. Кое-где еще оставались ее разрозненные, беспорядочно разбегающиеся части, которые и сами не знали, куда бегут. Не меньшей паникой были охвачены и многочисленные гитлеровские агенты, руководившие прокладкой дорог и строительством военных аэродромов для нападения на Советский Союз со стороны Ирана.

Многие из этих агентов предпочли бежать на юг, чтобы сдаться английским войскам. А Мейер и некоторые другие гитлеровские советники вылетели на самолете в Турцию, где им не угрожало никакой опасности.

Дней десять спустя наступила очередь спасаться бегством и Реза-шаху — коронованному палачу демократических деятелей Ирана.

Это произошло 16 сентября 1941 года, в то время когда части Красной армии уже подходили к Тегерану.

Реза-шах Пехлеви второпях подписал манифест о своем отречении в пользу одного из своих сыновей — Мохаммеду, а с другим, открыто разделявшем его симпатии к Гитлеру, бежал на юг, в тот район страны, который должны были занять англичане».

С молодым шахом Сталин встречался в Тегеране трижды, выезжая к нему в резиденцию.

* * *

Справедливости ради нужно отметить, что основную тяжесть черновой работы по вычислению вражеской агентуры провел резидент внешней разведки в Иране сотрудник НКВД Иван Иванович Агаянц, прибывший сюда в конце ноября 1941 года и впервые узнавший о существовании плана физического устранения глав трех держав-союзниц. Эта операция под кодовым названием «Длинный прыжок» разрабатывалась в недрах РСХА при активном участии идола германской расы и диверсанта Третьего рейха № 1 штурм-банфюрера Отто Скорцени.

За Иран шла драка не на жизнь, а на смерть. В то время былая легендарная Персия занимала важнейшее положение в системе международных отношений. Там сталкивались и переплетались интересы многих крупных держав из-за сырьевых богатств, и в первую очередь нефти. Гитлер оказывал на руководство Ирана в лице правителя страны Реза-шаха, сильнейшее давление, открыто, требуя вступить в войну против СССР на стороне Германии. Шах колебался даже после разговора с ним Канариса, прилетавшего в Тегеран.

Видя назревание политического кризиса в Иране и преследуя свои геополитические интересы, СССР в сентябре 1941 года ввел в северные районы этой страны войска. Южные провинции Ирана еще раньше были заняты англичанами.

Исходя из тех материалов, с которыми довелось столкнуться автору, одним из агентов резидентуры Агаянца был владетель кондитерской фабрики Андрей Васильевич Вартанян, который в 1930 году якобы с согласия внешней разведки переселился в Тегеран с семьей. Он привлек к разведывательной деятельности и своего сына Геворка, которому было в то время 16 лет. В качестве агента его на связь взял сам Агаянц, который поручил Геворку (псевдоним Амир) возглавить спецгруппу по выявлению фашистской агентуры и немецких разведчиков в Тегеране и других иранских городах

Он собрал своих сверстников, ненавидевших нацистов, и создал эффективную группу наблюдения. Группа передвигалась по улицам Тегерана и дорогам Ирана на велосипедах, поэтому за ней закрепилось название «Семерка» или еще ее называли «Легкая кавалерия».

Вот как говорил о результатах своей деятельности в шестнадцатилетнем возрасте сам Геворк Андреевич Вартанян:

«За полтора года (с февраля 1940-го по август 1941-го) нашей группе из семи разведчиков удалось установить более 400 агентов фашистской Германии: министров, депутатов, высших сановников правительства, советников в спецслужбах, министерствах и шахском дворце. Когда ноши войска вошли в Иран, всех этих агентов мы арестовали…»

Результаты ошеломляющие, им могло бы позавидовать любое контрразведывательное подразделение с сотней профессионалов и целый СМЕРШ, у которого за войну в течение восьми месяцев 1943 года были более скромные результаты.

Но не будем иронизировать, — поверим словам заслуженного разведчика, тем более доказавшего в последующие 20 лет свою преданность Отчизне и профессиональные навыки нелегала, который за кордоном так и не был разоблачен.

Потом о своей профессии он скажет:

«Разведка — это не только романтика, но прежде всего один из самых эффективных путей защиты Отечества… Эта работа для подлинных патриотов, людей убежденных и самоотверженных. В такую работу нельзя не влюбиться».

В 1984 году Г.А. Варданяну было присвоено звание Героя Советского Союза, а его жена Гоар Левоновна награждена орденом Красного Знамени.

Если награды были даны за Тегеран-43, тогда почему так поздно и почему при жизни Сталина они не были отмечены, ведь они спасли жизнь Большой тройке, в том числе и советскому лидеру?

Пока ответа нет…

А вот военного контрразведчика СМЕРШа подполковника Николая Григорьевича Кравченко поощрили очень высоко — присвоили через ступень звание генерал-майора и наградили орденом Красного Знамени.

Тут есть ответ. Причем конкретный. Сталин не разбрасывался, еще раз подчеркну, ни воинскими званиями, ни правительственными наградами.

Видны были конкретные заслуги, о которых почему-то до сих пор молчат наши власти, словно загипнотизированные хрущевской эпохой.

После окончания конференции Рузвельт направил Сталину телеграмму, в которой, в частности, писал:

«…Я спешу высказать Вам свою благодарность за Ваше внимание и гостеприимство, выразившиеся в предоставлении мне жилого помещения в Вашем посольстве в Тегеране.

Там мне было не только в высшей степени удобно, но я также вполне сознаю, насколько больше мы смогли сделать в короткий период времени благодаря тому, что мы были столь близкими соседями во время ношей встречи…»

После того как руководители контрразведывательных подразделений: от НКВД — Павел Васильевич Федотов и от СМЕРШа — Николай Григорьевич Кравченко выполнили свои задачи в Тегеране по нейтрализации вражеской агентуры и надежной охране делегаций и их руководителей, они убыли в Москву. Но вот что интересно, о конкретной работе этих двух контрразведчиков до сих пор никто ничего не знает из-за завесы многолетнего молчания.

Действительно, об их работе в Иране в открытой исторической литературе нет практически никакой информации, никто не вспоминает о них, а ведь там они явно не отдыхали. Больше того, во времена Хрущева оба эти контрразведчика были незаслуженно репрессированы.

В то же время разведчики отрапортовали средствам массовой информацией о подвигах своего резидента в Тегеране Ивана Ивановича Агаянца, его помощника 16-летнего Геворка Андреевича Вартаняна и его будущей жены Гоар Левоновны.

И возникает вопрос, может, советская территориальная и военная контрразведки там себя не показали с лучшей стороны?

Но, судя по наградам, этого не скажешь. Например, генерала Федотова Сталин одарил правительственными орденами: два ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, полководческий орден Кутузова первой степени.

Подполковнику Кравченко досрочно присвоил генеральское звание. Он был также награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды.

Исходя из воспоминаний современников и соратников вождя, Сталин был скуп на награды. За пустяки не давал ни орденов, ни должностей, ни званий. Значит, оба они заслужили чем-то, о чем мы до сих пор не знаем. Эти же награды можно расценить как знаки высокого внимания со стороны Верховного Главнокомандующего.

По информации одного сотрудника КГБ, не пожелавшего обнародовать свое имя и хорошо знающего кухню кадровой работы, ему когда-то попадались архивные материалы по поводу присвоения звания генерал-майора подполковнику Кравченко Н.Г. на одну ступень выше. В них говорилось, что идея присвоить генеральское звание сотруднику СМЕРШа впервые принадлежала Сталину. Он ее и осуществил.

Однако удостоверения о присвоении генеральского звания кадровики длительное время не выдавали, почему-то тянули резину. Николай Григорьевич прибыл в Москву в генеральском облачении, но продолжительное время ходил с удостоверением подполковника. Только в начале 1944 года он получил документы.

В литературе факт досрочного присвоения звания обыгрывается в разных вариантах. Одни говорят, что Черчилль первым проявил интерес к неизвестному сотруднику госбезопасности, который спас руководителям троицы жизнь. Сталин вызвал Н.Г. Кравченко.

Он, естественно, отрапортовал:

— Товарищ Верховный Главнокомандующий, подполковник Кравченко прибыл по вашему приказанию.

Черчилль и Рузвельт обратили внимание на высокого, статного, красивого, молодого офицера и удивились тому, что перед ними не генерал.

Бытует и другая версия, которую озвучил порученец Н.Г. Кравченко в бытность его службы в Туркестанском военном округе майор Лосский:

«По предложению президента США Франклина Рузвельта за образцовое выполнение задания Сталин присвоил 32-летнему подполковнику Кравченко звание генерал-майора».

Однако, как пишет в своих мемуарах «На страже исторических перемен», бывший руководитель военной контрразведки КГБ СССР И.Л. Устинов, Кравченко никогда не упоминал об обстоятельствах этих событий, и заполучить от него какие-либо материалы или воспоминания о Тегеранской конференции не представилось возможным.

Существует версия, что благодаря деятельности Н.Г. Кравченко, удалось установить реальный источник проникновения еще не задержанных немецких диверсантов через водоводные каналы английского посольства, расположенного по соседству с нашим представительством, а они находились совсем рядышком.

Такое положение создавало возможность быстрой атаки со стороны террористов на троицу, часто гулявшую по территории советского дипломатического представительства, или восседавшую на лавочках для фотографирования или отдыха после полемических дискуссий на конференции.

Как бы там ни было, по одним данным, за одну ночь подполковника переодели в генеральский мундир — то ли пошили, то ли подогнали по фигуре, по другим — доставили самолетом из Москвы через двое суток.

* * *

Николай Григорьевич был свидетелем завершения Тегеранской конференции. По натуре скромный, он даже казался несколько застенчивым на фоне высоких политических бонз и многозвездных генералов он стоял в зале, прислонившись к стене у входа в зал заседания.

«Мне еще тридцать два, а я уже лампасный, — искренне рассуждал новоиспеченный генерал, — друзья, старшие оперуполномоченные, ходят капитанами, в лучшем случае — майорами. В основном для оперативника в массах — это потолок. Война не закончена, пожелаю же и им роста».

Он ощущал себя неуютно, каким-то свадебным генералом, приодетым только для показа Тройке сильных мира сего.

Кравченко не присутствовал при оглашении двух деклараций, подписанных 1 декабря 1943 года, хотя со временем узнает об их содержании.

В Декларации трех держав говорилось:

«Мы, Президент Соединенных Штатов, Премьер-министр Великобритании и Премьер Советского Союза, встречались в течение последних четырех дней в столице нашего союзника — Ирана и сформулировали и подтвердили нашу общую политику.

Мы выражаем нашу решимость в том, что наши страны будут работать совместно как во время войны, так и в последующее мирное время.

Что касается войны, представители наших военных штабов участвовали в наших переговорах за круглым столом, и мы согласовали наши планы уничтожения германских вооруженных сил.

Мы пришли к полному соглашению относительно масштаба и сроков операций, которые будут приняты с востока, запада и юга.

Взаимопонимание, достигнутое нами здесь, гарантирует нам победу.

Что касается мирного времени, то мы уверены, что существующее между нами согласие обеспечит прочный мир. Мы полностью признаем высокую ответственность, лежащую на нас и всех Объединенных Нациях, за осуществление такого мира, который получит одобрение подавляющей массы народов земного шара и который устранит бедствия и ужасы войны на многие поколения.

Совместно с нашими дипломатическими советниками мы рассмотрели проблемы будущего. Мы будем стремиться к сотрудничеству и активному участию всех стран, больших и малых, народы которых сердцем и разумом посвятили себя, подобно нашим народам, задаче устранения тирании, рабства, угнетения и нетерпимости. Мы будем приветствовать их вступление в мировую семью демократических стран, когда они пожелают это сделать.

Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожать германские армии на суше, их подводные лодки на море и разрушать их военные заводы с воздуха.

Наше наступление будет беспощадным и нарастающим.

Закончив наши дружественные совещания, мы уверенно ждем того дня, когда все народы мира будут жить свободно, не подвергаясь действиям тирании и в соответствии со своими различными стремлениями и своей совестью.

Мы прибыли сюда с надеждой и решимостью. Мы уезжаем отсюда действительными друзьями по духу и цели».

Рузвельт. Сталин. Черчилль

После прочтения со временем первой декларации Николай Григорьевич подумал:

«Все хорошо закончилось, а что же вы, союзники, так долго телились с открытием второго фронта. Россия провела три страшные битвы — Москва, Сталинград, Курск, пролила столько крови, а вы, огражденные водяной преградой, спокойно наблюдали, как из последних сил дерется ваш союзник, или ждали, когда обе стороны истощатся и можно будет разговаривать свысока стой и другой обескровленной стороной. Понятно, сегодняшняя дипломатия есть искусство не только обуздывать чужую силу, но и сохранять свою. Но главное в том, что мы наконец договорились — фронт будет открыт на следующий год!»

Готовясь к командировке в Иран, общаясь с представителями нашей резидентуры и наблюдая за жизнью и поведением местных жителей в Тегеране, Николай пришел к выводу, что социально-политическая обстановка в стране еще далека от идеальной. И это, несмотря на бегство из страны пронацистски настроенного Реза-шаха после прошедших народных восстаний.

В голове молодого генерала почему-то волнами стали накатываться исторические события и «давно минувших дней», и недавних — гибель в Тегеране Александра Грибоедова, бегство армян в Персию после геноцида в Османской империи, планы Гитлера сделать из этой горной страны плацдарм для нападения на Советский Союз и сентябрьский ввод в Иран наших войск.

«Сегодня наша миссия здесь защищена подразделениями своей армии, — рассуждал Николай. — Союзники тоже не промах — контингенты и у них приличные. Сегодня Гитлеру тут нечего делать. Остается только одно — пакостить. Но, после того что произошло на конференции, навряд ли у него откроется второе дыхание одолеть дипломатически и политически, не говоря уже о военном факторе, эту горную страну».

Он укрепился во мнении, что для Гитлера Иран — это перевернутая, в спешке прочитанная и не понятая им страница, когда ознакомился с Декларацией трех держав по Ирану. В ней говорилось:

«Президент Соединенных Штатов, Премьер СССР и Премьер-Министр Соединенного Королевства, посоветовавшись друг с другом и Премьер-Министром Ирана, желают заявить об общем согласии их Правительств относительно их взаимоотношений с Ираном.

Правительства Соединенных Штатов, СССР и Соединенного Королевства признают помощь, которую оказал Иран в деле ведения войны против общего врага, в особенности облегчая транспортировку грузов из-за границы в Советский Союз.

Эти три Правительства сознают, что война вызвала специфические экономические трудности для Ирана, и они согласились, что они будут по-прежнему предоставлять Правительству Ирана такую экономическую помощь, какую возможно будет оказать, имея в виду те большие требования, которые налагают на них их военные операции по всему миру и существующий во всем мире недостаток транспортных средств, сырья и снабжения для гражданского потребления.

Имея в виду послевоенный период, Правительства Соединенных Штатов, СССР и Соединенного Королевства согласны с Правительством Ирана в том, что любые экономические проблемы, которые встанут перед Ираном после окончания военных действий, должны быть полностью рассмотрены наряду с экономическими проблемами, которые встанут перед другими членами Объединенных Наций, — конференциями или международными организациями, созванными или созданными для обсуждения международных экономических вопросов.

Правительства Соединенных Штатов, СССР и Соединенного Королевства едины с Правительством Ирана в своем желании сохранить полную независимость, суверенитет и территориальную неприкосновенность Ирана.

Они рассчитывают на участие Ирана совместно с другими миролюбивыми нациями в установлении международного мира, безопасности и прогресса после войны, в соответствии с принципами Атлантической хартии, которую подписали все четыре Правительства.

ЧЕРЧИЛЛЬ

СТАЛИН

РУЗВЕЛЬТ

* * *

Будучи в Тегеране, Николаю Григорьевичу Кравченко довелось чуть ли не с налета изучить географические, экономические и политические особенности Ирана в основном по бумагам, в беседах с коллегами, а также допросах прогерманской агентуры из числа иранцев и представителей немецких спецслужб.

О туристических поездках не могло быть и речи — он в бою на незримом фронте. Но кое-что отложилось в его памяти при поездках по городу.

Он эти картины не забывал…

Под стеной хлебопекарни сбились в клубок босые и полуголые нищие. Они казались изгнанниками, пришедшими сюда в поисках тепла, крова и пищи. Чтобы обезопасить себя от прохватывающего насквозь ледяного ветра, люди набрасывали на себя все, что попадалось под руку: грязные одеяла, обрывки циновок, замызганные халаты. Горели спасительные так называемые общественные костры, вокруг которых сидели, лежали и стояли взрослые и дети.

«Наверное, невыносимо трудно им не смыкая глаз дожидаться утра, — подумал Николай, — не имея возможности прилечь и заснуть».

На широкой улице встретился носильщик — амбал. Немного приподнявшись на носках и встряхнув плечами, он поправил лямки палана — небольшой плоской подушечки, набитой шерстью, и направился в сторону громкоголосого и рано встающего рынка.

У банка стоял полицейский, похожий на жирафа, с длинной тонкой шеей. Он внимательно смотрел в сторону пляшущих у разожженного костра подростков. К ним подошел тощий человек с почерневшим лицом, какое типично для курильщика опия. О чем-то с ними заговорил и отошел в сторону. Полицейский тут же направился к костру.

Рядом с мечетью сидел на коврике не странствующий, а живущий при обители дервиш, подогнав под себя ноги, он задумчиво перебирал четки. Рядом валялись огрызки какой-то сладости, вокруг которой вился мушиный рой.

Пронеслись по широкой улице каурые — светло-гнедые кони, громко цокая подковами об асфальт. Они встряхивали головами и отфыркивались. Сидевший в пролетке возница заругался на чуть не попавшего под колеса нищего, обнажив бронзовые, как пули в обойме, зубы. Нищий уже давно остался позади, а хозяин лошадей все не выговаривал какие-то слова, а пережевывал их, как сытый верблюд или как корова, наслаждающаяся жвачкой.

Рядом с рынком тощий продавец бил толстого воришку, вытряхивая из его рубашек, как из мешка, какую-то зелень. От увиденного на углах губ Николая заиграла улыбка.

Вспомнил он и о концерте, устроенном членам делегации, когда под мягкие звуки сазов — местных струнных музыкальных инструментов на невысокий деревянный помост, застеленный красно-зеленым ковром, взошли стройные девушки, и начался плавный целомудренный танец.

Видел он и драку между пьяными янки и английскими военнослужащими, в которую пришлось вмешиваться и нашему патрулю. Это было на улице возле небольшой чайханы. Именно об этой драке докладывалось руководству советской делегации.

Мимо проносились машины разных иностранных марок. Водители сердито сигналили. Шарахались в стороны крестьяне в огромных папахах, погонщики маленьких караванов ишаков, мулов и верблюдов, нагруженных дровами, углем и тюками с шерстью.

Не обращали внимания на драку только мелкие торговцы, громко зазывающие покупателей, а также выкрикивающие разносчики, продававшие с лотков халву, сигареты, фрукты, игрушки и всякую мелочь.

Вспомнился Центральный рынок с его бесчисленными лавками, мастерскими ремесленников, цирюльнями, чайными, с вереницами ишаков и верблюдов, шагающих по пыльным грунтовым проходам. Он был так похож на маленький город, со своим постоянным населением, но с одним единственным отличием, — он находился под общей крышей с лабиринтом крытых улиц.

Увидел он и чайный дом в чайхане. У входа дымил огромных размеров, словно столитровая бочка, самовар. Посетители пили чай, из маленьких стаканчиков, то и дело отирая пот со лба.

Осведомлен он был о бегстве шаха из страны в 1941 ГОДУ-

Все эти визуальные картинки прокручивались в памяти, когда он возвращался в Баку на самолете и поездом в Москву.

Будучи по природе скромным человеком, он чувствовал определенную неловкость от внезапно обрушившегося на него генеральского статуса. Нет, не самого звания, а сразу же изменившегося к нему отношения со стороны коллег.

Когда он одел непривычную еще ему форму с лампасами и золотыми «без просветов» погонами, он заметил, что по-другому стали на него смотреть те немногие друзья, которыми он обзавелся в Тегеране. Ему уступали место, ему явно завидовали.

Он понимал чисто интуитивно, что скромность — это способ услышать от других все то хорошее, что мы думаем о себе. Но он его не услышал. Он ощутил холодную лесть, в которой пряталась коварная, черная зависть — самая искренняя форма лести.

Но это было только начало…

* * *

В кабинете Генерального прокурора СССР Руденко раздался телефонный звонок прямой связи — «кремлевка». Звонил Хрущев.

— Слушаю вас, Никита Сергеевич, — ответил внешне спокойно, правда несколько внутри волнуясь, генпрокурор — нечасто звонят вожди — знающий, что по «пустякам» первый секретарь обращаться не будет.

— Роман Андреевич, как дела, как жизнь? — начал Хрущев с банально простого вопроса.

— В основном работаем по главной линии — реабилитации. Есть много и уголовных дел, то есть преступники за дело, за совершенные конкретные преступления были посажены…

Не дав договорить предложение Роману Руденко, Никита Сергеевич неожиданно спросил:

— А скажи мне, где служит «сталинский выкормыш?»

— ???

— Я имею в виду хохла тегеранского… Как его, кажется, Коробченко, Кириченко. Клименко — вылетела совсем фамилия из головы.

— Наверное, вы говорите о Кравченко? — приосанился Руденко, ощутив, что помог хозяину в поиске точной фамилии заинтересованного лица.

— Да-да, это он, — орал в трубку Хрущев. — Надо его прощупать по тридцать седьмому или по периоду его службы в МГБ вместе с Абакумовым. Может, что и найдете. Не мог этот служака остаться незапятнанным и при Ежове. Они тогда много «наработали». Почти все занозы мы уже выдернули из органов, а он, выходит, еще остался. Такие чекисты мне не нужны.

— Я не помню, чтобы на него было бы, что-либо серьезное, — с достоинством ответил Руденко. — Мне бы сразу же доложили.

— А вы поищите, поройтесь внимательнее. Дайте, в конце концов, команду военному прокурору.

— Узнаю обязательно все, что нужно, Никита Сергеевич, и сообщу вам.

— Перезвоните.

— Обязательно!

В тот же день Генеральный прокурор СССР Руденко сообщил, что этот «сталинист» рулит контрразведчиками в Прикарпатском военном округе.

— Вот и хорошо. Пусть им серьезно займется ваш товарищ, — приказал новый советский вождь.

— Никита Сергеевич, кстати, там у нас трудится толковый и цепкий генерал Лабутьев — военный прокурор округа, — четко ответил Роман Андреевич.

— Ну вот через него и действуйте. Надо этого «сталинского выкормыша», — опять повторился Никита Хрущев, — Кравченко убрать по компрометирующим материалам.

— А если их нет?

— Найти… Я вам приказываю… Вы кто, прокурор или тряпка?

Руденко покраснел и тяжело задышал от такого вопроса, искренне негодуя за «простоту» Хозяина.

Пройдет несколько лет после этого звонка, и произойдет еще один диалог Р.А. Руденко с Н.С. Хрущевым, только не телефонный, а живой. Дело будет касаться судьбы — жизни или смерти валютчиков.

Сын генерального прокурора Сергей Руденко вспоминал, показывая принципиальность своего отца Романа Руденко и волюнтаризм Никиты Хрущева:

«В 1961 году состоялся серьезный разговор отца с моей старшей сестрой Галиной. Отец сказал, что на состоявшемся заседании по делу валютчиков Рокотова и Файбышенко Хрущев потребовал применить к ним высшую меру наказания — расстрел.

Это означало придание закону обратной силы. (Смертная казнь была в тот период отменена. — Прим. авт.) Отец в ответ заявил, что он с этим не согласен и лично не даст санкцию на такую меру, так как это противозаконно.

— Авы чью линию проводите — мою или чью-нибудь еще? — спросил Хрущев.

— Я провожу линию, направленную на соблюдение законности, — ответил отец.

— Вы свободны, — сказал Хрущев…»

В этом поступке весь новый вождь, который не считался ни с какими законами, не понимая, что право — исторический показатель, а не исторический фактор. И таких не поступков, а проступков и даже преступлений на своем веку было совершено Хрущевым немало…

* * *

Это было время «атушное» для органов госбезопасности.

Кто их только не клевал и не топтал с разрешения Кремля! Только за два года нахождения в должности председателя КГБ лучший друг Хрущева по службе на Украине Иван Серов уволил из органов разведки, но в основном — контрразведки 16 000 человек. К обреченным на увольнение подводилась статья, «как не внушающих политического доверия, злостных нарушителей социалистической законности, морально неустойчивых, а также малограмотных и отсталых работников».

Но с «четырехлетними сельскими и городскими академиями» в тот период начальниками были и в Министерстве обороны, и в КГБ, и в политбюро. Однако партийные чиновники почему-то считали себя совсем не малограмотными людьми.

Итак, генерал Серов только из центрального аппарата убрал более двух тысяч человек, из них сорок были лишены генеральских званий. Вместо уволенных Центральный комитет КПСС направил на руководящие должности в органы госбезопасности шестьдесят партийных работников. Одновременно в угоду Хрущеву в КГБ Серов провел грандиозную чистку архивов в нужном новому вождю направлении. За эту «прополку» он получил звание генерал-полковника, а 25 августа 1955 года в честь пятидесятилетия был награжден еще и орденом Ленина. Так высоко было оценено исчезновение из архивов документов, свидетельствовавших о причастности Хрущева к репрессиям тридцатых и сороковых годов.

Поэтому, уверовав в свои непотопляемость и непогрешимость, Никита Сергеевич решился подготовить и произнести знаменательную антисталинскую речь, прагматично сыграв роль подрывника позиций его соперников, чьи подписи на документах о расстрелах сохранились. Но, подрывая, таким образом, Сталина, он взорвал и страну, не думая о последствиях.

В связи с этим небольшая ремарка.

На очередном заседании палаты лордов 21 декабря 1959 года, возможно случайно совпавшем с 80-летним юбилеем И.В. Сталина, выступал Уинстон Черчилль. Кроме экономических проблем обсуждались и внешнеполитические. Несмотря на некоторое потепление отношений между СССР и Великобританией после визита Хрущева и Булганина в Англию, Черчилль оставался самим собой. Он неожиданно вспомнил, в какой день проходит заседание палаты:

— Сегодня 80 лет со дня рождения Сталина…

Большим счастьем для России было то, что в годы тяжелых испытаний страну возглавил гений и непоколебимый полководец Сталин. Он был выдающейся личностью, импонирующей жестокому времени того периода, в котором протекала вся его жизнь.

Сталин был человеком необычайной энергии, эрудиции и несгибаемой воли, резким, жестким, беспощадным как в деле, так и в беседе, которому даже я, воспитанный в английском парламенте, не мог ничего противопоставить.

Сталин прежде всего обладал большим чувством сарказма и юмора, а также способностью точно и коротко выражать свои мысли. Сталин и речи писал только сам, и в его произведениях всегда звучала исполинская сила. Эта сила была настолько велика в Сталине, что он казался неповторимым среди руководителей всех времен и народов.

Сталин производил на нас величайшее впечатление. Его влияние на людей было неотразимо. Когда он входил в зал Ялтинской конференции, все мы, словно по команде, встали и, странное дело, почему-то держали руки по швам.

Он обладал глубокой, лишенной всякой паники логической и осмысленной мудростью. Сталин был непревзойденным мастером находить в трудные минуты пути выхода из самого безвыходного положения. В самые трудные моменты, а также в моменты торжества он был одинаково сдержан, никогда не поддавался иллюзиям.

Он был необычайно сложной личностью. Он создал и подчинил себе огромную империю. Это был человек, который своего врага уничтожал руками своих и заставлял нас, которых открыто называл империалистами, восстать против империалистов.

Сталин был величайшим, не имеющим себе равных в мире диктатором. Он принял Россию с сохой, а оставил оснащенной атомным оружием.

Нет! Что бы ни говорили о нем, таких история и народы не забывают…

Заседание закончилось. В кулуарах Черчилля обступили коллеги, продолжая засыпать его вопросами о Сталине. Значит, живой интерес к советскому лидеру, ушедшему в небытие, продолжался даже среди тех, кто люто ненавидел социализм, СССР и его руководителя.

На очередном дне рождения Черчилля, сразу же после этого заседания, один из приглашенных предложил тост за хозяина торжества как за человека, который внес вклад больший, чем кто бы то ни было в дело борьбы с коммунизмом в СССР.

Черчилль прервал его и заявил:

— Есть на Земле человек, который сделал в этом направлении больше, чем я.

Зал затаил дыхание.

Черчилль завораживающим взглядом обвел собравшихся гостей и продолжил:

— Это Хрущев.

Черчилль считал себя свободным от заигрывания, с кем бы то ни было, тем более с Хрущевым. Хотя он был и враг нашей страны на протяжении длительного времени, но не стеснялся черное называть черным, а белое — белым.

В настоящее время большая часть родни Хрущева вместе с его сыном Юрием проживают в США. Вот они, партийная принципиальность и советский патриотизм, к которым призывали нас партийные чиновники!

И возникает вопрос — а судьи кто? Главным судьей был сам новый хозяин великой страны, случайно оказавшийся на троне, который, не зная всех тонкостей и превратностей Фемиды, чисто интуитивно призывал действовать, как об этом гласит судейская поговорка, — врать, как очевидец.

Заслуженный военный контрразведчик генерал-майор Василий Ефимович Грачев, сослуживец героя настоящего повествования по Прикарпатью, вспоминал «…что именно в этот период чистки органов от «сталинистов» нависла угроза увольнения с компрометацией прославленного чекиста, глубокоуважаемого моего учителя — начальника генерал-майора Николая Григорьевича Кравченко.

При массовом пересмотре следственных дел за прошлые годы генерал-майору юстиции Лабутьеву, военному прокурору ПрикВО, попало (есть предположение, что было специально прислано. — Прим. авт.) следственное дело на группу лиц, участников Польской войсковой организации (ПОВ. — Польска организация войскова). Некоторые из них были осуждены к ВМН — расстрелу, за связь с польской разведкой (диверсии. — Прим. авт.) и конкретные факты проведения шпионажа против СССР.

В допросах, проходивших по делу четырех лиц, принимал участие в качестве стажера Николай Кравченко, фактически исполняя роль писаря. Этого было достаточно для прокурора Лабутьева, чтобы составить заключение об его участии в незаконном аресте членов ПОВ., потом по суду расстрелянных по этому же делу…

Не считая себя ответственным за следствие по рассматриваемому делу, Кравченко полагал, что Лабутьев сфабриковал умышленное его обвинение. Поэтому между ними сложились натянутые отношения…»

* * *

Чтобы доказать свою невиновность, а он был уверен в этом, генерал Кравченко отправляет Грачева в Киев, где тот связывается с заместителем председателя КГБ Украины генералом Головненко И.Х., который дает санкцию на поднятие всех материалов дела оперативной разработки по ПОВ.

В этих документах было найдено указание Ежова № 00485 от 11 августа 1937 года, согласно которому подлежали аресту все лица польской национальности по обвинению в сотрудничестве с польской разведкой, шпионской, диверсионной и террористической деятельности.

На борьбу с заблаговременно приготовленной поляками «пятой колонной», призывала ориентировка 3-го управления НКО СССР от 25 мая 1941 года. В ней отмечалось, что основным контингентом агентуры, используемой германскими разведывательными органами и забрасываемой к нам через западную границу, являются поляки — 52,4 %, украинские националисты — 30 %, три четверти которых имеют возраст до 30 лет. Среди них 10 % молодых женщин с красивой внешностью.

Такова была объективность.

«Но при пересмотре дел на разоблаченных из этих категорий вражеских агентов такие прокуроры, как Лабутьев, без всякой предварительной проверки (мода дня! — Прим. авт.) выносили реабилитационные заключения, — скажет со временем генерал-майор В.Е. Грачев, — в частности, по полякам как репрессированным в ходе этнической чистки».

Какая этническая чистка?

Такими чистками против польского населения занимались в 1943–1945 годы бандеровцы на Западной Украине, а чекисты воевали против них. Вспомнить хотя бы резню ОУН* бандеровского направления в селе Корталисы Ратновского района на Волыни. В наших партизанских отрядах вместе с русскими, украинцами и белорусами мужественно и стойко воевали поляки.

По собранным материалам, как вспоминал В.Е. Грачев, была составлена подробная обзорная справка с приложением перечня всех использованных при этом добытых источников. Об этом Николай Григорьевич Кравченко доложил лично председателю КГБ при СМ СССР И.А. Серову и по его указанию приказал составить на его имя краткое отношение, отразив в нем только выводы, а справку и собранные материалы выслать в приложении по отдельной описи.

Настроение у Николая Григорьевича после разговора с Серовым было приподнято-радостным. А через несколько дней он сообщил капитану Грачеву, что звонил Серов и поблагодарил за добытые материалы по ПОВ., восстановивший ее прежнюю оценку.

Кравченко особо не распространялся, но в тот период Грачев понял, что Серов к Николаю Григорьевичу относится доброжелательно, помнит о его заслугах по Тегеранской конференции, признанных, по существу, на международном уровне, лично президентом США Рузвельтом. Значение этих заслуг трудно переоценить. Если бы Гитлеру удалось осуществить подготовленный по его заданию… теракт, то уже в 1943 году президентом США мог стать Трумэн, и исход Великой Отечественной войны был бы не столь успешным для Советского Союза, прежде всего по международным политическим результатам.

28 декабря 1958 года председателем КГБ стал Александр Николаевич Шелепин, бывший с 1947 года первым секретарем ЦК ВЛКСМ и членом ЦК КПСС. Это он летом 1957 года был в числе группы молодых партийных руководителей, не давшей старой гвардии — Молотову, Булганину, Маленкову и Кагановичу снять Хрущева.

Никита Сергеевич оценил поступок «смелого солдата партии» по достоинству, предложив ему возглавить органы государственной безопасности.

После чего комитет и его органы на местах объявлялись политическими органами партии — «вооруженным отрядом партии и правительства» по защите от посягательства внешних и внутренних врагов, а также по охране государственной границы СССР.

И слон начал действовать в посудной лавке. В контрразведке он понизил статус подразделений — ликвидировал управления, сделав их отделами. Этот процесс ударил по званиям и денежному содержанию сотрудников.

Шелепин, прозванный в чекистской среде «железным Шуриком», много нанес вреда в кадровой политике комитета. Он убирал опытных чекистов, заменяя их молодыми функционерами из комсомола и партийных органов.

Автор книги, служа в тот период в Особом отделе Прикарпатского военного округа, был свидетелем бурной реакции оперативного состава на назначение в должности заместителя руководителя военной контрразведки 13-й армии в городе Ровно обкомовского чиновника. Этот пришелец много наломал тогда дров, пришлось исправлять ошибку снятием его с должности. Человек он был хорош сам по себе, а чекистским руководителем никудышным.

— Разгоняя кадры сталинского периода, — рассказывал Василий Ефимович Грачев, — «железный Шурик» добрался и до генерала Кравченко. В августе 1959 года по его указанию Николай Григорьевич был уволен из органов госбезопасности, разжалован в рядовые, но не лишен льгот почетного чекиста, поэтому сохранил право на ношение генеральской формы. Пенсионное обеспечение определилось в 50 %-ном размере.

О состоявшемся увольнении, — продолжал Грачев, — я узнал от Николая Григорьевича при разговоре по телефону. На мое возмущение «Как же так? Мы же доказали вашу невиновность?! последовал ответ:

— Дело не в виновности, уволили и всех других, кто работал со Сталиным.

Вскоре Николай Григорьевич не обменял, а сдал квартиру во Львове и нашел жилплощадь в Калининграде, где жила его сестра…

После убытия в Калининград до конца дней его жизни между нами продолжалась переписка.

* * *

Сама жизнь распорядилась так, чтобы прерванный биологический процесс человека оставалась там, где он жил в последнее время. Жизнь Николая Григорьевича Кравченко, как известно, остановилась в Калининграде, но история его деятельности продолжается.

На «Старом» кладбище были люди, но не было той страны, которой уже нет, как и страны, в которой живем, потому что она Н.Г. Кравченко не знает. У могилы опального и забытого генерала стояли только люди, знавшие его, и молодежь, не родившаяся еще, когда он покинул землю, но краешком уха что-то и где-то узнавшая от ветеранов о его интересной службе. О жизни — практически ничего.

Под порывами зимнего ветра шумели дремучие ели, шелестели, словно спрессованные и разглаженные фантастическим утюгом веточки пахучей и разлапистой туи. Замечено, что это дерево растет только в чистом климате, очищает воздух вокруг себя на десять-пятнадцать квадратных метров и содержит ароматические эфирные масла, которые придают дереву приятный запах.

Здесь тоже было свежо и чисто, потому что вокруг собрались люди с чистыми порывами души — проведать своего знаменитого горожанина. Скрипел под ногами первый снег, припорошивший землю. У выступающих над храмом тишины и смирения забытого генерала с паром, вырывающимся изнутри, стелились теплые и добрые слова.

Митинг, или своего рода обряд памяти, — это словно ячейки сот, которые каждым пришедшим сюда облеплялись своими чувствами воспоминаний или заверений.

Эта процессия походила на клятву верности, на своеобразную молитву патриоту. А вера, как известно, — крыло молитвы.

Люди проявляют верность и молятся не для того, чтобы сказать Богу, что он должен сделать, а чтобы Бог им сказал, что они должны сделать. Пришедшие знали, что они должны были сделать, и сделали, вспомнив добрым словом о генерале-юбиляре, военном контрразведчике с завидной и интересной судьбой.

РЕЗОЛЮЦИЯ

митинга в честь 100-летия генерала Н.Г Кравченко

12 декабря 2012 года гор. Калининград

Участники митинга принимают единодушное решение увековечить память о легендарном военном контрразведчике генерал-майоре Кравченко.

Учитывая его боевые заслуги, в первую очередь его успешную деятельность по обеспечению безопасности участников Тегеранской конференции 1943 года, за которую он был отмечен присвоением внеочередного воинского звания, а также многолетнюю трудовую деятельность по патриотическому воспитанию населения в Калининграде, предлагается осуществить следующие первоочередные мероприятия:

1. Ходатайствовать перед руководством Калининграда о присвоении имени генерала Кравченко одной из новых улиц города.

2. Решить вопрос об установке памятной доски на доме № 38–40 по ул. Чайковского, где Кравченко проживал с 1960 по 1977 год.

3. По согласованию с Советом ветеранов педагогического труда Центрального района г. Калининграда (А.В. Гуртиньш) подготовить в одной из школ памятный уголок о генерале Кравченко. В перспективе, возможно, по договоренности с комитетом по образованию и директором присвоить этой школе имя Кравченко.

4. Оборудовать стенд о генерале Кравченко на факультете Калининградского пограничного института ФСБ России.

5. Изготовить плакат о боевой и трудовой биографии Кравченко и разместить его в школах Центрального района Калининграда.

6. В установленном порядке организовать публикацию материалов о Кравченко в СМИ накануне юбилеев и памятных дат органов ВКР.

* * *

Вот и все, что собрано было нами о жизни и деятельности генерал-майора Николая Григорьевича Кравченко.

Некоторых прошлое страшит своей правдой. А разве можно прошлого стесняться? Оно ведь неисправимо. Можно править только настоящее.

Судьбы любого человека, как и государства, зависят от обстоятельств, которые толкают их то к взлетам, то к падениям. Настоящее не содержит ничего, кроме прошлого, и то, что можно обнаружить в этом, было уже в самой причине того или иного явления. Честные люди не боятся прошлого, не скрывают его, а извлекают из него то хорошее, которое можно перенять, взять на вооружение, использовать, а плохое — оно тоже учит.

Бердяев говорил, что прошлое призрачно потому, что его уже нет, а будущее призрачно потому, что его еще нет.

Герой нашего повествования генерал-майор Николай Григорьевич Кравченко волей обстоятельств ощутил радостное чувство — взлета и горестное — падения. Столетие прошло со дня его рождения и более полувека, как его жестоко отодвинули с большака на обочину жизни, унизив многим: и снятием с должности, и 50 %-ной пенсией, и быстрым забвением заслуг, и чередой унижений.

Но самым больным ударом по памяти человека, в достаточной степени известным, есть гробовое молчание о нем. И невольно появляются много правд о его жизни. Адепты одной части правды вспоминали и вспоминают до сих пор его добрым словом, приверженцы другого полюса голословно «обвиняли» устами военного прокурора Прикарпатского военного округа чуть ли не в активном участии в репрессиях далекого тридцать седьмого. Но удивительно то, что мы молчим и сегодня, не раскрывая ни ту, ни другую правду.

Безмолвствует и власть в лице держателей архивов. И получается так — правда расколота пополам. Автор со многими ветеранами военной контрразведки — приверженец первой половины правды, но, для того чтобы появилась истина в оценке деятельности этого когда-то живого человека, необходима и вторая половина той же правды. Как только они сложатся, соединятся, произойдет бурный процесс объективной оценки служебной деятельности забытого генерала Николая Григорьевича Кравченко — сотрудника легендарного СМЕРШа, который, без всяких сомнений, правильно действовал во время Тегеранской конференции.

И так же правильно вел себя всю войну — защищал Родину и на незримых фронтах борьбы с противником, и в послевоенный период.

Только кому-то из властей предержащих того времени захотелось не только зачернить, но и зачеркнуть конкретную работу военных контрразведчиков на долгое время.

Получалось так, что все героическое, совершенное людьми при Сталине, должно быть забыто. И забывалось…

Молчим мы до сих пор, а англичане обещают открыть секреты Тегерана и Большой тройки через пару лет. А наше чиновничество, как всегда, ударит по хвостам.

Хрущев, по чьей команде: «Кончайте его!», и в холодном каземате следственного изолятора после нечеловеческих пыток убили генерал-полковника Абакумова, «апостола» СМЕРШа, — продолжал мстить. Устранив таким образом своего опасного свидетеля и начальника нашего героя, инструктировавшего подчиненного перед специальной командировкой в Тегеран, новый хозяин Кремля воздал хулу тем, кто принимал непосредственное участие в обезвреживании нацистских диверсантов и террористов во имя спасения жизни Большой тройки.

По всей вероятности, он огорчился, что Сталина «не грохнули» в Тегеране, и вождь своей оставшейся жизнью — десять лет заставил столько времени ждать претендента своего «звездного» часа, который таким не получился, поэтому автор и закавычил период его правления в стране.

Потом его позорно изгонят с властного трона другие претенденты порулить государственной машиной, пока не развалят ее те, кто сменит их. Современники, кому за четвертак, — свидетели безумства и предательского убийства Большой Страны под названием Советский Союз, а потом ее разворовывания на залоговых аукционах.

