Читать онлайн Преследование бесплатно

Бренда Джойс
Преследование

Пролог

Тюрьма «Люксембург», Париж, Франция

Март 1794 года


Вот они и пришли за ним.

Его сердце екнуло от страха. Он не мог дышать. Медленно, едва двигаясь от сковавшего все тело напряжения, он обернулся и принялся всматриваться в темный коридор. До него донесся звук приближавшихся шагов — тихих, но твердых.

Он знал, что должен сосредоточить все свои умственные усилия. Подойдя к передней стене камеры, он вцепился в ледяные железные прутья тюремной решетки. Поступь становилась все громче.

Внутри у него все сжалось. Страх переполнил душу. Сможет ли он дожить до завтра?

В камере нестерпимо воняло. Обитавшие здесь перед ним заключенные мочились, испражнялись и извергали рвотные массы прямо в этих унылых стенах. Следы высохшей крови виднелись на полу и соломенном тюфяке, ложиться на который арестант отказался. Прежних «гостей» этой камеры били, пытали. Разумеется, их беспощадно мучили — ведь они считались врагами отечества.

Даже воздух, проникавший в камеру через единственное решетчатое окно, был зловонным. Площадь Революции раскинулась внизу, отделенная от тюремной стены всего несколькими метрами. Сотни — нет, тысячи — отправлялись на смерть туда, к гильотине. Кровь преступников — и ни в чем не повинных — пропитывала сам воздух, придавая ему отвратительный привкус.

Теперь он мог слышать голоса приближавшихся к камере.

Он втянул воздух ртом, почувствовав, как от страха к горлу подступила тошнота.

Девяносто шесть дней прошло с тех пор, как он попал в засаду у административного здания, в котором служил чиновником коммуны. На него напали, заковали в наручники, надели на голову мешок.

— Предатель! — злобно фыркнул знакомый голос, когда его швырнули на сиденье какой-то повозки. Спустя час мешок с его головы сорвали, и он обнаружил себя стоящим в центре вот этой самой камеры. По словам надзирателя, он обвинялся в преступлениях против Республики. И все без исключения знали, что это означало…

Ему так и не довелось увидеть человека, бросившего в его адрес нелестное определение «предатель», и все же он нисколько не сомневался, что это был Жан Ляфлер, один из самых радикальных чиновников городского правительства.

Яркие картины замелькали в его сознании. Он отчетливо видел двоих своих сыновей, этих маленьких, симпатичных, простодушных мальчиков. Он вел себя чрезвычайно осторожно — но, видимо, все-таки недостаточно осторожно, — когда не так давно покидал Францию, чтобы навестить их. Они находились в Лондоне. Это был день рождения Уильяма. Он так сильно скучал по нему — и по Джону тоже! Увы, ему не удалось остаться в Лондоне надолго; он не рискнул задерживаться там, опасаясь, что его разоблачат. Ни одна живая душа, кроме семьи, не знала, что он находился в городе. Он наслаждался компанией близких, но предстоящий скорый отъезд придал радости от воссоединения с семьей горький привкус. С момента возвращения к французским берегам он чувствовал слежку. Ему не удалось поймать того, кто шел за ним по пятам, но сомнений не оставалось: за ним неотступно наблюдали. Подобно большинству французов и француженок, он жил в постоянном страхе. Шарахался буквально от каждой тени. То и дело просыпался по ночам, думая, что слышит этот ужасающий стук в свою дверь. Когда подобный стук раздавался в полночь, это означало, что за вами пришли…

Точно так же, как теперь они пришли за ним. Шаги становились все громче.

Он снова глотнул воздух, силясь унять охватившую его панику. Если они почувствуют его страх, все будет кончено. Его страх будет равнозначен признанию — для них. Такие порядки царили сейчас по всей стране: не только в Париже, но и в сельской местности.

Он крепко сжал прутья решетки. Его время в этой камере только что истекло. Или он попал в проскрипционный список неблагонадежных и теперь должен ждать судебного заседания, а потом и казни за свои преступления, или он выйдет из тюрьмы свободным человеком…

Собраться с духом в такой момент оказалось самым тяжелым в его жизни.

Впереди показался свет факела. Огонь приблизился, освещая сырые каменные стены тюрьмы. И наконец, заключенный увидел очертания фигур. Люди шли молча.