С чем мы остались, сегодня знает каждый, — дочерпываем, донашиваем, добираем, разворовываем то, что оставила нам Сверхдержава.

Ради спасения нынешней усеченной и униженной, социально неизмеримо полярной России надо побороть в первую очередь ее тяжелейший недуг — коррупцию, оторваться от сильнейшей гравитации этой «черной дыры».

О борьбе с этим социальным злом мы только говорим, говорим десятилетия, а надо действовать прицельно, жестко, неотвратимо, по-смершевски.

Чиновничеству не надо откровенно врать, несбыточно обещать, открыто воровать и насильничать над людьми, тогда есть гарантия, что правители выведут страну в ранг Уважаемой и Сильной Державы. И спасут себя от всяких крутых неожиданностей в будущем.

Только тогда, когда мы освободимся от этих пут, к нам потянутся соседи. Не обязательно это будет новый СССР, но сильная держава может получиться.

У нас все для этого есть: и богатая ископаемыми территория, и яркий букет трудолюбивых наций, и многовековая вера, и великие традиции, способствующие появлению таких патриотов России, каким был Николай Григорьевич Кравченко.

Он не описал своих «подвигов»

Слово «Сталинград» стало синонимом и символом стойкости и мужества.

Сталинградская битва, так говорят те, кто ее пережил, и прежде всего мой отец, была, есть и будет Величайшей победой советского оружия и ума полководцев. Припертая к нашей главной реке Красная армия, ее бойцы и командиры дали обет — ни шагу назад, ни шагу за Волгу.

Поэт-фронтовик Сергей Орлов в своем стихотворении «Доброе утро» очень тонко подметил, что для нас был Сталинград:


Открытые степному ветру
Дома разбитые стоят…
На шестьдесят два километра
В длину раскинут Сталинград.
Как будто он по Волге синей
В цепь развернулся, принял бой,
Стал фронтом поперек России
И всю ее прикрыл собой!

Но, для того чтобы развернуться Сталинграду фронтом «поперек России», нужны были мудрые головы полководцев и мужество солдат, на плечи которых легли все испытания войной.

Сталинградцы в неимоверно тяжелой битве сумели сдержать свое заветное слово и не только не сдали Сталинград, а, окружив неприятеля, перемололи под городом-героем лучшие части и соединения вермахта, после чего в Берлине был объявлен трехдневный траур. Это ли не свидетельство того, что сам Гитлер понял: Сталинград — реверс Красной армии на Запад, на Германию, на Берлин. Дальнейшая дорога — отступать, отступать, как когда-то это делал Наполеон, унося остатки своего потрепанного и посрамленного войска по Смоленской дороге.

Теперь «смоленской дорогой» Гитлеру после Сталинграда станут такие боевые вехи, как Курск, Киев, Львов, Варшава и Берлин.

* * *

Это случилось коротким зимним днем 29 января 1943 года в Сталинграде. Во время тщательного прочесывания освобожденной территории города разведывательно-поисковая группа одного из полков Южного фронта в кирпичных развалинах школы обнаружила человекоподобное существо, одетое в грязные лохмотья. Вместо обуви ступни ног были замотаны в обрывки детского одеяла. На плечах болтался прорванный и прожженный в нескольких местах припорошенный известкой и бетонными, мелкими осколками тулуп. На голове был повязан грязный женский платок, покрытый терракотовой пылью, — следами кирпичного крошева. На наших солдат испуганно смотрели поблекшие серые водянистые глаза, когда-то имевшие, по всей видимости, голубой цвет.

Только по замусоленным погонам и нашивкам на порванном мундире они догадались, что перед советскими воинами стоит немецкий полковник. При нем был небольшой потрепанный кожаный чемоданчик, в котором лежали карта и исписанные мелким убористым почерком какие-то общие тетради и блокноты.

Пока окоченевшего пленного вели в штаб к военным контрразведчикам, полковник сразу же прибодрился, — как-никак его вытащили из могилы, где он должен был бы замерзнуть.

— Этот тип, товарищ капитан, мне кажется, по вашей линии. При нем вот и чемоданчик, который может заинтересовать вашу службу, — пояснил один из разведывательно-поисковой группы.

— Ну что ж, молодцы! И его проверим, и с документами разберемся, — ответил старший оперуполномоченный капитан Федоров.

Перед ним стоял поникший, как сморщенный гриб, немецкий вояка в достаточно высоком воинском звании.

Скоро Федоров установил, что военнопленный — это командир 134-го пехотного полка вермахта полковник Бойе.

«Здесь, на Сталинградской земле, — подумал военный контрразведчик, — все они, некогда лощеные, высокомерные и наглые, полковники и генералы, я уж не говорю о солдатах, становились смирными, суетливыми и угодливыми».

На карте, изъятой из чемодана, немец расторопно и охотно стал указывать места расположения огневых позиций его части, оборонительных рубежей батальонов и их штабов, которые к тому времени уже перестали существовать. Полковнику теперь нечего было скрывать — трехсоттысячная сталинградская группировка немцев перестала быть реальностью. В ходе проведения наступательной операций наших войск — «Уран» и «Кольцо» были ликвидированы окруженные гитлеровские войска во главе с командующим 6-й полевой армией фельдмаршалом Паулюсом.

После победоносного завершения этой операции было только подобрано с полей сражения более 140 тысяч трупов — убитых непрошенных гостей. А скольких врагов Сталинградская земля не показала, спрятанных в осыпавших траншеях и погребенных под обломками обрушивших стен зданий в городе. В плен попало более 91 тысяч человек, в том числе свыше 2,5 тысячи офицеров, а также 24 генерала.

Допрос проходил к концу.

Полковник, хлебнувши горячего чая, стал уже успокаиваться. Но вдруг из чемодана военный контрразведчик высыпал на стол документы — тетради и фотографии. Бойе напрягся и задрожал — понимал, что последуют неприятные вопросы, на которые нужно будет честно отвечать. Он, конечно, мог слукавить, но его бы сразу же разоблачили бумаги, писанные собственной рукой, и фотодокументы.

Немец, наверное, проклинал себя за ту тщеславную мысль, толкнувшую его в эпистолярном жанре обратиться к потомкам в ходе хронологии событий на оккупированных территориях Украины и России, где его подчиненные не сражались, а хозяйничали и упивались властью. Да, он со своим палачами из 134-го пехотного полка больше воевал с мирным населением, чем с бойцами и командирами Красной армии.

«Дранг нах Остен» хотелось запечатлеть в мельчайших подробностях, показав в них степень личного участия в завоевании жизненного пространства Третьему рейху и наведения «нового» порядка на оккупированных территориях.

* * *

Капитан Федоров придвинул лампу поближе к документам и стал внимательно, сначала молча, пробегать глазами по строчкам…

«По всей видимости, он знает немецкий язык, — подумал Бойе. — Да, вопросы неизбежны. Они будут неприятны, но я не смогу слукавить, так как в материалах мои и моих подчиненных действия».

Тетради составляли своеобразный фронтовой дневник полковника. Это был материал для готовой пропагандистской книги, которая встретила бы одобрение самого Геббельса. На каждой обложке его записей красовался отрезок боевого пути части с одной и той же надписью — «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов».

Документы же штаба и вся канцелярия давно сгорели или остались лежать вместе с ее обитателями под кирпично-бетонными развалинами школы.

В блиндаже было тихо. И вдруг, словно разверзлось небо, по-немецки загрохотал зловеще для пленного простуженный баритон капитана:

«…Проезжаем старую немецкую границу. Мы в Польше. Везде видим евреев. Уже давно пора, чтобы эта страна перешла в порядочные руки империи.

…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь, и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!

За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия. Огонь ведется из сотни стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался — другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там — соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»

Полковник, как видим, четко фиксирует все, что ему нужно для будущей книги. Он ее задумал. Он готов писать по мере продвижения своего полка и вермахта в целом историю нацизма на полях битвы со славянами: поляками, украинцами, белорусами, россиянами и всеми теми, кто являлся гражданами Советского Союза.

«Новый» порядок нужно запечатлеть так, как он будет действовать на захваченных территориях унтерменшей.

И он фиксировал все, что хотел увидеть в своей будущей книге. Отдавал и сам приказания для нужных ракурсов, сцен и сюжетов.

* * *

Зная, что в это же время в полосе наступления 134-го пехотного полка действовал член нашей ветеранской организации, в то время лейтенант военной контрразведки Леонтий Иванович Козловцев, автор встретился с ним и поинтересовался впечатлениями того периода.

И вот какие воспоминания об этом дне передал полковник в отставке Л.И. Козловцев:

«Впечатление страшное по своему апокалипсическому накалу. Брест обстреляли и бомбили сразу же с началом фашистского вероломства. Артподготовка частей вермахта началась в 3.15.

Каждые 4 минуты огневой вал продвигался на 100 метров вперед… День превратился в ночь от поднятых пыли и дымов, заслонивших огни многочисленных пожаров. Всюду убитые, стоны раненых, дикое ржание покалеченных лошадей, мечущиеся женщины с детьми на руках…

Военные части и подразделения НКВД сразу распределились в Брестской крепости. Напор немцев был таков, что крепость к 9.00 22 июня уже была окружена, как потом выяснилось, войсками 45-й и 31-й пехотных дивизий.

До сих пор эти картины вижу во снах, а ведь, сколько воды утекло! Ах, сколько наших людей тут полегло, в основном молодых парней!..»

Когда писались эти прозаические строки, автору захотелось откликнуться на них коротеньким стихотворением:


Он служил на западе — у Буга,
Встретив тут июня грозный день.
Не успев чиркнуть в письме подруге,
Как бессмертья набежала тень.
А оно ждала вестей из Бреста,
В мыслях из далекой стороны…
Женщина состарилась невестой,
Став навек невестою войны!

* * *

Пройдет всего месяц, и тональность гитлеровского полковника несколько поменяется. Он с нескрываемым раздражением заметит:

«Мы все удивлены, как выглядит Россия. У многих пропала надежда на хлебный рай на Украине. Мы возмущены тем, что увидели в этом «раю» Советов. Полное бездорожье. Крытые соломой глиняные домишки с маленькими окошками. Кроме полуразрушенной халупы, пары курей и одной свиньи, крестьянин ничего не имеет. И это называется рой Советов!?»

С другой стороны, все большее изумление вызывало у Бойе растущее сопротивление советских воинов. Особенно ночные атаки окруженцев, не желающих сдаваться на милость оккупантам и делающих все возможное, чтобы вырваться из полуплена в виде, говоря военным языком, «петли», «мешка» или «котла».

А вот к концу 1941 года от былой уверенности у автора дневника не остается и следа:

«…Противник укрепляется. Продвижение все ухудшается. Мы застреваем по колено в грязи. Машины и повозки безнадежно вязнут или скатываются на обочину. Днем и ночью слышны крики и ругань…»

Военный контрразведчик перестал читать дневниковые записи, затем тряхнул бумажный пакет, и оттуда посыпались черно-белые фотографии разных размеров. На них были запечатлены кровавые сцены: горящие дома, отрубленные головы, повешенные на деревьях и телеграфных столбах мирные граждане и военнослужащие, разрушенные церкви, истерзанные человеческие тела славян, массовые сцены расстрела цивильных в затылок, штабеля из трупов, полевые крематории, работающие на срубленных деревьях, и прочее варварство.

— Это не я, это не я, эти все фотоматериалы принадлежат обер-лейтенанту Эверету… это он, — скороговоркой бубнил испуганный полковник.

— Кто такой Эверет?

— Офицер отдела пропаганды 44-й пехотной дивизии.

— Где он сейчас находится? — спросил Федоров.

— Он погиб под обломками дома… Его накрыла обрушившаяся стена…

Но профессиональная интуиция армейского чекиста подсказывала, что Бойе явно неравнодушен к «коричневым» взглядам и соответствующим оценкам на происходящие события. Поэтому Федоров продолжал допрос, но немец полностью отвергал все обвинения и всячески отрицал свою причастность к преступлениям, бесстрастно запечатленных объективом фотокамеры.

Материалы на немецкого полковника Бойе оперативники отправили начальнику Особого отдела НКВД Южного фронта генерал-лейтенанту Николаю Николаевичу Селивановскому. Он приказал взять пленного фашиста в глубокую внутрика-мерную оперативную разработку.

Надо отметить, что в лагере Бойе вел себя тихо, дружественных контактов с соплеменниками не завязывал. Старался не вступать в дискуссии на политические темы, хотя демонстративно подчеркивал, что «…политика — слишком важное дело, чтобы доверять ее политикам». Его сослуживцев по 134-му полку оперативники не обнаружили.

Но на просочившиеся слухи о некоторых успехах немцев на фронтах Бойе с нескрываемой радостью среагировал молниеносно. Он заявил одному из немногих солагерников, которому, наверное, доверился:

«С этим сбродом вскоре будет покончено! Нельзя терять веру в себя и Германию… мы должны победить, а победителя никто не спросит, правильно он воевал или нет, правду он говорил или тоже нет…»

Один из агентов из числа немцев заметил, что Бойе сильно нервничает по поводу своих дневниковых записей.

Вскоре — это было 26 сентября 1943 года, контрразведчики СМЕРШа получили дополнительную информацию, что полковник с 1936 по 1938 год служил командиром батальона СС в Гамбурге. Это лишний раз убедило армейских чекистов, что они ведут работу в правильном направлении, что перед ними убежденный нацист — не перевоспитавшийся лагерем и обстановкой враг.

Для оперативников теперь Бойе занимал больше места в их мыслях, чем друзья — в их сердцах. Они днем и ночью готовили себя к окончательному действу — расколоть скрытного фашиста.

И вот наконец удача — в нескольких лагерях для военнопленных, в частности, в № 27 и 171 были установлены сослуживцы Бойе по 134-му пехотному полку: бывший командир первого батальона майор Эбергард Поль и унтер-офицер из второго артдивизиона Пауль Сухич.

Показания обоих заставили старшего оперуполномоченного капитана Сергея Савельева и начальника отдела УКР СМЕРШ Южного фронта подполковника Федора Пузырева вернуться к дневнику и перечитать его страницы более внимательно.

Из дневника полковника Бойе:

«Рай Советов… Что мы видим в раю Советов? Народ не имеет религии и души. Церкви разрушены и служат амбарами. Культуры не видно и следа. У каждого из нас лишь одно чувство — это счастье, что фюрер решил радикально изменить эту порочную систему.

Победа, сохрани нашего фюрера!..»

А дальше оперативникам пошли чистосердечные признания свидетелей, которые высветили затушеванные иногда языком Эзопа описания конкретных событий самого Бойе.

Из протокола допроса Пауля Сухича:

«…В 15–20 км от города Дергачи, в населенном пункте, название которого не помню, по приказу полковника Бойе все население было согнано в синагогу.

Последняя была заминирована и взорвана вместе с находившимися там людьми.

…13 июля в населенном пункте Несолонь, 30 км восточнее Ново-град-Волынского, полковник Бойе приказал взорвать церковь.

…Приблизительно в первой половине августа месяца 1941 г. по дороге Нруполи — Березань, в 10 км от станции Березань, был сожжен совхоз и расстреляно более 300 военнопленных Красной армии, среди которых большинство были женщины. Полковник Бойе еще кричал: «Что означает женщина с оружием — это наш враг…»

Из дневника полковника Бойе:

«Выходные дни.

…Не часто выпадали выходные дни в войне против Советов. Но после горячих боев около Юровки, Почтовой и на юго-западной окраине Киева принимаем выходные как лучшие дни. Как быстро, в шутках, забываются упорные бои. Теплое августовское солнце светит с неба. Все ходят в спортивных брюках. Солдаты занимаются своим лучшим занятием — заботой о желудке. Это удивительно, сколько может переварить солдатский желудок. Утки, курицы и гуси — ничто не может скрыться. Их ловят. Гоняют и стреляют…»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Пауля Сухича:

«…В первой половине августа около города Киева полковник Бойе разъезжал по полю на своей машине и стрелял по военнопленным из винтовки, т. е. охотился на них. Убил лично сам десять человек. Данный факт также видел я…»

Из дневника полковника Бойе:

«Наступление на Дубно.

…Невыносимо жжет солнце. Золотистый урожай на полях. Как хорошо в пшеничном поле! В бесконечных рядах через пески Волыни продвигаются серые колонны. Песок, как мука, попадает в сапоги и делает невыносимым каждый шаг. Пот ручьями течет по лицу и телу. Пересохло во рту. Воды! Воды!

Но ничто не может задержать нас! Ни жара, ни песок, ни пыль и ни пот.

Мы все дальше и дальше продвигаемся на восток…»

Из протокола допроса майора Эбергарда Поля:

«…В городе Дубно 134-й полк захватил в плен много русских танков и четыре танковых экипажа. По приказу полковника Бойе они были расстреляны. Солдаты в городе занимались грабежом мирного населения. По его приказанию все памятники, статуи, бюсты советских руководителей уничтожались личным составом…»

Из дневника полковника Бойе:

«Шоссейная дорога на север.

…Коммунизм за все годы существования ничего не делал, кроме уничтожения Европы, и в первую очередь Германии. Везде мы видим огромные укрепления, казармы и казармы.

Длинные колонны военнопленных встречают нас. Азиатские лица смотрят на нас. История потеряла свой ум! Чтобы эти орды победили нас?!..»

Из протокола допроса обер-лейтенанта Пауля Сухича:

«…Около села Круполи, у озера в камышах, по приказанию полковника Бойе было расстреляно пять комиссаров. Это лично видел я, находясь с одним сержантом из нашей роты на охоте в этих камышах. Там же, название населенного пункта я не помню, лично полковник Бойе расстрелял офицера, который прятался в стоге сена. Для демонстрации этот труп лежал непогребенным. Среди солдат ходили разговоры, что труп принадлежал работнику ГПУ. Раньше в укрепленном пункте Янов, за рекой Буг, за укреплением из бетона была построена группа из командиров и красноармейцев Красной армии, приблизительно 20 человек.

Полковник Бойе приказал их расстрелять…»

Теперь у военных контрразведчиков, на основании буквально кровоточащих записей в дневнике и показаний свидетелей-сослуживцев, были основания подозревать полковника Бойе в совершении тяжких преступлений. Но он на допросах упорствовал, пытаясь всё и вся отрицать. Больше того, он стал, спасая свою шкуру, строчить доносы на своих командиров.

Первой мишенью стал генерал-фельдмаршал Паулюс.

О нем он писал:

«…Я познакомился с генерал-фельдмаршалом Паулюсом еще до войны на маневрах. Тогда он был генералом и начальником штаба танкового корпуса. Здесь, в лагере, его все уважают и почитают. На политические темы он вообще не разговаривает, так как считает, что его подслушивают. Фельдмаршал никогда и ничего не предпримет против Германии и ее правительства. К «Союзу немецких офицеров» его никогда нельзя будет привлечь. Это он расценивает как предательство…»

Но у военных контрразведчиков было другое мнение, поэтому на этот донос они никак не среагировали.

Тогда Бойе стал сдавать своих соплеменников чуть рангом пониже, чем генерал-фельдмаршал, не исключая генерал-полковника Штреккера. Он даже попытался сыграть роль наводчика в поиске кандидатов на вербовку. Бывший полковник буквально заваливал контрразведчиков своими письмами-наводками «на нелояльных СССР немецких офицеров и генералов».

Предлагал свои услуги в работе по сбору доказательств в их преступной деятельности. В очередных доносах о своих начальниках он писал:

«…Генерал Штреккер раньше многих других офицеров стал придерживаться национал-социалистических взглядов. Он против «Союза немецких офицеров» и никогда и ничего не предпримет против Германии. К деятельности в плену его привлечь нельзя».

«…Генерал Дебуа (непосредственный начальник Бойе — генерал-лейтенант. — Прим. авт.) — убежденный националист-социалист и противник «Союза немецких офицеров». Но он не верит в военную победу Германии, и его можно привлечь к сотрудничеству».

Но приближался конец войны, а с ним и долгожданная Победа.

Активнее заработали отделения Государственной комиссии по вскрытию злодеяний фашистов. Большую работу в этом деле проводили и военные контрразведчики СМЕРШа.

В одном из актов говорилось:

«…Южнее села Выдумка Ровенского района, в 500 метрах в лощине песчаного карьера, обнаружено два кострища, возле которых находились три больших пятимиллиметровых листа железа и девять рельсов. Указанное железо и рельсы обгорели во время сжигания людей. Помимо костров на расстоянии 30 метров имеется яма размером в квадрат 6 метров и 3 метра глубиной, которая наполовину наполнена человеческим пеплом и недогоревшими костями».

Допрошенная в качестве свидетельницы жительница села Несолонь Михайловская показала:

«В июле 1941 года командир полка полковник Бойе лично расстрелял моего мужа за связь с партизанами. Кроме того, по его приказанию были сожжены дома многих жителей».

Житель этого же села Оскиренко подтвердил, что «в июле 1941 года по приказу полковника Бойе также были сожжены церковь и 12 жилых домов, а жители села убегали в лес, преследуемые немцами…»

Оперативная разработка голубоглазого монстра продолжалась более четырех лет, и вот 29 декабря 1947 года военный трибунал вынес вердикт.

Бойе был осужден на 25 лет лишения свободы. Спасла ему жизнь отмена в Советском Союзе смертной казни, которую он явно заслуживал.

Сито СМЕРШа

Нередко в адрес органов СМЕРШа раздается критика в связи с проводившейся ими фильтрационной работой. В 1941 году И.В. Сталин подписал постановление ГКО СССР о государственной проверке (фильтрации) военнослужащих Красной армии, бывших в плену или в окружении войск противника. Аналогичная процедура осуществлялась и в отношении оперативного состава органов госбезопасности. Фильтрация военнослужащих предусматривала выявление среди них изменников, шпионов и дезертиров. Постановлением СНК от 6 января 1945 года при штабах фронтов начали функционировать отделы по делам репатриации, в работе которых принимали участие сотрудники органов СМЕРШа.

Создавались сборно-пересыльные пункты для приема и проверки советских граждан, освобожденных Красной армией. Фильтрационная работа требовала от сотрудников СМЕРШа не только высочайшего профессионализма, но и большой выдержки, такта, особенно сложно было ее вести среди бывших командиров и бойцов Красной армии. Допросы смершевцев казались им оскорбительными и несправедливыми.

В одной из бесед ветеран военной контрразведки полковник Леонтий Иванович Козловцев, проработавший в системе 2-го отдела ГУКР СМЕРШ НКО СССР назвал работу его подразделения «большим ситом» военной контрразведки. Он высоко отозвался о своем начальнике полковнике Сергее Николаевиче Карташове, доброта и требовательность к подчиненным, феноменальная память и невероятная работоспособность которого многих поражала и заряжала энергией работать еще лучше, еще активнее. Карташов, по сути дела, являлся своеобразным аккумулятором оперативной мысли, образно подчеркивал Леонтий Иванович.

Это было время, когда стремительно воплощался в жизнь призыв руководителя абвера адмирала Канариса:

«…Чтобы выиграть войну, теперь нужны не только танки, пушки, самолеты. Необходимо расшатать советский тыл, максимально ослабить боеспособность их войск. Для этого мы должны завалить противника и в тылу, и на фронте тысячами шпионов и диверсантов, террористов, агитаторов, паникеров и подстрекателей, возмутителей малых народов и народностей, мы должны взорвать их тыл, проникнуть в штабы воинских частей, оперативное руководство войсками, военную промышленность, государственный аппарат».

Вот уж действительно, стоит где-нибудь воздвигнуть храм Господу Богу, как дьявол строит рядышком свою часовню — и самая многолюдная паства оказывается у него. Особенно это было в начале войны — в концлагерях, где содержались советские военнопленные. Этим дьяволом был абвер, готовивший свою паству из духовно опустошенных или лютых ненавистников Отчизны.

2-й отдел ГУКР СМЕРШ — это был основной генератор оперативно-разыскной и следственной работы по фильтрации военнопленных вражеских армий, находящихся в лагерях на территории СССР, в ходе и по окончании Великой Отечественной войны. В начальный период войны, когда тыл быстро превращался в передовую, личному составу особых отделов НКВД приходилось серьезно заниматься и вышедшими из окружения нашими военнослужащими, и бежавшими из фашистского плена. Этот канал проникновения на нашу территорию активно использовали абвер и «Цеппелин», гестапо и другие подразделения РСХА.

Объем работы, проделанной военной контрразведкой, трудно даже себе представить — по масштабам и размаху задействованных сил и средств.

В начале войны руководство НКВД, как и страны, предполагало, что враг скоро будет разбит «непобедимой и легендарной» и возникнет необходимость в содержании большого количества военнопленных вермахта и союзнических с ним армий.

Нарком внутренних дел Л.П. Берия докладывал Сталину о необходимости разворачивания более тридцати приемных пунктов для военнопленных. Но с учетом неудач на фронтах в первые месяцы войны и неожиданно широкого и глубокого отступления Красной армии было создано всего лишь девятнадцать таких лагерей, да и те пустовали, а если и заполнялись, то советскими военнопленными, так как все больше и больше территории нашей страны захватывались противником. Вот такой парадокс вышел в истории первых месяцев войны.

Группа армий «Центр» с «танковым королем» Гудерианом и другими броневыми стратегами, взламывая наши оборонительные редуты, стремительно приближалась к Москве. Но уже наступившая осень 1941 года отрезвила оккупантов и заставила немецко-фашистское командование торопиться, чтобы до дождей и холодов реализовать цели, поставленные планом «Барбаросса». Главный удар по-прежнему был нацелен на советскую столицу, решающая фаза которого имела кодовое название «Тайфун». Берлин считал, что взятием Москвы всему миру будет продемонстрирован триумф стратегии «молниеносной войны» и неотразимость германского оружия. Но блицкрига не получилось. Наши доблестные воины и труженики тыла в невероятно трудных условиях отстояли столицу. Красная армия погнала непрошенных, наглых гостей на Запад. Это была первая ласточка нашей будущей Великой Победы.

В этой борьбе свой вклад внесли и военные контрразведчики. По мере боевых действий все больше стало попадать в плен солдат и офицеров вермахта. Этот канал для борьбы со спецслужбами Третьего рейха грех было не использовать.

Уже к 1 января 1942 года численность германских военнопленных составляла более девяти тысяч человек. После Сталинградской битвы в советском плену оказалось 151 346 человек, в их числе — 2500 офицеров и 24 генерала во главе с фельдмаршалом Паулюсом. Всего же с 22 июня 1941 года по 8 мая 1945 года было пленено 4 миллиона 377,3 тысячи гитлеровских вояк. После разгрома Квантунской армии их число увеличилось еще на 639 635 человек.

Наряду с военнопленными на освобожденные территории нашими войсками были интернированы и помещены в лагеря 208 239 человек, «способных носить оружие», и 61 573 функционера низовых фашистских партийных и административных органов. Это делалось с одной целью — пресечения диверсий и террористических актов в тылу наступающих советских войск.

Для содержания и обслуживания военнопленных на территории СССР и других государств помимо 24 фронтовых приемно-пересыльных лагерей (ППЛ) были сформированы и действовали:

— 72 дивизионных и армейских пересыльных пункта;

— более 500 стационарных лагерей;

— 214 специальных госпиталей;

— 421 рабочий батальон;

— 322 лагеря органов репатриации военнопленных, интернированных и иностранных граждан.

И вот среди этой массы людей надо было искать кадровых сотрудников немецких спецслужб, их притаившуюся агентуру, военных преступников, обагривших руки кровью наших мирных граждан, а среди вышедших из окружения и сбежавших из лагерей военнопленных наших граждан — предателей и агентуру противника.

Как заметил уже упоминаемый полковник Козловцев, знавший эту работу не понаслышке, «это была тяжелая и изнурительная борьба. Перед нами был сильный и коварный противник… Всю работу военных контрразведчиков жестко контролировал наш шеф в ранге не только руководителя СМЕРШа, но и заместителя НКО, то есть — Сталина, комиссар госбезопасности 2-го ранга, а потом — генерал-полковник Виктор Семенович Абакумов. Он часто выезжал в войска, так как не любил засиживаться в кабинете. Он предпочитал знакомиться с содержанием и качеством работы своих подчиненных в боевой обстановке. Со слов многих моих коллег, Абакумов был сильным и смелым человеком, причем эта храбрость не была показушной. Мне рассказывали, что однажды его машину в районе Великих Лук атаковал немецкий самолет, и только господин случай спас Абакумова и его охрану от неминуемой гибели.

В 1944 году в тылу тринадцатой армии 1 — го Украинского фронта машину руководителя СМЕРШа обстреляли бандеровцы, и опять чудо спасло его от смерти. А в феврале того же года в том же месте был смертельно ранен оуновцами командующий фронтом генерал армии Ватутин».

От рук тех же бандеровцев погиб и легендарный разведчик партизанского отряда «Победители», действовавший на Ровенщине и Львовщине соответственно под личиной обер-лейтенанта, а потом гауптмана Пауля Зиберта — Николай Иванович Кузнецов.

После этих случаев Абакумов дал команду провести серию чекистско-войсковых операций на территориях Ровенской, Львовской, Дрогобычской и Тернопольской областей. В ходе боестолкновений с бандитами основные силы повстанцев были уничтожены, хотя отдельные разрозненные их отряды действовали на этих «теренах» — территориях еще до начала 50-х годов.

* * *

Первичные проверку и фильтрацию большая часть военнопленных проходила на дивизионных и армейских приемно-пересыльных пунктах (ППП).

Военные контрразведчики в полном объеме проводили оперативную и следственную работу в ППЛ и ППП: вербовали и использовали свою агентуру, строили оперативные комбинации, следственные работники вели допросы и дознание в интересах сначала особых отделов НКВД, а потом ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

Кроме выше указанных мероприятий органы СМЕРШа вели оперативную работу с активным использованием личного состава заградительных отрядов, военно-полевых комендатур, дорожной службы, кабельно-шестовых рот, различных служб тыла и др.

В ходе оперативной работы с военнопленными нередко поступала ценная разведывательная информация. Только в мае — июле 1943 года военные контрразведчики УКР СМЕРШ Центрального фронта в ходе оперативных разработок и допросов военнопленных получили более десятка конкретных сведений о месте расположения крупных арсеналов с оружием и боеприпасами, заводов по ремонту боевой техники и прочее. По этим объектам активно поработала наша авиация — успех был ожидаемым.

28 мая в Управление (УКР СМЕРШ Центрального фронта. — Прим. авт.) доставили немецкого перебежчика Шааф-та из 86-й пехотной дивизии. Он сообщил старшему оперуполномоченному 3-го отделения 2-го отдела лейтенанту Тарабрину, а затем и начальнику управления генерал-майору Вадису о том, что гитлеровцы готовятся к применению химического оружия.

Немец обладал феноменальной памятью и без запинки называл места дислокации заводов и армейских складов, на которые завозились химическое оружие и отравляющие вещества. Такая информация вызвала подозрение, что это — грандиозная провокация абвера. Но вскоре показания Ша-афта подтвердил другой военнопленный. Их перекрестный допрос и последующая оперативная разработка показали, что Шаафт не является агентом абвера, а сообщенные им сведения — достоверны. В тот же день была направлена срочная докладная на имя В.С. Абакумова.

В результате последующей операции, проведенной 1-м Управлением НКГБ СССР (внешняя разведка), до руководства рейха через прессу союзников была доведена информация, что в случае применения химического оружия на Восточном фронте Германия получит адекватный, но гораздо более масштабный ответ со стороны держав антигитлеровской коалиции.

Другая разведывательная информация позволила вскрыть стратегический план гитлеровского наступления на Курском направлении. 5 июля огнем зенитной артиллерии был сбит немецкий самолет-разведчик, а оба летчика были взяты в плен со всеми своими документами. Их отправили в

Управление контрразведки СМЕРШа фронта, где, спасая свои жизни, они сообщили о численности и составе ударной группировки, участвующей в наступлении на Курск. Полученную информацию генерал-майор Вадис немедленно доложил по ВЧ-связи начальнику ГУКР СМЕРШ НКО СССР.

В эти же дни от военнопленного Майера удалось получить подробные сведения не только о новом самоходном штурмовом орудии «Фердинанд», но и узнать о местонахождении завода-изготовителя и системы его охраны.

Всего за годы войны контрразведчики СМЕРШа совместно с сотрудниками других подразделений органов госбезопасности добыли в ходе работы среди военнопленных свыше шести тысяч различных разведывательных материалов.

Тяжелым испытанием для сотрудников СМЕРШа стали выявление и разоблачение среди пленных военных преступников, совершивших злодеяния против советских граждан. Месяцами, а порой и годами оперативники добывали доказательства преступной деятельности нацистов. Эта работа во многом способствовала изобличению главных военных преступников нацистской Германии и милитаристской Японии, представших перед международным военным трибуналом в Нюрнберге, а также привлечению к уголовной ответственности их сообщников по агрессии на судебных процессах в Японии, Финляндии, Румынии, Венгрии, Италии и других государствах.

Искали смершевцы агентуру противника также в пунктах и лагерях при фильтрации бежавших из плена и вышедших из окружения наших военнослужащих.

При организации органами СМЕРШа оперативного розыска большое значение имела тактика использования агентов-разыскников, агентов-опознавателей и агентов-маршрутников.

Агенты-разыскники вербовались из числа почтальонов, писарей, медиков, связистов, т. е. действовавших в местах большого скопления военнослужащих.

Агенты-опознаватели подбирались из числа разоблаченных или явившихся с повинной вражеских разведчиков и диверсантов, хорошо знавших в лицо готовившихся к переброске либо уже действовавших в советском тылу немецких агентов.

Агенты-маршрутники приобретались из числа линейных надсмотрщиков связи, шоферов, снабженцев, экспедиторов…

В сентябре 1943 года в поле зрения контрразведчиков 2-го отдела УКР СМЕРШ Южного фронта попал военнопленный — бывший лейтенант немецкой армии по фамилии Ритц. Первичная информация на него поступила от агента, опознавшего в Ритце офицера «Цеппелина», с которым тот встречался в штаб квартире группы армий «Юг». Ритц пытался убедить агента, что тот обознался. Однако в ходе дальнейшей оперативной разработки сотрудникам ГУКР СМЕРШ удалось получить дополнительные материалы, подтвердившие принадлежность Ритца к германским спецслужбам. Таким образом, его раскололи, и он признался в предъявленных ему обвинениях. Он подробно рассказал о структуре «Цеппелина», местах дислокации основных центров и назвал установочные данные их руководителей и агентуры. Итак, военные контрразведчики получили данные о 17 кадровых сотрудниках и 25 агентах и диверсантах, заброшенных или готовящихся к выброске в тыл советских войск.

Большим подспорьем в розыске агентуры противника стали вышедшие в мае и сентябре 1943 года сборники «Материалов по распознаванию «поддельных документов», в составлении которых принимали основное участие офицеры 2-го отдела ГУКР СМЕРШ. В них впервые были систематизированы уловки противника по подделке фиктивных документов. По материалам сборников были подготовлены «Краткие карманные справочники по проверке документов».

Если до 1943 года удостоверения личности офицерского состава армии и флота печатались в десятках типографий, и они имели разные размеры, цвет обложек, качество бумаги, то в соответствии с приказом НКО СССР № 319 от 16 декабря 1943 года офицерскому составу произвели обмен удостоверений личности на новые.

Новый образец имел единый вид и был отпечатан централизованным порядком в ведомственных типографиях. Каждое удостоверение имело серийный и порядковый номера. При этом одновременно заполнялся и контрольный листок. Он хранился в управлении кадров, где очень легко и быстро можно было проверить подозреваемого. Внедрялись и некоторые «новшества-уловки» — ставились в определенных местах черточки, точки, запятые…

С целью разоблачения агентуры противника в июле 1944 года был выпущен специальный сборник «Материалов по распознаванию поддельных орденов и медалей СССР, изготовленных немецкой разведкой».

Со слов участника Великой Отечественной войны, сотрудника ГУКР СМЕРШ генерал-майора Л.Г. Иванова, факты разоблачения агентуры обобщались, в ориентировках доводились признаки подделки документов.

В частности, стало известно, что в фальшивых красноармейских книжках, которыми фашисты снабжали своих агентов, они использовали скрепку из нержавеющей стали. Такая скрепка всегда была чистой, блестящей. По бокам смежных листов она не оставляла никаких следов ржавчины. В подлинных же красноармейских книжках скрепки изготавливались железными и всегда оставляли на страницах ржавые следы от атмосферной влажности и соленого солдатского пота.

Противником был выпущен фальшивый орден Красной Звезды, где красноармеец был изображен не в сапогах, как в настоящем ордене, а в обмотках.

По приблизительным данным, общее число фальшивых орденов и медалей СССР, выпущенных абвером или же вообще спецслужбами фашистской Германии, составило 20–25 тысяч экземпляров.

Так, одной из причин провала операции покушения на Сталина со стороны агента разведывательного органа «Цеппелин-Норд», дислоцировавшегося в Риге, — террориста «майора Таврина» и его сподвижницы Шиловой было незнание спецслужбой некоторых особенностей ношения орденов и медалей.

Вот какая оценка деятельности нашей, в том числе и военной контрразведки, была дана на допросе 28 мая 1945 года военнопленным, бывшим начальником отдела «Абвер-3» генерал-лейтенантом Бентивеньи:

«…Исходя из опыта войны, мы считали советскую контрразведку чрезвычайно сильным и опасным противником. По данным… абвера, почти каждый заброшенный в тыл Красной армии немецкий агент не избежал контроля советских органов, и в основной своей массе немецкая агентура была русскими арестована, а если и возвращалась, то, как правило, была снабжена дезинформационными материалами».

Понять битого бывшего одного из руководителей гитлеровской военной разведки, конечно, можно…

* * *

Этот случай произошел в сентябре 1943 года в войсках Южного фронта (ЮФ), образованного директивой Ставки ВГК от 30 декабря 1942 года на базе расформированного Сталинградского фронта. 20 октября 1943 года ЮФ был переименован в 4-й Украинский.

После провала операции вермахта «Цитадель» в ходе Курской битвы немецкое командование рассчитывало упорной обороной остановить наступательный порыв Красной армии и сохранить за собой важнейшие экономические районы восточнее Днепра, который представлял собой серьезную естественную преграду для наступающих войск. Одновременно противник ускорил строительство стратегического оборонительного рубежа, названного «Восточным валом», главной частью которого была водный барьер — могучий Днепр.

По фронту от Навли до Таганрога нашим частям противостояли две крупнейшие немецкие группировки: группа армий «Центр» — командующий генерал-фельдмаршал Г. Клюге и группа армий «Юг» — командующий генерал-фельдмаршал Э. Манштейн. Эти две армейские группы располагали 62 дивизиями, в том 14 танковыми и моторизованными. Наземные войска поддерживались силами 4 и 6 воздушных флотов.

В августе-сентябре Красная армия разгромила немецкие войска на Левобережной Украине и на Донбассе. Советские воины вышли к Днепру в его среднем течении на 750-километровом фронте, форсировали реку и захватили 23 оборонительных плацдарма.

Во время одного из таких боев в плен попали несколько немецких офицеров, в том числе и назвавший себя лейтенантом вермахта некий Ритц. Сотрудники 3-го отделения фронта группу пленных фашистских вояк тщательно обследовали — допросили и обыскали…

Один из агентов-опознавателей указал, что лейтенанта Ритца он видел в штаб-квартире группы армий «Юг» во время его посещения подразделения «Цеппелин». Поначалу немецкий офицер пытался убедить агента в том, что тот обознался, что он воевал совсем на другом участке фронта. Но у агента-опознавателя была цепкая зрительная память, — он никак не мог ошибиться.

В ходе проведения дополнительных агентурных и оперативно-технических мероприятий военным контрразведчикам удалось получить подтверждающие данные о принадлежности Ритца к немецкой разведке.

Начальник отдела материалы по этому военнопленному представил начальнику Управления СМЕРШа фронта генерал-майору Ковальчуку Николаю Кузьмичу.

Сразу же об этом факте было ориентировано Главное Управление КР СМЕРШ НКО СССР. От комиссара госбезопасности 2-го ранга В.С. Абакумова пришел ответ:

«…Выясните подробности служебной деятельности лейтенанта Рица… Используйте его информацию для поиска агентуры противника и армейских нужд… Он может быть глубоко осведомлен о местах дислокации разведшкол и диверсионных курсов, а также расположении и концентрации немецких войск…»

Понимая, что в руки армейских чекистов попала важная птица, Ковальчук поставил в известность об этом факте своего командующего — генерала армии Ф.И. Толбухина. Зайдя в кабинет командующего, Николай Кузьмич заметил: «Федор Иванович, через наши оперативные возможности среди военнопленных выявлен офицер из «Цеппелина», который, несомненно, может знать кое-что, а может и многое рассказать о расположении противостоящих нам частей.

— Николай Кузьмич, все правильно, — хорошенько попытайте его по этим вопросам вместе с нашим главным военным разведчиком. Нам сейчас очень важна и интересна информация, где что стоит и что строится из оборонительных редутов. Если сможете что-нибудь выудить у него о планах гитлеровцев, поставьте меня немедленно в известность.

Спустя несколько дней Н.К. Ковальчук и начальник разведки фронта генерал-майор М.Я. Грязнов буквально выжали из немецкого офицера все необходимые данные об объектах — будущих целях нашей артиллерии и авиации, что помогло с меньшими потерями сломить сопротивление неприятеля.

Что же касается оперативной информации, то на последующих допросах он подробно рассказал о структуре «Цепеллина» (условное наименование «Унтернемен Цеппелин» — «Предприятие Цеппелин») — специального разведывательнодиверсионного органа, созданного в марте 1942 года РСХА.

«В своей деятельности «Цеппелин», — рассказывал Ритц, — руководствуется так называемым планом действий для политического разложения Советского Союза. В этом органе созданы специальные группы действия: разведывательные, пропагандистские, повстанческие и диверсионные. Немцы стараются организовать и поддерживать сепаратистские движения на основе буржуазно-националистических элементов, направленное на отторжение союзных республик от СССР и организацию марионеточных «государств» под протекторатом гитлеровской Германии.

С этой целью главное управление имперской безопасности совместно с имперским министерством по делам оккупированных восточных областей в 1941–1942 годах были созданы в Берлине несколько «национальных комитетов»: грузинский, армянский, азербайджанский, туркестанский, северо-кавказский, волго-татарский и калмыцкий.

Большая работа офицерами «Цеппелина» проводится в созданном «Русском комитете» во главе с генералом Власовым…»

— Назовите места дислокации штаб-квартиры и имена руководителей вашей организации, — задал ему вопрос следователь.

— Руководящий центр «Цеппелина» до весны 1943 года находился в Берлине, в служебном здании четвертого управления РСХА, в районе Грюнвальд, Беркаерштрассе, д. 32/35, а затем в районе Ванзее — Потсдамерштрассе, д. 29.

Сначала «Цеппелин» возглавлял штурмбанфюрер СС Курек, потом сменил его коллега по званию Редер. Сейчас его возглавляет оберштурмбанфюрер СС доктор Грефе…

Затем Ритц подробно остановился на структуре отделов и подотделов «Цеппелина». Рассказал об особых лагерях и главных командах — «Русланд норд» и «Русланд зюд), а также о воинских формированиях и их местах дислокации.

Кроме того, поведал чекистам о созданных двух антисоветских политических организаций. В Сувалковском лагере военнопленных — «Боевого союза русских националистов» (БСРН) — (организатор Гиль — («Родионов») и в лагере военнопленных в городе Веймаре — «Русской народной партии реформистов (РНПР) — (организатор бывший генерал-майор Красной армии Бессонов — («Катульский»).

В результате предметной работы с офицером германской спецслужбы военные контрразведчики получили сведения о 17 кадровых сотрудниках и 25 агентах, а также о диверсантах, заброшенных или готовящихся к выброске в тыл войскам Красной армии.

Масштабы деятельности подразделений «Цеппелина» были впечатляющими. Всего на советско-германском фронте действовало более 130 разведывательных и контрразведывательных команд абвера и СД и около 60 школ, готовивших шпионов, диверсантов и террористов.

* * *

3-й Украинский фронт был образован на юго-западном направлении 20 октября 1943 года на основании приказа Ставки ВГК от 16 октября 1943 года путем переименования Юго-Западного фронта.

В августе 1944 года в ходе проведения Ясско-Кишиневской стратегической операции войсками 3-го Украинского фронта была освобождена вся территория Молдавии, а Румыния объявила войну фашистской Германии.

7 августа 1944 года во время короткого боестолкновения на правом берегу реки Прут в советский плен попала группа румынских военнослужащих. В их числе оказался раненый румынский майор без каких-либо документов.

Начальник 2-го отдела УКР СМЕРШ фронта доложил своему фронтовому руководителю генерал-майору П.И. Ивашутину о подозрительном майоре.

— Товарищ генерал, меня озадачил тот факт, что все офицеры при документах, только у одного майора они отсутствуют, — насторожился начальник отдела.

— Значит, что же выходит: или он их утерял, или ему есть что скрывать, — задумчиво проговорил Петр Иванович Ивашутин.

— Думаю, тут больше тянет на второй вариант — скрывает что-то, бестия… Глазки бегают, говорит зачастую невпопад, словно чего-то и кого-то остерегается.

— Что же, проверьте эти версии и найдите истинный ответ на такое поведение задержанного. Подключите агентуру из числа румынских военнопленных. Сейчас этих «мамалыжников» у нас предостаточно, — спокойно рассуждал генерал.

Пока пленный майор приходил в себя после контузии, были допрошены остальные военнопленные. Один из них назвал в числе задержанных в группе двух офицеров румынской разведки — Нацеску и Маринеску.

Офицеры 2-го отдела решили детально поработать с ними. Проведя личный обыск, смершевцы обнаружили у румын прямые улики их принадлежности к спецслужбам — у них нашли шифрблокноты и коды. Тем ничего не оставалось делать, как чистосердечно признаться, что они действительно являются кадровыми офицерами разведорганов Румынии, а «контуженый» майор — их начальник, руководитель разведцентра «Н» 2-й секции генштаба румынской армии по фамилии Ботезату.

После поправки майор Ботезату дал контрразведчикам ценные показания не только по структуре разведцентра, но и всех разведывательных и контрразведывательных органов Румынии. Раскрыл три резидентуры, оставленные на освобожденных территориях Молдавии и Одесской области, назвал ценную агентуру, находившуюся у него на личной связи. Правдоподобность его показаний вскоре подтвердилась. Сотрудниками СМЕРШа была арестована его агентура.

Начальник Управления КР СМЕРШ фронта генерал-майор П.И. Ивашутин много интересного почерпнул, присутствуя на допросах румынского разведчика, высветившего историю создания тайной службы Румынии сигуранца. Оказывается, румынскую охранку возглавлял с 1924 по 1940 год, создавая ей мрачный имидж, потомок запорожских казаков Михаил Морузов. Его карьера началась еще во время Первой мировой войны, когда он согласился с ролью агента генерального штаба Румынии.

Он занимался установлением активистов революционных комитетов в русской армии, склонявших к дезертирству румынских солдат, имевших русское и украинское происхождение. Так, ему впервые пригодились его русские корни. С началом же Второй мировой войны он с одинаковой степенью напряженности работал против немецкой и советской разведок. Морузов даже разоблачил в Бухаресте глубоко законспирированную немецкую резидентуру, которую возглавлял полковник фон Майер. Потом переориентировал сигуранцу на борьбу с советской агентурой.

Надо отметить, что руководством советских органов госбезопасности румынская разведка рассматривалась в одном ряду с польской дефензивой, французской «Сюрте Женераль» и британской Интеллидженс Сервис в качестве главного противника. Руководство НКВД СССР подозревало румын не только в проведении подрывной деятельности, но и в поддержке троцкистских организаций как за границей, так и на территории Советской России.

Так, в газете «Правда» от 21 июля 1937 года в статье под названием «Шпионский интернационал» утверждалось:

«Выполняя задание обер-шпиона Троцкого, Гелертер с ведома румынской разведки (сигуранца) широко развернул работу своей группы (Партия унитарных социалистов). Эта троцкистско-шпионская шайка всячески срывает создание единого фронта в Румынии, единство профсоюзов, распространяет клевету против СССР, выдает сигуранце коммунистов».

Правда в этой статье была одна, а именно — в Румынии действительно расстреливали коммунистов пачками. А что касается Морузова, то его русское происхождение, в конце концов, погубило и его самого.

С началом войны главу румынской спецслужбы начали подозревать в двойной игре. Ярый антикоммунист в 1940 году был неожиданно арестован и тут же расстрелян по обвинению в сотрудничестве с НКВД. Не помогло сохранить ему жизнь и заступничество всесильного в то время шефа абвера адмирала Канариса, на кого, по всей вероятности, он тоже активно работал.

Управление СМЕРШа фронта уже располагало материалами, что сигуранца отличалась крайне жестокими методами работы в захваченных советских городах Одессе и Кишиневе. Во время борьбы с партизанами и военнослужащими в одесских катакомбах в начале войны каратели зверели при допросах военнопленных. Устраивали пытки, избивали, выдирали щипцами ногти, насиловали женщин.

С начала июля до середины сентября 1941 года части Отдельной Приморской армии и подразделения Черноморского флота героически обороняли Одессу. Но силы были не равными. С каждым днем становилось ясно, что рано или поздно город придется оставить врагу. Но сопротивление оккупантам продолжалось…

По личному указанию наркома внутренних дел СССР Л. Берии для оказания помощи местным органам НКВД в создании резидентур, разведывательно-диверсионных групп и партизанских отрядов на случай оккупации города из Москвы в Одессу выехал сотрудник центрального аппарата НКВД капитан госбезопасности Владимир Александрович Молодцов.

Центр не настаивал, чтобы контрразведчик обязательно остался в городе, но офицер принял окончательное решение — остаться!

Москва ответила согласием. Ядро подпольной организации составили чекисты: Сергей Виноградов, Петр Морозовский, Тамара Мижгурская, Павел Шевченко, Петр Балонин, Иван Петренко, Иван Гринченко и радист Евгений Глушков.

При резидентуре Молодцова (оперативный псевдоним Бадаев) было создано два партизанских отряда, руководимых местными гражданами Афанасием Клименко и Антоном Федоровичем. Для жизнеобеспечения отряда Клименко в катакомбах подготовили специальную базу. Под землей хранились продукты питания, рассчитанные на шестимесячное пребывание под землей до полусотни человек. Туда же завезли взрывчатку, оружие и боеприпасы к нему.

16 октября 1941 года, в день оккупации города немецко-румынскими войсками, в одесские катакомбы через шахту в селе Нерубайское вошел весь партизанский отряд Клименко и руководящий состав резидентуры.

О том, что в оккупированной Одессе остались партизаны и подпольщики, румынской контрразведке (сигуранце) было известно. В одном из ее документов, захваченных после войны, по борьбе с партизанским движением, говорилось:

«Советское правительство организовало и хорошо снабдило действия партизан на потерянных территориях. Партизаны составляют невидимую армию коммунистов на этих территориях и действуют со всем упорством, прибегая к самым изощренным методам выполнения заданий, ради которых они оставлены. Вообще все население, одни сознательно, другие несознательно, помогают действиям партизан».

Партизанами и подпольщиками проводилась определенная положительная работа: уничтожалась живая сила противника, подрывались железнодорожные пути и склады с продовольствием и вооружением, пускались под откосы поезда, велась агентурная разведка побережья…

Центр периодически принимал спецсообщения от «Кира» (радиопозывной Молодцова). Документы, начинающиеся словами: «Нелегальный резидент НКВД в Одессе сообщает…», нередко ложились на стол руководителю НКВД и даже Верховному Главнокомандующему. Сталин их внимательно читал…

Но случилось предательство со стороны… руководителей партизанских отрядов, сначала Антона Федоровича, а затем и Афанасия Клименко. Согласились сотрудничать с сигуранцей еще несколько арестованных подпольщиков, в том числе и радист отряда Евгений Глушков, инициативно предложивший свои оперативные услуги недавнему его противнику.

Как писал Олег Матвеев по этому поводу в газете «Независимое военное обозрение», «по заданию немецких спецслужб с августа 1942 по ноябрь 1943 гг. он поддерживал по рации связь с Москвой, дезинформируя о партизанском отряде и требуя прислать помощь людьми и материальными средствами. Однако уже в сентябре 1942 г. на Лубянке пришли к выводу, что Глушков работает под контролем, и включились во встречную дезинформационную радиоигру с противником».

8 февраля 1942 года Владимир Молодцов вместе с Тамарой Межигурской во время выхода из катакомб были выслежены и схвачены румынской контрразведкой возле дома Антона Федоровича.

По доносам предателей за небольшой промежуток времени было расстреляно более тридцати партизан.

Суд над Молодцовым, Межгурской и Шестаковой состоялся 28 мая 1942 года. Они сидели на скамье подсудимых, закованные в цепи кандалов. После того как 29 мая был зачитан приговор военно-полевого суда, по которому все трое приговаривались к расстрелу, на предложение подать прошение на имя короля о помиловании чекист категорически отказался, заявив:

«Мы на своей земле и у врага помилования не просим!» В июле 1942 года герои были расстреляны.

После освобождения Одессы войсками Красной армии органы военной контрразведки СМЕРШа 3-го Украинского фронта разыскали Афанасия Клименко, Антона Федоровича и других предателей…

Все они были судимы военным трибуналом.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года капитану госбезопасности Владимиру Молодцову было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Большую роль в расследовании причин провала Одесского подполья и розыска предателей для привлечения их к суду военного трибунала сыграли армейские чекисты 2-го отдела УКР СМЕРШ 3-го Украинского фронта.

* * *

В ходе проведения разыскной работы оперсоставом 2-го отдела этого же фронта в лагере военнопленных № 22 было установлено, что унтер-офицер Остермайер не пехотинец, а кадровый военный разведчик, располагавший, как выяснилось потом, интересной информацией.

Через агента-опознавателя, сослуживца проверяемого по 219-му полевому резервному батальону, было установлено, что он до пехотного подразделения проходил службу в подразделении абвера, в частности, в абвергруппе-253.

На допросе немец все-таки признался в своей принадлежности к германским разведорганам и раскрыл свой «профессиональный профиль» — специалист по диверсиям. Оказалось, что он готовил диверсионные команды и забрасывал их в тыл наших войск.

В ходе дальнейшей работы с Остермайером стал известен перечень конкретных диверсионных устремлений абвера в зоне ответственности 3-го Украинского фронта. Об этих сведениях начальником военной контрразведки П.И. Ивашутиным сразу ж было доложено командующему фронтом маршалу Советского Союза Ф.И. Толбухину, который приказал начальнику штаба фронта генерал-полковнику С.С. Бирюзову усилить охрану означенных для диверсий объектов.

Через некоторое время у этих сооружений (складов, ангаров и железнодорожных магистралей) действительно было задержано несколько диверсантов, что говорило о честном сотрудничестве немца со смершевцами.

По мере дальнейшей работы с авбверовцем стали известны сведения о структуре и численности «абвергруппы-253», входившей в состав «абверкоманды-212», о закладке на территории Италии 150 тайных складов с оружием и взрывчаткой. Назвал он псевдонимы и реальные фамилии диверсантов, которые должны были осуществить подрывы тыловых объектов в полосе действий фронта.

Результаты работы военных контрразведчиков фронта докладывались в Центр — Абакумову и Карташову…

* * *

Фильтрационной работой органы военной контрразведки СМЕРШ продолжали заниматься до самого конца войны и некоторое время после. Они проверяли советских репатриантов и освобожденных военнопленных.

Заслуга органов СМЕРШа в этом деле велика, потому что снимались подозрения с совершенно чистых, незапятнанных связями с нацистскими спецслужбами советских граждан и выявлялась агентура поверженного противника и их кровавые пособники.

Каковы же результаты этой кропотливой работы?

Эту проверку благополучно прошло подавляющее большинство освобожденных советских граждан. В общей сложности на 1 марта 1946 года на родину вернулись 4 199 488 советских граждан, в том числе 2 660 013 гражданских и 1 539 475 военнопленных.

В лагеря из этого числа попали 46 740 гражданских и 226 127 военнослужащих, или в общей сложности — чуть больше 6 % человек, в отношении которых был процессуально доказан добровольный переход на сторону врага или иное сотрудничество с ним.

СМЕРШ по следам оуновцев

В первых числах января воины 143-й стрелковой дивизии в составе 487-го (командир майор Березовик), 635-го (командир подполковник Синченко) и 800-го (командир подполковник Подтуркин) стрелковых полков вступили на территорию Ровенской области, а 6 января освободили ее первый районный центр — Рокитное. Преследуя отходящего противника, отражая его контратаки, передовые части дивизии вышли к реке Случ.

Командовал частями 143-й стрелковой дивизией полковник Митрофан Моисеевич Заикин, в последующем ставший генералом и Героем Советского Союза, достаточно опытный военачальник, участник Гражданской войны. На западном берегу Случа противник подготовил несколько линий траншей с минными полями и колючей проволокой. В северной и восточной частях города немцы создали трехкилометровый оборонительный рубеж, а непосредственно в Сарнах — прочную оборону. Она состояла из отдельных узлов сопротивления. В ее систему были включены и два бронепоезда, курсировавшие по железнодорожным путям так называемого «сарненского креста».

Кроме того, гитлеровцами были созданы три системы узлов обороны в населенных пунктах Карпиловка, Люхча и станция Страшево.

По данным зафронтовой агентуры СМЕРШа и разведотдела, соединениям группировки немцев в городе, в составе более семи тысяч человек, командование вермахта обещало помощь. Чтобы упредить противника, командир дивизии Заикин принял решение не на лобовой штурм города, а обходным маневром полков с севера и юга взять противника в окружение — создать им в Сарнах маленький Сталинград.

Кстати, М.М. Заикин в годы Гражданской войны дрался в этих местах с белополяками в качестве командира взвода в Первой конной армии С.М. Буденного, поэтому местность хорошо знал.

Бои за Сарны длились с 8 по 11 января 1944 года.

11 января, после четырехдневной осады и уличных боев, наши войска овладели городом — моим местом рождения, моей Малой Родиной, которую, несмотря на все глупости, наделанные политиками сегодня, пишу с большой буквы. Именно в этот день закончился оккупационный срок города, длившийся с 6 июля 1941 по 11 января 1944 года.

На Сарненском направлении, взаимодействуя с регулярными войсками, успешно действовали и партизаны, в частности, соединения народных мстителей А.Н. Сабурова и С.Ф. Маликова. Они не только вступали в единоборство с немецкими оккупантами, но и хорошо пощипали бандеровскую УПА*. Было разгромлено несколько отрядов на территории Ровенщины и Волыни.

Обескураженные бандеровские главари заметались, понимая, что надо уходить в подполье, — слишком много невинной крови пролито ими на родной земле. Убивали ведь не только наших воинов и сторонников советской власти, но и сочувствующих ей местных жителей. «Нашатковали красной капусты», как выражались они с бравадой, немало. Много мирных граждан было уничтожено по селам.

* * *

Этот период боевых действий на Ровенщине был омрачен гибелью командующего 1-м Украинским фронтом генерала армии Ватутина. Об этом факте писали много и разное. Одно ясно, что смертельное ранение он получил от пуль оуновских бандитов.

Как показал на допросе бывший командующий группы УПА* «Тютюнник», — Федор Воробец (Верещака), нападение на командующего фронта произошло в районе действия сотни «Деркача». В ходе расследования, по данным СМЕРШа, совершили это нападение из засады две группы службы безопасности ОУН* из сел Михальковцы и Сиянцы Острожского района Ровенской области. В операции участвовало до тридцати бандитов, то есть в десять раз меньше, чем описал эту трагедию Жуков в своих мемуарах.

В подбитой машине оуновцы нашли часть оперативных документов и простреленную генеральскую шинель. В ней, застиранной от просочившейся крови командующего, долгое время щеголял бандит по кличке Чумак, один из участников нападения.

Кстати, самого Федора Воробца задержали оперативники спецгруппы МВД, переодетые в форму уповцев. Сучилось это 15 января 1946 года. По суду он был приговорен к ВМН, но потом вердикт пересмотрели и осудили на 25 лет. Воробец закончил свое земное существование предположительно в 1959 году в тюремной больнице Озерлага в Иркутской области.

Начальник ГУКР СМЕРШ генерал-лейтенант Абакумов В.С. по случаю нападения бандеровцев на штабную колонну командующего фронтом направил начальнику УКР СМЕРШ 1-го УФ генерал-майору Осетрову Н.А. жесткую шифровку, предварительно позвонив по телефону.

— Николай Алексеевич, как же так могло случиться, что вы не смогли обеспечить безопасность командующего? — рокотал гневный голос хозяина СМЕРШа, которого Герой Советского Союза генерал-полковник Б.П. Иванов назвал чекистским Жуковым.

Осетров не стал оправдываться, рассказал честно все то, что ему докладывали очевидцы этой трагедии. Командующий решил воспользоваться распутицей и внезапно обрушить свой рассекающий удар по матерому фашисту Манштейну. Для этого с разрешения Ставки войска совершили перегруппировку. Поэтому Ватутин спешил объехать штабы армий и соединений, разъяснить задачу на новое наступление и проверить боеготовность.

— Кстати, Виктор Семенович, наш сотрудник первым зафиксировал стрельбу у моста. Доложил коменданту колонны, но Николай Федорович торопился и принял решение ехать не автострадой, а по грунтовой дороге, пролегающей через небольшой лес.

— Надо найти и уничтожить этих мерзавцев… Или захватите их живыми… А потом будем судить подлецов… Наведите порядок в тылах фронта, — короткими фразами рубил глава ГУКР…

Скончался Н.Ф. Ватутин в Киеве от заражения крови. 15 апреля 1944 года газеты Советского Союза опубликовали сообщение:

«Совет народных комисаров СССР, Народный комиссариат обороны СССР и Центральный Комитет ВКП(б) с глубоким прискорбием извещает, что в ночь на 15 апреля после тяжелой операции скончался в Киеве командовавший 1-м Украинским фронтом генерал армии Ватутин Николай Федорович — верный сын большевистской партии и один из лучших руководителей Красной армии.

В лице тов. Ватутина государство потеряло одного из талантливейших молодых полководцев, выдвинувшихся в ходе Отечественной войны. Похороны генерала армии Ватутина Н.Ф. состоятся в г. Киеве. Память генерала армии Ватутина Н.Ф. увековечивается сооружением ему памятника в г. Киеве».

* * *

Отдел КР СМЕРШ 143-й дивизии 13-й армии 1 — го Украинского фронта располагался в небольшой хате, крытой почерневшей от времени и дождей осиновой дранкой. Одинокая, брошенная, как выяснилось позже, польской семьей хата стояла на окраине небольшого полесского городка. Дверь в домик не закрывалась. Сновали руководители и оперативный состав. Солдаты с офицерами приводили на допросы свежих немецких военнопленных, недавно захваченных в городе. Опрашивались свидетели оуновских преступлений и пособники фашистов из числа местной администрации и полицаев.

Сотрудникам СМЕРШа хотелось быстрее разобраться с объектами своего оперативного интереса. Захваченные старшие немецкие офицеры после предварительного допроса с переводчиком отправлялись для работы с ними к военным разведчикам и командованию с приложением кратко составленных справок.

Старший оперуполномоченный 800-го стрелкового полка капитан Якушев П.И. доставил в отдел руководителя местной банды. Назвал он себя, естественно, кличкой — Дрот, фамилию оуновец скрывал. Его банда состояла в основном из бульбашей, которые не только охотились в сорок первом году за отступающими воинами Красной армии, партактивом и сотрудниками советской администрации, но зверствовали в течение всего времени оккупации немцами Сарненского района — наводили страх на мирное население.

Бульбашами в вину местным гражданам ставилось то, что они «зароблялы гроши у Советов», — то есть работали при советской власти с 1939 по 1941 год.

Кроме того, как выяснилось, группа Дрота практиковала по ночам «шастать по селам и хуторам» сарненщины и «трясти» еврейское население, прячущееся в полесской глухомани от нацистов. Дротовцы в буквальном смысле выбивали у них признание, где они прячут золото и другие ювелирные изделия. Даже если несчастные люди признавались и отдавали драгоценности, все равно они забирали их с собой и топили в реке Случ. Нет человека — и нет проблемы. Избавлялись и от свидетелей — их пристреливали на месте. Некоторых, по признанию Дрота, наиболее колоритных особ отправляли в Сарны и сдавали гестаповцам.

* * *

Январская зима сорок четвертого выдалась снежная и морозная. Река Случ встала уже давно. И только прямые попадания снарядов и мин нарушали ее зимний сон. Взрывы поднимали фонтаны воды и разбрасывали осколки льда. В течение суток, а то и за несколько ночных часов мороз снова сковывал ледяным панцирем ополонки — места разрыва льда.

Однажды, это было на второй день после освобождения города Сарны, старший оперуполномоченный 487-го стрелкового полка капитан Петр Иванович Кононенко получил от агентуры данные, что на реке Случ они видели большое скопление людей.

«Не иначе, как случилось какое-то ЧП», — подумал Петр и решил выяснить обстановку, благо находился недалеко от того места. Взяв двух автоматчиков, он через полчаса уже был на месте сборища опечаленных людей. Увидев офицера с солдатами, толпа быстро расступилась, и взору сотрудника СМЕРШа предстала картина вмерзшего в затянувшуюся льдом небольшую полынью человека. Изо льда торчало только тело с голыми ногами. Двое пожилых мужиков старательно вырубали лед, чтобы освободить вмерзшую голову несчастного в ледяной панцирь.

— Что случилось? — обратился он к опечаленным Полещукам.

— Наконец-то нашли нашего учителя, — хором отозвались крестьяне.

— За что же его таким способом убили?

— За то, что был учителем. Уму-разуму учил и тех, кто это сделал. Они бы его под лед пустили, но ополонка оказалась малая — тело не влезало. Решили изверги утопить таким образом, — довольно-таки смело ответила молодица, повязанная теплым, уже изрядно вылинявшим клетчатым шерстяным платком.

— Бандеровцы?

— Да-а-а! — протяжно хором выдохнула толпа.

И вот после того как вырубили лед вокруг головы, тело вытянули из проруби.

Это был мужчина лет шестидесяти. Раздетый человек, почти полностью, только в белой нательной рубахе, завязанной на голове. Развязали рубаху, которая тут же на морозе стала коченеть и делаться жесткой и ломкой. Голова учителя казалось спящей. Его положили на спину с вытянутыми вдоль туловища руками. Лишь широко открытые и слегка помутневшие глаза, заполненные легко ловимыми признаками застывшего ужаса, глядели неподвижно.

Тело учителя было исполосовано рубцами. Видно, били розгами или кнутами.

— Батогами исхлестали несчастного, — заметила та же самая молодица.

— Смотрите, смотрите, сколько ножевых порезов. Просто раны затянула холодная вода, — констатировал старик, одетый в старый потрепанный кожушок.

Петр Иванович поинтересовался, кто знал погибшего. Отозвались пятеро. Он взял у них установочные данные на жертву бандеровцев и пригласил на беседу согласившихся дать показания по погибшему…

Искать преступников довелось уже другим правоохранителям. Отдел КР СМЕРШ 143-й дивизии скоро снялся и вместе с воинами полков устремился на Запад — гнать неприятеля с родной земли…

После войны сотрудники РО УМГБ разыскали всех до одного убийц. Суд определил им заслуженную меру наказания.

* * *

Первыми, кто задокументировали путем свидетельских показаний один из дичайших случаев казни бандеровцами семьи из числа местных жителей в одном из сел Сарненского района, были сотрудники ОКР СМЕРШ 143-й стрелковой дивизии.

В поиске фиксации следов злодеяний немецко-фашистских оккупантов оперсостав военной контрразведки наткнулся на преступление, совершенное местной бандой ОУН*-УПА*, которое поразило многих своей жестокостью. Весть об этом диком, не укладывающемся в рамки человеческого понимания преступлении обошла округу.

Именно эту информацию использовал потом в одной из своих разоблачительных бандеровцев статей известный украинский советский писатель-антифашист, публицист Ярослав Галан.

В частности, об этом случае он упоминал в своей острой статье «Чему нет названия»:

«…Четырнадцатилетняя девочка не может спокойно смотреть на мясо. Когда в ее присутствии собираются жарить котлеты, она бледнеет и дрожит как осиновый лист.

Несколько месяцев назад в Воробьиную ночь к крестьянской хате недалеко от города Сарны пришли вооруженные люди и закололи ножами хозяев.

Девочка расширенными от ужаса глазами смотрела на агонию своих родителей. Один из бандитов приложил острие ножа к горлу ребенка, но в последнюю минуту у него родилась новая идея:

— Живи во славу Степана Бандеры! А чтобы, чего доброго, не умерла с голоду, мы оставим тебе продукты. Ану, хлопци, нарубайте ей свинины!..

Хлопцам это предложение понравилось.

Через несколько минут перед оцепеневшей от ужаса девочкой выросла гора мяса из истекающих кровью отца и матери…»

Эта статья взорвала общественность и заставила политиков активизировать работу органов госбезопасности против бандеровского подполья.

Следует заметить, что Ярослав Галан и сам погиб от рук бандитов. Это случилось 24 октября 1949 года в рабочем кабинете в квартире на улице Гвардейской во Львове в результате покушения. Убийство писателя приверженцами ОУН* Михаилом Старухом и Иларием Лукашевичем было совершено вскоре после выхода в свет его антиклерикальной сатиры «Плюю на Папу!», бывшей ответом на отлучение Галана от церкви папой Пием XII. Один из бандитов сзади предательски нанес 11 ударов по голове гуцульским топориком.

Раны оказались смертельными…

Интересна такая деталь — на Гвардейской улице в то время располагалась штаб-квартира военной контрразведки Прикарпатского военного округа…

* * *

Впервые информацию о переодетых оуновцах в форму советских военных разведчиков получили сотрудники СМЕРШа 143-й стрелковой дивизии, освободившей город Сарны. О ней тут же было доложено командиру соединения и в ОКР СМЕРШ армии.

Эта кровавая трагедия произошла в селе Тутовичи в ночь с 8 на 9 февраля 1943 года. Она коснулась подпольщика-патриота Украины Ильи Ивановича Наумца и его семьи. Но обо всем по порядку.

Невесело было на душе заведующего ветряком Наумца — давало знать нервное напряжение в условиях оккупации. Возможно, боялся за жизнь жены и дочери, а может, воспоминания о довоенной жизни на Харьковщине бередили душу.

— Эх, каким бы ты был, Илья, счастливым, если бы дрался на фронте или в худшем случае в партизанском отряде, — сверлила мысль. — И все же не все так плохо: подобрано несколько человек в подпольную группу, от Фидарова из Сарн стали доходить конкретные задания.

Еще одна новость ободряла Наумца. Позавчера вечером зашли на мельницу три неизвестных, попросили хлеба и попить. Не верилось, но это было наяву — перед ним стояли красноармейцы в белых маскхалатах. Оказалось, что они якобы из спецразведгруппы Советской армии и ищут связи с местными патриотами. Армейское вооружение и русская речь прибывших убедительнее каких-либо документов свидетельствовали о личностях гостей. Правда, ничего конкретного не сказал им Наумец. Решил посоветоваться с Муради Фидаровым — руководителем партизанского подполья в городе.

В Сарнах он обратил внимание на нацистские флаги с траурными лентами, развешанными по городу, а на рукавах у фашистов черные повязки. Что-то случилось? После доклада начальству о работе на мельнице он решил встретиться с Фидаровым. Руководитель подполья поставил ему новые задачи и объяснил причину траура фашистов. Оказалось, под Сталинградом разгромлена огромная немецкая группировка вместе с 6-й армией вермахта. С учетом активизации бандеровского движения Муради Кабулатович предложил ему перевести семью в Сарны.

— Илья Иванович, с учетом обстановки есть смысл вам переехать в город к родственникам. Нельзя вам там оставаться — эсбисты ОУН* сатанеют.

Наумец в конце беседы рассказал Фидарову о встрече с воинами Советской армии — фронтовыми разведчиками.

— Смотри, Илья Иванович, возможно, это провокация, — предупредил его Фидаров. — Осторожность, еще раз осторожность- это тоже наше оружие, о котором нам никак нельзя забывать…

Уже темнело, когда на мельницу к Наумцу снова пришли те, что называли себя военными разведчиками. Они тоже знали о печальных для немцев событиях на фронте и говорили о полученном приказе немедленно приступить к диверсионным актам. Договорились следующим вечером собраться в одной из хат на краю села.

Наумец оповестил всех членов подпольной группы. Вечером пришли: Бигун, Тинкевич, Ковалев и Момоток. А через несколько минут в хату зашли военные в белых маскхалатах. Их уже было около десятка. На солдатских шапках в свете лампы блестели красные звезды. Старший из прибывших красноармейцев предупредил, что возле хаты он поставил двух бойцов для охраны. Потом предложил Наумцу зайти в соседнюю комнату посоветоваться с ним лично. Как только за ним закрылись двери, «разведчики» набросились на него, сдавили горло и скрутили руки. В это время бандиты специально громко разговаривали, и никто в соседней комнате не догадался, что делается за дверями.

Через мгновение связанный по рукам и ногам Наумец лежал на полу. По одному приглашали в комнату бандиты членов группы и повторяли один и тот же прием. Зашедший последним, Кирилл Момоток увидел своих товарищей связанными на полу в темном углу, и все понял…

К хате подъехали сани с еще несколькими бандитами. Один из них доложил главарю, что все приготовлено. Тихой морозной ночью сани, на которых лежали подпольщики, скрипя полозьями, спускались пологим скатом холма к берегу реки Горынь.

Остановились сани на льду возле проруби. Никто из приговоренных злой волей палачей не просил помилования. Их били, над ними издевались, а затем в руках нелюдей оказались ножи и топоры. От страшного удара по голове упал рядом с друзьями и Кирилл Момоток. Темными лужами растекалась по льду кровь и стекала в прорубь. Окончился первый акт дикой кровавой оргии.

Кирилл очнулся тогда, когда людоеды стягивали с его ног сапоги. Сквозь прикрытые веки он видел ноги своих уже мертвых товарищей, торчащих из проруби. Стянувши сапоги, бандиты решили, что и кожух на жертве еще приличный. Но, чтобы снять его, надо развязать руки. Не предполагали оуновцы, что Кирилл Момоток слышит их разговор. И вот кожух снят…

Неожиданно «мертвый» вскочил на ноги и со всей силы побежал в сторону села. После минутного оцепенения бандюки бросились догонять небезопасного свидетеля.

Босым по снегу, с окровавленным лицом, бежал, петляя, человек от палачей. На этот раз счастье оказалось на стороне беглеца. Из последних сил преодолевал Кирилл самые тяжелые шаги в своей жизни в сторону спасения. Он знал, что в село бандиты не побегут и стрелять не станут, чтобы не поднимать шума. Забежав в один из дворов, Момоток огородом прошмыгнул в соседский двор, потом на улицу. Пробежав еще какую-то сотню метров и убедившись, что бандиты потеряли его след, постучал в окно своих родственников.

Едва передвигая ногами, зашел в хату. Там его обмыли, переодели и положили на печь отогреться. Утром родичи оповести село о случившемся. А самого Кирилла в сене перевезли на хутор, где он мог подлечиться и быть в безопасности.

Той же кровавой ночью бандиты совершили еще одну неслыханную подлость. К хате Наумца подъехали сани. Через окно жена спросила, кто они и где муж? Услышав в ответ, что Илья приказал ей приехать к нему, она вынесла связанные узлы, разбудила и закутала дочурку. Надеялась, что поедут в Сарны, как договаривались с Ильей, однако эта дорога закончилась возле той же Чорной проруби на Горыни. Молодая женщина и маленькая девочка поделили страшную смерть своего мужа и отца, а грязные руки мерзавцев обагрились новой безвинной кровью.

До утра вода со сгустками крови затягивалась слоем льда. Около проруби краснели пятна крови…

Днем родственники односельчан, обливая слезами тела казненных, вынимали их со льда и готовились к похоронам. На льду оставались только тела Ильи Ивановича Наумца, его жены Зины и маленькой дочери. Дело в том, что возле места казни, палачи оставили записку, в которой обещали такую же кровавую расправу тому, кто посмеет похоронить на кладбище эту семью. Но житель Тутовичей Исаак Демчук не побоялся угроз палачей и на другой день похоронил семью Наумца.

Свидетель той страшной ночи Кирилл Григорьевич Момоток до пенсии проработал в городе Сарны на железной дороге…

* * *

Оперсоставом 143-й стрелковой дивизии 13-й армии по свежим следам были собраны материалы и составлена обобщенная справка о злодеяниях нацистов и предателей в городе. В ней говорилось:

«…В Сарнах располагался 323-й гренадерский запасный батальон 76-й пехотной дивизии. В обязанности этой части вермахта входило: борьба с советскими партизанами, совершение облав по селам с целью отправки украинцев на работы в Германию, использование личного состава в «спецоперациях» — поджоги хат по селам и расстрелы неблагонадежных, которые составляли иногда все население села.

Нацисты под командованием старшего лейтенанта Крюгера, офицера 4-й роты этого батальона, совместно с местными полицаями получили задание проверить, нет ли евреев в селе Сарны.

Они вламывались в хаты под предлогом поиска оружия, выгоняли людей на улицу, молодых увозили в город для отправки в Германию. У кого находили оружие или прячущего еврея — расстреливали всех мужчин хаты на месте. В тот день они уничтожили более сорока местных жителей. Среди бесчинствующих палачей были и украинские националисты в форме полицейских, люто ненавидевшие земляков, лояльно настроенных к советской власти.

Командир третьего отделения 4-го взвода 4-й роты унтер-офицер Майер первое «боевое крещение» принял в селе Антоновка. Фашисты буквально пьянели от крови. Майер приказал солдатам согнать жителей на платформу железнодорожной станции, а село полностью уничтожить — сжечь.

А вечером шестьсот человек, женщин и детей Антоновки были втиснуты в семь товарных вагонов и отправлены в сарненский пересыльный концлагерь. Остальных селян расстреляли из пулеметов при участии старосты села.

Ранним солнечным утром 26 августа 1942 года 323-й гренадерский запасный батальон в Сарнах был поднят по тревоге. Вокруг огромных ям, вырытых заключенными, на кучах золотого песка немцы поставили несколько тяжелых пулеметов, остальные фашисты стояли с автоматами. Полицаям была дана команда доставить первую партию обреченных стариков, женщин и детей из концлагеря. Сюда же из гетто перевели и евреев.

Бургомистр города Маринюк от имени гебитскомиссара Гуаля, его заместителя Крекеля и коменданта жандармерии Шумахера успокаивал заключенных, что ожидается сортировка трудоспособных граждан. И вот уже первая группа уставших и перепуганных людей стояла у края могилы.

— Огонь, — скомандовал командир роты…

Майер достреливал из автомата тех, кто выказывал признаки жизни. Вторая группа, третья, четвертая… двенадцатая…

В это время в лагере люди почувствовали, что никакой «сортировки» нет, что этот блеф бургомистра направлен только на успокоение обреченных. И тогда произошел взрыв эмоций, негодования, гнева — более двух с половиной тысячи людей, разорвав «колючку», бросилось в разные стороны.

Спастись удалось нескольким десяткам. Остальных скосили пулеметно-автоматные струи огня. Улицы Сарн были залиты кровью несчастных граждан.

27 августа 1942 года продолжался кровавый шабаш. Только одно отделение Вили Майера в этот день под сарненским сосновым лесом уничтожило более полутора тысяч человек, а 323-й батальон за августовско-сентябрьские дни расстрелял около четырнадцати тысяч женщин, детей и стариков.

Причем детей изверги бросали живьем в ямы.

На месте звериной расправы еще долго стонала, содрогалась и сочилась кровью земля…».

* * *

О конкретных действиях партизан и подпольщиков на Сарненщине тоже первыми узнали сотрудники отдела СМЕРШа 143-й дивизии. Вот материал, который посредством местных журналистов стал потом достоянием общественности.

В Сарнах в период оккупации всей диверсионной работой руководил партизан Федор Маслюк, а разведывательной деятельностью занималась Юля Сохацкая. По заданию руководителя сарненского подполья Муради Комболатовича Фидарова она устроилась служанкой у немки Гурской.

Последняя почти каждый вечер устраивала вечеринки, на которые приходили офицеры вермахта и гестапо. В ходе пьяных оргий Юля получала от болтливой немчуры ценнейшую информацию.

В частности, Сохацкой стали известны сведения о планах гитлеровцев в проведении карательных операций против партизан. Узнала она и о прибытии в город новых войсковых подразделений и о решении Эриха Коха по отправке новой партии украинской молодежи на работы в Германию и так далее.

Кроме того, она получила данные о переброске эсэсовцев в район Рудки Бобровской, где располагался штаб отряда Медведева «Победители» и вооружении оуновских отрядов немцами с целью задействования их в борьбе против партизан.

Но не дремало и сарненское гестапо…

Вскоре оно поручило местному полицаю Скобке выследить одного из партизанских подрывников И. Наумца. Это он с друзьями — А. Бегуном, П. Тишкевичем и К. Момотком только на участке железной дороги Сарны — Ковель пустили под откос полдесятка эшелонов противника с личным составом и боевой техникой.

Гестаповцы поручили проведение операции по задержанию группы партизан оуновскому главарю Мухе, который по наводке Скобко на одном из хуторов близ Сарн организовал засаду. Герои-партизаны были задержаны и тут же бандеровцами расстреляны. После этой трагедии Фидаров через

связных предупредил Юлю Сохацкую, что она попала под подозрение. Да и она сама стала замечать за собой «хвост», сопровождавший ее от дверей до дверей…

С наступлением темноты оно покинула свой дом и вскоре оказалась на околице села Працидки вблизи хутора Ямица. Там уже свирепствовали против поляков бандеровцы. Она бросилась на Мочулянские хутора, где проживал связной. Вместе с ним они решили идти в отряд, чтобы рассказать о кровавом разгуле банды националистов.

…Они выбрались на дорогу. Уставшая Юля еле успевала за связным. Еще издали они услышали скрип колес. Подвода быстро приближалась. Когда до нее оставалось не более пятнадцати метров, партизанка подняла руку:

— Стой!

Возница — седобородый старик — натянул вожжи. Сидевшие спиной друг к другу два дремавших полицая вмиг пробудились.

— Кто такие? — спросил толстяк.

Деваться было некуда.

— Возьмите попутчиков, — попросила Юля.

Толстяк еще раз смерил девушку взглядом и милостиво разрешил:

— Ты садись, а твой провожатый пусть на своих топает.

— Он — больной, ему трудно идти, — возразила Сохацкая.

— Ничего, дойдет, — хмыкнул толстяк, схватив девушку за шею.

Тем временем другой полицай быстро спрыгнул с подводы и наставил винтовку на партизанского связного.

— Так вот где нам довелось встретиться! — буквально взорвался он. — Крестись, сучий сын! Теперь ты не выкрутишься, как в прошлый раз, большевик проклятый!

Все решали секунды. Юля рывком высвободилась из цепких рук толстяка, выхватила вальтер, спрятанный за пазухой, и выстрелила в затылок вооруженному бандиту. У толстяка от неожиданности отвисла нижняя челюсть. Он тупо уставился на своего убитого дружка. Пристрелив и толстяка, Юля скомандовала вознице:

— Быстро в село Мочулище…

Наконец впереди показалось желанное село. Услышав о кровавых делах националистов, командир партизанского отряда Алексей Шитов немедленно послал конников в указанные районы…

Стычка с бандой Мухи произошла в густом лесу, неподалеку от села Судло. После двух партизанских залпов наступающие бандиты стали отходить по направлению Рафаловки. Захватив с собой девять человек, Шитов бросился наперерез. Националисты открыли беспорядочную стрельбу, пытаясь прорваться сквозь кольцо. Вдруг со стороны Рафаловки появились двадцать конников. Впереди на сером жеребце скакал всадник в черной полицейской шинели. Он то и дело взмахивал рукой, видимо, подгоняя своих дружков.

Обстановка была сложной. Шитов окликнул Володю Сергеева — самого меткого снайпера отряда.

— А ну-ка возьми на мушку этого скакуна! — приказал он.

Через мгновение грохнул выстрел. Всадник подпрыгнул в седле и, как сноп, свалился на землю. Бандиты сразу потеряли боевой азарт. Они сгрудились на небольшом холме. Двое из них спешились, подхватили под руки незадачливого наездника и поволокли в лес. Какой-то чернобородый националист закружился среди испуганно мечущихся конников, с размаху стукнулся головой о ствол сосны и упал со своего коня. Однако тут же вскочил и побежал прямо в распоряжение партизан…

Из показаний пленного было установлено, что он рядовой из куреня «Легенды», который послал взвод Рудого на помощь Мухе. Кроме того, он поведал, что начальник штаба оуновцев Смородский открыто пошел на сговор с немцами. Фашисты помогли ему организовать отряд из бывших уголовников, снабдили оружием.