Сердце отчаянно заколотилось. Он словно врос в пол, не в силах даже пошевелиться.

В поле зрения показались тюремные надзиратели, они зловеще ухмылялись, глядя на арестанта так, словно его судьба уже была решена — окончательно и бесповоротно. Он узнал якобинца, шествовавшего за тюремщиками. Как он и подозревал, это был оголтело-радикальный, чрезвычайно жестокий эбертист Жан Ляфлер.

— Добрый день, Журдан. Как вы поживаете нынче? — усмехнулся он, подойдя к решетке камеры и явно упиваясь этим мгновением.

— Хорошо, — спокойно ответил заключенный, всем своим видом давая понять, что все действительно в полном порядке. Когда он не стал молить о пощаде или кричать о своей невиновности, улыбка сбежала с лица Ляфлера, а взгляд якобинца стал резким.

— И это все, что вы хотите сказать? Вы — предатель, Журдан. Признайтесь в своих преступлениях, и мы позаботимся о том, чтобы ускорить судебное разбирательство по вашему делу. Я даже устрою так, чтобы ваша голова отлетела в первую очередь, — снова усмехнулся он.

Если до этого дойдет, подумал заключенный, ему останется только надеяться, что его действительно подведут к гильотине первым — никто не хотел стоять там часами, закованный в кандалы, наблюдая за ужасающими казнями в ожидании своей участи.

— Тогда моя гибель будет на вашей совести. — Заключенный едва мог поверить тому, как спокойно прозвучал его голос.

Ляфлер изумленно воззрился на него:

— Почему вы не отстаиваете свою невиновность?

— Это поможет при рассмотрении моего дела?

— Нет.

— Я так и думал.

— Вы — третий сын виконта Журдана, и ваше покаяние было лживым. Вы не любите Родину — вы шпионите в пользу ее врагов! Все члены вашей семьи мертвы, и скоро вы присоединитесь к ним пред вратами чистилища.

— А в Лондоне между тем мог бы появиться новый шпион.

Глаза Ляфлера удивленно округлились.

— Что это вы темните?

— Вы наверняка знаете, что моя семья занималась торговлей в Лионе на протяжении многих лет, и у нас обширные связи с британцами.

Радикальный якобинец пристально взглянул на него:

— Вы исчезали из Парижа на месяц. Вы ездили в Лондон?

— Да.

— Выходит, вы признаете обвинение?

— Я признаю наличие коммерческих проектов в Лондоне, которыми я должен был заниматься, Ляфлер, посмотрите вокруг. Париж умирает с голода. Ассигнаты ничего не стоят. И все же на моем столе хлеб был всегда.

— Занятие контрабандой — преступление, — отрезал Ляфлер, но его глаза заинтересованно сверкнули. Линия его рта наконец-то смягчилась, и якобинец пожал плечами. Черный рынок в Париже был необъятным и считался неприкосновенным. Его не собирались уничтожать — ни сейчас, ни когда бы то ни было. — Что вы можете мне предложить? — тихо осведомился Ляфлер. Теперь пристальный взгляд его черных глаз был направлен на арестанта.

— Разве вы не расслышали мои слова?

— Мы говорим о хлебе и золоте — или о новом шпионе?

Заключенный еле слышно произнес:

— С той страной меня связывает больше чем просто деловые отношения. Граф Сент-Джастский — мой кузен, и, если бы вы должным образом изучили мою родословную, вам это было бы известно.

Арестант почувствовал, как лихорадочно заметались мысли в голове Ляфлера, и продолжил:

— Сент-Джаст вращается в высших кругах Лондона. Полагаю, он будет счастлив узнать, что одному из его родственников удалось пережить разорение Лиона. Мне даже кажется, что он принял бы меня в своем доме с распростертыми объятиями.

Ляфлер по-прежнему пристально смотрел на него.

— Это — хитрая уловка, — наконец произнес якобинец. — Потом вы никогда не вернетесь во Францию!

Арестант расплылся в улыбке.

— Да, это вполне возможно, — заметил он. — Конечно, я могу и не вернуться. Или могу примкнуть к движению «бешеных», стать верным делу Свободы, подобно вам, и вернуться с такой информацией, которую по силам заполучить далеко не всякому шпиону Карно, — бесценной информацией, которая поможет нам выиграть войну.