В рейхсканцелярии Гитлера

После окончания допроса Корчев отправился к Луке Егоровичу Кизе с вопросом, что делать с пленным? Кизя подумал и предложил свести чернобородого с партизаном Терещенко. С интересной судьбой шагал по жизненным дорогам этот народный мститель.

Командир отделения саперов Терещенко был на фронте с первых дней войны. Воевал храбро. Но в одном бою его контузило, и он угодил к немцам, но вскоре бежал из плена. Долго блуждал по лесам и однажды наткнулся на группу вооруженных людей.

— Кто ты? — спросил старший.

— А с кем я имею дело?

— С партизанами, — последовал ответ.

Терещенко остался в отряде. Он подружился с приземистым крепышом Костей — хорошим и честным парнем. Они все время были вместе, делились последним куском хлеба. Но вскоре Терещенко стал замечать, что многие партизаны действуют совсем не по-партизански: забирают у населения скот, одежду да еще прикладами замахиваются. Как-то он спросил у Кости:

— Почему командир не наказывает мародеров?

— Кто, Легенда? — усмехнулся приятель. — Да он такой же мародер. — И, оглянувшись, шепотом добавил: — Тебя обманули. Мы — партизаны, да не те.

— Как не те? — удивился Терещенко.

— А так. Воюем не против немцев, а против Советов.

В ту же ночь Терещенко незаметно ускользнул из лагеря бандитов и к вечеру следующего дня встретился с отрядом имени Чапаева, которым командовал В.И. Кабанов.

Вот этого-то Терещенко и советовал Л.Е. Кизя свести с чернобородым. Ведь как-никак оба в курене Легенды побывали. И эта встреча состоялась. Друзья-враги узнали друг друга и поговорили с пользой для общего дела…

После окончания Высшей школы КГБ СССР автора этих строк, молодого лейтенанта, направили в распоряжение начальника военной контрразведки Прикарпатского военного округа и определили оперуполномоченным в 1-й сектор. Возглавлял Особый отдел генерал-майор Н.К. Мозгов, а замом у него еще недавно был Иван Исаевич Клименко, курировавший работу армейских чекистов именно этого сектора, называемого «штабным».

Коллеги рассказывали, что он недавно убыл к новому месту службы в Одессу. Характеризовали его порядочным человеком и высокопрофессиональным оперативным работником. В частности, полковник А.Ф. Магаляс, сослуживец Ивана Исаевича и автора по Прикарпатью, отмечал, что по комплекции это был человек среднего роста, с рябоватым лицом. По характеру — сдержанный, на первый взгляд даже несколько суровый, малоразговорчивый, обдумывающий каждую фразу, прежде чем она слетала с его уст. В работу подчиненных глубоко вникал, проявляя требовательность, но «кожи не драл» — помогал словом и делом. Просил контрразведчиков не размениваться по мелочам, быть выше той «галочки», которая иногда привлекала некоторых работников прикрыть качество работы количеством.

Другой сослуживец Ивана Исаевича генерал-майор Кириллов Василий Афанасьевич сообщил, что Клименко был легендарной личностью. Судьба его словно притягивала к самым значимым событиям: Берлинская операция, разгром Квантунской армии, пленение и допросы ряда атаманов-предателей на Дальнем Востоке, инцидент в Портсмуте с английским водолазом-разведчиком майором Крепсом и многое другое.

По характеру он был спокоен, немногословен, корректен. Стиль его руководства отличался от методов управления некоторых других начальников, считавших, что чекистская дисциплина может держаться только на страхе и окрике.

Он никогда не повышал голоса на подчиненных, не устраивал выволочек и разносов при «разборе полетов» на итоговых совещаниях.

Интерес автора к личности Клименко подогревался его активным участием в Берлинской операции в роли начальника отдела контрразведки СМЕРШа 79-го стрелкового корпуса, нацеленного, согласно замыслу нашего командования, на центр Берлина, 3-й ударной армии 1 — го Белорусского фронта, которым командовал Г.К. Жуков. Это он лично допрашивал предателя генерала Власова. Направленный в июле 1945 года на Дальний Восток в качестве начальника отдела Управления ВКР СМЕРШ Забайкальского фронта, он участвовал в разгроме Квантунской армии, пленении самураев высшего звена японской военщины, аресте и допросах атамана Семенова и его сподручных. Он сопровождал правительственную делегацию во главе с Н.С. Хрущевым в Лондон в 1956 году в качестве начальника Особого отдела КГБ при СМ СССР по краснознаменному Балтийскому флоту.

* * *

Итак, заканчивалась, но не закончилась война. Нужно еще было взять столицу Третьего рейха — Берлин. Против советских войск на подступах к столице агонизирующее гитлеровское командование сосредоточило мощную группировку войск, состоявшую из четырех объединений группы армий «Центр» и «Висла». Эта военная махина насчитывала 90 пехотных, танковых и моторизованных соединений, а также несколько десятков отдельных полков и батальонов. В обороне Берлина участвовали отборные войска СС и более 20 отрядов «фольксштурм». С воздуха обороняющихся поддерживала собранная со всех уголков Германии в основном истребительная авиация. В самом городе каждый дом превращался в опорный пункт.

Вот как писал в своих нет, не мемуарах, а скромных воспоминаниях об этих незабываемых днях много лет спустя Иван Исаевич Клименко:

«Мне в то время довелось возглавлять отдел контрразведки СМЕРШа 79-го стрелкового корпуса, находившегося в направлении главного удара, как и вся 3-я ударная армия 1-го Белорусского фронта. Наиболее важные контрразведывательные задачи мы решали во взаимодействии с командиром корпуса генералом С.Н. Переверткиным и начальником политотдела полковником И. С. Крыловым».

А дальше он с теплотой отзывается о них, о степени участия своих подчиненных в тех огненных днях.

К сожалению, эти дни забыли некоторые высокопоставленные потомки, их интересовали перестройка и реформы, где можно было поживиться в смуте разваливаемого ими государства. Только благодаря сыну Ф.И. Клименко и добрым людям-патриотам уже после смерти нашего героя увидела свет в… 2007 году небольшая книжечка полковника-чекиста «Тайна бункера Гитлера», пролежавшая долгое время в виде рукописи в ящике письменного стола.

Со слов И.И. Клименко, накануне наступления дивизии корпуса получили обращение Военного совета фронта:

«Боевые друзья!

Пришло время нанести врагу последний удар и навсегда избавить нашу Родину от угрозы войны со стороны немецко-фашистских разбойников.

Пришло время вызволить из фашистской неволи еще томящихся там наших отцов и матерей, братьев и сестер, жен и детей наших. Славой наших побед, потом и своей кровью завоевали мы право штурмовать Берлин и первыми войти в него, первыми произнести грозные слова сурового приговора нашего народа гитлеровским захватчикам.

За нашу Советскую Родину — вперед на Берлин! Смерть немецким захватчикам!»

Военные контрразведчики готовились идти на штурм фашистского логова не вслепую: изучали ориентировки Центра и добытые материалы о разведывательно-диверсионных школах, их личном составе, агентуре, предателях и активных пособниках врага. В частях оперативники проводили беседы с личным составом и создавали в дивизиях оперативно-разыскные группы по захвату военных преступников, шпионов, диверсантов, террористов и изменников Родины.

16 апреля 1945 года войска 1-го Белорусского фронта двинулись на столицу Третьего рейха, — началась тяжелейшая Берлинская операция.

«Артиллерийский удар, — писал Иван Исаевич, — нанесенный по обороне противника за Одером, ни с чем нельзя было сравнить. Даже если вспомнить битву на Курской дуге, участником которой мне тоже довелось быть, то мощь этого удара была намного сильнее, чем в сражении на курском плацдарме. Земля содрогалась от несмолкаемого пушечного гула, грохота «катюш», бомбовых ударов. Одновременно зажглись прожектора, которые были расставлены через каждые 200 метров. Их разящие, направленные на вражеские окопы лучи ослепляли, деморализовывали и подавляли гитлеровских солдат и офицеров… Большинство из взятых в плен солдат и офицеров показало, что освещение наших прожекторов они восприняли как новый вид советского оружия… В полдень 22 апреля передовые части 3-й ударной армии ворвались на окраины немецкой столицы. Первыми среди них были солдаты и офицеры 79-го стрелкового корпуса… 525-й стрелковый полк под командованием подполковника Николаева первым вступил в столицу фашистского рейха — Берлин… В этот день командование и политотдел поручили группе самых смелых и отважных воинов преодолеть полосу заградительного огня противника и водрузить знамя, врученное полку от имени Военного совета, на крыше самого высокого здания в районе Панков. Возглавить эту историческую операцию было приказано партийному организатору 525-го полка капитану Магомед-Саламу Умаханову. Группа Умаханова, в которую входили отличившиеся в боях с немецко-фашистскими захватчиками воины Аркадий Булатов, Ггоргий Полупотов, Владимир Попов, Роман Миних, задание выполнили успешно».

Это было первое поднятое над Берлином Красное знамя. Об этом факте писал журнал «Советский Дагестан», № 1 стр. 22. — 1970 год.

* * *

Перед контрразведчиками 79-го стрелкового корпуса стояли нелегкие задачи по розыску и задержанию немецких военных преступников, кадровых сотрудников нацистских спецслужб — абвера, гестапо, СД, их агентов и пособников. Надо отметить, что разыскные группы корпуса, руководимые Клименко И.И., первыми ворвались в логово Гитлера — имперскую канцелярию. Нужно было как можно скорее обследовать все помещения бункера и прилегающие к нему территории с целью обнаружения международных преступников и главное — самого фюрера. Москва требовала ответа на вопрос: «Где Гитлер?»

Именно благодаря проявленному подполковником Клименко И.И. высокому профессионализму и усилиям оперативного состава, приданных ему войсковых подразделений удалось тогда установить место захоронения Адольфа Гитлера, и его пассии — любовницы, ставшей за несколько часов до смерти женой, Евы Браун.

Об интенсивности работы сотрудников СМЕРШа говорят такие цифры — каждый день отдел контрразведки корпуса задерживал и отправлял в армейский фильтрационный лагерь от двухсот до трехсот неразоружившихся идейно-нацистских политиков, офицеров и генералов.

Руководство ГУВК СМЕРШ НКО СССР в лице генерал-полковника В.С. Абакумова требовало чуть ли не по часам докладывать обстановку о результатах розыска лиц, близко стоявших к Гитлеру и способных подтвердить или опровергнуть информацию о смерти «наци один».

Это усилиями его подчиненных были обнаружены останки идеологического и пропагандистского «свистуна» нацизма Геббельса, его жены и их ими отравленных детей.

Не без участия особистов 79-го стрелкового корпуса проходили также первичные допросы нацистских бонз и их прислужников: представителя главнокомандующего немецким военно-морским флотом гросс-адмирала Денница — вице-адмирала Фосса, адъютанта Гитлера эсэсовца Гюнше, начальника личной охраны Гитлера эсэсовца бригаденфюрера Раттенхубера, повара Ланге, личного шофера фюрера Кемпке, врача Геббельса Кунца, техника гаража Шнейдера, технического администратора здания Имперской канцелярии инженера Цима, командира отделения войск СС по охране Имперской канцелярии обер-штарфюрера Менгесхаузена, помощницы личного зубного врача Гитлера Гойзерман, зубного техника Эхтмана и других.

Впервые ясную картину обстановки накануне падения Берлина в логове Гитлера обрисовал вице-адмирал Фосс, которого допрашивал и Клименко. Фашист сразу же раскрыл некоторые тайны бункера фюрера. С его слов, 20 апреля 1945 года свой день рождения Гитлер отмечал без обычных парадов и торжеств. В бункере была удручающая обстановка — царили растерянность и паника. Хорошо была слышна канонада русских. Когда в бункере собрались все главари рейха, открылась дверь кабинета виновника торжества. Сгорбленный и постаревший фюрер вошел в сопровождении рейхсминистра Геббельса, министра по выпуску военной продукции Шпеера и главного адъютанта от ВС генерала Бургдорфа. К нему подошли и поздравили только Геринг, Гиммлер, Борман, Фегелейн, Денниц, Кейтель, остальные стояли в стороне.

В этот же день в бункере прошло последнее совещание, на котором присутствовало почти все руководство рейха. Были заслушаны неутешительные доклады генералов Йодля и Кребса. Гитлер тут же обвинил генералов в бездарности и измене и выразил надежду на успех дипломатии и тут же приказал все руководство рейха поделить на три части. Он вместе с Геббельсом, Борманом, Фегелейном, Кребсом и Фоссом останутся в Берлине. Руководители ОВК Германии Кейтель и Йодль направляются в новую штаб-квартиру. Фельдмаршалу Кессельрингу передавалась власть на юге рейха, а гроссадмиралу Денницу — на севере.

Однако после совещания многие руководители расползались как тараканы — прятались в щели…

«25 апреля, — вспоминал Клименко, — наши войска, наступавшие севернее и южнее Берлина, соединились, окружив 400-тысячную группировку врага… Шаг за шагом, от дома к дому пробивались к центру города наши воины… Многие дома горели, город был похож на огромный дымящийся вулкан… В Берлине началась повальная охота за всеми, кто мог носить оружие… В феврале в частях начали действовать полевые суды. Их приговор — расстрел… Еще в декабре 1944 года гитлеровское командование заставило всех солдат и офицеров подписать уведомление, в котором говорилось:

«Я поставлен командованием в известность, что в случае моего перехода на сторону русских весь мой род — отец, мать, жена, дети и внуки — будет расстрелян»…

Только за несколько недель по приговорам военных трибуналов было казнено 45 тысяч человек»…

О штурме Рейхстага, который начался, как известно, на рассвете 30 апреля, много писано. Подробности словами нашего героя:

«Только под вечер батальоны, которыми командовали старший лейтенант Самсонов, майор Давыдов и капитан Неустроев, ворвались в Рейхстаг… Было утро 1 мая. Знамя Победы… реяло над Берлином. Отважные разведчики нашего корпуса Михаил Егоров и Мелитон Кантария водрузили его на исходе суток 30 апреля на купол Рейхстага. Группу бойцов, которая прикрывала их, возглавлял лейтенант Берест… Военный совет армии принял решение об учреждении знамени Победы. Таких знамен было изготовлено девять — по числу дивизий, входивших в состав армии… бой внутри Рейхстага продолжался более суток… советские воины не дрогнули и продолжали добивать отдельные группы фашистов… И только в ночь на 2 мая из подвалов здания были выкурены остатки эсэсовских подразделений, примерно 1700 человек…

И вот наконец разыскные группы уже оказались в подземелье под Имперской канцелярией на Фоссштрассе. Мы узнали точно, что именно тут, в этом специальном бомбоубежище, размещался штаб Гитлера. Оно представляло собой длинный узкий коридор с бесчисленным количеством дверей с обеих сторон. Мы насчитали 50 комнат… Здесь же находился и «фюрер-бункер», так называли немцы личное убежище Гитлера… Чтобы пройти к нему, нужно было… спуститься еще на 20 ступенек. Попасть в подземелье рейхсканцелярии можно было из внутреннего изолированного двора с садом или из вестибюля по широкой пологой лестнице. Все эти детали мы изучили позже. А пока шли поиски главных фашистских преступников. Разыскные группы ворвались в Имперскую канцелярию с внутреннего двора… Из коридоров и комнат выходили военные и гражданские люди с поднятыми вверх руками. В помещениях оставались только раненые. Время от времени завязывались короткие перестрелки… Когда лица, лично знавшие Гитлера и Геббельса, были доставлены в отдел, я решил выехать в рейхсканцелярию, взяв с собой личного повара фюрера Ланге и техника гитлеровского гаража Шнейдера. Там мы сразу же нашли труппы Геббельса и его жены у запасного выхода «фюрер-бункера»… Я распорядился отправить трупы для опознания в тюрьму Плетцензее, где размещался отдел контрразведки корпуса… Как потом мне стало известно, здесь томился многие годы Тельман. Здесь был гильотирован известный татарский писатель поэт Мусса Джалиль…

Подземное жилье Гитлера занимало несколько комнат: передняя, комната для совещаний, гостиная, его спальня, комната Евы Браун… В одной из общих комнат бомбоубежища фашистской верхушки солдаты разыскной группы нашли трупы детей… детей Геббельса…

3 мая, взяв с собою Фосса, наша группа поехала в Имперскую канцелярию. Адмирал обещал показать несколько запасных выходов из «фюрер-бункера». Мы ехали на небольшой скорости, чтобы представитель флота при Гитлере собственными глазами убедился, до чего довел Германию его фюрер… Когда мы спустились в убежище и продвигались по темному подземелью, освещая его фонариками, Фосс нервничал, рвался вперед… и пытался уйти от нас… мы стали более внимательно следить за ним, так как в первые часы плена Фосс уже пытался перерезать себе вены…

Мы пошли в сад и стали пристально ко всему приглядываться. В центре сада около Голубой столовой находился большой цементный бассейн, но воды в нем не было. На дне бассейна лежало около 40 трупов. Фосс на мгновение остановился и воскликнул: «О! Гитлер!» Действительно, один из мертвецов, лежавший третьим справа, был похож на Гитлера: с такими же, как у него, усиками и челкой набок. На нем был синий бостоновый костюм, но нам бросились в глаза заштопанные носки… Мы переглянулись: могли ли они принадлежать фюреру? В этот момент Фосс воскликнул: «Нет, нет! Это не он!» Наступили сумерки, и мы вернулись в штаб.

Утром следующего дня с группой солдат и немцами-опознавателями мы снова были во дворе Имперской канцелярии. Я принял решение внимательно рассмотреть труп с усиками, но его в котловане уже не оказалось. Я укорял себя за свою оплошность, так этот труп могли выкрасть и профашистски настроенные немцы. Однако все было иначе. Имперскую канцелярию брала другая армия. Начальник отдела контрразведки этой армии полковник Карпенко распорядился «труп Гитлера» перенести в помещение для его опознания. Наряду с другими лицами на опознание «трупа Гитлера» был приглашен и советский дипломат Смирнов, который до войны работал в Германии и не раз встречался с Гитлером.

Когда мы предложили опознавателям осмотреть мертвеца, то один из них заявил, что это и есть Гитлер, а пятеро утверждали обратное… В саду, налево от входа в «фюрер-бункер», чернела воронка от бомбы или снаряда. В ней валялись куски бумаги, щепки, серые одеяла, а на дне лежал фаустпатрон. Солдат Иван Чураков стал опускаться в воронку, но я на него накричал: «Давай вылезай, еще взорвешься». Вылезая из воронки, Чураков увяз сапогами в рыхлую землю, а когда высвободился, то увидел чьи-то голые ноги. Он сразу закричал: «Товарищ подполковник, здесь находятся трупы».

Мертвецов было двое — мужчина и женщина. Я распорядился вытащить их. По обгорелым лицам и обожженным телам нельзя было определить, чьи это были трупы. Из гуманных побуждений мы их завернули в одеяла и вновь зарыли в эту же воронку…

Между тем это были трупы Гитлера и Евы Браун, но такая мысль у нас возникла уже позднее… В этой же воронке группа розыска обнаружила двух мертвых собак — овчарку и щенка. Как потом было установлено, овчарка принадлежала Гитлеру, а щенок — Еве Браун…»

Так как, как уже отмечалось, объект — имперская канцелярия была в зоне ответственности 301-й стрелковой дивизии 5-й ударной армии, пришлось найденные группой Клименко останки фюрера, его супруги и собак элементарно «воровать у соседей». Они были благополучно перевезены на автомашине в ящиках в зону расположения 3-й ударной армии. Начальник контрразведки 5-й ударной армии полковник Карпенко пожаловался в Управление контрразведки СМЕРШа фронта, обвинив Клименко в краже у них Геббельса и Гитлера. Но победителей, как говорится, не судят, хотя и пожурили.

А потом начался трудный процесс идентификации останков, он хорошо освещен в книге «Агония и смерть Адольфа Гитлера». (Москва. «Издательский дом «Звонница». — 2000 г.)

По-разному вели себя задержанные военные преступники. Когда Клименко оформлял процедуру опознания трупа Геббельса, он каждому свидетелю из числа «сидельцев» бункера задавал вопросы. Одни хмурились, не поднимая глаз, другие дрожали от страха, третьи плакали. Потом труп был сожжен.

2 мая были найдены трупы Гитлера и Браун. Вот акт их обнаружения, составленный в штабе фронта:

«2 мая 1945 года в центре города Берлина в здании бомбоубежища германской рейхсканцелярии в нескольких метрах от входных дверей подполковником Клименко, майорами Быстровым, Хазиным в присутствии жителей города Берлина, немцев Ланге Вильгельма — повара рейхсканцелярии и Карла Шнайдера — техника гаража рейхсканцелярии в 17.00 были обнаружены обгоревшие трупы мужчины и женщины, причем труп мужчины низкого роста, ступня правой ноги в полусогнутом состоянии (колченогий), с обгоревшим металлическим протезом, остатки обгоревшего мундира формы партии НСДАП, золотой партийный значок, обгоревший, у обгоревшего трупа женщины обнаружен золотой обгоревший портсигар, на трупе партийный золотой значок члена НСДАП и обгоревшая золотая брошь…»

В результате допросов приближенных Гитлера стала вырисовываться апрельская обстановка в бункере растерянного, физически истощенного и психологически сломленного фюрера. Печальные боевые донесения уже не волновали сидельцев подземелья, тешил себя фантастическими иллюзиями лишь только полководец без армии. Он надеялся на провидение, которое до этого его не подводило. Искорка надежды возникла, когда двухсоттысячная группировка войск генерала Буссе двинулась, чтобы соединиться с войсками генерала Венка. Но из этой затеи ничего не получилось. И тогда он, канцлер уже практически без государства, нашел последнюю соломинку в спасении — он вызывает в бункер генерал-полковника Риттера фон Грейма. Генерала доставила в бункер его жена летчица Ганна Рейч на легкомоторном самолете «Физилер Шторх» — Fi. 156С-2. Этот внешне консервативный подкосный моноплан с развитой механизацией крыла и торчащими длинными стойками шасси, наиболее полно решал задачи связного армейского и легкого разведывательного самолета. Он мог приземлиться и взлететь на полосе в 50 метров. Во время полета генерал был ранен. В бункере врачи ему перевязали раны, а Гитлер предложил принять командование… ВВС. Грейм предложение принял. За это фюрер присвоил ему звание фельдмаршала, а Ганну Рейч наградил железным крестом.

— На вас надежда, фельдмаршал, — заискивающе проскулил Гитлер и попросил поскорее покинуть Берлин, чтобы принять командование люфтваффе. Но Грейм был обречен — он уже был командующим без авиации. Именно в это время фюреру доложили, что части противника достигли станции метро «Лейпцигштрассе», соединенной со станцией на Унтер-ден-Линден, расположенной рядом с рейхсканцелярией. И тогда «вождь нации» отдает приказ — открыть шлюзы на Шпрее! Вода хлынула на станцию метро, быстро заполнила тоннель. Там находились тысячи людей, прятавшихся от бомбежек: стариков, женщин, детей. На помощь им прийти уже никто не мог.

Сразу же после этого Гитлеру понадобился генерал Феге-лейн (кстати, женатого на родной сестре Евы Браун), представитель Гиммлера при ставке фюрера. Его нашли только на вторые сутки у любовницы переодетым в гражданское платье. Его доставили в бункер и расстреляли.

28 апреля Гитлер затеял бракосочетание с Евой Браун. Женитьбу оформлял представитель из министерства пропаганды гауляйинспектор Вагнер. Жених подписался своим подлинным именем — Шикльгрубер, а невеста — Ева Гитлер. После церемонии был устроен роскошный ужин. Борман, Кребс, Бургдорф и другие упились. Ева сидела в черном платье. В своем завещании по поводу греха — жизни с женщиной вне брака писал:

«Хотя в годы борьбы я считал, что не могу взять на себя такую ответственность, как женитьба, теперь перед смертью я решил сделать своей женой женщину, которая после многих лет настоящей дружбы приехала по собственному желанию в этот уже почти окруженный город, чтобы разделить мою судьбу. Она пойдет со мной на смерть по собственному желанию как моя жена, и это вознаградит нас за все, что мы потеряли из-за моей службы народу».

29 апреля Гитлер всю ночь диктовал завещание. В 22.00 этого же дня состоялось последнее военное совещание. Неутешительный доклад сделал генерал Вейдлинг, заявивший, что горячие бои идут в непосредственной близости от имперской канцелярии, снабжение войск по воздуху прекратилось, боевой дух оставшихся воинских подразделений упал.

Рано утром Гитлер организовал прощальный обед, на котором присутствовали: Гитлер и Геббельс с женами. Борман и две секретарши. Шеф-повар Вильгельм Ланге обслуживал собравшихся. Как только в полдень того же дня Геббельс объявил, что слышал выстрелы в кабинете фюрера, министр пропаганды, Борман и Аксман бросились к кабинету фюрера. Телохранитель Гитлера Отто Гюнше коротко констатировал: «Фюрер мертв».

«Все вошли, — как писал Иван Исаевич, — в комнату Гитлера. Он сидел на диване, облокотившись на его спинку. Левая рука была прижата к телу, а правая свисала вниз через подлокотник дивана. Рядом сидела Ева Браун, казалось, что она спит, однако новоиспеченная жена фюрера приняла яд…»

Оба трупа были облиты бензином и сожжены…

* * *

После Берлина Ивана Исаевича вызвали в Москву, где руководство ВКР СМЕРШ предложило срочно выехать в распоряжение Забайкальского фронта в качестве начальника одного из отделов управления. Фронту ставилась задача разгромить Квантунскую армию, военным контрразведчикам — задержать военных преступников и белых эмигрантов с «черными» профашистскими биографиями типа атаманов и генералов Семенова, Бакшеева, Ухтомского, Михайлова, Матковского, Власьевского, Кибардина, Арсентьева, Кипкаева, Родзаевского, Люшкова и др.

Атаман Семенов был арестован у себя на квартире, убежать не успел — так стремительно наступали войска Забайкальского фронта под руководством маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского. Вскоре были задержаны и другие белоэмигранты — пособники японских милитаристов.

На допросах Семенов рассказал, что готовился к войне с Советским Союзом вместе с самураями. Генеральный штаб Японии разработал план агрессии против СССР, отведя большую роль в войсковых операциях белоэмигрантским отрядам. Прояснил он и картину предательской жизни изменника Родины Г.С. Люшкова, бывшего начальника УНКВД по Дальневосточному краю, комиссара госбезопасности 3-го ранга, который в 1938 году бежал в Маньчжурию. Предатель сумел войти в доверие к японцам и был назначен начальником разведывательного отдела по СССР генерального штаба японской армии. Его деятельность была связана в основном с подготовкой и переброской японской агентуры на советско-маньчжурской границе. Для задержания его была создана разыскная группа, возглавляемая подполковником Анохиным. Предателя долго искали, и только в январе 1946 года стало ясно, когда арестовали одного из офицеров Дайренского филиала японской военной миссии, что его как ненужный балласт при тонущем корабле выбросили за борт. Люшкова застрелил начальник японской военной миссии генерал Ю. Токеоко из-за боязни попадания в плен к русским. Люшков слишком много знал о замыслах руководителей Японии и командования Квантунской армии, а также располагал подробными установочными данными на заброшенную японскую агентуру на территорию Советского Союза. Перебросить же его в Японию они не могли — слишком быстро наступали части Забайкальского фронта. А может, это не входило в их планы — выжатый лимон выбрасывается…

* * *

С Дальнего Востока судьба военного контрразведчика бросила на запад СССР. Ивану Исаевичу Клименко доверили в 1949 году возглавить чекистский коллектив Особого отдела краснознаменного Балтийского флота. И на этом посту в его жизни случилось событие, о котором потом писали многие газеты мира.

А дело было так. В апреле 1956 года советская правительственная делегация во главе с Хрущевым и Булганиным на крейсере «Орджоникидзе» в сопровождении группы военных кораблей отправилась в Великобританию. Это был первый послевоенный визит руководителей СССР в западную страну. Англичане тепло встречали советских моряков. Не обходилось и без провокаций. Во время стоянки наших кораблей у причала Портсмута вахтенные двух эсминцев заметили, как между их кораблями показалась голова водолаза. Потом он исчез под водой. Советские водолазы получили приказ — обследовать днища наших кораблей с целью возможного обнаружения магнитных мин. На следующий день британская пресса запестрела публикациями — в зоне швартовки советских кораблей исчез известный английский водолаз-разведчик майор запаса Крепе. Англичане считали, что советская контрразведка выкрала их разведчика. Но, к счастью, весной следующего года Крепе «объявился». Его труп в водолазном снаряжении обнаружили зацепившимся за корягу недалеко от Портсмута.

Поразила тогда военного контрразведчика хрущевская «щедрость»: затаривание трюмов бананами, ананасами, гранатами, клубникой для стола небожителей и подарками — от модных фотоаппаратов «Киев» и до вороха различных мехов: норковых, каракулевых шуб…

После Особого отдела Прикарпатского военного округа Иван Исаевич послужил в ранге заместителя начальника военной контрразведки Одесского военного округа, а уйдя в отставку, — с 1971 по 1998 год отработал директором Одесского завода пожарной техники.

К сожалению, места в Энциклопедии секретных служб России для И.И Клименко не нашлось.

Вожди Рейха перед трибуналом

Этому человеку судьба подарила интересную и долгую жизнь. Ему было за девяносто. При встрече он так и сказал: «Мы из того поколения, которое закалило лихолетье. Поэтому приглашаю на юбилей — доживу!»

Я приехал по приглашению в его крохотную однокомнатную квартиру, в которой он живет со второй женой. Первая умерла. Дети выросли — разбежались…

— Живу, как живу, всего хватает. Много ли нам, старикам, надо? Одни копят, словно должны жить вечно, другие тратят, словно тотчас умрут. Я придерживался золотой середины, — улыбнулся ветеран, — поэтому и достиг таких возрастных высот. Никогда не жадничал, считал и считаю — старая штука, смерть, а каждому внове… богатый ты или бедный. Сегодня некоторые думают только о деньгах, мы думали об Отчизне…

Полковник Леонтий Иванович Козловцев, «Почетный сотрудник госбезопасности», рассказал, что родился в деревне Старо-Крапивенка Тульской области 22 июня 1915 года. Срочную службу проходил с 1937 по 1939 год в 58-м кавалерийском полку, командиром которого был будущий маршал Советского Союза Баграмян.

В 1940 году отслужившего молодого человека определили на учебу в Ростовскую межрегиональную школу НКВД (НКГБ), в которой преподавались азы оперативной работы — диверсионной, разведывательной и контрразведывательной. Срок обучения в школе был всего год — спешили. Война ломилась в двери страны. По выпуску слушателям присваивали звание лейтенанта…

А дальше стандарт того поколения — фронтовые дороги…Тем, кто выжил, — желанная Победа! Но Леонтию Ивановичу повезло — он стал еще и свидетелем суда над главными военными преступниками фашистской Германии. С первого до последнего дня заседания военного трибунала нашему герою пришлось присутствовать на процессе века.

— Давайте, Леонтий Иванович, отмотаем пленку времени. Куда вы попали после окончания школы?

— Закончилось присоединение Западной Белоруссии к БССР, и чувствовалось дыхание приближающейся войны. Поэтому молодых оперативников направили в командировку в город Брест для оказания помощи властям в эвакуации мирного населения. Следует напомнить, что Брестская крепость перешла в состав СССР 22.9.1939 года. Она использовалась для расквартирования частей Красной армии и войск НКВД. Но особенно запомнились картины насильственного отселения неблагонадежного элемента — перебежчиков, бандитов, всякого рода неблагонадежных как польских граждан, так и наших. Их грузили в товарные вагоны и отправляли вглубь территории СССР.

— А где застал вас день вашего рождения? Он же совпал с началом войны? Какие впечатления вынесли вы из 22 июня 1941 года?

— Впечатления страшные по своему апокалипсическому накалу. Брест обстреляли и бомбили сразу же с началом фашистского вероломства. Артподготовка частей вермахта началась в 3.15. Каждые 4 минуты огневой вал продвигался по 100 метров вперед. В городе взрывались снаряды, мины и бомбы. День превратился в ночь от поднятой пыли и дымов, заслонявших огни многочисленных пожаров. Всюду убитые, стоны раненых, дикое ржание покалеченных лошадей, мечущиеся женщины с детьми на руках. До сих пор эти картины я вижу во снах, а ведь сколько воды утекло!.. Вот уж правда, воспоминания — это страна, в которую человек способен входить, когда ему заблагорассудится.

— А какова была дальнейшая судьба энкавэдистов? Куда вас определили?

— Военные части и подразделения НКВД сразу распределились в Брестской крепости. Напор немцев был таков, что крепость к 9.00 22 июня уже была окружена. Остальные армейские части вели оборонительные бои на правом берегу Буга против переправивших войск противника. Это были войска, как потом выяснилось, 45-й и 31-й пехотных дивизий генерал-майоров Ф. Шлипера и К. Калмукоффа. Нам руководство приказало немедленно влиться в боевые подразделения Красной армии и выходить из окружения.

В колонах отступающих были военные, милиционеры, местные чиновники и другие. Шли лесами и бездорожьем, преодолевая многочисленные болота, постоянно отстреливаясь от наседавших фашистов. Вышли в районе Могилева. Меня и двоих коллег по школе Никулина и Циракашвили определили в один из полков 283-й стрелковой дивизии на должности оперуполномоченных. И опять горечь отступления. Разорвавшейся рядом миной я был тяжело ранен. Отлежав в госпитале, снова оказался на фронте. Теперь мы наступали в районе Мценска. Сейчас на особистов вешают всякие небылицы. Скажу честно — в окопах были все равны, и пуля-дура не разбирала, какой черепок просверлить. Мои коллеги ходили в атаку, отбивали контратаки и наравне с красноармейцами бились в рукопашную под Орлом. Нам помогали армейцы бороться с паникерами, мародерами, предателями и агентурой противника. Я не помню, чтобы были взаимные претензии. Нашего брата уважали. Сегодня в фильмах моих коллег-трудяг лепят какими-то уродами, недоумками и палачами. Так и хочется спросить, какие мерзавцы их консультируют?

После проверки моей работы комиссией СМЕРШа из Москвы я был определен направленцем 2-го отдела У00 1-го Белорусского фронта. Моими начальниками были генералы А.А. Вадис, П.И. Ивашутин, Н.А. Королев и Н.И. Железников. На фронте все страшно, но, слава богу, с кровопролитными боями дошел до Берлина…

— Расскажите подробнее, как вы попали на Нюрнбергский процесс и о ваших впечатлениях при встречах с нацистскими бонзами, ставшими фигурантами международного трибунала? Какова реакция была у них на конкретные обвинения в суде?

— С санкции начальника 2-го отдела ГУКР НКО СМЕРШ полковника С.Н. Карташева троих офицеров-контрразведчиков УКР фронта: меня, Красильникова и Хелипского направили на этот международный процесс. Я недавно прочел книгу бывшего руководителя разведки ГДР Штази Маркуса Вольфа. У него слова о Нюрнберге полностью совпали с моими впечатлениями. Я их даже записал:

«Было ощущение какой-то призрачности, когда я, идя по совершенно разрушенному Нюрнбергу, городу, который когда-то называли шкатулкой для драгоценностей Германии, думал о том, что люди, сегодня сидящие на скамье подсудимых, именно здесь, в Нюрнберге, принимали расовые законы и торжествовали. Пребывая в зените своего могущества».

С первого дня — 20 ноября 1945 года и до последнего -1 октября 1946 года я присутствовал на заседаниях и каждый день видел стаю притихших и опустошенных нелюдей, набравшихся наглости оправдываться, косить под дурачка, требовать к себе отношения как к военнопленным.

Когда я зашел в зал, первое впечатление было: а где же остальные бонзы?

Первым сидел Геринг — черная душа нацистского заговора… Он сильно исхудал, поэтому мешки под глазами казались еще больше. Френч на экс-рейхсмаршале без погон болтался, как на чучеле пиджак. А когда-то его грудь и живот, усеянные орденами, сравнивали с витриной ювелирного магазина.

Он играл теперь после Гитлера роль наци № 1. В его лице было много ипостасей: провокатор и убийца, грабитель и вор, трус и хам… Он пытался играть «верного паладина» тому, кому присягал и кого предал в тяжелую минуту. Он пытался искусственно держаться, ерничать, выгораживать себя. Запомнился день объявления приговоров. Первого ввели Геринга. Лорд юстиции Лоуренс объявил:

— Герман Вильгельм Геринг, Международный военный трибунал признает вас виновным по всем четырем разделам «Обвинительного заключения» и приговаривает… Герман сорвал наушники и стал размахивать руками. Оказалось, испортилась система перевода. Специалисты быстро устранили поломку. Когда «великий знаток живописи» стал вслушиваться дальше, судья проговорил:…и приговаривает к смертной казни через повешение!

Геринг пошатнулся, как мне показалось, мгновенно побледнел, однако устоял на ногах.

Особенно неприятно было слушать палача-верзилу со шрамами на костистом лице, с тяжелой квадратной челюстью, шефа безопасности СС Кальтенбрунера. Он занял свое место на скамье только 10 декабря, — говорили, что все эти дни болел. Как только он присел, то соседи, Кейтель справа и Розенберг слева, демонстративно повернулись к нему спинами. Как же, со смертью Гиммлера он теперь стоял на первом месте, если говорить о представительстве карательных органов рейха на нюрнбергской скамье подсудимых. Обуреваемый страхом, он отвечал односложно: типа «не знал», «приказали», «только здесь ознакомился с ужасными фактами», «верил в фюрера», «подвели рьяные подчиненные», «я всего лишь передаточное звено» и прочее. Он даже просил поверить трибунал ему, что, как только он узнал о кровавых делах гестапо, он решил покинуть свой пост, но Гитлер не удовлетворил его просьбу. Припертый свидетельскими показаниями к стенке, он то бледнел, то краснел, то покрывался испаринами предательски-холод-ного пота… Будучи адвокатом, он пытался разыграть карту человека, случайно оказавшегося на вершине РСХА. Создалось впечатление, что это была трусливая личность.

— А как вели себя другие военные преступники? Бытует мнение, что некоторые пытались переложить всю вину на четырех «гэ» — Гитлера, Гиммлера, Гейдриха и Гесса. Правда ли, что по-разному реагировали подсудимые на показы фильмов-доказательств?

— Да! Вели себя они неодинаково, но все гадко по-своему. Запомнилось, когда показывали фильмы «Фабрики смерти» и «Варшавское гетто». Погас свет в зале, но над 22 бандитами он горел. Я имел возможность наблюдать за их лицами. Геринг и Гесс ни разу не взглянули на экран. Шахт, скрестив руки на груди, демонстративно повернулся к экрану спиной, показывая тем самым, что к зверствам он отношения не имел. Палач Польши Франк и главный рабовладелец Заукель разрыдались…

Единственно, кто смотрел на экран с удовольствием и злорадством, был Штрейхер — один из идеологов нацизма и главный редактор газеты «Дер Штюрмер» — «Штурмовик». Он первым из нацистских бонз начал публичную проповедь поголовного уничтожения евреев. Ему на процессе напомнили его газетные слова, обращенные к нации. Я их выписал из недавно прочитанной книги «Семь узников Шпандау» Фишмана, а потому и вспомнил. Вот они: «Вы должны сознавать, что евреи хотят погубить наш народ… На протяжении тысяч лет евреи уничтожали другие народы; давайте начнем сегодня дело уничтожения евреев… Евреи всегда жили кровью других народов, им нужны были убийства и жертвы… Полная и окончательная победа будет достигнута, когда весь мир освободится от евреев».

Беспардонному Штрейхеру нечем было крыть, поэтому он стремился сделать хорошую мину при плохой игре…

Кейтель пытался позиционировать себя ярым сторонником исполнительного пруссачества. Запомнились его слова в оправдание своего «послушания», я их записал, о том, что традиции и особенно склонность немцев сделали, мол, нас милитаристской нацией. Свидетель генерал Винтер на процессе напомнил «исполнительному» Кейтелю слова о том, что если он так пёкся о чести, то надо было выбрать неповиновение, коль повиновение не приносило чести. Вообще он держался по-военному. Стоял всегда прямо, словно кол проглотил. В последнем слове подсудимый высокопарно изрек, что он заблуждался и потому не был в состоянии предотвратить те глупости, которые необходимо было предотвратить.

— В этом моя вина! — вскрикнул фельдмаршал.

Так и хотелось мне тогда напомнить ему слова его земляка Отто фон Бисмарка, что глупость — дар Божий, но злоупотреблять им не следует.

Генерал-полковник Иодль куражился больше, подражая Герингу. Он пытаясь вести себя в рамках «армейца, крепкого духом». Был бы я помоложе, мог бы написать целую книгу воспоминаний. Жаль, что не сделал этого.

— Леонтий Иванович, вы работали под руководством легендарного С.Н. Карташова и были причастны к фильтрационным мероприятиям в приемно-пересыльных лагерях. Накануне Дня Победы не могли бы вспомнить какой-нибудь из эпизодов вашей оперативной работы, завершившийся, как говорят оперативники, «конкретным конечным результатом?»

— На фронте было масса подобных эпизодов, но я остановлюсь на случае, происшедшим во время моей службы в ГСВГ. Это было уже в мирное время — в 1947 году. Мы получили сигнал, что в Восточном Берлине проживает немка, муж которой азербайджанец по фамилии Самедов, обитает в ФРГ. Проверили его по учетам. Выяснилось, что с 1941 года он числится как пропавший без вести. Стали глубже проверять обстоятельства исчезновения его с передовой. Оказался он перебежчиком — изменил Родине в бою. Кроме того, через немецкую агентуру узнали, что он периодически нелегально навещает супругу. Решили устроить засаду на квартире немки, но он сбежал из-за нерасторопности молодых сотрудников.

Второй приход оказался для него последним. На допросе Самедов подтвердил данные об инициативном побеге к немцам в начале войны. По его заявлению, это преступление было совершено им под Брянском. Западногерманская разведка Гелена сразу же прибрала его к рукам и стала готовить для «большой работы» — заброски на территорию СССР. Но карьера агента БНД не состоялась — советская военная контрразведка во взаимодействии с немецкими друзьями, так мы называли тогда коллег из ГДР, пресекли шпионскую акцию. Подобных случаев была масса. Когда-нибудь расскажу…

— Чем живете сейчас? Бываете ли на родине в Тульской области?

— Последний раз был с сыном. Ездили на автомашине — поездом уже не получается, старость — не радость. Приехал и оказался раздосадован диким случаем…

— Что же случилось?

— Понимаете, в соседнем селе Голощапово стояла небольшая изумительная по красоте церквушка. Стояла себе да стояла. Сколько раз мимо нее я проезжал и любовался ее золотыми куполами. Советские богоборцы не разрушили, немцы были — не подняли на нее руки, а вот пришли «новые русские», и очень им понравились, видно, купола. За ночь, как говорили мне местные жители, вывезли церквушку- остался только один фундамент. Местная власть тоже «не знает», кто совершил этот вандализм и когда. А поэтому на душе от того дня кисло и противно. До чего может довести людей нажива…

Мы сидели еще долго на небольшой кухоньке с отставным полковником. Он говорил и говорил. Показывал свои фронтовые фотографии и блокнотные заметки. Потом словно встрепенулся и вымолвил:

— Понимаешь, мой молодой коллега, время идет, нет, стремительно несется, а проклятых вопросов не становится меньше.

— Каких же?

— До сих пор ни в одной лаборатории не получено противоядия от фашизма — этой безусловной чумы двадцатого века. Перекочевала она уже в двадцать первый век только под другими лозунгами, программами, идеями…

— Я думаю, одолеем ее.

— Надеюсь!

— Какую проблему вы видите сегодня в толковании истории прошедшей войны?

— Скажу откровенно, ни один период в истории XX века не подвергался такому форсированному искажению, как начальный период Великой Отечественной войны. Именно по этому периоду высказано сколько выдумок, что приходится напоминать снова и снова то, что было на самом деле, а не высосано из пальца. Так, в период правления Хрущева и Ельцина наша пресса усиленно внедряла миф о страшных репрессиях в армии в 1937 году, в ходе которых было якобы уничтожено 37 тысяч офицеров. Я был не только слепой свидетель, но и зрячий исследователь этого времени. Дело в том, что 37 тысяч — это не число уничтоженных, а число уволенных из армии по всем мотивам: 8 тысяч — по смерти, болезням, здоровью и моральному разложению, и 29 тысяч — по политическим соображениям. К 1 января 1941 года из этих 29 тысяч 13 тысяч были восстановлены в кадрах РККА, а из оставшихся 16 тысяч уволенных арестовано было около 6 тысяч. Из них расстреляно около 3 тысяч. На 1 января 1941 года в Красной армии насчитывалось 580 тысяч офицеров, так что количество репрессированных составляло не более 1–1,5 %, то есть не превышало естественной убыли.

— Где вы почерпнули эти материалы?

— Опыт — прожил, вон сколько лет черпал знания из бесед со старшими товарищами и прочтения честных СМИ. А нам талдычат до сих пор, что неудачи первых месяцев войны были связаны с репрессиями против комсостава Красной армии. Глупости все это. Давайте всмотримся в историю войны. Гитлер планировал покорить Союз и взять Москву, чтобы потом ее уничтожить, стереть с лица земли за девять недель. Вера его на успех основывалась на результатах покорения европейских стран. Вы посмотрите — Данию он оккупировал за сутки, Голландию — за пять суток, Бельгию — за двенадцать, Францию — за сорок четыре.

А с чем немец встретился в России — одна Брестская крепость сопротивлялась полчищам вермахта почти месяц. Гарнизон на Моонзундских островах держался шесть недель — сколько вся Франция, а Севастополь — свыше восьми месяцев — дольше, чем подвергшаяся агрессии вся Западная Европа! Враг под Севастополем потерял более 300 тысяч своих вояк — больше, чем во всей Западной Европе с 1 сентября 1939-го по 22 июня 1941 года! И это притом что Франция и Великобритания вместе со своими союзниками накануне войны превосходили Германию как по численности своих вооруженных сил, так и по оружию.

Поневоле задумаешься, что чистка коснулась в основном военной оппозиции и тех командиров, которые были недостойны носить это высокое звание в силу разных негативных проступков и преступлений. А то, что зарвавшиеся отдельные высокие военные чины с претензиями в Наполеоны вредили делу консолидации командного состава РККА, — это факт. Пришедшая на смену им «молодежь» продемонстрировала свою волю к победе самым лучшим образом и одолела коварного врага. Поэтому в истории человечества нет подвига, равного подвигу нашего народа во Второй мировой войне.

Сегодня мы славим тех, «кто командовал ротами, горло сжимая врагу», а не тех политических авантюристов, которых больше всего интересовали высокие посты в армии. Фамилии их я не буду называть, они известны.

В конце беседы я поздравил ветерана с Днем Великой Победы и пожелал ему и его супруге Анне Ивановной одного, но главного — крепкого здоровья и семейного счастья.

Коварство союзников

Это было в конце 70-х годов. Заместителем начальника военной контрразведки КГБ СССР был генерал-лейтенант Александр Иванович Матвеев. Автору этих строк, как редактору стенгазеты «Чекист», редакция поручила накануне очередного праздника Дня Победы взять интервью у заслуженного фронтовика, куратора РВСН. До сих пор эти записи остались у автора — они святые.

Я созвонился с генералом, было определено время встречи. Внешне он казался несколько замкнутым, неразговорчивым, даже хмуроватым. В небольшом кабинете Александр Иванович сидел за столом со стопкой бумаг и что-то внимательно читал, но когда увидел гостя в проеме двери, медленно поднялся со стула-кресла и протянул руку для приветствия.

На вопросы отвечал короткими чеканными фразами. Оказалось, что война его застала в Запорожье на должности секретаря горкома комсомола. А потом по разнарядке его направили в органы военной контрразведки. Учиться чекистскому ремеслу доводилось в боевой обстановке в 983-м стрелковом полку 253-й стрелковой дивизии.

— Помню, свой полк, располагаемый в балке, я нашел в пяти километрах от Кривого Рога. Однажды в поисках комиссара полка я с дивизионным политотдельцем Петрученко оказался на подсолнечном поле. Там же я впервые увидел фашистов. Они были почему-то именно такими, какими я их представлял по кинофильмам, книгам и плакатам. Немцы надменно сидели в проезжавших машинах и мотоциклах с поднятыми головами, в расстегнутых мундирах, с засученными рукавами, готовые к насилию и убийствам. Ах, как мне захотелось полосонуть из автомата по ним. Во мне нарастали гнев и решимость вступить с ними в бой, — спокойно рассказывал генерал. — Ну я и поддался соблазну и чуть не погубил себя и старшего товарища. Когда проезжала очередная группа мотоциклистов, я, примостившись на бугорке, дал длинную очередь из ППШ. Головная машина перевернулась, и на нее наскочила другая. Образовалась свалка. Послышались стоны и крики. Пришлось срочно переменить место стрельбы. Я отбежал в сторону метров на двести. Это спасло нам жизнь. Немцы открыли шквальный огонь из пулеметов и автоматов по полю. Из этого первого боевого крещения я сделал вывод — никогда не спеши и не доверяйся эмоциям!

Он говорил языком опытного практика, ясно излагал мысли. О далеком прошлом военного лихолетья он увлеченно рассказывал.

— Приходилось не только заниматься вопросами борьбы с вражеской агентурой, поддержания на соответствующем уровне режима секретности, выявления паникеров и членовредителей, вскрытия намерений отдельных военнослужащих перейти на сторону врага, но и наравне с другими воинами ходить в атаки и даже драться в рукопашную, — откровенничал Александр Иванович. — Помню на четвертые сутки мы с боями вышли к Днепру. К этому времени полк наш был сильно потрепан. В части осталось несколько минометов и противотанковых ружей, а личного состава — всего около трехсот человек. Мы с напарником — оперуполномоченным Панариным — наряду с решением оперативных задач поднимали боевой дух воинов. Помню, пришли на позиции к солдатам, стоящим в противотанковом рву. Они сражались отчаянно, но их было мало. В поле дымились подбитые ими фашистские танки. Бойцы умудрились даже побывать в утробах броневых монстров и добыть трофеи: автоматы «Шмайсеры», пистолеты и гранаты с длинными деревянными ручками.

Радость была неописуема, когда я впервые увидел работу «катюш». Они наводили ужас на врага и вызывали у нас гордость. А было это так. О скоплении немцев перед нашим участком фронта командование дивизии доложило в штаб армии — комдив просил поддержать «огоньком». Через пару часов в нашу часть прибыла группа офицеров-артиллеристов для рекогносцировки местности. Они обследовали визуально передний край противника, сделали отметки на картах и убыли. Мы думали, что нас будут поддерживать 82-мм минометы, какие были и в полку. Однако вечером этого же дня в наше расположение прибыло восемь машин, крытых брезентом. Они были похожи на понтонные установки. А тем временем «понтоны» рассредоточились, сбросили брезентовые чехлы и стали извергать какие-то огненные стрелы. Реактивные снаряды попадали прямо в гущу скоплений фашистских войск. Поле боя превратилось в фантастическое извержение огненных стрел, летящих через наши головы. Кругом все горело, казалось, что сама земля горит под ногами у бегающих в ужасе фашистов. Немцы, оставшиеся в живых, бросали оружие и с диким воем перепуганных насмерть зверей убегали вглубь своих боевых порядков. Увиденный эффект нашего нового оружия сильно воодушевил личный состав, и боеспособность значительно возросла. Немцы затихли…

На вопрос о первых оперативных успехах он рассказал, что это случилось осенью 1941 года в районе Большого Токмака.

— А было это так. Ночью на участке одного из батальонов при переходе через линию фронта боевым охранением были задержаны трое вооруженных военнослужащих. Я прибыл в штаб батальона. В блиндаже сидели неизвестные. Один в звании старшины, а двое — рядовые. Я приказал разоружить их и приступил к допросу. Один из задержанных заявил, что он родом из Запорожья. Поначалу я обрадовался, что встретил земляка, а потом понял — темнит мой «землячок». Стал колоть — он и признался, что они заброшены немцами с целью осуществления диверсий на железнодорожном узле Волноваха. Вскоре мы их отвезли в Особый отдел армии…

Вторым успехом было разоблачение предателя-подстрекателя некоего Боркова. Нашему полку для усиления был придан бронепоезд. Экипаж его формировался на месте, в том числе из числа военнослужащих, недавно вышедших из окружения противника без какой-либо проверки. И вот мы получили сигнал, что красноармеец Борков распространяет изменнические настроения. Подвели к нему доверенных лиц, и стало ясно, что он вынашивает планы сколотить группу для захвата бронепоезда. С учетом предстоящего наступления в целях пресечения преступных намерений было принято решение Боркова арестовать. По указанию начальника Особого отдела дивизии мне приказали провести первый допрос задержанного и содержать его временно в расположении полка. Борков «чистосердечно», как мне показалось, стал признаваться и каяться. Заявил, что готов «свое действо искупить кровью в бою». Я расслабился и чуть было не поплатился за это жизнью. Вечером Боркова привели ко мне в штаб полка. В соседней комнате отдыхала смена солдат с автоматами. Цель беседы с преступником — оформление необходимых документов для передачи его в дивизию. Конвоиру я предложил подождать за дверью. Когда все препроводительные материалы были готовы, я встал из-за стола и направился к двери вызвать конвоира. В это время Борков бросился в комнату и, схватив автомат, направил его в мою сторону. Я прыгнул на него и ударом рукояткой пистолета в живот уложил на пол. Солдаты помогли скрутить предателя. Это был для меня урок с полученной оценкой «двойка» от своего руководства…

Он заметил, что потом были печальные дни отступления по Украине в сторону Ростова-на-Дону, затем к Волге, участие в боях за Сталинград.

— Мне довелось быть участником Сталинградской битвы с августа 1942 по февраль! 943 года. Я в то время являлся заместителем начальника Особого отдела 99-й Краснознаменной стрелковой дивизии. В то время Сталинград был пеклом, в котором сгорали каждодневно тысячи человеческих жизней. В числе пополнения полков дивизии наряду с призванными резервистами прибывали военнослужащие, вышедшие из окружения противника в одиночку и бежавшие из немецкого плена. Гитлеровские спецорганы абвер, «Цеппелин» и другие широко использовали эти каналы засылки своей агентуры в наши войска с целью:

— выявления новых частей Красной армии;

— распространения провокационных и пораженческих слухов с целью подрыва боеготовности наших войск;

— склонения военнослужащих к измене Родине путем перехода через линию фронта;

— совершения диверсионных и террористических актов в частях и окружении войск.

Геббельсовская пропаганда вела усиленное идеологическое воздействие при помощи листовок и радио. С самолетов сбрасывались тысячи тонн этой макулатуры, а специальные громкоговорители, установленные на автомашинах, вещали на русском языке разоруженческую тематику. Выступали предатели-перебежчики, рисовавшие «прелести» нахождения в немецком плену.

С учетом напряженной обстановки, возникшей на многих фронтах, 28 июля 1942 года Сталин как Главнокомандующий страны издал приказ № 227 «Ни шагу назад». Заявляю со всей откровенностью, что этот приказ сыграл важную роль по стабилизации обстановки на фронтах. В корне пресекались паникерство, членовредительство и самовольное оставление боевых позиций.

Процесс поиска вражеской агентуры не прерывался, образно говоря, ни на час. Однажды во время бомбежки склада МТО дивизии с земли было выпущено несколько сигнально-осветительных ракет в направлении этого склада. Военным контрразведчикам стало ясно, что это дело вражеской агентуры. Стали искать. И вот от агентуры поступило сообщение, что в деревне, недалеко от склада, появились двое военнослужащих, устроившихся на постой в избе. Хозяйке дома они выдавали себя за военнослужащих одного из наших полков. Проведенной проверкой по спискам личного состава указанного полка они не значились. Арестованные признались, что являются агентами немецкой военной разведки, заброшенными в расположение нашей дивизии с диверсионно-разведывательными задачами.

19 ноября 1942 года Советская армия перешла в генеральное наступление. Предельно прижатая Сталинградская «пружина» дала обратный ход, стало веселее — мы погнали врага на запад. Немец стал другой. Был даже такой случай — в наш Особый отдел забрел один гитлеровский солдат и попросил принять его в плен!!!

В честь победы под Сталинградом многим армиям и соединениям были присвоены звания гвардейских. Наша 99-я краснознаменная стрелковая дивизия стала именоваться 88-й гвардейской стрелковой дивизией.

3 апреля 1943 года ГКО принял постановление о реорганизации особых отделов в органы контрразведки СМЕРШ (Смерть шпионам) с передачей их вновь из НКВД в ведение наркома обороны СССР. Это решение привело к еще большему взаимодействию армейских и флотских чекистов с военным командованием.

Потом была снова Украина с проблемами бандеровщины и отрядов так называемой УПА*, за ней Польша — с «партизанами» Армии Крайовой. В этот период я уже был начальником Особого отдела 47-й гвардейской стрелковой дивизии.

Бои за Берлин были особенно кровопролитны. Наша дивизия воевала в составе 8-й гвардейской армии (ГА), упорно продвигавшейся к центру германской столицы. 30 апреля над поверженным Рейхстагом взвилось победное Красное Знамя!

1 мая на командный пункт 8-й ГА был доставлен начальник генерального штаба сухопутный войск вермахта генерал Кребс для переговоров. От нашего предложения сложить оружие он отказался, поэтому сразу после его ухода наши войска открыли ураганный огонь по фашистам, оборонявшим Берлин. И враг не выдержал, запросил пощады. А на следующий день в расположение нашей дивизии с белым флагом в руках явился и сдался командующий обороной Берлина генерал артиллерии Вейдлинг.

Командир дивизии Шугаев, комиссар Николаев и я допросили фашистского генерала. Он сидел на стуле и испуганно глядел на нас. Потом скорбным голосом промолвил, что полностью убедился в окончательном окружении Берлина…

«Я смотрел на этого сгорбившегося дрожащего фашистского генерала, — напишет со временем А.И. Матвеев в своей книге «1418 дней и ночей Великой Отечественной войны», — и в памяти вставали образы гитлеровских вояк начального периода войны — наглых, беспощадных, уверенных в своей безнаказанности грабителей и убийц, автоматной очередью, виселицами и душегубками насаждавших на замечательной советской земле «новый порядок».

Вооруженный до зубов гитлеровский солдат почитал себя вершителем человеческих судеб — везде, где он проходил, оставались пепелища городов и сел, страшные могилы струпами стариков, женщин и детей. И вот теперь настал долгожданный час, когда не рядовой фашистский солдат, а гитлеровский генерал держал в дрожащих руках белый флаг и слезно просил о пощаде.

И в моем сердце поднималась огромная волна радости и гордости за Великий советский народ, за нашу Родину и Великую Победу!

Вейдлинг был доставлен в штаб армии и вскоре по радио (на немецком языке) был оглашен его приказ о капитуляции фашистской Германии…

Моросил мелкий весенний дождик. И мне пришли на память строки из рапорта генерал-фельдмаршала Захара Григорьевича Чернышева, бравшего в 1760 году во время Семилетней войны вражеский Берлин: «Берлин сдался на аккорд. День был дождливый».

Всего было пленено более 79 тысяч вражеских солдат и офицеров».

Но вернемся к беседе — генерал закончил свою беседу взятием Берлина, а потом добавил:

— А потом была специальная командировка, где продолжалась война после войны, но об этом как-нибудь я расскажу позже.

И это «позже» оказалось только через несколько десятилетий, о чем он перед смертью написал в своей первой и последней книге-исповеди.

* * *

Автор часто задумывался, почему Александр Иванович Матвеев не возглавил ВКР в масштабе КГБ СССР? Ведь будучи начальником Управления особых отделов КГБ ГСВГ, в его подчинении был человек, который стал его начальником — капризный, самолюбивый, высокомерный с подчиненными, — он был выходец из партийной касты. Тогда модно было обкатывать отдельных чекистов в цековских кабинетах, а потом возвращать их со Старой площади на Лубянку. И нашел он ответ на странице книги своего коллеги и соседа по месту жительства, крупного аналитика и честного человека, полковника Виктора Редченко — «Признать утратившим силу».

Он писал, что в главке в это время уже прочно утвердился партийный воспитанник Н.А. Душин. После довольно длительного пребывания в отделе административных органов ЦК КПСС в качестве заведующего сектором он сразу же возглавил военную контрразведку.

В управлении как-то сразу повеяло номенклатурным ветерком. Чисто цековские безапелляционность, амбициозность и отсутствие способности даже теоретически допустить наличие интеллекта у подчиненного — не совсем пришлись по вкусу.

Со сцены быстро стали исчезать умные и талантливые руководители: Матвеев, Евдокушин, Николаев, Нарышкин и другие. Их место заполняли люди с явно выраженной склонностью к приспособленчеству. Длительное пребывание на данном посту одного человека привело к нивелировке кадрового аппарата в центре и на местах; возрождению усредненного типа руководителя, мыслящего категориями внешнего, показного благополучия, способного на угодничество и обман.

Период деятельности этого руководителя в истории военной контрразведки отмечен рождением новой психологии людей, способных занять любые посты и должности без оглядки на собственные возможности, потерявших ощущение меры ответственности, не боящихся власти и рвущихся к ней.

Итак, Матвеева не стало, но автору этих строк хотелось все же выяснить, на какой «войне после войны» он был. Став председателем совета ветеранов ВКР, Матвеев стал еще более замкнутым. Коллеги его скупо делились о его специальной командировке — не знали всех перипетий ее или не хотели «бежать впереди паровоза». И все же автор однажды задал Матвееву прямо в лоб вопрос о его работе сразу после войны на территории Западной Германии. Он улыбнулся и тихо из-за того, что плохо себя чувствовал, ответил:

— Молодой человек, это большая тема при сравнительно малом моем пребывании за границей. Думаю, в моей книге вы прочтете об этом. Я уверяю вас, скоро…

А слово «скоро» продлилось несколько лет. Писать со слов некоторых «свидетелей» автор не мог, но когда в руки попала небольшая книга Матвеева, он нашел в ней главу «Спецкомандировка».

Дело в том, что в конце войны в отделы ВКР СМЕРШ из различных источников стали поступать данные об эвакуации из Берлина и его окрестностей на юг Германии различных фашистских спецорганов. Работники абвера предложили свои услуги американцам. С этой целью они пытались передать недавнему врагу и себя, и свою агентуру для подрывной работы против советских Вооруженных сил (ВС). С ними эвакуировались разного рода предатели — бывшие наши военнослужащие.

В 47-ю дивизию, начальником Особого отдела которой являлся наш герой, прибыл представитель контрразведки 1-го Белорусского фронта майор В.П. Михайлов. Он имел специальное задание по проверке этой информации.

«Во время боев еще на Одерском плацдарме, — пишет Матвеев, — был взят в плен офицер туркестанского легиона Мустафаев. Он привлек внимание в связи с тем, что рота, которой он командовал, прибыла на Берлинский фронт из Южной Германии… В частности, он рассказал, что на место боевых формирований туркестанского легиона, которые отправлялись на фронт, прибывали из Берлина и других районов Восточной Германии какие-то секретные подразделения, среди личного состава было много выходцев из СССР.

Документы и показания пленных, захваченных десантом, оказались весьма ценными. Они неопровержимо доказывали, что фашистские разведорганы действительно концентрируют свои силы на юге Германии.

После доклада по добытой информации Центру было получено указание: «Для более глубокой ее проверки подобрать и направить на юг Германии своих надежных людей». Проведение этой операции было поручено Михайлову и мне.

Поскольку война подходила к концу, отобранных людей надо было перебросить на юг Германии в потоке беженцев на запад… В числе переброшенных за линию фронта были Мустафаев… и Беспалов, служивший в РОА. Оба они прибыли на Берлинский фронт из южногерманского города Ульм».

Матвеев подобрал для своего коллеги кандидата — некую Ренату Лонге, которая впоследствии прочно внедрилась в интересуемую военных контрразведчиков организацию.

Михайлов поверил своим агентам, так как они чистосердечно раскаялись в совершенных ими преступлениях, предоставили важную информацию об агентуре и официальных сотрудниках спецорганов, расположенных теперь в городах Штудгард и Ульм. Михайлов стал активно перебрасывать своих людей в эти места, часто выезжая в южную Германию для встреч с ними. Но вскоре он трагически погиб при загадочных обстоятельствах — не исключалось предательство.

Его должность была предложена подполковнику Матвееву. Он согласился с будущей работой и с изменением фамилии на Смирнов. Путь к будущему месту работы лежал через Франкфурт-на-Майне, Баден-Баден, Нюрнберг, Тюбинген. Именно в Тюбингене находилась советская миссия по репатриации, которую должен был возглавить Смирнов.

«Благополучно добравшись до места, — писал Матвеев от третьего лица, — Смирнов нанес визиты французским оккупационным властям, установил контакт с представителями ЮНРА, занимающимися репатриацией советских граждан, и приступил к посещению лагерей перемещенных лиц, где содержались граждане многих стран, в том числе и советские граждане, угнанные во время войны в Германию».

При посещении одной из секций ЮНРА он увидел Ренату Лонге, которая не подала вида для окружающих ее сотрудниц, что знакома с господином Смирновым. Это обстоятельство озадачило контрразведчика: боится или работает по заданию? В дальнейшем сомнения развеялись, и до самого окончания своей деятельности в миссии Рената Лонге оказывала неоценимые услуги Смирнову, как и другой немец — Вальтер Шток, свято верившие, что основными героями в борьбе с немецким фашизмом были все-таки русские солдаты и офицеры.

Матвееву-Смирнову пришлось пережить массу провокаций, чинимых нашими послевоенными «союзниками». Особенно активно работали против советской миссии представители французской и американской разведок. Они предпринимали всяческие действия, чтобы отговорить советских граждан от возвращения в Союз, используя для этого всю предательскую нечисть из числа карателей, полицаев, старост, агентов абвера и другого отрепья, у которых руки, как говорится, были по локоть в крови. Они понимали, что Смирнов — это личность, переигрывавшая в противодействии руководителей разведслужб Франции, Британии и США в лагерях. Однажды они спровоцировали поход против нашей миссии, якобы взбунтовавшейся части советских граждан, нежелающих выезжать на родину. Цель — физическое устранение Смирнова. Но все обошлось благодаря выдержке и мужеству нашего героя.

Матвеев понимал, что «союзники» активно используют канал репатриации для засылки в страну диверсантов, террористов и шпионов из числа людей, совершивших злодеяния на оккупированных территориях во время войны. И эти данные он получал через свою агентуру.

Второе покушение на жизнь Смирнова было во время поездки в лагерь города Ульм. Не доезжая до места очередной работы с перемещенными лицами, его машина наскочила на шипы, искусно расставленные на шоссе. Машину повело в сторону встречного движения, и совершенно случайно не произошла катастрофа. Когда Смирнов и опытный водитель вышли разобраться с ситуацией, к машине, как по команде, стала приближаться группа людей. Слышна была русская речь. Потом контрразведчики услышали выкрики: «Бей комиссаров», «Бей большевиков» и матерную брань. Толпа вплотную приблизилась к машине. Смирнов достал табельное оружие пистолет «ТТ» и дважды выстрелил вверх. Люди на мгновение замолкли. И тогда он решительно и громко сказал:

— Я офицер Советской армии. Да, я большевик. Я всю войну воевал на фронте, и мне не страшны ваши угрозы. Вы можете меня убить. Вас тысячи, а я один. Но помните, этим вы совершите тягчайшее преступление, и моя Родина вам этого никогда не простит, а в ответе будут все, кто здесь присутствует»

— Бросай оружие, — и снова раздалась гнусная брань.

— Оружие мне вручено под присягой, — сказал Смирнов. — И пока я живой, не выпущу его из рук. Вы объясните толком, что здесь происходит, почему с такой враждебностью нападаете на своего соотечественника?

А потом возник диалог, и на надуманный вопрос о расстреле всех пленных он сумел аргументированно ответить и снизить накал страстей. Толпа стала медленно растекаться в разные стороны. А несколько человек из толпы — Волошенко, Максимов и Гайдук выразили готовность помочь с ремонтом. Через несколько минут они прикатили новые скаты, а старые камеры завулканизировали. По дороге к лагерю заехали в гаштет перекусить. Все трое наперебой рассказывали, что в лагере ведется злобная антисоветская пропаганда. Систематически туда приезжают представители ОУН*, НТС и других антисоветских зарубежных организаций. Американцы тоже часто выступают и агитируют перемещенных лиц не возвращаться на родину, а выезжать в США, Канаду, Австралию и другие страны.

Возвратившись в Тюбинген, Смирнов нанес визит руководителю бюро ЮНРА Лонгле и заявил ему официальный протест по поводу инспирированных провокаций. Француз сделал удивленное лицо и заявил, что совершенно не информирован об этих событиях. Смирнов понимал, что все это блеф и лицемерие, но такова жизнь, как говорят французы.

Третье покушение на жизнь Смирнова было при организации посещения больного соотечественника в госпитале города Зальцнера вместе с представителем Красного Креста при ЮНРА немкой Шмидке Ингой.

По дороге в больницу Смирнов поинтересовался у доктора, что известно о больном, чем он болен, когда заболел, в каком состоянии находится в настоящее время. Она сказала, что незнакома с его историей болезни и выполняет сейчас чисто благотворительную миссию Красного Креста. Шмидке произвела впечатление открытой и добропорядочной женщины.

Когда прибыли в клинику, Смирнов попросил ознакомить его и врача с историей болезни советского гражданина Федотова. Шульц — шеф клиники, вопросительно посмотрел на офицера и его сопровождающую и сказал: «Разве вы не информированы, что ваш соотечественник Федотов болен проказой?» Инга после этих слов изменилась в лице.

Смирнов взял себя в руки и спокойно спросил:

— Тогда с какой целью вы пригласили меня с госпожой Шмидке к больному?

— Исключительно по настоянию больного, — промямлил Шульц.

— Вы врач и прекрасно знаете, что проказа — это особое инфекционное заболевание, общение с такими больными исключено, — сказал Смирнов. — Как вы намерены организовать встречу с больным?

— Да, конечно, это самое страшное заболевание, но он, бедняга, так просил, — засуетился Шульц и, продолжая оправдываться, пробормотал: — Если вы все же пожелаете встретиться с больным, мы примем все меры безопасности. У нас есть спецкостюмы, и встреча будет происходить в комнате, отгороженной от больного толстым органическим стеклом.

— Хорошо, только кроме нас с доктором Шмидке должны будут присутствовать вы как шеф клиники, главврач Шнайдер, лечащий врач и представитель эпидемиологической службы города, — с возбуждением произнес советский офицер.

Встреча состоялась в составе указанной группы в боксе больного через стекло. Около стола было срочно смонтировано переговорное устройство. В комнате Смирнов увидел какое-то чудовище, напоминающее очертание человеческого тела. Вся его поверхность была покрыта высоко поднятыми струпьями. Он двигался по комнате и что-то жевал. Увидев советского офицера, радостно воскликнул:

— Здравия желаю, товарищ Смирнов!

— Что вы хотели?

— Разыщите моих родственников и сообщите им о моей болезни.

— Я все сделаю, но при таком состоянии заболевания ваша репатриация на родину невозможна, — откровенно заметил Смирнов.

— Да я и сам понимаю, но мне посоветовали обратиться к вам.

— Кто посоветовал? — уже строго спросил представитель советской миссии.

— Лечащий врач Манфред…

Отвергнув предложение Шульца выпить кофе, Смирнов и Шмидке покинули клинику. По дороге женщина заплакала, живо представив последствия для ее семьи после общения с заразным больным. Смирнов был возмущен этой провокацией американцев. При прощании немка поблагодарила советского офицера за спасение ее жизни.

— Ах, какая я была беспечная, — вымолвила опять всплакнувшая Инга.

Последнее событие заставило задуматься Смирнова о том, что контрразведчики бывших союзников решили избавиться от него чужими руками, используя недобитых гестаповцев и предателей из числа бывших советских граждан.

Но его негласные источники работали четко, снабжая советскую военную контрразведку информацией о готовящейся в лагерях Золингена, Шварцбурга, Грослебен и других вражеской агентуре для переброски в СССР по каналу репатриации. Так, в СССР были выведены явные агенты США и Франции Малиновский, Поляков и другие, через которых были завязаны оперативные игры с разведорганами бывших союзников.

Но руководители ЮНРА Гофре, Лонгле и Рой никак не могли успокоиться, провалы их планов шли один за другим.

Узнав, что Смирнов увлекается рыбалкой, Рой пригласил его посетить дачу ЮНРА на Баден-Зесе.

— Там можно организовать отличную ловлю рыб спиннингами с лодок, — заверил Рой. Смирнов согласился, так как ранее бывал на Баден-Зесе, это на границе с Австрией и Францией, примерно в 100 км от Тюбингена. Но он был, однако, поражен той любезностью иностранца, которой последний рассыпался в разговоре.

Утром следующего дня пять человек советской миссии убыли на рыбалку.

Дадим слово Матвееву:

«Утром в 6.00, как было условлено, — легкий завтрак, и все рыбаки, облачившись в спортивные костюмы, отправились к причалу, где были подготовлены резиновые надувные лодки… Оружие и портфель оставил под сохранность переводчика Макарова…»

Сотрудник, представленный Смирнову, назвал свою фамилию — Готье. Это был мужчина спортивного склада, ему было лет 30. Он не знал русского языка, слабо владел немецким, на котором и пришлось изъясняться. Рыба ловилась хорошо. Одна, вторая, третья… Скоро Смирнов выловил уже десять судаков и двух огромных угрей. И вдруг из днища лодки ударил фонтан воды. Вода быстро прибывала, наполняя лодку. Напарник что-то бормотал, озираясь по сторонам. Лодка перевернулась, а Смирнов оказался подлодкой. Он намеревался вынырнуть и отплыть в сторону. Но в этот момент какая-то сильная рука схватила его за ногу и потянула в глубину озера.

«Ловушка», — промелькнула мысль у офицера. Он на мгновение освободился от захвата, вынырнул и набрал воздуха, но в этот момент его снова схватили и потянули ко дну. Он был хорошим пловцом и физически сильным человеком. Открыв глаза, Смирнов увидел акваланг. Он тут же ухватился за шланг и с яростью сорвал с головы диверсанта маску. Тот сразу же освободил ноги. Под водой завязалась борьба. Дыхание у офицера было на пределе. Пытаясь вырваться из объятий аквалангиста, Смирнов нащупал рукой на боку комбинезона какой-то твердый предмет — это был нож. Он начал наносить своему врагу беспорядочные удары. Наконец руки его повисли, и наш офицер пробкой вынырнул на поверхность. Он увидел перевернутую лодку и напарника, плывущего к нему. В этот момент он понял, что Готье тоже соучастник, поэтому закричал с ножом в руке, чтобы он не подплывал к нему, а вызвал спасателей. И только когда он их увидел, то опустил нож на дно и сам поплыл к напарнику. При приближении он заметил, что под его спортивным костюмом находится легкий надувной жилет.

Спасательный катер и лодка Роя подошли почти одновременно. Спасатель, подняв Смирнова на катер, потребовал немедленной доставки его в госпиталь. Подполковник категорически отверг это и потребовал доставить его на виллу к Рою.

Все стало ясно!

Разбирательство пришло к выводу, что лодка напоролась на корягу-топляк. Рой с изуитской гримасой принес извинения и высказывал сожаления, но Смирнов молчал о том, что пережил. О своих добродетелях он подумал:

«Чем они отличаются от гитлеровских палачей, только разве трусостью, норовят настигнуть свою жертву из-за угла».

Это было четвертое покушение на жизнь представителя советской миссии в Тюбингене.

Представим еще слово автору:

«Спустя неделю после провокации на Баден-Зесе Смирнов получил из Центра сообщение о том, что на уровне штабов французских и американских оккупациочных войск в Германии сделано представление штабу советских оккупационных войск в Германии о невозможности дальнейшего пребывания в их оккупационных зонах советского офицера Смирнова, возглавляющего советскую миссию по репатриации в Тюбингине. Это обосновывалось утверждением, что Смирнов занимается пропагандой, наносящей ущерб союзникам».

Однако советское командование эти обвинения отвергло как необоснованные, и требование об отзыве было отклонено. Надо было выждать время и завершить свои оперативные дела в связи с предстоящим отъездом и провести заключительные встречи с помощниками.

Вскоре Смирнов получил указание прибыть в Берлин — специальная командировка закончилась. Предстояла новая, не менее трудная и ответственная работа в системе военной контрразведки…

Конец апостолов СМЕРШа

Для этой главы уместны слова Федора Ивановича Тютчева: «В крови до пят, мы бьемся с мертвецами, воскресшими для новых похорон…», написанные в августе 1863 года.

Как известно, 25 февраля 1946 года Указом Президиума ВС СССР Народный комиссариат обороны СССР был преобразован в Народный комиссариат Вооруженных сил СССР, а уже 15 марта — в Министерство Вооруженных сил (МВС) СССР.

27 апреля 1946 года В.С. Абакумова утвердили в должности начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ МВС СССР.

Точная характеристика периода стремительного восхождения Абакумова дана П. Судоплатовым. Он вспоминал:

«После окончания войны на первый план выдвигалась проблема реорганизации Вооруженных сил. Вслед за этим Сталин предложил Политбюро рассмотреть деятельность органов госбезопасности и поставить перед ними новые задачи. Позднее Мамулов и Людвигов рассказали мне, что от Меркулова потребовали представить на Политбюро план реорганизации Министерства госбезопасности. На заседании Берия, по их словам (оба они, как я упоминал, возглавляли секретариат Берии), обрушился на Меркулова за неспособность определить направление в работе контрразведки в послевоенное время. К нему присоединился и Сталин, обвинив Меркулова в полной некомпетентности.

На заседании, где присутствовали заместители Меркулова, должны были обсудить новые задачи Министерства госбезопасности. Военная контрразведка СМЕРШ, которая в годы войны находилась в ведении Наркомата обороны, возглавлялась Абакумовым и контролировалась Сталиным, вновь возвращалась в состав Министерства госбезопасности, поскольку Сталин перестал возглавлять Наркомат обороны. Министром обороны был назначен Булганин, сугубо штатский человек, не имеющий военного образования — его срочно произвели в маршалы, после чего последовало это назначение.

Тогда, на совещании, произошла интересная сцена. Сталин, окинув холодным взглядом собравшихся, вдруг неожиданно спросил, почему начальник военной контрразведки не может быть одновременно заместителем министра госбезопасности. Меркулов тут же с ним согласился…»

— Я готов его назначить первым заместителем, — угодливо, с явным заискиванием согласился министр.

— Товарищи, видите. — Меркулов, ведет себя на политбюро как двурушник, поэтому, я так думаю, его целесообразно заменить на посту министра госбезопасности, — саркастически, подозрительно смежив глаза, заметил вождь.

На самом деле это был повод убрать Меркулова — давнего ставленника Берии, вышедшего у вождя из доверия в тот период. У Сталина, как заботливого и пунктуального администратора, была уже готовая кандидатура, не засветившегося в Центре генерал-лейтенанта Сергея Ивановича Огольцова, полгода как переведенного в Москву с должности начальника Куйбышевского областного управления.

— Я рекомендую на эту должность товарища Огольцова. Генерал-лейтенант. Послужил на самостоятельной должности.

И вдруг Огольцов на это предложение вождя неожиданно ответил:

— Товарищ Сталин, я благодарен за оказанное вами мне доверие, но, как честный коммунист, хочу быть откровенен с вами — я не подхожу для этого высокого поста, поскольку у меня недостает для столь ответственной работы необходимых знаний и опыта.

— Что ж, тогда есть предложение назначить на эту должность товарища Абакумова.

Берия и Молотов промолчали, опустив головы, зато член политбюро Жданов горячо поддержал эту идею.

Первым заместителем к новому министру госбезопасности и по совместительству — начальником Второго Главного управления (контрразведка) Сталин назначил Евгения Петровича Питовранова.

Вряд ли вождь не знал, что Абакумов ревниво наблюдает за стремительной карьерой своего молодого коллеги и всегда подчеркнуто сдержанно реагирует на его успехи, да и в личных отношениях старается удерживать его «на дистанции». Сталинская «система противовесов» и здесь была тонко вплетена в ткань кадровой политики. За это он не мог осудить Виктора Семеновича как последователя «разумного администрирования». А пока ничего не предвещало опасности — механизм МГБ работал ровно и четко.

У Берии настроение испортилось. Он почему-то надеялся, что именно Меркулов станет министром госбезопасности. В назначении Абакумова на этот пост он видел не столько новое осмысление Сталиным послевоенного времени, сколько реальные шаги в сторону повышения роли органов ГБ в системе государства.

«Прошлые заслуги, заслуги Абакумова в войне со своим СМЕРШем, — рассуждал про себя уязвленный Берия, — по всей вероятности, сыграли положительную роль в принятии Сталиным этого решения».

* * *

Обратимся к кратким жизненным вехам, по существу, тени Берии.

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953). Генерал армии (1945).

Родился в г. Закаталы (Азербайджан) в семье дворянина, бывшего капитана царской армии. Мать — грузинская княжна. В 1913 году с золотой медалью закончил гимназию в Тифлисе, поступил на физико-математический факультет Петербургского университета. С 3-го курса призван в армию, рядовой, юнкер. Прапорщик. В марте 1918 года вернулся в Тифлис, работал делопроизводителем, учителем.

В октябре 1921 года был принят на работу в органы ЧК. С мая 1923 года — начальник экономического отдела ЧК/ГПУ Грузии. В 1925 году вступил в партию. В 1927 году — начальник отдела информации, агитации и политического контроля ГПУ Грузии. Февраль 1929 — май 1931 года — начальник секретно-оперативной части — заместитель председателя ГПУ Аджарской АССР. В мае-октябре 1931 года — начальник Секретного отдела Закавказского ГПУ.

1931 год — помощник первого секретаря Закавказского крайкома ВКП(б). С 1934 года — заведующий отделом советской торговли Закавказского крайкома ВКП(б). С 1937 года заведует промышленно-транспортным отделом ЦК ВКП(б) Грузии. С самого начала работы пользовался исключительным доверием Берии, занимая высокие посты в органах безопасности и партийных органах Закавказья, хранитель личного архива Берии, в котором содержались и компрометирующие последнего документы.

После назначения Берии начальником ГУГБ НКВД СССР становится его заместителем и начальником 3-го (контрразведывательного) отдела. В декабре 1938 года занял должность первого заместителя наркома внутренних дел СССР и начальника ГУГБ. Будучи человеком энергичным, грамотным, вел огромную оперативную работу и курировал внешнюю разведку. Несмотря на большую занятость, писал пьесы, которые с успехом шли в московских театрах. Свою драматургию подписывал псевдонимом Всеволод Рокк.

В феврале 1941 года при разделении Наркомата внутренних дел на НКВД И НКГБ Меркулов был назначен наркомом государственной безопасности СССР. 31 июля 1941 года при объединении наркоматов вновь стал первым заместителем Берии. В апреле 1943 года при очередном разделении НКВД Меркулов вновь назначается наркомом, позже — министром государственной безопасности СССР. 4 мая 1946 года его сменил на этом посту В.С. Абакумов. Это назначение состоялось, скорее всего, в пику Берии.

В апреле 1947 года Меркулова назначают начальником Главного управления советским имуществом за границей при СМ СССР, а в 1950 году — министром госконтроля СССР.

В марте 1953 года Меркулов предлагал Берии, ставшему после смерти Сталина первым заместителем председателя СМ СССР, свою кандидатуру на пост заместителя министра внутренних дел, но это назначение не состоялось. 18 сентября 1953 года он был арестован по делу Берии. На суде дал показания против своего бывшего шефа, осудив в том числе присвоение им авторства пресловутой книги «К вопросу об истории большевистских организаций в Закавказье», имевшей коллективное авторство, под руководством Э. Бедии. Кроме общих для всех подсудимых обвинений Меркулов обвинялся в участии в похищении и убийстве жены маршала Г.И. Кулика — К.О. Кулик-Симонович.

Но, очевидно, приговор Меркулову был вынесен еще до суда — Хрущев стремился как можно скорее избавиться от окружения Берии. Они многое знали о проделках Хрущева.

23 декабря 1953 года в 21 час 20 минут в числе других приговоренных Меркулов был расстрелян. Указом Президиума Верховного Совета СССР лишен государственных наград, воинского и специального звания. До сих пор не реабилитирован.

* * *

К концу 40-х годов авторитет когда-то всемогущего хозяина СМЕРШа и взлетевшего опять не без элементов везучести на трон министра госбезопасности СССР Виктора Семеновича Абакумова поблек. Встречи со Сталиным проходили все реже и реже. Надо отметить, что начиная с конца тридцатых годов прошлого века советские спецслужбы перестали служить только партии и народу. Они стали служить лично Сталину.