Твердый взгляд Ляфлера и на сей раз не дрогнул.

Арестант не стал утруждаться, лишний раз подчеркивая, что преимущества, которые сулит его предложение, — проникнуть в высшие эшелоны лондонских тори и вернуться в Республику с конфиденциальной информацией — значительно перевешивали риск того, что он навсегда исчезнет из Франции.

— Я не могу принимать подобные решения в одиночку, — задумчиво помолчав, изрек Ляфлер. — Вы предстанете перед комитетом и, если сможете убедить его членов в собственной ценности, останетесь в живых.

Арестант даже не шелохнулся.

Ляфлер ушел.

А Саймон Гренвилл в изнеможении рухнул на лежащий на полу соломенный тюфяк.

Глава 1

Поместье Грейстоун, Корнуолл

4 апреля 1794 года


— Жена Гренвилла умерла.

Амелия Грейстоун застыла со стопкой тарелок в руках, уставившись на брата невидящим взором.

— Ты слышала, что я сказал? — спросил Лукас, и его серые глаза наполнились тревогой. — Леди Гренвилл умерла прошлой ночью, пытаясь произвести на свет дочь.

«Его жена умерла…»

Ужас буквально парализовал Амелию. Новости о войне или разгуле насилия во Франции приходили каждый день — сообщения были ужасными, ввергающими в шок. Но такого Амелия не ожидала.

Как леди Гренвилл могла умереть? Она была такой утонченной, такой красивой — и слишком молодой, чтобы умереть!

Амелия едва могла собраться с мыслями. Леди Гренвилл не приезжала в Сент-Джаст-Холл с момента свадьбы, случившейся десять лет назад, — точно так же, как не бывал в имении и ее супруг. И вдруг в январе она появилась в родовом поместье графа со всем своим домашним хозяйством и двумя сыновьями — и явно ожидая еще одного ребенка. Сент-Джаста с ней не было.

Корнуолл и так слыл забытой богом глушью, в январе же в этой местности становилось и вовсе нестерпимо. В середине зимы, когда дули сильные ветры и на побережье обрушивались яростные штормы, здесь царили лютый холод и суровое уныние.

Ну, какая женщина решилась бы приехать в самый отдаленный уголок страны зимой, чтобы произвести тут на свет свое дитя? Появление леди Гренвилл казалось очень странным.

Амелия удивилась ничуть не меньше остальных жителей прихода, когда услышала, что графиня появилась в имении, а позже, получив от нее приглашение на чай, даже и не подумала от него отказаться. Ей не терпелось познакомиться с Элизабет Гренвилл, и не только потому, что они были соседками. Амелия сгорала от любопытства, какой же была графиня Сент-Джастская.

И она оказалась точно такой, как и ожидала Амелия, — белокурой и красивой, приятной в общении, элегантной и в высшей степени благородной. Она представлялась идеальной спутницей для темноволосого задумчивого графа. Элизабет Гренвилл обладала всем, чего была лишена Амелия Грейстоун.

Поскольку Амелия похоронила прошлое давным-давно — в сущности, лет десять назад, — она даже не ожидала, что станет сравнивать себя с графиней. Но при встрече, едва держась на ногах от потрясения, Амелия вдруг осознала, как сильно хотела рассмотреть и расспросить женщину, на которой в свое время женился Гренвилл, — женщину, которую он предпочел ей.

Амелия задрожала, крепко прижимая тарелки к груди. Если бы она не была такой осторожной, наверняка принялась бы грезить о прошлом! Но теперь она запрещала себе думать, будто на самом деле так желала встречи с леди Гренвилл именно потому, что хотела составить мнение о ней, оценить ее как потенциальную соперницу. Осознание этого привело Амелию в ужас.

Элизабет Гренвилл ей понравилась. Да и роман с Гренвиллом закончился десять лет назад.

Амелия выбросила все эти мысли из головы тогда. И действительно не хотела возвращаться к былому теперь.

Но внезапно она почувствовала себя шестнадцатилетней девчонкой, юной и красивой, наивной и доверчивой, а еще такой ранимой… Она будто снова очутилась в кольце сильных рук Саймона Гренвилла, ожидая от него объяснения в любви и предложения руки и сердца.