Сталин системно и циклично проводил замены руководящего состава органов безопасности и разведки, как писал в книге «Галерея шпионажа» Андрей Шаваев, причем понятия «ротации кадров» в ЕГО спецслужбах практически не существовало — было ИСТРЕБЛЕНИЕ кадров после выполнения разведкой, контрразведкой… определенных концептуальных блоковых задач, подводивших итог завершению определенного этапа реализации сталинских тайных внешнеполитических и внутриполитических стратегических замыслов.

Планомерно и последовательно уничтожались носители тайного знания подоплеки политической борьбы и компрометирующих Сталина и его окружение сведений. За исключением четырехлетнего периода Великой Отечественной войны, кадрам спецслужб Сталин не давал ни расслабиться, ни укрепиться.

При Сталине понятие пушечного мяса было применено не только к «вмерзшей в снега пехоте», но и к спецслужбам. Во всепоглощающей мясорубке перманентного террора и репрессий выживали путем естественного отбора только самые беззаветно преданные, осмотрительные, сильные духом, удачливые в оперативных и уголовных делах (нередко липовых), фантастически работоспособные, способные не оглядываться назад и по сторонам самородки. Страх и преклонение перед органами безопасности вбивались в общественное сознание на поколения вперед. Сотрудников спецслужб Сталин делал соучастниками своих побед и преступлений, с которыми потом расправлялся. Это было страшное время побед и поражений, дружбы и вражды, гордости и стыда, веры и недоверия…

* * *

Но вернемся к Абакумову. На личном фронте у него тоже произошли изменения. Первая гражданская жена Абакумова Татьяна Андреевна Смирнова к этому времени почувствовала, что супруг снова увлечен кем-то, но не считала, что очередной роман станет для нее гораздо серьезнее, чем она думала. Вскоре Татьяна Андреевна узнала имя новой любовницы — Антонина Николаевна и тоже Смирнова.

После очередной семейной свары она написала письмо руководству, в котором упрекала мужа в измене и недостойном поведении. Грубит в разговорах, — писала она в письме, — и даже поколачивает…»

Но что такое донос для влюбленного!


Упаси вас бог познать заботу
Об ушедшей юности тужить,
Делать нелюбимую работу,
С нелюбимой женщиною жить…

С нелюбимой женщиной он жить больше не мог. Он бросает Татьяну Андреевну, оставляя ей квартиру в доме № 8 по Телеграфному переулку со всем нажитым скарбом, взяв, как говорится, с собой только «зубную щетку». В 1948 году Абакумов переселяется в новый адрес с самой красивой женщиной своего ведомства — Антониной Николаевной Смирновой, высокой, стройной, моложе его на двенадцать лет сотрудницей контрразведывательного отдела МГБ, курировавшего Главный штаб Военно-морских сил и некоторые другие его подразделения на периферии.

Именно она «забрала у него покой и сон».

Для совместной жизни ему уже подготовили гнездо в доме № 11 по Колпачному переулку, которое, по некоторым данным, обошлось государству в копеечку. Но в таких условиях жили все государственные чиновники, которым доверял Хозяин. Для того чтобы сделать личную квартиру министру, хозяйственникам министерства ГБ пришлось выселить 16 семей из этого дома, предоставить им всем жилплощадь и потратить на ремонт более миллиона рублей, которые осваивали ежедневно в течение шести месяцев более 200 рабочих, архитектор Рыбацкий и инженер Филатов.

И все же здесь есть один нюанс, который в какой-то степени обеляет Абакумова. Решать, кому что дать, как уже говорилось выше, и у кого что забрать, мог только Сталин. Он и решил забрать то, что дал. Но это будет потом таким образом.

Распоряжением Совета Министров СССР от 25 июля 1951 года за № 12537 и от 26 июля 1951 года за № 12636 квартиры № 2 в доме 11 по Колпачному переулку и в доме № 8 по Телеграфному переулку, а также дача МГБ в поселке Петрово-Дальнее передавались в резерв Правительства СССР.

Но разве только тогда были такие почести государственным чиновникам? Этот дом с одним подъездом стоит и поныне в буквальном смысле «вылизанным». Возможно, чиновник новой России обрел свое счастье в его апартаментах надолго, — пожелаем ему удачи. Только вот у 16 выселенных семей и Абакумова оно здесь было мрачным.

Вскоре Антонину Николаевну Смирнову перевели на секретарскую работу в УМГБ по Москве и Московской области — по существующим тогда приказам близким родственникам было запрещено работать вместе.

В 1951 году, за два месяца до ареста Абакумова В.С., жена подарила ему сына. Назвали младенца Игорем, который долгое время не знал настоящей своей фамилии. Он стал впоследствии видным ученым в области изучения экстрасенсорных способностей человека, академиком Российской академии естественных наук (РАЕН) и разработчиком системы «глубокого слепого считывания мыслей и информации», которой были крайне заинтересованы компетентные органы.

В советское время он работал заведующим лабораторией психокоррекции в Московском медицинском институте им. И.М. Сеченова, в которой в восьмидесятых годах проводились соответствующие исследования. В научно-исследовательских работах были получены результаты, показавшие, что действительно можно получать достоверный вывод об обладании человеком конкретным знанием, минуя его сознание. Некоторые специалисты в этой области называют Смирнова отцом оружия по зомбированию человека.

Дальнейшее развитие направления в указанной области прикладной психофизиологии в интересах государства было приостановлено в 1993 году. Тогда он свои знания отдает бизнесменам, более заинтересованным в обеспечении кадровой безопасности, чем ельцинское неуправляемое государство.

Вскоре Игорем Викторовичем создается автономная некоммерческая организация «НИИ психоэкологии РАЕН»-он возглавил ее, где проводил свои исследования в полном объеме. И наконец, победа — был получен патент на изобретение такого феномена, как «психозондирование» за № 2218867. Зарегистрирован патент был в Государственном реестре изобретений РФ 20 декабря 2003 года. Этот метод позволяет при обследовании принимаемых на работу выявлять элементы риска, которые могут нанести организации ущерб.

Умер Игорь Викторович в 2005 году.

* * *

Откуда же корни этого увлечения? Дело в том, что его дед по материнской линии — отец Антонины Николаевной Н.А. Смирнов являлся профессиональным врачом и одновременно известным гипнотизером, часто выступавшим в двадцатые годы в московских цирках, в Ленинграде, Баку и других городах под псевдонимом Орнальдо. Одно время семья жила в Ленинграде в известном доме № 4 на проспекте Нахимсона. Здесь жена доктора Дора Петровна родила в 1920 году дочь Антонину, ставшую впоследствии женой В.С. Абакумова.

Есть свидетельства, что в Ленинграде на эстраде в Таврическом саду он погружал в сон 30–50 человек. В те годы на тумбах-вертушках можно часто было видеть расклеенные фотографии с объявлением выступлений этого гипнотизера. А по описанию очевидцев, в одной из витрин Столешникового переулка того времени висела огромная фотография человеческих глаз с подписью — «Глаза Орнальдо». Одно из последних его выступлений было в Баку в 1929 году.

По мнению литературоведов, именно сеансы Орнальдо подтолкнули писателя Михаила Булгакова к мысли ввести в сюжет романа «Мастер и Маргарита» эффектную сцену представления Воланда в московском варьете.

По некоторым данным, с начала тридцатых годов он был привлечен к некоей секретной работе органами НКВД. Что за работа, можно только догадываться. Нельзя исключать оказание им помощи следствию в «чистосердечных признаниях врагов народа», а также устройстве на работу в центральный аппарат органов военной контрразведки своей дочери.

Но сказать, что существует ли тут какая-нибудь прочная связь, — вопрос чисто риторический. Отдадим возможность дать ответ на него исследователям жизни и деятельности Николая Смирнова.

* * *

Нужно сказать, что главный хозяин СМЕРШа никогда не был близок к Сталину, как многие думали и думают. В звании генерал-лейтенанта проходил до конца войны, несмотря на то что находился на высоких государственных должностях.

Между Сталиным и Абакумовым всегда стояла прослойка, группа особо приближенных к телу вождя — завсегдатаев вечерних, а скорее, «ночных посиделок и бдений». Виктор Семенович для этих политиканов был «белой вороной», хотя официально во время войны внешне стоял несколько ближе к Самому, но эта близость была объяснима войной и вызывала зависть у «клыкастых», как их называли отдельные партийные клерки с положением пониже. А потому эта «близость» больше вредила молодому, полному сил красавцу Абакумову, особенно в конце сороковых и «роковых», для него приближающихся пятидесятых.

Вот уж действительно, по другой стороне ограды трава всегда зеленее, и люди готовы завидовать даже красивым похоронам. В писательской среде живет аксиома — популярные писатели обычно непопулярны среди писателей.

В Осло в парке Вигеланда высится 17-метровая скульптурная стела. Из камня монолита норвежский скульптор Густав Вигеланд создал каменное полотно, олицетворяющее неразрывную связь жизни и смерти. Кажется, нагромождения тел, вытесанных из камня, излучают необыкновенную житейскую философию, и они сами выкарабкиваются из породы. Скульптуры переплетаются, терзают друг друга, любят, страдают, завидуют, обижают и давят ближнего и нижнего.

Что-то подобное было там — НАВЕРХУ в период сталинского правления. А только ли сталинского режима?! Кровавая борьба с подсидками за выживание политических элит вечна, как мир! Клановая борьба под ковром власти тоже вечна, как сама жизнь!

«Плетут интриги мои враги, — в минуты кабинетных бдений размышлял Виктор Семенович, выкуривая одну за другой папиросы. — Плетут, сволочи и завистники, — тонко, подло, зло. Ничего, подставляя другому ногу, посмотри, на чем стоит твоя вторая нога, она тоже может сломаться, поскользнуться, не удержать тело. Все негодяи, к сожалению, общительны — в разговорах милы, а за глаза подлы. Каждый из них готовый тебе сказать: «Я человек маленький», а потом бьет ниже пояса. Неспособные люди ни к чему — способны на все. Ладно, я любые облыжные обвинения отобью».

* * *

Очередную и последнюю мину заложат под Абакумова политики в конце сороковых. Подожгут бикфордов шнур в 1951 году, а взорвется она только в 1954-м, лишив его права на дальнейшую счастливую жизнь с красавицей женой и малолетним сыном Игорем.

Беда пришла из далекого 1948 года. Она связана с делом врачей («дело врачей-отравителей», в материалах следствия — дело о сионистском заговоре в МГБ) — уголовное дело против группы высокопоставленных советских врачей, обвиняемых в заговоре и убийстве ряда советских лидеров. Истоки кампании относятся к 1948 году, когда врач Лидия Тимашук обратила внимание органов госбезопасности на странности в лечении Жданова, приведшие к смерти пациента.

Газеты тех лет тиражировали сообщение о том, что «большинство участников террористической группы М.С. Вовси, Б.Б. Коган, А.И. Фельдман, А.М. Гринштейн, Я.Г. Этингер и другие были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией «Джойнт», созданной американской разведкой для оказания материальной помощи евреям в других странах». Помимо вышеперечисленных врачей были арестованы еще два еврея — создатель и хранитель забальзамированного тела Ленина профессор Б.И. Збарский и писатель Лев Шейнин.

В связях с этой организацией ранее были обвинены и проходившие по делу «Еврейского антифашистского комитета» во главе с С.М. Михоэлсом. Огласка дела вылилась в общую кампанию по «борьбе с безродным космополитизмом».

Начиная с 1952 года «дело врачей» разрабатывалось органами МГБ под руководством подполковника М.Д. Рюмина. Абакумов уже был арестован по приказу Сталина.

А в это время быстро готовилось письмо-донос следователя МГБ подполковника М.Д. Рюмина, инспирированное сверху, на пленника «Матросской Тишины» В.С. Абакумова. За эту работу он получит очередное воинское звание полковника и должности: заместителя министра и одновременно начальника следственной части МГБ СССР.

Что же подвигло следователя с восьмью классами образования и бухгалтерскими курсами настучать на шефа? Обстоятельства как субъективные, так и объективные.

Подполковнику Рюмину грозило увольнение из МГБ. Он получил выговор за потерю папки с важными документами. Вместе с тем управление кадров заинтересовалось некоторыми деталями его биографии. Рюмин скрыл, что его отец до революции был богатым скототорговцем, а тесть чекиста в период Гражданской войны служил в армии Колчака.

По распоряжению Сталина, недовольного слабыми результатами следствия по делу о «сионистском заговоре», его уволили из МГБ. С ноября 1952 года он стал работать старшим контролером в Министерстве госконтроля СССР.

Вот как характеризовал Михаила Рюмина оперативный секретарь МГБ майор Бурлака в докладной записке, датированной 15 мая 1953 года:

«У меня сложилось впечатление, что Рюмин малограмотный человек, часто спрашивал, как пишется то или иное слово или какие знаки препинания надо ставить. У него очень маленький словарный запас. Он от начала до конца не прочитал ни одной книги. Пристрастие к спиртным напиткам, вовремя и плотно пообедать — вот, пожалуй, и весь круг интересов Рюмина».

Объективно — он уловил вовремя ветер перемен, дующий не в паруса своего шефа.

Заскрипело кляузное перо, из-под которого полились потоки инсинуаций. Их так ждали Берия, Маленков, Серов, Меркулов и другие недоброжелатели Абакумова. Искушенный в интригах, Рюмин уже знал, на кого сейчас делать ставку, — на самого главного теперь партийного опричника Маленкова. Один из известнейших провокаторов XX века, полтораметровое ничтожество правильно рассчитал, что пухлый вельможа испытывает не самые лучшие чувства к руководству МГБ и особенно к министру Абакумову и его заместителям Питовранову и Селивановскому. Маленков не может простить Абакумову давнее «дело авиаторов», в связи с которым его выслали в Казахстан «на исправление! А ведь могли о нем и не вспомнить или совсем отправить к праотцам».

Заместители его тоже раздражали. В ряде конфликтных ситуаций Питовранов и Селивановский, не говоря уже об Абакумове, не раз обращались лично к Сталину за необходимыми разъяснениями. Маленкова такие контакты просто бесили. Рюмин это тоже хорошо знал.

Маленков и Рюмин, член политбюро ЦК и рядовой клерк из следственной части МГБ, всю ночь «полировали» окончательный вариант заявления — они его переписывали не менее десяти раз! А на утро следующего дня Маленков лично понес на доклад вождю документ «особой важности», документ, который тоже был нужен Сталину.

Созвонившись и получив санкцию через Поскребышева на визит к Хозяину, Маленков с порога проскрипел:

— Иосиф Виссарионович, снова неполадки в МГБ. Это мягко сказано, — вскрылись преступления.

— Что еще там натворили… кто? — со сталью в голосе спросил Сталин.

— Абакумов замахнулся на власть…

— Ка-а-ак?! На какую власть?

— Мне передали вчера вечером документ — обращение к вам следователя по особо важным делам МГБ подполковника Рюмина. Молодой мужик, но разобрался в ситуации, — щебетал Маленков, протягивая документ Сталину.

Вождь бросил сердитый взгляд на визави после прочтения документа по диагонали:

— Мне думается, такие люди, как Абакумов, не должны возглавлять Министерство безопасности страны, — наливался злостью Сталин. — Сгною мерзавца. Я его породил… и доверял…

— Согласен с вами, товарищ Сталин. Этот негодяй, чувствуется, замахнулся на вашу должность, на политбюро, на Правительство.

— Что-о-о, ё… его мать, готовил заговор? — сверкнул зелеными оливками глаз Хозяин. — Подключить надо немедленно прокуратуру для прояснения всех шагов заговорщика и его сподвижников.

— Будет сделано, — привстал Маленков. — Свяжусь с Сафроновым…

Как писал А.В. Киселев в книге «Сталинский фаворит с Лубянки» о Е.П. Питовранове, предугадать реакцию Сталина было несложно — любая информация, содержащая даже отдаленный намек на угрозу его жизни, мгновенно приводила его в ярость. В таких случаях он совершенно терял самообладание и поносил заговорщиков самой грязной матерщиной. На это тоже делали ставку фальсификаторы.

* * *

Маленков ушел, а Сталин решил более вдумчиво прочесть обращение. Он стал читать:

«2 июля 1951 г. Совершенно секретно

тов. СТАЛИНУ И.В.

От старшего следователя МГБ СССР подполковника М.Д. Рюмина.

В ноябре 1950 г. мне было поручено вести следствие по делу арестованного доктора медицинских наук профессора Этингера. На допросах Этингер признался, что он является убежденным еврейским националистом и вследствие этого вынашивал ненависть к ВНП(б) и советскому правительству.

Далее рассказав подробно о проводимой вражеской деятельности, Этингер признался также и в том, что он, воспользовавшись тем, что в 1945 г. ему было поручено лечить тов. Щербакова, делал все для того, чтобы сократить последнему жизнь.

Показания Этингера по этому вопросу я доложил заместителю начальника следственной части тов. Лихачеву, и вскоре после этого меня и тов. Лихачева вместе с арестованным вызвал к себе тов. Абакумов.

Во время «допроса», вернее, беседы с Этингером тов. Абакумов несколько раз намекал ему о том, чтобы он отказался от своих показаний в злодейском убийстве тов. Щербакова. Затем, когда Этингера увели из кабинета, тов. Абакумов запретил мне допрашивать Этингера в направлении вскрытия его практической деятельности и замыслов по террору, мотивируя тем, что он — Этингер — «заведет нас в дебри».

Эдингер понял желание тов. Абакумова и, возвратившись от него, на последующих допросах отказался от всех своих признательных показаний, хотя его враждебное отношение к ВКП(б) неопровержимо подтверждалось материалами секретного подслушивания и показаниями его единомышленника арестованного Брозолимского, который, кстати сказать, на следствии рассказал и о том, что Этингер высказывал ему свое враждебное отношение к тов. Щербакову.

Используя эти и другие уликовые материалы, я продолжал допрашивать Этингера, и он постепенно стал восстанавливаться на прежних показаниях, о чем мною ежедневно писались справки для доклада руководству.

Примерно 28–29 января 1951 г. меня вызвал к себе начальник следственной части по особо важным делам тов. Леонов и, сославшись на указания тов. Абакумова, предложил прекратить работу с арестованным Этингером, а дело по его обвинению, как выразился тов. Леонов, «положить на полку».

Вместе с этим я должен отметить, что после вызова тов. Абакумовым арестованного Этингера для него установили более суровый режим и он был переведен в Лефортовскую тюрьму, в самую холодную и сырую камеру. Этингер имел преклонный возраст — 64 года, и у него начались приступы грудной жабы, о чем 20 января 1951 г. в следственную часть поступил официальный врачебный документ, в котором указывалось, что «в дальнейшем каждый последующий приступ грудной жабы может привести к неблагоприятному исходу».

Учитывая это обстоятельство, я несколько раз ставил вопрос перед руководством следственной части о том, чтобы мне разрешили по-настоящему включиться в дальнейшие допросы арестованного Этингера, и мне в этом отказывалось. Кончилось все тем, что в первых числах марта Этингер внезапно умер, и его террористическая деятельность осталась нерасследованной.

Между тем Этингер имел обширные связи, в том числе и своих единомышленников среди крупных специалистов-медиков, и не исключено, что некоторые из них имели отношение к террористической деятельности Этингера.

Считаю своим делом сообщить Вам, что товарищ Абакумов, по моим наблюдениям, имеет наклонности обманывать правительственные органы путем замалчивания серьезных недочетов в работе органов МГБ.

Так, в настоящее время в моем производстве находится следственное дело по обвинению бывшего заместителя генерального директора акционерного общества «Висмут» в Германии Салиманова, который в мае 1950 г. убежал к американцам, а затем через 3 месяца возвратился в Советскую зону оккупации Германии, где был задержан и арестован.

Салиманов показал, что в мае 1950 г. его сняли с работы и он должен был возвратиться в СССР, однако этого не сделал и, воспользовавшись отсутствием наблюдения со стороны органов МГБ, перебежал к американцам. Далее Салиманов рассказал, что, изменив Родине, он попал в руки американских разведчиков и, общаясь с ними, установил, что американская разведка располагает подробными сведениями о деятельности акционерного общества «Висмут», занимающегося добычей урановой руды.

Эти показания Салиманова говорят о том, что органы МГБ плохо организовали контрразведывательную работу в Германии.

Вместо того чтобы информировать об этом правительственные инстанции и использовать показания арестованного Салиманова для устранения серьезных недостатков в работе органов МГБ в Германии, тов. Абакумов запретил фиксировать показания Салиманова протоколами допросов.

Министерством государственной безопасности в разное время арестовывались агенты американской и английской разведок, причем многие из них до ареста являлись негласными сотрудниками органов МГБ и двурушничали.

В своих информациях по таким делам тов. Абакумов писал: «Мы поймали, мы разоблачили», хотя в действительности — нас поймали, нас разоблачили, и к тому же долгое время нас водили за нос.

Попутно несколько слов о методах следствия.

В следственной части по особо важным делам систематически и грубо нарушается постановление ЦК ВКП(б) и Советского правительства о работе органов МГБ в отношении фиксирования вызовов на допрос арестованных протоколами допроса, которые, кстати сказать, почти по всем делам составляются нерегулярно и в ряде случаев необъективно.

Наряду с этим Абакумов ввел практику нарушений и других советских законов, а также проводил линию, в результате которой особенно по делам, представлявшим интерес для правительства, показания арестованных под силой принуждения записывались с недопустимыми обобщениями, нередко искажающими действительность. Я не привожу конкретных фактов, хотя их очень много, поскольку наиболее полную картину может дать специальная проверка дел с передопросом арестованных.

В заключение я позволю высказать свое мнение о том, что тов. Абакумов не всегда честными путями укреплял свое положение в государственном аппарате и он является опасным человеком для государства, тем более на таком остром участке, как Министерство государственной безопасности.

Он опасен еще и тем, что внутри министерства на наиболее ключевые места и, в частности, в следственной части по особо важным делам поставил «надежных», с его точки зрения, людей, которые, получив карьеру из его рук, постепенно растеривают свою партийность, превращаясь в подхалимов, и угодливо выполняют все, что хочет тов. Абакумов.

Подпись (Рюмин)».

Это был заказной пасквиль. Как говорится, гнусному и доброта и мудрость кажутся гнусными, грязи — только грязь по вкусу. Подлецы потому и успевают в своих делах, что поступают с честными людьми как с подлецами, а честные люди поступают с подлецами как с честными людьми.

Абакумов сразу становился в позу обороняющегося. Он понимал, что надо ждать не только этого удара. Душа закипала. В ее глубинах с холерическим характером взорвался вулкан, из которого полетели камни и поползли потоки лавы с обидой, местью, осуждением подлости и утверждением порядочности, которой в нем было тоже много.

«Осмелевший пигмей явно поет под музыку сверху, — размышлял Виктор Семенович. — Поет обиженный за увольнение этот человеческий обрубок. Да, безмерна подлость низких и лжецов и тесно на земле от подлецов…»

* * *

Ответ на рюминский выпад не замедлил сказаться. Правда, уже он готовился спешно в горячке, вынужденно. Надо было оправдываться и обиженно ворчать, как в той сказке Оскара Уайльда «Мальчик-звезда».

«Уф! — проворчал Волк и запрыгал между кустами, подняв хвост. — Какая чудовищная погода! Не понимаю, куда смотрит правительство…»

А кунцевская стая уже делала свою погоду, от которой товарищу Абакумову стало невыносимо холодно и неуютно, хотя за окном квартиры в Колпачном переулке в доме № 11 полыхало знойное лето 1951 года.

Виктор Семенович бросился к Берии в надежде на помощь, но тот не стал с ним даже разговаривать — нос держал по ветру.

Абакумову позвонил Маленков:

— Зайдите ко мне, — искусственно понизив тональность в голосе, властно проговорил звонивший высокий партийный чиновник и сразу же повесил трубку.

Когда шеф МГБ прибыл к сталинскому Палладину, тот, протянув заявление Рюмина, лениво спросил:

— Как обстоят дела с отбывающими наказания авиаторами?

— У Новикова, Шиманова, Селезнева срок заключения, по-моему, уже истек, — ответил, несколько стушевавшись, железный Абакумов.

— Так почему же вы их до сих пор держите? — теперь уже зло поинтересовался Маленков. — Что, опять очередное нарушение соцзаконности?

— Это не в моей компетенции. Вы же знаете, кто принимает такие решения, — последовал ответ обреченного.

«Теперь мне ясно, — подумал Абакумов, — на кого повесят дела: «дело авиаторов», «ленинградское дело», «дело врачей» и другие, — на меня. Мне придется отдуваться. Маленков будет мстить — именно по «делу авиаторов» его Сталин сослал на перевоспитание в Казахстан в сорок шестом».

Но в этом рассуждении Виктора Семеновича была полуправда, так как Маленков пострадал больше в результате не одобренной Сталиным инициативы по организации звеньевой работы в колхозах в 1946 году. Вот в основном за что он был переведен на работу в Среднюю Азию. Однако чиновник вскоре был возвращен из периферийной ссылки. Опальный вскоре стал самым приближенным политиком вождя.

* * *

Из записки В.С. Абакумова И.В. Сталину в связи с заявлением следователя М.Д. Рюмина.

5 июля 1952 г.

ЦК ВКП(б) Товарищу СТАЛИНУ И.В.

В связи с поданным на Ваше имя заявлением тов. Рюмина даю Вам свое объяснение.

О необходимости ареста Этингера первый раз вопрос был поставлен перед ЦК ВКП(б) 18 апреля 1950 года № 6669/А. В этом документе докладывалось, что Этингер антисоветски настроен, является еврейским националистом и неоднократно допускал вражеские выпады против вождя, что было зафиксировано оперативной техникой. Санкции на арест получено тогда не было. В ноябре 1950 года, 16-го числа за № 7278/А я вторично направил записку в гор. Сочи с просьбой разрешить арестовать Этингера. Товарищ А.Н. Поскребышев мне позвонил и передал, что эту записку смотрел и она направлена в Москву товарищу Булганину Н.А., от которого и получите соответствующие указания. На следующее утро мне позвонил товарищ Булганин Н.А., сказал, что он получил письмо в отношении Этингера и спросил, как быть? Я ему ответил, что Этингер большая сволочь и его следует арестовать, после чего товарищ Булганин Н.А. дал согласие на арест, и 18 ноября Этингер МГБ СССР был арестован. После ареста Этингера я его допрашивал в присутствии начальника 2-го Главного Управления МГБ СССР тов. Ф.Г. Шубнякова и зам начальника отделения этого управления тов. Н.А. Тангиева, которые подготавливали арест Этингера. После того как я вспомнил, что при этом допросе присутствовали тов. Шубняков и Тангиев, я 5 июля их спросил об этом. Они подтверждают, что действительно при допросе мною Этингера они присутствовали.

В процессе допроса я требовал от Этингера, чтобы он правдиво рассказал о своей вине. Он отнекивался и заявлял, что не виноват и арестован зря. Я продолжал требовать, чтобы он рассказал о своих преступлениях, и тогда Этингер заявил, что он пользовался доверием, лечил замминистра государственной безопасности Селивановского и даже приглашался для консультаций вместе с профессором Виноградовым к больному тов. А.С. Щербакову.

В связи с этим я, несбколько пошло, Этингеру сказал, что ему следует рассказать о своей вине и в этом деле, как он замочил Щербакова. На это Этингер заявил, что здесь он ни в чем не повинен, ибо А.С. Щербаков был крайне больным человеком, причем Этингер тогда стал объяснять, в чем заключалась серьезность болезни Щербакова и что его основным лечащим врачом являлся профессор Виноградов. Почему на допросе Этингера я затронул этот вопрос? Мне было известно из агентурных сводок и от некоторых сотрудников, кого именно, не помню, что многие еврейские националисты считали, что якобы по указанию А.С. Щербакова удаляли евреев из наиболее важных ведомств. Имея это в виду, а также то, что арестованный Этингер сам являлся еврейским националистом и что он бывал как врач у А.С. Щербакова, я и счел необходимым задать ему этот вопрос, желая выяснить, не причастен ли Этингер к каким-либо злонамеренным действиям в отношении А.С. Щербакова, хотя никаких данных, которые подтверждали бы это, у меня не было. Далее я спросил, знает ли Этингер, кто его допрашивает. Когда он ответил, что не знает, я сказал, что допрашивает его министр государственной безопасности и что у него есть возможность начать правдиво рассказывать обо всем, в чем он виноват, — так будет для него же лучше. Этингер продолжал отрицать, и я, как помнится, ему сказал — пойдите в камеру, подумайте и, когда вас вызовут на допрос, обо всем рассказывайте. Вести допрос Этингера в Следственной части по особо важным делам было поручено одному из старших следователей — товарищу Рюмину, которому 2-е Главное управление передало разработку и другие имеющиеся материалы на Этингера и обязано было, по существующим в МГБ порядкам, ориентировать следователя обо всех особенностях этого дела.

Спустя несколько дней замначальника Следственной части по особо важным делам тов. Лихачев доложил мне, что арестованный Этингер начинает рассказывать о своих антисоветских националистических настроениях. При этом тов. Лихачев, насколько помню, сказал, что Этингера недостаточно ясно, но говорит, что мог бы лучше лечить тов. А.С. Щербакова, после чего я предложил тов. Лихачеву вместе со старшим следователем Рюминым привести ко мне на допрос Этингера. На допросе Этингер действительно стал говорить мне, хотя и недостаточно внятно, путано, что у него имелись антисоветские националистические настроения, что он заявлял среди своего близкого окружения о существующем в СССР притеснении евреев и высказывал намерение выехать в Палестину. После этого я потребовал от Этингера рассказать, как он преступно вел лечение товарища А.С. Щербакова. Этингер в ответ заявил, что ничего особенного по этому вопросу сказать не может и что вообще о А.С. Щербакове он стал кое-что говорить потому, что у него на следствии требуют показания об этом. Я его вновь спросил — говорите прямо, конкретно и приведите факты, как вы неправильно лечили А.С. Щербакова. Этингер опять-таки, как и на первом допросе, заявил, что А.С. Щербакова постоянно лечил профессор Виноградов, а он приглашался лишь периодически, вместе с Виноградовым.

Я потребовал от Этингера, чтобы он повторил те показания, которые давал до этого старшему следователю Рюмину. Как заявил Этингер, следователю он говорил о том, что мог бы настаивать, чтобы А.С. Щербаков имел больше покоя, но на самом деле А.С. Щербаков имел такой покой. Правда, сказал Этингер, А.С. Щербаков был не очень послушным пациентом. При этом Этингер привел пример, когда 9 Мая 1945 года, в День Победы, А.С. Щербаков выехал из дома, и врачи только после узнали об этом. Далее Этингер сказал, что следователю он рассказывал по поводу препарата, якобы неправильно применявшегося при лечении А.С. Щербакова. На самом же деле, как утверждал Этингер, этот препарат не мог принести никакого вреда. Тогда же Этингер вновь стал объяснять мне серьезность болезни А.С. Щербакова, заявляя, что он был болен безнадежно и это подтвердилось впоследствии (как я понял, Этингер имел в виду результаты вскрытия). После этого я сказал Этингеру — вы не выдумывайте и не крутите, а рассказывайте правду, как вы преступно лечили А.С. Щербакова. Однако, несмотря на мои настояния, Этингер ничего нового тогда не сказал.

Таким образом, Этингер как на первом, так и на втором допросе ничего конкретного не сказал, никаких доводов и фактов не привел, а то, что он рассказывал на допросе у следователя Рюмина в отношении лечения А.С. Щербакова, Этингер объяснил тем, что от него требовали показаний по этому поводу. Из поведения Этингера у меня на допросе я понял, что путаные и неясные показания, которые он давал тов. Рюмину, появились в результате того, что на первом допросе я сам поставил Этингеру вопрос об этом, а следователь, очевидно, напрямик его спрашивал. Из всего этого я внутренне пришел к выводу, что мои предположения о каких-либо злонамеренных действиях Этингера в отношении А.С. Щербакова не оправдались.

Несмотря на это, после допроса Этингера я дал указание тов. Лихачеву — зам начальника Следственной части по особо важным делам (не помню, был ли при этом тов. Рюмин) — продолжать усиленно допрашивать Этингера с тем, чтобы подробно выявить его преступную деятельность и вражеские связи, одновременно стараться выявить в процессе допросов что-либо существенное касательно неправильного лечения тов. А.С. Щербакова. При этом я указал, что допрос Этингера следует вести тщательно, продуманно, чтобы Этингер показывал правду и выдавал свои преступные связи, но не смог бы повести следствие по неправильному пути, а возможно, я и сказал: «завести в дебри». Вот как все это было, насколько я помню. В дальнейшем я докладывал, что Этингер ничего существенного на допросах не дает, что у него продолжались сердечные припадки, которых в общей сложности было больше 20, и что смерть его произошла сразу же после возвращения с очередного допроса от тов. Рюмина. Теперь по поводу заявления т. Рюмина о том, что якобы я намекнул Этингеру, чтобы он отказался от показаний. Этого не было и не могло быть. Это неправда. При наличии каких-либо конкретных фактов, которые дали бы возможность зацепиться, мы бы с Этингера шкуру содрали, но этого дела не упустили бы, тем более что я сам на первом же допросе Этингеру поставил вопрос, касающийся лечения тов. А.С. Щербакова. Однако повторяю, Этингер никаких фактов и доводов не привел, больше того, он заявил, что начал говорить что-то по этому вопросу только потому, что на него нажимали и требовали, тогда как в действительности никаких преступных действий в процессе лечения А.С. Щербакова он не допускал.

Что же касается того, что я настойчиво добивался, чтобы Этингер привел конкретные факты и доводы, то, мне кажется, я поступил как министр правильно. Я должен был знать истину, так как нельзя было основываться на его невразумительных и неясных показаниях по такому серьезному вопросу.

Не располагая проверенными и, по сути дела, не имея никаких данных, свидетельствующих о злонамеренных действиях Этингера в лечении А.С. Щербакова, докладывать в ЦК ВКП(б), как я полагал, тогда было не о чем. Не соответствует действительности утверждение тов. Рюмина о том, что я якобы заявил, что если Этингер будет давать показания о преступном лечении А.С. Щербакова, то придется арестовать половину работников Санупра Кремля и многих работников охраны. Я этого не мог сказать, хотя бы потому, что Этингер не служил в Санупре Кремля. Не мог я говорить и об охране, так как охрана никакого отношения к этому делу не имела… О том, как велось дело Этингера, должен знать и тов. Огольцов, который как первый заместитель министра государственной безопасности непосредственно руководит Следственной частью по особо важным делам, утверждает документы, следит за ходом следствия и принимает ежедневно доклады тов. Леонова и его заместителей. В частности, по делу Этингера мною было утверждено только постановление на его арест, а все остальные доклады по этому делу докладывались тов. Огольцову и были им утверждены. Должен сказать, что меня удивляет, почему и по каким причинам делает тов. РЮМИН подобные заявления… Я не могу понять одного: дело Этингера все время находилось на руках у тов. Рюмина, никому никогда не передавалось, арестованный Этингер числился за этим же следователем, и больше его никто не допрашивал, и умер Этингер, придя с допроса от тов. Рюмина, — почему же тов. Рюмин написал только теперь о своих сомнениях после смерти Этингера, несмотря на то, что со дня допроса мною Этингера по день его смерти прошло несколько месяцев…

Касательно второго вопроса, который описывает в своем заявлении тов. Рюмин, — это об арестованном Салиманове, бывшем заместителе генерального директора акционерного общества «Висмут»… В результате проведенных агентурных мероприятий Салиманов прибыл на квартиру агента МГБ и затем был схвачен и доставлен в секретном порядке в Москву.

Должен сказать, что меня в Москве тогда не было, я находился в Сочи, и, когда мне об этом доложил по телефону тов. Огольцов, я его спросил, верно ли все это, и попросил еще раз все тщательно проверить, поскольку я буду докладывать об этом товарищу И.В. Сталину. После того как мне то же самое подтвердили тов. Питовранов и Шубняков, я позвонил товарищу Поскребышеву с тем, чтобы он доложил об этом Вам, товарищ Сталин.

Что касается длительного составления протокола допроса Салиманова… Следует указать, что в связи с поимкой Салиманова, по линии 2-го Главного управления МГБ СССР, имелось в виду продумать возможность организации дальнейших агентурных мероприятий против американцев… В отношении нарушений в следственной работе, о чем указывает тов. Рюмин в своем заявлении. Как правило, во всех чекистских органах протоколы допросов составляют следователи сразу.

В Следственной части по особо важным делам МГБ СССР, где допрашиваются наиболее важные преступники, допрос их связан с известными трудностями по проверке показаний и подбору материалов и документов, подтверждающих их показания. В связи с этим действительно, как раньше, так и теперь, следователи Следственной части по особо важным делам, допрашивая арестованного, составляют необходимые протоколы или делают записи какого-либо факта, а затем уже, на основании нескольких протоколов и записей, составляют более полный протокол…

Вчера, при вторичном вызове в комиссию, тов. Рюмин представил новое заявление, которое мне зачитывали. То, что им написано в этом заявлении, просто-напросто неправильно. Во-первых, тов. Рюмин обвиняет работников Следственной части по особо важным делам МГБ СССР в том, что они избивают арестованных. Я должен прямо сказать, что действительно часто бьют арестованных шпионов, диверсантов, террористов с тем, чтобы заставить их рассказать о своих преступных делах и связях. Но делается это с умом и только с санкции Министра государственной безопасности и его первого заместителя, а в местных органах — с санкции начальника органа. Никакого массового побоища и каких-либо других нарушений в этом деле нет, тем более что на этот счет мы имели разрешение ЦК ВКП(б). Во-вторых, тов. Рюмин заявляет, что ему тов. Лихачев будто бы поручал допрашивать арестованного Салиманова в отношении тов. Кобулова, а арестованного Этингера — в отношении тов. тов. Ванникова и Завенягина. Известно лишь, что Салиманов на допросах говорил, что, будучи у американцев, он назвал им многие фамилии ответственных людей — кто они и где работают, в том числе он указал на Кобулова, который ранее работал в органах государственной безопасности, а теперь находится в Германии. Также не было никаких оснований, насколько мне известно, допрашивать арестованного Этингера в отношении тов. тов. Ванникова и Завенягина. Во всяком случае, мне никто не докладывал, что эти фамилии как-либо упоминались в материалах разработки или следственного дела на Этингера. Я считаю, что если бы были такие основания, то органы ЯК обязаны были допрашивать арестованного, невзирая на лица, в том числе и о Ванникове и Завенягине… В-третьих, тов. Рюмин утверждает, что мною якобы давались указания допрашивать арестованных о руководящих партийных работниках. Непонятно, о ком и о чем идет речь. Действительно, иногда велись допросы арестованных в отношении ряда работников, занимающих ответственные должности, но делалось это, как Вы знаете, по специальному указанию. Тов. Рюмин говорит в своем заявлении о недостатках в следственной работе Министерства государственной безопасности. Это совершенно верно.

Со своей стороны, должен сказать, что недостатков в работе органов МГБ гораздо больше, чем об этом пишет тов. Рюмин, и они сводятся, главным образом, к следующему: Мы еще недостаточно уделяем время работе с чекистскими кадрами… Со стороны руководящего состава порой не проявляется достаточно требовательности к подчиненным работникам, среди работников органов государственной безопасности есть такие, которые нарушают дисциплину, руководящий состав не всегда умело и тонко принимает надлежащие меры к нарушителям чекистской дисциплины… Наши следователи хотя и много работают, иногда еще недостаточно целеустремленно допрашивают арестованных, не всегда умело и тонко используют имеющиеся в их распоряжении улики для разоблачения арестованных, а получив признательные показания от арестованных, часто не умеют как следует четко и ясно записать их в протокол допроса… Главным недостатком является то обстоятельство, что не во всех представительствах Советского Союза за границей имеются чекистские работники по обслуживанию советской колонии. Мы никак не можем завершить разгром украинских националистов в западных областях Украины, а также националистов в Прибалтийских республиках… Эти недостатки я знаю и вместе со своими заместителями всемерно стараюсь их устранить… Я всегда помню Ваши указания, тов. Сталин, о том, что необходимо быть непримиримым к недостаткам в работе с тем, чтобы своевременно выявлять их и устранять… В то же время я с открытой душой должен сказать Вам, товарищ Сталин, что я отдаю все свои силы, чтобы послушно и четко проводить в жизнь те задачи, которые Вы ставите перед органами ЯК. Я живу и работаю, руководствуясь Вашими мыслями и указаниями, товарищ Сталин, стараюсь твердо и настойчиво проводить вопросы, которые Вы ставите передо мной…

Аналогичное объяснение мною представлено в Комиссию Политбюро ЦК ВКП(б) товарищам ГМ. Маленкову, Л.П. Берии, М.Ф. Шкирятову, С.Д. Игнатьеву.

(подпись) Абакумов

* * *

А дальше, понимая, что его ждет в последующем, Абакумов 9 июля 1951 года пишет на имя Сталина целых два письма. Первое после встречи с Берией наедине, где он указывает.-

«Я уклонялся от ответа, имея в виду, что это дело специальное, так как они (Шахурин, Новиков и Шиманов. — Прим. авт.) в процессе следствия писали заявления в Ваш адрес в отношении Г.М. Маленкова после этого я отдельно встретился с товарищем Л.П. Берией и попросил его специально доложить товарищу И. В. Сталину».

Второе, после прочтения письменных объяснений Рюмина в кабинете Маленкова:

«Действительно, как Вы знаете, по специальному указанию, арестованные Шахурин, Новиков, Шиманов и другие допрашивались в отношении Г.М. Маленкова. При этом показания их в соответствии с полученными указаниями оформлялись в виде собственноручных заявлений в Ваш адрес и были Вам представлены».

Дело в том, что заявления от имени Шахурина и Шиманова против Маленкова, подобное заявление против Жукова, были подготовлены не в единственном экземпляре. Поэтому Виктор Семенович, оставивший у себя по одному экземпляру в качестве компромата, на всякий случай, лукавил вождю, как и тогда, когда отправлял эти заявления на его имя и указывал на них: «в единственном экземпляре». Он оставил за собою право защищаться и нападать. Мавр сделал свое дело — мавр может умереть. Чувствовал Виктор Семенович, что дни его сочтены. Но защищаться он мог, однако нападать уже было нельзя, — перед ним стояла непробиваемая стена властных политиков с разочаровавшимся в нем и озлобленным против него вождем. Чем ближе человек подходит к жизненному обрыву, чем почему-то сильнее неодолимое желание оглянуться на свой пройденный путь. У Виктора Семеновича такого желания не было — он верил в свою звезду удачи. Но она ему изменила.

12 июля 1951 года Абакумова вызвали в Прокуратуру СССР. И вот тут он понял, что его звезда удачи закатилась. Что с этого кабинета на волю он не выйдет, хотя надежда некоторое время светилась звездочкой, но до того момента, как Генеральный прокурор, государственный советник юстиции 1 — го класса Г.Н. Сафонов не поприветствовал его, как это было прежде. Виктор Семенович знал Григория Николаевича раньше как принимавшего участие в Нюрнбергском процессе. На глазах у министра он стал Генеральным прокурором в начале февраля 1948 года. И вдруг Сафонов встал из-за стола и объявил Абакумову два постановления — о возбуждении уголовного дела по признакам статьи 58 -1 «6» УК РСФСР (измена Родине, совершенная военнослужащим) и об избрании меры пресечения (содержание под стражей). Но он никаких признательных показаний не давал.

Вспоминает бывший начальник секретариата МГБ полковник И.А. Чернов:

«Арест Абакумова был для меня точно гром среди ясного неба. За что, почему? — об этом нам, аппаратным работникам, ни слова не сказали. И спросить не у кого — остановка не располагает. Меня сразу же отстранили от должности начальника секретариата и временно зачислили в резерв. Положение, сами понимаете, поганое. Как-то раз прихожу за зарплатой в управление кадров, а там говорят: «Езжай, Иван Александрович, в Казахстан, будешь начальником управления лагерей в Караганде». Надо было соглашаться, а я отказался — хотелось на Север. Чтобы забронировать московскую квартиру. Жалко было ее терять: только-только обжил, она первая была в моей жизни, раньше ютился в коммуналке».

Вскоре и И.А. Чернова арестовали, а что касается Абакумова, то его поместили в одиночную камеру тюрьмы МВД, печально известной как «Матросская Тишина». Содержался позднее он в Лефортовской, Бутырской и во Внутренней тюрьмах МВД СССР. Только один начальник тюрьмы знал, кто сидит в одиночке под № 15. Уверовав в великую силу и действенность фальсификации и собственную безнаказанность, Рюмин продолжал строчить доносы теперь на заместителей министра, начальников управлений и отделов. Вскоре в «Матросской Тишине» оказались заместитель Абакумова Селивановский, а также генералы Райхман, Белкин и Эйтингон, полковники Свердлов, Матусов и другие. Обыски проводили на квартирах Абакумова, его первой жены и других родственников. Все добытые интересные улики тщательно документировались. Из фотографий следователи составили целый альбом, который потом Маленков показал Сталину. Вождь был в ярости.

— Как я ему мог доверить такой пост? — вскричал Хозяин Кремля. — Он же настоящий перерожденец.

Со страниц прекрасно оформленного толстенного фотоальбома на вождя смотрели не один десяток пар обуви, куча галстуков, множество фотоаппаратов, радиоприемников, костюмов, пальто и разного другого барахла. При обыске на квартире обнаружили 1260 метров различных тканей, использованных для обивки стен его квартиры, 16 костюмов, 7 женских наручных часов, чемодан мужских подтяжек, 65 пар запонок, 22 фарфоровых сервиза, 78 художественных ваз, германские мебельные гарнитуры, холодильники, кинопроектор, автомобиль «Линкольн-зефир» и книги — тысяча пятьсот томов. Но самым опасным для Абакумова было то, что из выдвижного ящика его письменного стола следователи изъяли документы с грифом «Совершенно секретно» — компромат на Берию и Маленкова. На первого — его сексуальные похождения, зафиксированные милицейскими протоколами, на второго — копии заявлений о бракованных самолетах в годы войны. На квартире тещи — матери Антонины Николаевной нашли две книги, выпущенные для служебного пользования о работе английской контрразведки и американского ФБР.

С точки зрения тех лет, когда послевоенная нищета господствовала по всей стране, лишняя пара обуви считалась роскошью. Именно всеобщая бедность населения выработала вполне объяснимую шкалу ценностей, когда один или два костюма у одного гражданина служили признаком честности, три — пробуждали подозрения, а четыре и больше, вызывали у обывателя лютую ненависть к их владельцу. Из газет пятидесятых годов известна реакция советских граждан на обнародованный факт — после ареста первого секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) П.С. Попкова в ходе обыска у него будто было обнаружено полтора десятка костюмов. И запестрели в газетах призывы рабочих коллективов — сурово осудить перерожденца. Были даже требования расстрелять Попкова, что и было сделано. Здесь нет преувеличений. Достаточно вспомнить реакцию простых граждан на имущество помещиков, когда массово поджигали их усадьбы. Сегодня копится злоба на олигархов, прожигающих в том числе и чисто народные деньги за границей.

Интересна одна деталь: перед арестом Абакумова по приказу Берии были переключены телефоны кремлевской АТС: домашний — на дежурного офицера в комнате охраны, а служебный — на приемную. Берии «неприятно» было теперь общение даже по телефону с государственным преступником — боялся измазаться или отвечать на вероятно острые вопросы, касающиеся и его. Это тот Берия, который пресмыкался перед Хозяином, а в марте 1953 года, глядя в остывающее лицо генсека, в душе желал скорейшего окончания житейской драмы и выстраивал наполеоновские планы. Дочь умирающего отца Светлана со временем опишет этот последний акт жизни Сталина. 5 марта 1953 года она была на уроке французского языка в Академии общественных наук. Позвонил Г.М. Маленков и попросил ее срочно прибыть на дачу — «Ближнюю». Дочь вождя встретили Хрущев и Булганин. Взяв ее под руки, сказали: «Идем в дом, там Берия и Маленков тебе все расскажут». Она увидела отца, лежащего на диване, еще живого. Многие стояли и сновали с заплаканными лицами. А дальше дадим слово самой Светлане:

«Только один человек вел себя неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его, и без того отвратительное, то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были: честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот момент, как бы не перехитрить и как бы не дохитрить! И это было написано на его лбу. Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного. Отец иногда открывал глаза, по-видимому, это было без сознания или в затуманенном сознании. Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть «самым верным, самым преданным», каким он изо всех сил старался казаться отцу и в чем, к сожалению, слишком долго преуспевал… В последние минуты, когда все уже кончалось, Берия вдруг заметил меня и распорядился: «Уведите Светлану!» На него посмотрели те, кто стоял вокруг, но никто и не подумал шевельнуться. А когда все было кончено, он первым выскочил в коридор и в тишине зала, где стояли все вокруг одра молча, был слышен его громкий голос, не скрывающий торжества: «Хрусталев! Машину!» Это был великолепный современный тип лукавого царедворца, воплощение восточного коварства, лести, лицемерия, опутавшего даже отца, которого вообще-то было трудно обмануть. Многое из того, что творила эта гидра, пало теперь пятном на имя отца, во многом они повинны вместе, а то, что во многом Лаврентий сумел хитро провести отца и при этом посмеивался в кулак, — для меня несомненно. И это понимали все «наверху»… Сейчас все это гадкое нутро перло из него наружу, ему трудно было сдерживаться. Не я одна — многие понимали, что это так. Но его дико боялись и знали, что в этот момент, когда умирает отец, ни у кого в России не было в руках власти и силы большей, чем у этого ужасного человека…»

Но вернемся к Абакумову. Вскоре арестовали и Антонину Николаевну с грудным двухмесячным ребенком — сыном Игорем, лишили квартиры и продержали в заточении два года и восемь месяцев в Сретенской тюрьме МГБ. У матери пропало молоко, и, чтобы мальчик выжил, следователи вынуждены были решить вопрос искусственного питания. В бутылках приносили коровье молоко. Только таким образом младенца спасли. В тюремной камере мальчик научился… ходить!

— Гражданка Смирнова, расскажите о конкретных фактах преступной деятельности своего мужа, — хмуро обратился один из дотошных следователей к арестованной.

— Таких данных у меня нет, потому что их никогда не было, — последовал довольно-таки смелый ответ. — Мой муж никакой не преступник. Он честно служил Родине.

В поисках компроматов ее обвиняли даже в связях ее отца и матери с Тухачевским.

* * *

На свободе теперь оставался лишь один, но самый ненавистный Рюмину замминистра — Евгений Петрович Питовранов, с которым автору этих строк довелось общаться в начале шестидесятых во время учебы в ВШ КГБ при СМ СССР. Конечно, Рюмин мог вставить в список «заговорщиков» и эту «какую-то не по-русски звучащую фамилию», но собачий нюх заставлял проявлять осторожность и заручиться личной поддержкой Маленкова. Поэтому трусливая натура Рюмина заставила его «копать» дальше. Он рылся в протоколах допросов, беседовал с подследственными и осужденными, с которыми соприкасался Питовранов, но ничего компрометирующего найти не мог. Идти к Сталину не с чем, а потому при таком раскладе можно и «схлопотать по морде». И вот тогда, посоветовавшись с Маленковым, решили арестовать Питовранова без доклада Хозяину. Как результат работы на свет появилась «Служебная записка», в которой Питовранов прямо обвинялся в несусветной чуши, — «в практической бездеятельности по выявлению сотрудников нелегальной разведки Великобритании МИ-6 и их агентуры на территории Советского Союза».

Зарвавшийся Рюмин без доклада Сталину с согласия Маленкова арестовал Питовранова, заполнив собственноручно ордер на его арест. Боясь «гнева цезаря», его не отправили в «Матросскую Тишину» к остальным коллегам, а спрятали в камере смертников непосредственно в подвалах Лубянки. Задача была проста — выбить нужные показания против Абакумова по «делу врачей — сионистскому заговору». Евгений Петрович понимал, что предъявленные обвинения — ложь, но признайся в причастности к «банде врачей», он тут же будет развенчан в глазах Сталина. На это били Маленков и Рюмин — испачкать доброе имя генерала.

Проходили месяцы, а следственное дело по «сионистскому заговору» не продвигалось. Узники «Матросской Тишины» держались стойко, всякий раз отвергая наветы своих коллег. Абакумов вел себя с истязателями мужественно, не признавал за собой никакой вины и не оговаривал подчиненных, хотя его регулярно и тяжело избивали, лишали сна и пищи, подолгу держали в холодном карцере, не снимая кандалов и наручников. Его тошнило от усталости и побоев, он еле передвигался от разбитых и простуженных в холодильнике коленных суставов. Находясь в карцере, ему в день давали кусок черного хлеба и две кружки некипяченой воды. А истязания продолжались…

Об одной из форм пыток рассказывал сам Руденко председателю Верховного суда СССР В. Теребилову. Последний вспоминал, что «он (Руденко. — Прим. авт.), видимо, имел в виду случаи, когда, например, допрашиваемого подследственного раздевали и сажали на ножку перевернутой табуретки с тем, чтобы она попала в прямую кишку…». Если это правда — то это же средневековье. Неужели наши старшие товарищи были такие жестокие, хотя ментально по-христиански должны быть терпимы, да и воспитывалось большинство из наших недавних предков на примерах высокой морали и влиятельной нравственности. Жестокое время рождает жестокость, а она, как всякое зло, не нуждается в мотивации — ей нужен лишь повод. Жаждешь крови? Стань гнидой, мерзостью, скотом.

«Расстреляют, не выпустят меня отсюда, с этого каменного мешка, ни Сталин, ни Маленков, — печально размышлял Виктор Семенович. — Если факт не сдается, его уничтожают. Кто-то старательно топит меня. Но я — солдат, а Маленков, Хрущев, Берия — политиканы. Солдат может потерять только жизнь, а политик — все… А вообще-то на кладбище всех ждет одиночество, вечное одиночество и цветы запоздалые. У меня отнимут и это. Вожди привыкли эксплуатировать проклятую человеческую надежду — эту мать дураков. Человеческая надежда одна из благороднейших. Проклятою и матерью дураков ее делают те, кто эксплуатирует чистейшую веру человеческого сердца. Конечно, можно остановить эту дичайшую эксплуатацию из всех эксплуатаций, какие есть в мире. Но, к кому обратиться, если из застенков тебя никто не желает слушать. Надежда умрет со мной, но я этим мерзавцам не помогу ничем: ни клеветой, ни ложью, ни просьбой, — у меня мало сохранилось сил, но остался дух. Его не удалить им… Я невиновен — буду твердить палачам до последнего…»

Он хорошо знал, что говорил в мыслях себе и об этой стае политиков…

Естественно, о таком поведении бывшего министра докладывали Сталину. Он злился, порой матерился на нового главу ведомства Игнатьева. Вождь кричал ему: «Мы вас разгоним, как баранов». И еще одна деталь, чем чаще Рюмин появлялся перед вождем, тем он больше вызывал у него раздражение. Малограмотный следователь рисовал Сталину чересчур примитивные схемы заговора по образцу и подобию ежовской архитектоники в создании врагов народа. Но всех вождь не разогнал и не мог разогнать, так как система госбезопасности ему была нужна, а вот Рюмина — этого «шибздика», как он его назвал, приказал выгнать из органов. На его место призвали на следовательскую работу новых костоломов, теперь из партийного аппарата — Месяцева, Коняхина и других, которые благополучно потом вписались в хрущевскую оттепель.

Месяцев теперь мог поиздеваться над своим вчерашним начальником, к которому, как и ко всем в своей корпоративной среде, Абакумов относился уважительно и шел навстречу в оказании любой помощи подчиненным. Вот история, которую рассказал историку Леониду Млечину бывший смершевец Николай Месяцев:

«В 1943 году у меня от воспаления легких умерла мама в городе Вольске. Я узнал через месяц и обратился к Абакумову, чтобы он дал мне отпуск четыре дня побывать на могиле. Он вызвал меня, дал мне десять дней и сам подписал командировочное удостоверение и сказал: «Обратитесь в городской отдел, там вам помогут». Абакумов не обязан был проявлять такую заботу — звонить в горотдел безопасности, лично подписывать командировку, с которой я стрелой летел на всех поездах. Кому ни покажешь, все берут под козырек… И когда я приехал в Вольский горотдел наркомата безопасности, мне помогли с продуктами».

Так Абакумов отозвался на беду подчиненного.

* * *

Сидя на Лубянке в камере-одиночке, Питовранов ничего не ведал о судьбе своих товарищей. Спасали стихи. Хотя он и знал, что поэзия всегда о смерти, если это хорошая поэзия, но он писал о жизни. Часто философствуя о человеке, его месте в обществе и влиянии на него государственной машины, ему пришли однажды слова о России, сказанные фельдмаршалом Минихом в далеком 1765 году — «Русское государство имеет то преимущество перед всеми остальными, что оно управляется самим Богом. Иначе невозможно объяснить, как оно существует». Вел себя генерал с подчеркнутым достоинством, часто приводя в ярость своих истязателей. Бить его стали сильнее и дольше — кровь разлакомила тиранов. Евгений Петрович вспоминал:

«Стук надзирателей в железные двери камер гулко прокатывался по тюремным коридорам, возвещая начало очередного дня. Ровно шесть утра. Заправив постель, как того требовали правила тюремного распорядка, начинал утреннюю зарядку. Ежедневно, несмотря на настроение и состояние, превозмогая боль от перенесенных побоев. Лишенный свежего воздуха, на маленьком пятачке камеры пробегал до десяти километров. Без привычных физических нагрузок было бы трудно, даже невозможно выдержать все издевательства не только над плотью, но прежде всего над духом. И еще в ту темную годину выручала любовь к поэзии, к родному слову, русской народной песне. Редкий день не баловал себя собственным концертом. И откуда только память извлекала уже давно, казалось, забытые народные песни? И сколько же в них оказалось светлого добра, сердечности, искренней грусти… Обычно у двери, с другой, естественно, стороны собирались и смотрели. Стояли всегда тихо, прекращая всякие разговоры, — их, видимо, удивляли старинные и напевные сказы, где героями всегда были «лихие», но честные и отважные люди. В камере-одиночке собственное будущее, даже самое близкое, оставалось непредсказуемым, и в подспудном ожидании худшего я стихийно, непроизвольно обращался к духовным истокам своего народа. Где-то, если хотите, это могло быть… прощание с родиной».

И когда Евгения Петровича Питовранова, основательно избив, препроводили в специально оборудованную, самую глухую и темную подвальную камеру, стало понятно, что живым ему оттуда уже не выйти.

«Какая великая драгоценность — время, — рассуждал Евгений Петрович, — его необходимо разумно использовать. Только дурак растрачивает свое время на пустяки. Свободный человек и в тюрьме свободный. За мной никаких грехов нет, поэтому я должен быть свободен от переживаний, а синяки и ссадины заживут. Надо время и знания свои максимально использовать».

— Ну что ж, дайте бумагу и ручку, пару дней не беспокойте — надо собраться с мыслями.

Следователи прибодрились, потирая руки: наконец-то раскололся крепкий орешек! Ради получения нужных им показаний они готовы были завалить его бумагой, ручками и чернилами.

К такому решению арестованный генерал пришел уже давно, но эффективность замысла прямо зависела от хода следствия, что, так или иначе, отражалось в поведении самого Рюмина и остальной его команды, а честнее — банды. Анализируя их поведение, Евгений Петрович безошибочно установил — дела у них, по-видимому, идут из вон рук плохо, следствие явно уперлось в стену бетонной крепости, и над Рюминым, возможно, сгущаются тучи — дело ведь заведено в тупик.

Питовранов подготовил краткую, но емкую по содержанию записку с критическими мыслями по ряду актуальных проблем контрразведывательной деятельности МГБ и одновременно предложил пути реализации масштабных реорганизационных планов. Уничтожить такой документ следователь не мог. Расчет Питовранова оправдался — недовольный Рюмин понес документ новому министру госбезопасности Игнатьеву, а тот, обнаружив в записке рациональное зерно, побежал докладывать Сталину. Документ лег на благоприятную почву — в это время и у вождя роились планы о новой структуре в системе госбезопасности. Вообще в последние годы жизни Сталин постоянно занимался чекистскими делами, его охватил административный зуд. Ему казалось, что его окружают враги, ждут его смерти, поэтому в его понимании была «глубокая мысль» — он разрушит планы заговорщиков, если будет чаще менять чиновников.

Он поручил Игнатьеву в кратчайший срок разработать в рамках МГБ схему нового мощного разведывательного и контрразведывательного органа — Главного разведывательного управления. Предполагалось, что возглавит его Огольцов, контрразведку — Рясной, а политическую разведку… Питовранов. Распорядившись немедленно освободить Питовранова, Сталин потребовал:

— Пусть немного отдохнет, придет в себя. Потом дайте ему возможность побыстрее и поглубже освоиться с разведкой — это хозяйство очень большое, но я думаю, он справится.

Потом задержал взгляд своих цепких с желтоватым отливом глаз на новом министре, неожиданно спросил:

— Кто его посадил? Зачем его держали?

Игнатьев опешил — он не знал, как лучше ответить, зная, что заместитель Абакумова посажен в результате сговора и оговора Маленкова и Рюмина, а его освобождение означает приговор следствию…

И уже 5 января 1953 года появляется соответствующий приказ по МГБ. Начальником ГРУ МГБ был назначен первый заместитель министра госбезопасности генерал-лейтенант Огольцов, а главки возглавили Рясной и Питовранов.

После смерти Сталина некоторых участников мифического «сионистского заговора в МГБ» Берия освободил и назначил на ответственные посты в МВД, которое возглавил. Такими людьми, например, были Эйтигон и Райхман. После падения Берии их снова арестовали по приказу Хрущева, теперь уже как пособников Лаврентия Павловича. Через 10 дней после кончины Сталина был арестован Рюмин. Из камеры он стал посылать письма Маленкову и молить своего подельника заступиться:

«Как Вы, товарищ Маленков, лучший ученик и соратник товарища Сталина не понимаете, что от евреев исходит основная опасность, они для нас страшнее атомной бомбы».

Но письма эти не помогли Рюмину, системе он был уже не нужен, он был выжатым лимоном. Как говорится, бог шельму метит — Рюмин получил через год пулю в затылок.

* * *

Впервые об аресте Берии Абакумов узнал в камере. Видно, об этом рассказал кто-то из надзирателей. А потом — из уст прокурорского работника Геннадия Афанасьевича Терехова. Он вызвал его и дал прочесть газету «Правда» о разоблачении Берии. Абакумов прочитал и, никак не прокомментировав, стал дальше читать раздел о спорте.

Евгений Жирнов в одной из статей писал, что «в тюрьме даже во вред себе он продолжал вести себя по-прежнему — прямолинейно с элементами объяснимой грубости. Говорят, что, когда его пришел допрашивать новый генеральный прокурор СССР Руденко, Абакумов спросил: «Ну что, Никита теперь стал у нас самым главным?» — «А как ты узнал?» — поразился Руденко. «Ну кто же, кроме него, мог назначить тебя, мудака, генеральным прокурором?» Руденко взвился от обиды и, покраснев, прекратил допрос Абакумова и сразу же выскочил из камеры.

А до этого эпизода во время допроса Руденко поинтересовался у Виктора Семеновича его взаимоотношениями с Берией. На что Абакумов сухо ответил: «На квартире и на даче с Берией я никогда не бывал. Отношения у нас были чисто служебные, официальные и ничего другого».

И все же Руденко и следователи в протоколах в угоду властям предержащим назовут его членом банды Берии, который скорее был завистником и врагом молодого министра, чем его другом. Что же касается осужденного, то он понял одно — его жизнь стремительно приближается к тому состоянию, когда смерть начинает казаться наиболее заманчивой перспективой, нежели невыносимые условия камерной жизни с хулиганствующими следователями-садистами. Чем ближе человек подходит к жизненному обрыву, тем почему-то сильнее неодолимое желание оглянуться на свой пройденный путь. И вот уже перед полуприкрытыми из-за болей в теле от побоев глазами медленно стали перемещаться картины Хамовников двадцатых годов — семья, уставшие мать с отцом, возвращающиеся с работы, брат и сестра. Проплыли эпизоды катания на санках у Новодевичьего монастыря, казармы Сумского полка с большим плацем и конюшнями, горластая революционная солдатня, выступления говорливых комиссаров — он стоит и слушает их порывистые речи.

Потом тридцатые годы с их большими переменами в жизни страны и лично его — Виктора Абакумова. Ростов-на-Дону и снова Москва. Начало войны и наконец СМЕРШ — его родное ведомство, которому он многим обязан. Проплывали мимо его победы в поединках с абвером и «Цеппелином», участники и дирижеры этих тайных поединков. Нет, он не обижался, что его подчиненные — начальники управлений контрразведки СМЕРШ фронтов стали по званиям вровень с ним — генерал-лейтенантами. Он всю войну проходил в погонах с двумя звездами. Серов — генерал-полковник, Меркулов — генерал армии, Берия — маршал Советского Союза. Обиду размыли обстоятельства места его нахождения в конце карьеры — чекиста, практика, знатока не оперативного ремесла, а искусства. Кто он сегодня — человеческий кокон, выброшенный злыми и невежественными неофитами на свалку. Теми, кто больше всего грелся у тела вождя на его даче и жировал за государственный счет продолжительными ужинами, а теперь запели по-другому. В каждом из них заговорила Валаамова ослица, потому что надо отмываться от грехов и даже крови.

«Понимаю, я попал под жернова тогда, когда Огольцов отказался от должности министра. Зачем я согласился? Мне бы хватило славы за СМЕРШ. Но по-другому поступить не мог — доверие Сталина! Ему я верил, как себе. Но он не поверил мне, а взял за истину блеянье этого никудышного человечка Рюмина. Окружение вождя — о, как я ненавижу вас, заглядывавших в рот Хозяину и ждущих его последнего вздоха. Дождались! Вы — шакалы, теперь будете грызть друг у друга глотки. Берия — это первый политический и физический труп. За ним последуют другие — коротконогий Никита способен на длинные подлости. Я сегодня, как никогда, ранее свободен во времени, хотя и привязан к нему, так как время для меня — возможность. А есть ли она у меня? Не верю, чтобы расстреляли министра госбезопасности СССР — не за что! Какой я государственный преступник? В навязанном нам «деле врачей» я сделал то, что должен был сделать нормальный человек — не поверил в заговор. И вот уже корни страшного преступления с намерениями якобы физического истребления правительства обнаружены в МГБ. Арестованы мои добросовестные замы, мои боевые товарищи по работе в СМЕРШе. Разве мог я их оговорить — это было бы предательство. Тогда я стал бы презирать себя. Теперь перед Богом и своей совестью я чист. Отклонил обвинения в свою сторону и отверг, отринул, оттолкнул ложь и напраслину по адресу товарищей по чекистскому цеху».

А вообще Абакумов, как и все его предшественники — руководители органов госбезопасности, заранее мог и должен был бы считать себя обреченным, потому что рано или поздно Сталин принимал очередное решение, что ему нужен новый человек, более пуглив, менее напорист, чем Виктор Семенович. Он не любил, когда руководители Лубянки долго засиживались. Считал, что они со временем теряют нюх, у них слабеет хватка, падает рабочее рвение, и они успокаиваются на достигнутом, живя вчерашними победами. Еще он всегда опасался, что хозяева Лубянки обрастают широкими связями, становятся слишком авторитетными, а потому и достаточно влиятельными личностями. Настал момент, когда вождь стал подыскивать замену Абакумову, как это делал и с другими столпами ЧК. Сценарий был всегда один — появлялись письма-пасквили. Поэтому рюминское или чье-то другое письмо было ожидаемым. После сталинского рыка в адрес бывшего министра смерть Абакумова стала физическим фактом.

Незаслуженно просидевший по прихоти Хрущева 15 лет в тюрьме П.А. Судоплатов вспоминал, что, несмотря на некоторые натянутости во взаимоотношениях с Абакумовым, он встал на его защиту:

«В 1990 году меня вызвали в качестве свидетеля, когда его (Абакумова. — Прим. авт.) дело проверялось военной прокуратурой; я изменил свое мнение о нем, потому что, какие бы преступления он ни совершал, он заплатил за все сполна в тюрьме. Ему пришлось вынести невероятные страдания (он просидел три месяца в холодильнике в кандалах), но он нашел в себе силы — не покориться палачам. Он боролся за жизнь, категорически отрицая «заговор врачей». Благодаря его твердости и мужеству в марте и апреле 1953 года стало возможным освободить всех арестованных, замешанных в так называемом заговоре, поскольку именно Абакумову вменялось в вину, что он был их руководителем».

Об аресте Берии написано много, здесь же другая тема исследования. Участие же Маленкова в смещении Берии было отмечено в народе появлением поговорки: «Берия, Берия, вышел из доверия, и товарищ Маленков надавал ему пинков». Но надо отметить, что «от Хрущева получил пинков и товарищ Маленков», а потом очередь дошла и до самого архитектора «всесоюзной оттепели», оказавшейся на самом деле «болезненным насморком». Его тоже вытолкнули на обочину политического большака.

Новый генеральный прокурор Роман Руденко после окончания следствия позвонил из Ленинграда в Москву Никите Хрущеву:

— Что будем делать дальше, Никита Сергеевич?

— Кончать его надо, — по-бандитски ответил тот, кто провозгласил себя чистым и незапятнанным в сталинских репрессиях, облачившись в тогу критика культа личности… Начинались новые мучительные экзекуции над людьми и неудачные эксперименты над страной в ходе так называемой хрущевской оттепели. Некоторые сегодняшние говорящие головы на ТВ твердят: так он же выпустил многих наших соотечественников из заключений. Ну что можно на это ответить — Берия тоже отметился подобным либерализмом сразу же по приходе в НКВД на смену Ежову и после смерти Сталина, но он остался и останется Берией. Много архивных документов, уличавших его в кровавых делах в Москве и на Украине, по оценке некоторых видных историков, Хрущев уничтожил, однако, наверное, еще остались архивы, ждущие своего часа. Адептам защиты «кукурузника» будет стыдно, если они откроются.

Мало кому известно, что родной брат Виктора Семеновича — Иаков Абакумов был протодиаконом, который во время молебна в Елоховском соборе молился за «первоверховного вождя Иосифа». Это случилось 4 ноября 1941 года, в день праздника Казанской иконы Богоматери. Храм был переполнен. По словам очевидца: «Такое я услышал впервые! Обладатель низкого звучного баритона отец Иаков Абакумов начал:

«Богохранимой стране Российской, властем и воинству ея…и первоверховному Вождю…» И вдруг десятками сотен голосов грянули молящиеся, заглушив отца Иакова: «Многая лета!!!»

Священники молились за победу советского оружия с первых дней войны. В одном из журналов «Московская патриархия» за 1945 год было опубликовано стихотворение архиепископа Фотия, который предрекал гибель гитлеровской Германии в начале войны. Его труд заканчивался такими словами: «Не страшен Гитлер нам, ни Гесс, Христос Воскрес. Христос Воскрес!»

Что касается богоборчества, то оно при Хрущеве набрало новые обороты. Он действительно освободил из ГУЛАГа заключенных, но кого в первую очередь? Ведь лучшая часть интеллигенции, духовенства, крестьянства была истреблена еще в 20-30-е годы. Вышли на волю левые недобитки, и именно они-то и начали оголтелую борьбу с религией. Взлетели на воздух уцелевшие в войну красивейшие соборы в Гродно, Витебске, Могилеве и в других городах Союза. Были закрыты тысячи православных церквей. Храмы превращали в базы, склады, мастерские. Мгарьский собор, что на Полтавщине в Лубнах, был превращен в складское помещение. По иконам и фрескам солдаты стреляли, упражняясь попасть в глаз святому. Это было в конце 50-х годов. Автор видел эту картину до реставрации собора. Детей духовенства снова не принимали в вузы. Посещающих церкви комсомольцев исключали из членов ВЛКСМ. В некоторых городах при Хрущеве даже возобновились сцены сожжения икон на площадях.

* * *

Абакумов надеялся, что он выйдет из тюрьмы и с ним, в конце концов, объективно разберутся, ведь жить без надежды — прозябание. А он был великим жизнелюбом.

Хрущев постоянно нагнетал предсудебную обстановку, влиял на ее ход, вмешивался в деятельность следствия. Так, 7 мая 1954 года он практически призвал к осуществлению средневековой инквизиции, заявив: «Суд над Абакумовым следовало бы организовать здесь, в Ленинграде. Когда умер товарищ Сталин и мы получили возможность после ареста Берии разобраться в делах МГБ, то выяснилось, что Абакумова на костре надо сжечь. Это матерый преступник, заговорщик…»

Эти слова сказал политик… до суда. Только за это надо было бы его судить. Хрущев приказал судить Абакумова в Ленинграде. Он увязал свою прихоть с активным участием бывшего министра госбезопасности в т. н. «ленинградском деле». То есть по месту совершения преступления. Хрущеву хотелось как можно скорее отправить Абакумова на тот свет, чтобы спать спокойнее и реже видеть сны с «кровавыми мальчиками», которых он еще до Абакумова наплодил десятки тысяч на Украине и в Москве.

14 декабря 1954 года в десять часов утра в здании Дома офицеров Ленинградского военного округа открылось судебное заседание выездной сессии Военной коллегии Верховного суда СССР под председательством генерал-лейтенанта юстиции Е.Л. Зейдина. Государственным обвинителем на процессе был генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко.

Если верить словам К. Столярова, на имя председателя Военной коллегии Верховного суда Союза ССР генерал-лейтенанта юстиции А.А. Чепцова вскоре пришла шифровка о приведении приговора суда в исполнение. Пружина смерти сработала моментально, но множество нераскрытых тайн осталось, в том числе и тайн о злодеяниях самого Никиты Хрущева.

Виктора Семеновича Абакумова расстреляли в Ленинграде 19 декабря 1954 года, в очередную годовщину со дня образования органов военной контрразведки, авторитет которой он поднял в годы войны на пик славы легендарным СМЕРШем. Ровно через один час пятнадцать минут после вынесения приговора вошли в камеру трое: Генеральный прокурор Союза ССР, действительный государственный советник юстиции Руденко, начальник Внутренней тюрьмы КГБ при СМ СССР подполковник Таланов и врач. Виктор Семенович бросил уставший взгляд на Таланова, у которого кобура висела на широком армейском ремне спереди и слева. Она была расстегнута. Обреченному на казнь не дали возможности даже обратиться с просьбой о помиловании. Жизнь закончилась в сорок шесть лет. И все же он успел выкрикнуть: «Я все напишу в политбюро…» Это был акт отчаяния. Дальше ему договорить не разрешила пуля, попавшая в голову, — как не попасть с расстояния двух метров…

Что хотел, кому и о ком желал перед смертью написать Абакумов, останется тайной навсегда. Но то, что Хрущев торопился расправиться с человеком — хранителем очень больших секретов в делах с кровавым оттенком при прямом участии в их создании челяди кремлевского двора и самого нового правителя СССР, — это факт неоспоримый. Культ Хрущева оказался тоже окрашен в кровавый цвет. Многие говорят, что глумиться над мертвым человеком — большой грех. Но ведь человек, убивающий других людей, — не человек, а дракон. Окружение Сталина так боялось его смерти, как и желало ее. Среди них был и «дорогой Никита Сергеевич».

Неизбежность смерти отчасти смягчается тем, что мы не знаем, когда она настигнет нас. В этой неопределенности есть нечто от бесконечности и того, что мы называем вечностью. Виктор Семенович Абакумов в отличие от других увидел, как она — смерть — вошла к нему в камеру. Но как сильная личность, он не стушевался перед нею, не плюхнулся навзничь, не стал ползать на карачках, а готовился взять в руки перо и бумагу. Не дали… За свои ли только грехи он сложил голову? На этот риторический вопрос со временем ответят историки и сама госпожа История.

Не будем разводить дискуссий о процентных отношениях справедливости и несправедливости приговора. В любом приговоре можно найти и первое и второе. Как говорил английский ученый-гуманист Фрэнсис Бэкон, «один несправедливый приговор влечет большие бедствия, чем многие преступления, совершенные частными лицами. Последние портят только ручьи, только отдельные струи воды, тогда как судья портит самый источник». А судьями у нас, к сожалению, были не частные лица, а политическая власть, генерировавшая следственно-судебные процессы.

А что касается памятника Абакумову на могиле, которой нет и уже никогда не будет, то он, наверное, должен быть таким же черно-белым, какой поставил скульптор Эрнст Неизвестный своему гонителю и, конечно же, палачу Виктора Абакумова — Никите Хрущеву. У него есть могила на Новодевичьем кладбище, у Абакумова — нет.

А если уж и говорить о памяти и памятнике Виктору Семеновичу Абакумову, то он создал его сам вместе с сотрудниками военной контрразведки. Создал в самые тяжелые, в самые опасные годы для страны — в годы Великой Отечественной войны. Создал руководством и осуществлением операций легендарным СМЕРШем!

Для белого цвета в памятнике Абакумову есть еще много места. Одной из ниш для этого цвета является его поведение на протяжении трехлетнего заточения в следственных изоляторах и тюрьмах с дикими сценами издевательств и побоев. Прокуроры в упор глядели на насилие со стороны следователей и не замечали его. Как говорится, вспышки гнева освещают мрак заинтересованности для палачей. Он же мог выторговать себе «спокойную отсидку» хотя бы до суда, тянуть время, сдавая коллег и недругов, но он был настоящим мужчиной, «расчеловечивание» его не коснулось. Злость делает умных более зоркими, а глупых ослепляет. Он же был аристократ не по крови, а по духу. Поэтому Абакумов никого не оговорил, поэтому ослепленные глупцы на разных ступенях власти так неистовствовали в камерах и за их пределами. Он достойно принял коварную, незаслуженную смерть!

Этот человек был из той когорты людей, которые одинаково верно служат и Отчизне, и царю, потому что они олицетворяют это служение божественности — власть от Бога. И все же у автора возникла аналогия — не все сторожевые собаки ложатся кверху лапами перед бичом разъяренного хозяина, а самые гордые и смелые могут броситься и больно укусить своего хозяина. Хозяин знает таких собак и никогда не поднимает на них свой бич. Также во все века под страшной тенью тирана всегда находились люди, способные не только возразить, но и восстать против его бесчеловечности и даже повести за собой других. Наверное, ангел-хранитель освобождает таких слуг от страха.

Вот чего больше всего боялся второй тиран после кончины первого — боялся сильного, смелого, яркого свидетеля, который много знал о Хрущеве и на

свободе мог броситься в атаку на палача.

Смершевская принципиальность

Опыт двухлетней службы, наработанный во Львове после окончания Высшей школы КГБ при СМ СССР, был для автора этих строк стартовой площадкой во всей последующей работе в органах военной контрразведки.

Если влияние его наставника майора Деева он оценивал как тактическую основу, то уроки первого оперативного начальника отдела генерал-майора Мозгова Николая Кирилловича были стратегической линией не только в службе, но и во всей дальнейшей жизни.

Доклады для оперативных совещаний генерал готовил сам, толково излагая аналитическую фабулу оперативного процесса Особого отдела с успехами и просчетами каждого военного контрразведчика. Он никогда не устраивал подчиненным прилюдных разносов — уважал личность. Был всегда предельно корректен и конкретен в оценке работы того или иного офицера — оперативного работника. Брак в работе называл «лихорадкой навыворот: он начинается жаром, а кончается холодом».

Любил он и образные слова. Так, нерадивых сравнивал с человеком, несущим работу как дохлую собаку. Запомнился с тех пор его афоризм о болтунах: меч и огонь менее разрушительны, чем болтливый язык.

Генерал жил в коллективе и коллективом. На регулярно проводимую физподготовку приходил раненько, до работы. Со всеми офицерами бегал на равных, разминался и играл в волейбол. Однажды во время игры один из перворазрядников-волейболистов при туше попал генералу прямо в лицо. Удар был такой силы, что тот еле устоял на ногах, брызнули слезы, и, наверное, посыпались искры из глаз. Но он достойно отыграл игровое время и даже намекнул на это обидчику.

Как-то генерал Мозгов пригласил автора в кабинет и, положив руку на плечо, по-отцовски тепло спросил:

— Ну как, сынок, служится? Слыхал, слыхал, что вписался в коллектив. Молодец!

— А я вот не молодец — квартиры пока тебе не могу дать. А какова же служба без собственной крыши?! Трудно, небось, с лейтенантской зарплатой? И заначку не отложишь. Мне о твоей квартирной проблеме говорил начальник первого сектора полковник Зотов. Да и наш кадровик напоминал — полковник Забродин, — то улыбался, то вдруг хмурился начальник отдела.

— Ничего, товарищ генерал, пока терпимо. Крыша над головой есть, дождь не льет, — искренне ответил автор.

— Мне нравится твой ответ. Мужской он, взрослый. Однако есть вариант — пришла разнарядка в Венгрию. Поедешь? Там чекистская практика приближена к боевой. Да и материально полегче, — продолжал разговор Николай Кириллович.

Автор дал согласие и в последующем не пожалел.

Подробно эти годы описаны автором в книге «Оборотни из военной разведки».

* * *

Прошло два десятка лет после той беседы во Львове с Николаем Кирилловичем. Автор уже работал в центральном аппарате военной контрразведки и узнал, что Мозгов недавно переехал в Москву после ухода на пенсию. В конце 80-х мы встретились на юбилейном вечере в честь очередного Дня Победы в клубе им. Дзержинского.

Я сразу же узнал его по приятному прищуру все еще живых, не подернутых возрастной усталостью глаз, всегда смело глядевших на собеседника.

— Здравия желаю, товарищ генерал, — привычно, по-военному обратился я к нему.

— Здравствуйте, товарищ полковник, — заулыбался Мозгов.

— Вы меня узнали?

— Что-то есть. Осталось в памяти, не Львов ли?

— Так точно!

— Ну вот видишь, у старика нет склероза.

Я назвал свою фамилию, приоткрыв обстоятельства отъезда в Южную группу войск, и с гордостью рассказал, где и на какой должности служу на Лубянке.

— Молодец, прикарпатцы не подводят. Я знаю, что тут служат наши воспитанники генерал-майор Кириллов Василий Афанасьевич, полковник Магаляс Анатолий Федорович и другие.

— Мы с Анатолием в одном отделе — в первом!

Потом я стал встречаться с генералом чаще: то в клубе, то в Совете ветеранов. Бывший подчиненный рассказывал своему наставнику об успехах своего подразделения по линии выявления вражеской агентуры, о творческих планах, проблемах современного чекистского ремесла в период горбачевской перестройки.

Однажды автор приехал в Совет ветеранов департамента ВКР. В комнате совета, она же была нам, словно зал Боевой Славы, сидел генерал Мозгов, внимательно читавший газету «Советская Россия».

— Здравствуйте, Николай Кириллович!

— Привет, привет, земляк! — Он привстал со стула и протянул теплую да еще с сильным рукопожатием руку.

Говорили долго. Именно на этой встрече я узнал тайну, которая меня мучила все эти годы.

* * *

…Вот так я распрощался с флотом и стал сухопутным генералом, — заметил Николай Кириллович, подводя итог захватывающему повествованию об истории хрущевского мордования армии и флота. Но об этом потом.

Автор понимал, что Мозгов — обладатель огромного чекистского опыта, не мог не написать о «суровой школе воспитания» в годы войны, у которой был персональный учитель- фронтовая действительность. Был в этой школе и главный предмет, как говорил генерал, суть которого выражалась так: «Умереть за Родину — нехитрая штука. Надо жить и побеждать».

На очередной встрече автор, зная, что Николай Кириллович участвовал в операциях по обезвреживанию войск от германской агентуры на полуострове Ханко, куда был назначен на должность заместителя начальника контрразведки стрелковой бригады, задал ему вопрос по этому этапу службы.

— Я вкратце об этом писал в статье «Тревожные дни Ханко» в сборнике «Чекисты Балтики». На книгу не хватило ни своего духу, ни интереса у коллег и тем более у издателей. Ну что могу сказать, было предгрозовое время. В апреле 1940 года я прибыл на полуостров Ханко ледоколом «Ермак». Меня сразу же принял непосредственный руководитель- начальник Особого отдела военно-морской базы (ВМБ) полковой комиссар Я.А. Кривошеев. Ему я доложил свой план действий. Не успел развернуться в бригаде, как в августе был назначен начальником отделения Особого отдела ВМБ Ханко.

Однажды в беседе со мной Кривошеев заметил, что Центр информировал его о том, что противник осведомлен о численности личного состава базы и расположении боевых средств.

— Надо искать всем вместе канал утечки этой информации. Без «крота» тут не обошлось, — заметил начальник. Чекисты хорошо знают, что означает такой сигнал, где-то рядом скрывается и вершит свое черное дело враг в личине оборотня.