Эти неуместные мысли поразили Амелию, она хотела отмахнуться от них, но было уже слишком поздно. Шлюзовые ворота, сдерживавшие поток памяти, открылись. Пылкие, безрассудные картины замелькали перед мысленным взором: они вдвоем на брошенном на землю одеяле для пикника, они в живом лабиринте позади дома, они в его карете… Саймон неистово целует ее, Амелия отвечает на его поцелуи, и они вдвоем бьются в агонии очень опасной, безрассудной страсти…

Амелия глубоко вдохнула, потрясенная этой внезапной яркой вспышкой памяти о том давно минувшем лете. Он никогда не был искренним. Он никогда не ухаживал за ней с серьезными намерениями. Теперь Амелия была достаточно здравомыслящей женщиной, чтобы понимать это. И все же в ту пору она ждала от него предложения — и предательство буквально сокрушило ее.

Почему ужасная смерть леди Гренвилл заставила Амелию вспомнить тот период своей жизни, когда она была такой молодой и такой глупой? Многие годы она не позволяла себе ни единой мысли о том лете, не думала о тех мгновениях, даже когда сидела в гостиной леди Гренвилл, потягивая чай и обсуждая войну.

Но теперь Гренвилл был вдовцом…

Лукас забрал у Амелии стопку тарелок, резко вернув обратно в реальность. Амелия молча уставилась на брата, приходя в ужас от своей последней мысли и со страхом гадая, что же это могло значить.

— Амелия? — встревоженно окликнул Лукас.

Нет, она не должна думать о прошлом. Амелия не знала, почему вдруг воскресли те нелепые воспоминания, но теперь она была серьезной женщиной двадцати шести лет. То романтическое увлечение забылось. Она не хотела вспоминать тот флирт — или что-то еще в этом роде — никогда. Именно поэтому Амелия упорно гнала от себя мысли о романе все эти годы — с тех пор, как Гренвилл уехал из Корнуолла, не сказав ни слова, вскоре после трагического несчастного случая, унесшего жизнь его брата.

Все это нужно было забыть.

И это забылось! После тяжких душевных мук, разумеется, после долгой печали, но Амелия нашла в себе силы продолжать жить. Она сосредоточила все свое внимание на маме, рассудок которой давно помутился, на братьях, сестре и имении. Так Амелии действительно удалось забыть о Гренвилле и их романтических отношениях на целых десять лет. Она была занятой женщиной в стесненном материальном положении и с обременительными обязанностями. Жизнь Саймона тоже не стояла на месте. Он женился и обзавелся детьми.

И никаких сожалений у Амелии не было. Она была нужна своей семье. Таков был ее долг — заботиться обо всех близких — еще с детских лет, когда отец их бросил. Но потом во Франции вспыхнула революция, началась война, и все изменилось.

— Ты чуть не выронила тарелки! — воскликнул Лукас. — Тебе плохо? Ты жутко побледнела!

Амелия вздрогнула. Ей действительно стало дурно. Но она не собиралась позволять прошлому, давно умершему и погребенному, волновать ее снова.

— Это ужасная трагедия!

Лукас, золотистые волосы которого были небрежно стянуты назад в косу, пристально смотрел на нее. Он только что приехал из Лондона — или, по крайней мере, утверждал, что прямиком оттуда. Брат был высоким и выглядел настоящим франтом в изумрудного цвета бархатном сюртуке, желтовато-коричневых бриджах и чулках. — Ну-ка, Амелия, признавайся, почему ты так огорчена?

Ей удалось выдавить из себя улыбку. Почему она огорчилась? Точно не из-за Гренвилла. Красивая женщина, молодая мать умерла, оставив троих маленьких детей.

— Она умерла, рожая третьего ребенка, Лукас. И еще остались два маленьких мальчика. Я познакомилась с ней в феврале. Она оказалась именно такой красивой, любезной и элегантной, как твердили все вокруг, — объяснила Амелия. Помнится, с того самого момента, как Элизабет вошла в гостиную, Амелии стало совершенно ясно, почему Гренвилл выбрал ее. Он был темным и мощным, она — светлой и очень милой. Они составляли идеальную аристократическую пару. — Ее сердечность и гостеприимство произвели на меня приятное впечатление. А еще она была умна. Мы хорошо побеседовали. Как жаль, что ее больше нет!

— Действительно, жаль. А еще мне очень жаль этих детей и Сент-Джаста.

Амелия ощутила, как самообладание вернулось к ней. И несмотря на то что мрачный образ Гренвилла, казалось, неотступно преследовал ее теперь, здравый смысл тоже возвратился. Леди Гренвилл умерла, оставив троих маленьких детей. Сейчас соседям требовались соболезнования Амелии — и, возможно, ее помощь.

— Бедные мальчики, бедное дитя! Мне так их жалко!

— Это будет сложный период, — согласился Лукас и бросил на сестру странный взгляд. — К смерти молодых привыкнуть невозможно.

Амелия понимала, что брат сейчас думает о войне; она знала о его деятельности в военное время абсолютно все. Но сейчас она по-прежнему думала об этих несчастных детях — и это было полезнее, безопаснее, чем размышлять о Гренвилле. Забрав у Лукаса тарелки, Амелия принялась уныло накрывать на стол. Она так печалилась из-за детей… Гренвилл наверняка был убит горем, но Амелия не хотела думать о нем или его чувствах даже притом, что он был ее соседом.

Она поставила последнюю тарелку на старый обеденный стол — и вперила невидящий взор в обшарпанную, но отполированную до зеркального блеска деревянную поверхность. Как много времени прошло… Когда-то она была влюблена, но теперь, разумеется, не любила Гренвилла. Определенно ей следовало сделать то, что и полагалось в подобной ситуации.

В сущности, Амелия не видела Саймона Гренвилла целых десять лет. Сейчас она, вероятно, даже не узнала бы его. Граф мог растолстеть. И даже поседеть. Он наверняка уже не был тем лихим молодым повесой, способным заставить ее сердце колотиться, бросив один-единственный многозначительный взгляд.

Да и сам Гренвилл вряд ли узнал бы ее. Амелия по-прежнему была стройной — если честно, даже худой — и миниатюрной, но ее внешность померкла, увяла, как это обычно происходит с любой наружностью. И хотя джентльмены постарше по-прежнему время от времени бросали в ее сторону заинтересованные взгляды, Амелия едва ли была такой же красивой, как когда-то.

Она испытала что-то вроде небольшого облегчения. То необычайное притяжение, существовавшее между ними прежде, точно не возникнет снова. И Амелия больше не будет испытывать неловкость в его присутствии, как это было раньше. В конце концов, она тоже стала старше и мудрее. Жизнь закалила ее, превратив в сильную и решительную женщину.

Так что, когда ей доведется увидеть Гренвилла, думала Амелия, она выразит свои соболезнования точно так же, как поступила бы с любым другим соседом, переживающим подобную трагедию.

Амелии сразу стало лучше. Да, на душе явно полегчало. Те глупые воспоминания именно этим и были — глупостью.

— Уверен, семья никак не может оправиться от потери, — тихо заметил Лукас. — Конечно, она была слишком молода, чтобы умереть. Сент-Джаст, должно быть, вне себя от потрясения.

Амелия осторожно подняла взгляд. Лукас был прав. Гренвилл наверняка сильно любил свою красавицу жену. Амелия прокашлялась.

— Ты застал меня врасплох, Лукас, как всегда! Я совсем тебя не ждала, и вдруг ты появляешься дома, да еще и с такими ошеломляющими новостями.

Брат обнял ее за плечи.

— Прости. Я услышал о смерти леди Гренвилл, когда остановился в Пензансе, чтобы сменить лошадей.

— Я всерьез беспокоюсь о детях. Мы должны помочь этой семье всем, чем только можем. — Амелия говорила совершенно искренне. Она никогда не повернулась бы спиной к людям, оказавшимся в беде.

Лукас улыбнулся:

— Ну вот, теперь со мной говорит сестра, которую я знаю и люблю. Конечно же ты беспокоишься. Убежден, что Гренвилл даст соответствующие указания по поводу каждого своего ребенка, как только обретет способность мыслить ясно.

Амелия задумчиво посмотрела на брата. Гренвилл, несомненно, пребывал в состоянии шока. Теперь она нарочно гнала от себя его привлекательный образ, напоминая себе о том, что граф, вероятно, стал толстым и седым.