— Я сразу же собрал офицеров, — поведал Мозгов, — и поставил задачу по поиску источника утечки секретных сведений. Вскоре один из оперативных работников показал материалы на финансиста железнодорожной батареи некоего Беркачева. Суть их сводилась к тому, что финансист проявлял повышенный интерес к сведениям, не входящим в поле его компетенции.

В ходе дальнейшего изучения личности выяснилось, что Беркачев длительное время жил в Германии после пленения немцами в Первую мировую войну. Потом переехал в Советский Союз, натурализовался, получив советское гражданство. В последний предвоенный отпуск он посетил в Москве некоторых возвращенцев из Германии. Отдельные из них вели себя подозрительно и изучались чекистами столицы.

В марте 1941 года он вернулся из отпуска и стал активно заниматься сбором секретных материалов. Об этом стала сигнализировать агентура. Я принял решение провести оперативный эксперимент. Когда финансист находился на докладе у командира части, из штаба базы ему «доставили важный пакет». Хозяин кабинета вскрыл его и начал читать. Как раз в этот момент он был «срочно вызван» к начальнику штаба базы.

— Будьте любезны, подождите меня, я скоро вернусь, — сказал командир и застучал сапогами по длинному коридору.

Как только офицер вышел, Беркачев бросился к столу и стал быстро выписывать секретные данные. Зарисовал немало он тогда. На том и попался.

На следствии он признался, что был завербован абвером в период проживания в Германии и выведен в СССР в качестве резидента немецкой разведки. При обыске на квартире мы обнаружили массу материалов, изобличающих его как агента фашистской спецслужбы…

* * *

— А где вас застала война? — поинтересовался автор у Николая Кирилловича.

— В Сочи… я там отдыхал, вернее, только что прибыл в санаторий, и тут же пришлось собирать чемодан, чтобы добраться до Ханко.

Фашисты на нашем участке фронта наступательных операций не проводили, опасаясь мощи нашей обороны, но методически вели артобстрел полуострова. Это был настоящий ад для личного состава. Ежедневно немцы выпускали от 6 до 8 тысяч снарядов и мин. Обстрел велся, как правило, ночью с соседних островов. Поэтому командование гарнизона решило отвоевать их у гитлеровцев. В ходе десантной операции мы захватили острова Хорсет, Вальтерхольм и еще несколько.

Это были наши первые победы тяжелейшего 1941 года. Но на ханковцев усиливалось психологическое давление — начался массовый сброс листовок. А еще гитлеровцы осмелели, почувствовав, что у нас на исходе боеприпасы и продовольствие.

Вскоре пришел секретный приказ командующего Ленинградским фронтом о проведении эвакуации более чем десятитысячного гарнизона. Все нужно было делать незаметно от противника: уничтожать неподъемную технику и сооружения, перекрывать вероятные каналы утечки информации к противнику и исключить возможность пленения неприятелем наших воинов или перехода на сторону врага неустойчивых лиц.

— За этот период обороны Ханко были ли случаи разоблачения вражеской агентуры?

— Конечно, вот один из эпизодов. В начале ноября 1941 года недалеко от сухопутной границы моряками был задержан мужчина в штатском. Он представился лейтенантом Красной армии, попавшим в плен и бежавшим из лагеря, расположенного в Финляндии. В котомке, висевшей у него на плече, мы обнаружили несколько картофелин, брюкву и морковь и еще какие-то овощи, сейчас уже не помню. Первое, что бросилось в глаза, это его розовощекость, упитанность и подозрительная чистота рук, которая явно не свидетельствовала о работе на земле. Под ухоженными ногтями не было видно следов грязи. Это сразу же насторожило нас, однако мы сделали вид, что полностью поверили его показаниям.

На следующий день я попросил повторить все то, что он говорил на предыдущем допросе. На сей раз, как и предполагал, его показания существенно отличались от первых объяснений. Появилась сплошная путаница.

Подвела память шпиона, и на этом он и попался.

Назвавший себя лейтенантом Ивановым на самом деле оказался агентом абвера, заброшенным на полуостров с целью ведения разведки. Вскоре мы его переправили в Особый отдел Ленинградского фронта.

* * *

— Вы говорили о том, что гарнизон готовился к эвакуации с полуострова Ханко путем погрузки личного состава на корабли. А что сделали с имуществом, боевой техникой, ведь всего того, что нельзя было вывезти и оставлять врагу, было много?

— На все объекты, подлежащие уничтожению, завозилась взрывчатка. Чтобы не вызвать у немцев подозрений, подрыв машин, оборудования и сооружений производился так: свозились, например, автомашины в определенное место, закладывались фугасы и горючие материалы. Когда противник начинал артобстрел, производился подрыв. Фрицы, наверное, ликовали по поводу «меткой» стрельбы. Вдень погрузки личного состава на корабли я увидел в гавани, как затапливали танки, паровозы, вагоны.

— Как же можно было затопить такую громаду, ну хотя бы паровоз?

— Довольно просто. Подводили рельсовое полотно к самому краю пирса или крутого берега. Паровоз сталкивал вагоны и платформы с танками и автотранспортом в воду, а потом и сам «прыгал» туда же. Уничтожали даже артиллерийские батареи. В стволы орудий засыпали песок, а затем производили выстрел…

Грустно было смотреть на все это. Вот так мы покидали ВМБ на Ханко. О том, что оборонцы ушли, фашисты узнали только на следующий день, когда наши корабли уже достигли Кронштадта.

* * *

— Николай Кириллович, что вы можете вспомнить наиболее яркого из чекистских будней вашей службы в Прибалтике? Там ведь оперативная обстановка даже после войны была не из легких, — поинтересовался автор у прославленного оперативника.

— Осенью 1944 года наши войска освободили Таллин. За время трехлетнего пребывания в Прибалтике абвер создал широко разветвленную разведывательную сеть. Агентуры насадил как картошки в огороде. После отступления фашистов она осталась в подполье. Для борьбы с нею в эстонскую столицу прибыла оперативная группа, состоящая из контрразведчиков Балтфлота во главе с генералом Виноградовым.

— Вы тоже находились в составе этой группы?

— И да и нет… Дело в том, что я остался до особого распоряжения в Ленинграде с бумагами архива и картой с обозначением мест пребывания вражеских резидентур, явочных квартир, разведшкол, почтовых ящиков, донесений и прочего, что имело отношение к разведцентру абвера «Норд — Поль». Эти документы я выучил почти наизусть.

— А когда вы приехали в Таллин? Вас вызвали по конкретному делу или в общем порядке — для усиления?

— Я анализировал работу одного нашего источника, эстонца Каспера — радиста разведывательного отдела КБФ, переправленного еще в 1941 году за линию фронта. Первая радиограмма звучала от него обнадеживающе: «Приступил к исполнению…»

В ней давались оперативно значимые данные, но потом связь оборвалась. Одно время мы считали, что радист погиб, однако через некоторое время рация Каспера вновь ожила в эфире, но, к нашему удивлению, она работала на другой волне. Некто «Реннер» передавал донесение в «Норд — Поль», что сразу же насторожило армейских чекистов, так как, по данным наших оперативников, почерк работы радиста был идентичен с работой бывшего нашего источника.

С целью установления Каспера мы размножили его фотографию, срочно сообщили одному из наших зафронтовых агентов в Таллине адреса вероятного проживания разыскиваемого и попросили в случае установления объекта выяснить его поведение.

Вскоре агент уже докладывал, что Каспер после приземления на парашюте со всей экипировкой явился в немецкую полицию и рассказал, кто он и что собирался делать на оккупированной немцами территории, то есть предал нас с потрохами, как говорится.

Через некоторое время пришло второе сообщение, в котором говорилось, что Каспер находится в Кенигсбергской разведшколе и изменил Родине. Все стало на свои места…

В Таллин я приехал по вызову генерала Виноградова. Он встретил меня словами: «Обстановка тут сейчас сложная. Паутину абвер свил основательную — Канарис постарался. Командующий флотом торопит нас активнее действовать. Надо серьезно разбираться. Бери в подчинение две оперативные группы и действуй».

— А как же с материалами на Каспера?

— Досье на предателя я привез с собой и доложил Виноградову. Но он меня ошарашил — его сотрудники задержали какого-то эстонца по имени Каспер, и поэтому надо было срочно сверить мои материалы с теми, что были у тамошних сотрудников.

— А кто он был по специальности?

— Высокообразованный юрист, хорошо знавший психологию. На встречах с чекистами юлил, умело, обходя «подводные камни» перекрестных допросов. Спасала его на первых порах великолепная память, но память — это медная доска, как говорится, покрытая буквами, которые время постепенно стирает и сглаживает.

Через оперативные возможности мы вскоре вышли на конспиративную квартиру Ханса Каспера. Провели обыск и обнаружили необходимые улики: оружие, нашу рацию, деньги, фиктивные документы с фотографиями Каспера в советской форме, инструкции по организации диверсий на военно-морских объектах. После этого Каспер замолчал. Пришлось выложить последний козырь: на допрос вызвали его младшего брата.

— А что за козырь, кроме перечисленных улик, был у вас на него? Разве не козырь — обнаруженная наша радиостанция?

— Дело в том, что в одном покинутом особняке мы обнаружили… картотеку таллинской тайной полиции. Среди завербованных лиц значился и младший брат предателя. Но он не стал выполнять преступные поручения. Старший брат — изменник об этом не знал.

Допрос Касперов я провел в форме общей беседы. Говорили долго — до полуночи. В конце концов Ханс сознался…

* * *

— А как же решилась судьба младшего брата?

— Тут целая история. Многие мои коллеги требовали суда и над ним, но я добился освобождения его по закону. У нас ведь не было никаких материалов о его преступной деятельности. Прокуратура с моими доводами согласилась, а что касается старшего, то было вскрыто следующее…

Появился он в Таллине весной 1944 года после окончания немецкой разведшколы с конкретной задачей — с приходом советских войск в Эстонию снова внедриться в ряды агентуры военной контрразведки КБФ. Ему вменялось в обязанность работать на немцев силой резидентуры из четырнадцати агентов по сбору шпионской информации и совершению террористических актов и диверсий на транспорте.

Получив от Каспера адреса явочных квартир, я направил на одну из них двух оперативников. Засада дала свои результаты. Были задержаны три агента с собранными материалами для передачи абверу…

Всего по делу Каспера мы арестовали двадцать пять агентов фашистской разведки и двадцать четырех объявили в розыск. При задержании кроме радиостанций у них изъяли два ручных пулемета, девятнадцать автоматов, семнадцать винтовок, сто семьдесят гранат, несколько десятков пистолетов разных систем, советские ордена и медали, фиктивные документы и другую шпионско-бандитскую экипировку.

Среди агентов абвера попался даже пастор из местечка Раквер. Его выдал нам Каспер. Начали, как говорится, «колоть служителя неба» — задавать «неуютные» для него вопросы. Он мне, помню до сих пор, елейным голоском тоже задал вопрос:

«Сын мой, зачем вы похитили меня, от моей паствы забрали?»

Пришлось ему выложить факты о его неблагородных делишках перед государством и паствой: агент абвера и элементарный вор, обворовавший свою кирху перед приходом наших войск.

Он все серебро собора похитил. Конечно, арест «святого человека» без объяснений мог вызвать недовольство населения. И вот тогда с санкции начальства мы привезли пастора в Реквере. В присутствии прихожан, собранных с помощью местных властей, пастор показал место в своем огороде, где зарыл похищенную серебряную утварь кирхи.

Паства, естественно, начала возмущаться, так как недавно с этим же пастором искала похищенное имущество кирхи. Простые граждане после этого стали охотнее рассказывать о конкретных фактах сотрудничества духовного наставника с гитлеровцами. Помню, одна пожилая эстонка плюнула под ноги пастору и бросила с ВЫЗОВОМ:

— За грех он ответит перед Богом, а за предательство пусть его покарает народная власть.

Шпион получил по заслугам. Нельзя забывать, что это был уже 1945 год — год нашей Светлой Победы!

* * *

— Скажите, Николай Кириллович, а с «лесными братьями» в Эстонии приходилось воевать?

— А как же без них — они же были не столько националистами, сколько немецкими прислужниками. Поэтому розыск авбверовской агентуры в ближайшем окружении таллинской военно-морской базы и в других районах Балтийского побережья позволил своевременно пресечь шпионско-диверсионные намерения противника. Время было неспокойное. Невыявленный, затаившийся враг мог в любой момент заявить о себе взрывом, убийством, выуженными секретами.

Помню, в обнаруженном нами документе «Распоряжение № 2» так называемого «Эстонского национального комитета», в полном составе бежавшего в Швецию, прямо указывалось, что тот, кто не успеет эвакуироваться, должен скрываться от представителей советской власти. Комитет призывал организовывать в тылу наших войск «лесных братьев» и вступать в прямые контакты с такой эстонской крайне националистической организацией, как «Самозащита».

Помимо этого через агентуру стало известно, что члены эстонской полувоенной фашистской организации «Омакайт-се» по указанию офицеров абвера заблаговременно готовили шпионско-диверсионные и террористические банды эстонской «Самозащиты». Для этой цели они устраивали в лесах схроны, землянки, склады с продовольствием, радиосредствами, оружием, боеприпасами, одеждой и поддельными документами.

Однажды к чекистам поступил сигнал от доверенного лица из числа эстонцев о месте нахождения крупной и активно действующей банды «защитников» во главе с ярым националистом Энбауманом. В ходе чекистско-войсковой операции, проведенной под городом Пярну, банда частично была пленена, а частично уничтожена. Спасая свою шкуру, сдался и главарь банды. На допросе он сообщил, что со слов одного из руководителей «Омайкайтсе» ему известно, что в районе Таллина работает агент Ойнас. С его слов — это очень красивая молодая особа, дочь какого-то крупного чиновника из правительства буржуазной Эстонии. Местные органы ориентировкой информировали об этом Отдел контрразведки СМЕРШа краснознаменного Балтийского флота. Возглавлял его тогда генерал Виноградов Валентин Васильевич.

— Вызвал меня генерал. Прочел текст ориентировки и дал недельный срок разработать план разыскных мероприятий. Я сначала замялся — работы по другим делам было невпроворот. А он прямо так и сказал: «Вы уже капитан 2-го ранга, опытный разыскник, вам и карты в руки. Кто, если не вы и ваши сыскари?»

И началось… Стали поднимать архивы Таллина по чинам буржуазного правительства Эстонии. Устанавливать места их жительства, проводить осторожно беседы с соседями под различными предлогами с использованием наших проверенных негласных источников. Работа была проделана большая, но результат долгое время оставался нулевой. Я даже было занервничал. И вот однажды хмурым дождливым вечером зашел один из моих работников — капитан Валентин Павлович Амплеев и протянул мне исписанный лист бумаги. Я недоуменно спросил его: «Что это?» А он мне и говорит: «Эта справка имеет прямое отношение к тому объекту, который мы ищем». И стал рассказывать, что под видом поиска квартиры для семьи он познакомился с одной эстонкой — пожилой женщиной Хильдой Сепп, сын которой воюет на фронте в рядах Советской армии. Но так как ее домик был небольшой, она предложила посмотреть рядом стоящие дома. За чашкой чая разговорилась. Привела пример, что пустует соседний дом, в котором проживала семья Грюнвильдов. Глава семейства якобы работал до войны в каком-то правительственном учреждении. Жена у него была домохозяйка. В их семье были две дочери — старшая Альма и младшая Эдита. Альма — девица лет двадцати была очень красивая. За ней табуном ходили молодые парни. А еще она любила носить полувоенную мужскую одежду и поддерживала знакомство с членами «Омакайтсе».

— Где сейчас семья? — спросил я.

А он мне отвечает: «Со слов Хильды, перед наступлением наших войск Грюнвильды поспешно выехали в Швецию».

Я неожиданно взорвался и бросил фразу — так на хрена тогда ты мне морочишь голову? А потом остыл и подумал: «Может, Альма специально распространяет слухи о выезде всей семьи за границу?» Оперработнику я дал задание осторожно через нашу агентуру и Хильду собрать максимум данных на сестер. Через двое суток Валентин принес важную информацию. Оказалось, что Хильда слышала от соседей, что сестры Грюнвильды не только не уехали в Швецию, а стали иногда появляться в своем доме.

Собранные первичные материалы я доложил справкой начальнику Особого отдела флота. Виноградова заинтересовали наши материалы, и он взял дело розыска под личный контроль…

Через несколько дней радиопеленгаторные средства МГБ Эстонской ССР и Разведотдела флота одновременно зафиксировали работу неизвестного радиопередатчика из Мюста-маэ — района нахождения дома Грювильдов. Мои работники «вцепились» в это известие, и я с разрешения Виноградова решил приблизить к объекту наших радиопеленгаторщиков, поселив их под видом вернувшихся из эвакуации в соседнем доме. Но шли дни за днями. Сестры, в том числе и вероятная Ойнас, вели затворнический образ жизни. И вот однажды наружное наблюдение зафиксировало выход поздним вечером Альмы в магазин. Девушка явно проверялась. Возле магазина она встретилась с молодым человеком, передавшим ей какой-то пакет. Она его спрятала под кофту и, ничего не купив, поспешила домой. А вот из-за оплошности «наружки» молодой человек был потерян.

Но в ту же ночь, под самое утро, в эфире снова появился неизвестный передатчик, передавший шифрованный текст. Пеленгаторщики засеки передачу и с большой степенью достоверности указали на дом, где проживали сестры…

На совещании у генерала я доложил свои соображения по дальнейшему ходу разработки по делу на Ойнас, суть которых сводилась к тому, чтобы не арестовывать молодую девушку, а разубедить ее в пагубности подобных действий, а потом привлечь на свою сторону. Виноградов санкционировал такой финал розыска, но предупредил, что головой отвечаю за последствия. Поэтому я решил сам выйти на нее…

Вот как описал этот эпизод сослуживец Мозгова чекист А.К. Соловьев в книге «Шпионское досье «Бакалавра» в главе «Лесная фея».

«…На настойчивый звонок капитана 2-го ранга дверь открыла молодая красавица-эстонка в легком шелковом платье, эффектно подчеркивавшим ее стройную фигуру.

Симпатичный, в белоснежной сорочке с орденскими планками на отглаженной морской тужурке и золотыми шевронами на рукавах, Мозгов приложил руку к козырьку фуражки и с мягкой, обворожительной улыбкой проговорил:

— Разрешите, хозяюшка?

Обезоруженная приветливой улыбкой на молодом красивом лице моряка и его дружелюбной просьбой, она кивнула и пригласила войти:

— Заходите, пожалуйста… Всегда рада. — Она чуть улыбнулась, — видеть у себя столь элегантного морского офицера.

Гость снял фуражку, махнул расческой русые кудри и вошел в небольшой холл. Спросив разрешение, опустился в мягкое кресло, пробежал глазами эстампы и статуэтки, остановил взгляд на хозяйке и не удержался от искреннего вздоха:

— Где мои двадцать лет…

Девица кокетливо улыбнулась:

— По-моему, вам чуточку, только на 2–3 годика, больше.

— К сожалению… Скоро к тридцати подберусь… Знаете, война отнимает самые счастливые годы молодости.

— Да, не говорите, — поддержала хозяйка, ожидая, что моряк объяснит причины своего визита. Вначале ей показалось, что пришел очередной воздыхатель… Но во взгляде моряка она заметила какую-то строгость, тут же тревожно завладевшую ее неспокойными нервами… Но гость не стал долго держать хозяйку в неведении. Вежливо уточнив, что она проживает с младшей сестрой, только что уехавшей на неделю к тетке в город Кохтла-Ярве, он спокойно проговорил:

— Альма Юлиусовна, прошу не пугаться. Я из флотской контрразведки. Вот мое служебное удостоверение… У нас есть серьезные доказательства вашей враждебной деятельности и все основания к насильственному задержанию, к аресту и преданию вас суду военного трибунала. Не пытайтесь оспаривать мои слова, не усложняйте ситуацию… Я могу добавить, что нам известен и ваш псевдоним — Ойнас и еще многое другое. Однако, учитывая вашу молодость… мы пришли к решению не арестовывать вас, а всемерно помочь вам искупить свою вину… помочь пресечь шпионско-диверсионную деятельность фашистской агентуры против Советской армии и Военно-морских сил, против вашего эстонского народа…»

— И какая реакция была у девушки? — спросил я у Николая Кирилловича.

— Она побледнела, руки задрожали… Помню, как сейчас, она сидела, как завороженная, не меняя позы. А потом спросила о санкциях в отношении сестры, заявив, что Эдита ничего не знала о ее деятельности. Потом зашел один из оперработников и застенографировал ее признательные показания.

Ойнас подробно рассказала об обстоятельствах ее вербовки, задании «на оседание» в Таллине, инструкциях по сбору секретных сведений по флоту. Она выдала портативную радиостанцию, шифровальные документы и графики радиообмена с разведцентром в Швеции, назвала явки известных ей «лесных братьев».

С учетом чистосердечного признания в дальнейшем она активно использовалась в опознании абверовской агентуры.

* * *

На этом беседа об Альме Грюнвильд закончилась. Но мне хотелось из первых уст услышать повествование о борьбе этого честного и мужественного чекиста за отстаивание истины в ошибочном решении, принятом хрущевскими головотяпами, в отношении Балтфлота. Автор знал эту историю в разной интерпретации из других источников.

Кстати, Кремль тогда приказал резать корабли и самолеты без оценки последствий в состоянии боеготовности этого водного форпоста, стоящего на западных рубежах страны.

Мозгов Н.К. не убоялся ни непосредственного начальства из Лубянки, ни высших руководителей Министерства обороны СССР, ни самого Хрущева и на заседании Политбюро КПСС доложил то, что было на самом деле на флоте и о тех последствиях, которые могли наступить, если была бы выполнена «дурь сверху». Перед нею спасовали многие флотоводцы, а он добился своего…

Я несколько раз в беседах при встречах подводил генерала к этой теме, но тот всякий раз отнекивался, называя свой поступок не геройством, а элементарным рядовым действием чекиста, противостоящего трусости и разгильдяйству.

Но однажды, это было тоже в Совете ветеранов военной контрразведки в конце 90-х годов, накануне своей кончины, он вдруг разговорился.

— А начиналось все так, — пояснил генерал. — Я был начальником контрразведки Балтфлота. Когда на мое имя стали сыпаться как снег на голову аналитические справки, рапорта, докладные записки от оперсостава и моряков о резком снижении боеготовности флотской инфраструктуры в результате непродуманных сокращений, я стал задумываться над «разумным процессом». И через несколько недель, когда «созрел», решил подготовить обобщенную справку на имя председателя КГБ Шелепина.

— А как же ваш непосредственный начальник военной контрразведки, что, он остался в стороне, в неведении?

— Генералу Гуськову я решил не посылать документ. Он мне несколько раз намекал, что кнутом обуха не перешибешь. Поэтому я не уверен был в его смелости, хотя нужно признать, что такой шаг был рискованным — как-никак, я шагал через голову московского непосредственного начальства.

Но, прежде чем отсылать документ в Москву, я его показал командующему Балтийским флотом и первому секретарю Калининградского обкома партии — члену Военного совета. Они внимательно прочли мою докладную записку и пожелали успеха в нужном начинании: не отговаривали и не выказывали поддержки в случае потребности. К сожалению, эти люди были слепыми рабами навязанных сверху директив — боялись за свои высокие должности.

— Документ вы отправили в Москву сразу после этого разговора или еще накапливали материал?

— Сразу, так как там было полно доводов в нашу защиту на-ше-го флота, — он умышленно растянул последнее место-имение, словно подчеркивая гордость и справедливость того, что им было сделано несколько десятилетий назад.

— А потом? — поторопил его автор с ответом.

— А потом включился счетчик времени, и я стал считать дни в ожидании звонка из столицы.

— И все же непонятна трусливая позиция командующего Балтфлотом: вам пожелал успеха, а сам — в кусты.

— Если честно, я не сильно и переубеждал двоих. Никакие рассуждения не в состоянии указать человеку путь, по которому он хочет идти. Люди не хотят думать, перестают размышлять, когда за них кто-то делает эту работу. Я же был раскован в своих раздумьях, потому что их базой были объективные материалы широкого круга оперативного состава, прекрасно знающего обстановку в курируемых им частях. По-моему, а я такого мнения придерживался всегда, мы истинно свободны тогда, когда сохраняем способность рассуждать самостоятельно…

* * *

Время бежало быстро, потому что Николай Кириллович рассказывал настолько интересно, что хотелось его слушать и слушать. Помогал диктофон.

Со слов Мозгова, через неделю раздался звонок по «ВЧ».

— Я поднял трубку и услышал голос Шелепина, сообщивший, что получил докладную записку. Он поинтересовался, все ли правильно в ней. Ответ мой был краток: я лично отвечаю за каждую букву, за каждый факт, потому что любой из них выверен через несколько источников.

Председатель КГБ тут же сообщил, что в таком случае он направляет документ в политбюро, а мне приказал быть готовым по вызову прибыть в Москву.

Через неделю по звонку я и командующий флотом А.Е. Орел вылетели в столицу.

Поселились в престижной гостинице «Метрополь». Не успели еще разместиться, как последовал телефонный звонок от начальника Главного морского штаба, приказавшего нам с командующим прибыть к нему. Я понял задумку — ожидается психологический накат, моральная торпедная атака. Так оно и вышло.

В штаб с Орлом шли молча. Командующий совсем не соответствовал своей фамилии. Он скорее походил на мокрую курицу или проштрафившегося пацана, который разбил мячом соседское окно.

— Зачем ты затеял всю эту возню? Зачем? Сколько драгоценного времени она отняла у нас, я не говорю уже о нервах, вообще — о потерянном здоровье. Тебе легко… а с меня три шкуры сдерут, — бубнил под нос потеющий командующий флотом, тяжело переставляя налитые, словно свинцом, ноги.

— Мне тоже неприятно докладывать вашему непосредственному начальнику, — ответил я ему. — Давайте вместе переубеждать начштаба, чего бояться?

Нет, не проронил Орел ни слова в защиту разумных посылок докладной записки. Больше того, в беседе со вторым лицом в ВМФ СССР он свернулся ежиком, вобрав голову в плечи. Мне пришлось одному отстаивать точку зрения о снижении боеготовности флота.

Начштаба упирался рогом, не соглашался с доводами, а потом рявкнул: «Ну что, товарищ Мозгов, выходит, контрразведчики лучше знают обстановку на флоте, чем флотоводцы? Вы много на себя берете! Вы что, подвергаете сомнению правильность решения инстанции и самого Никиты Сергеевича?»

Я ему ответил так: «Первый секретарь не мог дойти до такой глупости, чтобы отдать распоряжение на уничтожение тех средств, которые могут не один год послужить Родине и флоту».

И тут хозяин кабинета взорвался:

— Значит, вы считаете, что Главком и я растиражировали эту глупость?

Я спокойно заметил, что вот с этой глупостью на политбюро и разберемся.

Начштаба после моих слов резко поднялся с кресла и, сделав вид, что говорить уже не о чем, практически указал мне на дверь, а Орлу приказал остаться…

* * *

У меня было свободное время, и я отправился в морской отдел военной контрразведки на Лубянку. Встретил меня его начальник отдела капитан 1 — го ранга Шилин, который своего курирующего поддерживал в этом начинании. Увиделся я и с генералом Гуськовым — начальником военной контрразведки. Беседы не получилась, а потому она была недолгой.

Он с первых слов открыто дистанцировался от возникшей ситуации и заявил мне, что в период заседания политбюро его не будет в Москве, так как запланировал выехать на подведение итогов работы в один из военных округов. Мне стало ясно, что Гуськов оберегает свое реноме, оставляя за собой право и свободу сделать соответствующие оргвыводы…

На следующий день меня ждала, как я предполагал, чиновничья голгофа. Я пораньше отправился на Старую площадь. Заседание проходило в кабинете члена партийного ареопага Фрола Романовича Козлова. Пройдя через КПП, я вскоре оказался в просторном кабинете члена политбюро.

Умостившись в кресле, я решил понаблюдать за небожителями. Скоро стали прибывать министры, начальники главков, крупные военные деятели, среди которых я увидел маршала Советского Союза, министра обороны СССР Малиновского и главкома ВМФ адмирала флота Горшкова.

Министр обороны прошел в зал заседания с гордо поднятой головой, ни на кого не глядя и ни с кем не поздоровавшись. Главком скользнул по мне безразличным, даже я бы сказал, колючим взглядом и, тоже не поздоровавшись, хотя мы друг друга знали, проследовал за своим начальником. Как только большое начальство расселось, Козлов обратился ко мне и предложил место за общим столом, а затем объявил повестку заседания и дал мне всего десять минут на доклад.

Я встал, волнение сразу же подавил и принялся излагать основные тезисы докладной записки…

* * *

Малиновский глядел на меня сурово. Сдвинутые к переносице густые черные брови делали лицо маршала неподвижным. Создавалось впечатление, что он специально надувается, а потому краснеет. Как только я задевал за «живое», он бросал подбородок вниз и колючим, холодным взглядом прыгал по неприятным доводам копии ненавистной ему записки, лежащей прямо перед ним на столе.

Прошло несколько минут, и Малиновский, пользуясь своим положением, бестактно оборвал меня:

«Я считаю, что товарищ Мозгов взялся за дело, о котором имеет весьма смутное представление. Какой из него моряк? Он флота-то не знает, а рассуждает тут, понимаешь, как флотоводец».

Козлов сделал замечание маршалу и жестом руки осадил нарушителя регламента. Тогда и я пошел в наступление и заявил министру, что Балтфлоту я отдал более двадцати лет службы в разных ипостасях, правда не строевых, а контрразведывательных.

Оберегая государственные секреты флота и оказывая командованию повседневную помощь в деле повышения боеготовности, дисциплины и уставного порядка, военные чекисты досконально знают флот, его техническое состояние, вооружение и боевую выучку личного состава.

Неужели вы считаете, что я бы пришел сюда с сырой информацией и забивал бы вам голову чепухой? Эти данные не один раз перепроверены не только оперативниками, но и в первую очередь флотскими офицерами, по-серьезному относящимися к результатам оргмероприятий — так называлась затея Кремля.

Малиновский бросил недовольный взгляд на Горшкова, который по-черепашьи тут же втянул крупную голову на короткой шее в плечи, отчего сделался, как мне тогда показалось, каким-то жалким и не соответствующим такой высокой должности.

А я продолжил доклад. Помнится, говорил, что если не остановить эти варварские оргмероприятия, не принять неотложные меры к скорейшей модернизации флота, к оснащению его новейшими классами надводных и подводных кораблей, к укреплению, а не уничтожению береговой обороны, — флот как могучий и надежный страж наших западных морских границ погибнет!..

* * *

Слушая его воспоминания, я подумал, какие пророчества говорил контрразведчик на том далеком заседании политбюро и к чему головотяпы пришли сегодня, практически развалив все и вся на Балтийском флоте, лишив его основных мест базирования и заколотив «петровское окно» в Европу.

Ельцинские амбиции обернулись катастрофой для флота с большей масштабностью, чем хрущевский волюнтаризм. Не нашлось, к сожалению, ни в КГБ, ни в армии, ни в среде кремлевских функционеров Мозговых или ему подобных…

— Я закончил свое выступление, — продолжал Николай Кириллович, — ровно через десять минут. Некоторое время в кабинете повисла предгрозовая тишина. Первым взорвал ее Горшков. Он заявил, что я якобы в рядовой бумаге раскрыл секретнейшие сведения о флоте, что является уже даже не военной тайной, а государственной.

Тогда я ему ответил, что записку писал я лично. Ее печатала машинистка отдела в моем присутствии, член партии с 1920 года. Конвертировал документ тоже я. А что касается адресата, то, согласитесь, что председатель КГБ имеет право на знание секретов, которые охраняют его подчиненные.

Горшков побледнел от услышанного, скривился в недовольной усмешке, засуетился и стал нервно перелистывать копию докладной записки.

Затем член политбюро Ф.Р. Козлов дал слово командующему Балтфлота адмиралу Орлу. Флотоводец начал говорить о сложном положении вверенного ему флота, о тревоге за его безопасность, о бытовой неустроенности моряков в некоторых гарнизонах, о необходимости большего внимания учениям и т. п.

Фрол Романович прервал его словами:

— Александр Евстафьевич, об этих проблемах я впервые слышу от вас. Почему вы прятались за спину контрразведчика? Почему заняли позицию стороннего наблюдателя? Почему вовремя не поставили меня в известность и не приехали ко мне? Даже звонка от вас я не слышал!

Командующий молчал, понурив голову. Затем Козлов недовольно буркнул Орлу — продолжайте. Выступление его было бледным.

После выступления командующего флотом слово взял министр обороны СССР Малиновский.

Начал он примерно такими словами:

— Я считаю, что приведенные Мозговым факты надуманы. Он, видите ли, печется о боеготовности флота. А по существу, его требования тормозят дело, а порой и прямо направлены на срыв планового выполнения указаний Никиты Сергеевича Хрущева о сокращении существенно не влияющих на боеготовность флота частей…

Говорил он в нервно-лающей манере, отчего его предложения сбивались в хаотичный ком, и трудно было слушающим уловить даже контуры контраргументации. Он терял реноме маршала-фронтовика.

* * *

После Малиновского выступил председатель КГБ А.Н. Шелепин. Говорил он спокойно, уверенно, аргументированно доказывая несостоятельность принятых решений руководителями Министерства обороны. В конце своей ремарки он резко прошелся по замечаниям Малиновского и Горшкова и отдельным моментам их неглубоких выступлений.

Начавшуюся сразу же полемику между Шелепиным и Малиновским с трудом погасил Козлов.

Когда закончилось заседание политбюро и я, уставший от полудневного стресса, отправился в гостиницу, в мой номер позвонил первый заместитель председателя КГБ СССР генерал Петр Иванович Ивашутин. Он сообщил, что Фрол Романович высоко оценил мое выступление.

— А военные пусть покрутятся, — заявил он, — если мужества не хватило доложить как есть. Правда — точно горькое питье, неприятное на вкус, но за то восстанавливает здоровье.

Козлов от имени политбюро сделал внушение Малиновскому и Горшкову и потребовал немедленно приостановить расформирование важных частей и соединений флота и в недельный срок представить подробные письменные объяснения по целому ряду позиций твоего доклада.

В тот же день я вернулся в Калининград и приступил к своим служебным обязанностям. Как же легко работалось после этого военным контрразведчикам флота!.. Что же касается проблемы, то, согласно постановлению ЦК КПСС, Балтфлот в короткие сроки стал наращивать свою мощь: началась модернизация, появилась новейшая техника, современные классы надводных и подводных кораблей.

— А дальше как и где служилось? — дежурно спросил автор интересного рассказчика.

— Потом… потом пришлось послужить на Тихоокеанском флоте, Каспийской флотилии и Прикарпатском военном округе, где меня сделали «сухопутчиком». Там мы с вами и познакомились, чтобы, как видите, через двадцать лет встретиться здесь…

* * *

Последняя встреча с Николаем Кирилловичем состоялась 17 декабря 1998 года в Центральном клубе им. Ф.Э. Дзержинского, теперь это Культурный центр ФСБ.

В этот день состоялся торжественный вечер, посвященный 80-летию со дня образования органов военной контрразведки. В холле было много ветеранов. Среди них я увидел бледноватого и несколько осунувшегося генерала Мозгова, почему-то одиноко стоявшего среди островков говорящих голов.

Он прислонился к первой правой колонне от входа в клуб. Я подошел к нему.

— Здравствуйте! С праздником вас, Николай Кириллович!

— Здравствуй, здравствуй, дорогой… тебя тоже с праздником, — быстро говорил он, улыбаясь, с явным напрягом на лице. — Дожили до восьмидесятилетия. Как много прошло времени. Какие мы стали старыми…

— Теперь надо взять еще один рубеж — девяносто, — искренне пожелал я ему.

— Э, брат, нет, мне этот рубеж уже не вытянуть. Годочки промелькнули, как деревья мимо летящих вагонов.

Разве думал тогда автор этих строк, что видит его в последний раз?!

В глазах генерала читалась плохо спрятанная жизненная усталость, хотя он и пытался ее не выказывать. Однако болезнь явно казала свое обличие, не стесняясь и никого не пугаясь. Он бросал взгляды из стороны в сторону, словно кого-то искал и не находил. Мне показалось, что Мозгов был чем-то встревожен, и эта волнительная озабоченность передавалась и мне.

Уже потом, вспоминая эту встречу, я пришел к выводу — таким образом генерал прощался с обстановкой родного клуба и сослуживцами. А в тот вечер к нему подходили и подходили ветераны. Он их обнимал и скупо по-мужски целовал. Генерал тут же выходил из окружения одной компании и шел к другой группке седовласых коллег по чекистскому ремеслу. Говорил и слушал, слушал и говорил…

Вообще он был скуп на слова, не любил разглагольствований, но щедро умел слушать и слышать собеседника, проявляя исключительное внимание к человеку, с которым разговаривал. Он это делал естественно, правдиво, без фальши. Ветеран обладал божественной способностью излучать теплоту той вовсе не авторитетной истины, а просто живущей в открытой душе отведенного ему судьбой времени.

Его авторитет не давил на собеседника, он давал последнему раскрепоститься в поднятом вопросе и получить удовольствие сказать все без «перебивов» свое и выслушать мнение чужое. Он не мямлил, говорил четко и ясно, хотя и быстро.

А еще я вспомнил его последние слова, произнесенные с внутренней, душевной болью за разваленное Отечество с повальной общественной деморализацией и поруганную армию, в защитниках которой он находился не один десяток лет. Он возмущался разрушенным образом жизни граждан разломанной страны, еще недавно ходившей в славе сверхдержавы.

Негодовал из-за появления «бациллы морального разложения» людей в погонах, расцветом военной мафии, строящей себе не дачи, а царские хоромы на фоне хижин большинства честных офицеров и генералов. Он глубоко переживал за разлом цельной системы органов госбезопасности и его головного штаба — Комитета Государственной Безопасности.

И тогда мне в который раз подумалось, ах, если бы такие, как Мозгов, были у руководства органами госбезопасности или военной контрразведки в тот трагический для страны август 1991 года. Он бы не струсил, как сделали это его отдельные высокопоставленные коллеги, смотрящие в рот болезненно амбициозным политиканам. Они держали нос по ветру, а потому и росли, росли, росли. Но, увы, прошедшие события не терпят сослагательного наклонения.

Честные и чистые граждане не в почете, когда бандитски захватывается власть, как не в почете был и Мозгов после того заседания политбюро, где он спас флот, но ущемил себя.

Генерала казнили из-за той, я бы назвал ее смершевской принципиальности, таская по перифериям, и долго не замечали, а если правильнее, — не хотели замечать сильного и умного, смелого и честного те, кто шел на руководящие посты не из профессионалов снизу, а прыгал с партийно-политических трамплинов Старой площади на должностные пьедесталы Лубянки.

И все же он никогда не бросал дрожжей в помойку прошлой вакханалии. А еще он умел в службе требовать, но не унижать, а тем более не пользоваться услугами разносов и казней на эшафотах служебных гильотин.

Он был великодушен, как всякий сильный человек в своем деле.

31 декабря 1998 года Николая Кирилловича Мозгова не стало.

Он отошел в Вечность, которая нетленна! Отошел как герой нашего времени! Такие люди — штучное ваяние природы и воспитанники СМЕРШа…

Послесловие

Итак, закончить книгу, подвести итог того, что и как делали сотрудники военной контрразведки на фронтах, автор решил не своими словами, дабы не уличили в корпоративной заинтересованности, а откровениями солдата-окопника, ветерана Великой Отечественной войны старшего сержанта Александра Александровича Дроздова:

«На фронте опаснее фрицев была только страшная антисанитария. Порой так заедала, что уже думал не о жизни или смерти, а о том, чтобы хоть на минутку забраться в нашу русскую баньку и хлестаться, хлестаться березовым веничком, потом холодного, ядреного кваса, а после этого хоть на фрица, хоть на серта, хоть на тот свет.

А еще доставали юбилейные даты. В календаре они красным цветом окрашены, а на передовой — нашей кровью. Пока отступали, не до дат было. После Сталинграда, когда немца обратно погнали, наверху вспомнили и к очередной годовщине или юбилею вождей требовали подарка — взять высоту, форсировать речку, освободить хутор. Дорогими те подарки получались, ценой им была наша жизнь. Хорошо, если командир нормальный попадался, а если горлохват и дуболом, то молись Богу, чтобы пронесло.

На дворе стоял ноябрь. В Москве собирались отметить 26-ю годовщину Октября, а нам на передовой предстояло готовить подарок. Накануне 7 Ноября перед батальоном поставили задачу: выбить фрицев с хутора. Два раза пытались его взять — потери понесли большие и вынуждены были отступить. Не успели прийти в себя — снова приказ: «Ознаменовать 26-ю годовщину Великого Октября освобождением советской территории от немецко-фашистских захватчиков — выбить из хутора.

Командир батальона матерился. А что ему оставалось? За невыполнение приказа — трибунал. О нас, рядовых, и говорить нечего. Кому охота идти на убой, большинству не исполнилось и двадцати. Слава богу, отменили приказ, особист помог!

То ли от пленного фрица, то ли от кого другого узнал: немцы подтянули к хутору артиллерийскую батарею. Так что 7 Ноября в батальоне выдался праздничным, Иван Ильич отвоевал нам еще один день жизни. Из наших был, из пехоты».

И таких Иванов Ильичей все же в органах военной контрразведки СМЕРШ было большинство. Надо отметить, что за время существования ГУКР СМЕРШ НКО СССР ни один сотрудник армейской контрразведки не сломался предательством. Они были героями своего времени.

Слова рядового Дроздова — это памятник им!

Они ничем не отличались от воинов обслуживающих частей ни ростом, ни силой, ни верой. Отличались лишь профессиональными знаниями в работе по противодействию агентурным акциям противника — лютого врага, пожелавшего извести под корень славянство и всю Отчизну. Но они в незримой борьбе, на невидимых полях сражений учились побеждать и переиграли хваленые германские спецслужбы — абвер и РСХА и вместе с воинами Красной армии водрузили алый стяг Победы над Берлином.

Ветеран СМЕРШа, генерал-майор в отставке Б.В. Гераскин, отвечая на вопросы корреспондента газеты «Красной Звезды» в связи с 70-летием со дня образования Главного управления контрразведки СМЕРШ, так ответил о своей службе в этом прославленном подразделении:

— Как проходила ваша служба в СМЕРШе?

— С первых дней работы в Главном управлении (ГУКР С