— Да, разумеется, он разберется.

Амелия окинула взглядом накрытый стол. С сервировкой приходилось исхитряться — учитывая то, в каких стесненных обстоятельствах существовала их семья. Сад пока еще не зацвел, поэтому на середине стола красовался лишь высокий серебряный канделябр, оставшийся с лучших времен. Единственным предметом обстановки в комнате, кроме стола, был старинный буфет, в котором поблескивал их лучший фарфор. Зал был меблирован так же скудно.

— Обед будет готов через несколько минут, — сказала Амалия. — Ты можешь сходить наверх и привести маму?

— Конечно. И тебе не стоит так хлопотать.

— Я всегда так радуюсь, когда ты дома! И конечно же сейчас мы будем обедать как самая обычная семья.

Брат криво улыбнулся:

— Обычных семей сейчас почти не осталось, Амелия.

Слабая улыбка сбежала с ее лица. Лукас только что, чуть ли не мгновение назад, переступил порог родного дома, Амелия не видела его месяц или больше. Под глазами брата залегли тени, на его скуле виднелся маленький шрам, которого раньше не было. Она боялась спросить, как у Лукаса появился этот шрам, а еще больше — где он его «заработал». Брат по-прежнему был опасно-красивым мужчиной, но революция во Франции и война полностью изменили их жизнь.

До падения французской монархии все было так просто… Лукас проводил время, управляя поместьем, и главной его заботой было повышение эффективности работы принадлежавших семье рудника и карьера. Джек, который был младше Амелии на год, подобно многим другим корнуолльцам, занимался контрабандой. А младшая сестра Амелии, Джулианна, каждую свободную минуту тратила на сидение в библиотеке, читая все, что попадалось под руку, и подпитывая свои якобинские симпатии. Особняк Грейстоун был оживленным, счастливым домом. Амелия заботилась обо всей семье, включая мать.

Отец, Джон Грейстоун, оставил семью, когда Амелии было всего семь лет, и вскоре после этого мамин рассудок помутился, она стала терять ощущение реальности. Амелия вынуждена была подменить хозяйку дома, помогая по хозяйству, составляя списки покупок, планируя меню и даже отдавая приказы их немногочисленным слугам. А главным образом она заботилась о Джулианне, которая в ту пору была совсем маленькой, только-только начинала ходить. Их дядя, Себастьян Уорлок, прислал управляющего, чтобы помогать с имением, но Лукас приступил к исполнению этих обязанностей еще до того, как ему исполнилось пятнадцать. Их дом был необычным, но оживленным и по-семейному теплым, наполненным любовью и смехом, невзирая на финансовые трудности.

Теперь дом почти опустел. Джулианна влюбилась в графа Бедфордского, когда его, находящегося на волосок от смерти, доставили в имение их братья. Разумеется, Джулианна и не догадывалась, кем гость дома был на самом деле, — в ту пору он прикидывался офицером французской армии. Их отношениям мешало серьезное препятствие: он был шпионом, работавшим на Питта, она — сторонницей якобинцев. Но недавно Джулианна вышла замуж за Бедфорда и только что родила дочь в Лондоне, где они и жили. Амелия покачала головой, вспомнив об этом. Подумать только: ее сестра-радикалка теперь была графиней Бедфордской — и без памяти любила своего мужа-тори!

Жизнь ее братьев тоже изменилась из-за войны. Лукас теперь редко бывал в поместье Грейстоун. Но поскольку его с Амелией разделяли лишь два года, а также потому, что они заняли в доме места своих родителей, старшие брат с сестрой были особенно близки. Амелия стала доверенным лицом брата, хотя он и не рассказывал ей о своих делах в мельчайших подробностях. Он просто не мог сидеть сложа руки в то время, как Францию сотрясала революция. Некоторое время назад Лукас тайно предложил свои услуги военному министерству. Еще до того, как во Франции настала эпоха террора, Великобританию наводнил поток эмигрантов, спасавшихся бегством. Последние два года Лукас провел, вывозя эмигрантов с берегов Франции.

Эта деятельность была крайне опасной. Если бы французские власти поймали Лукаса, его немедленно бы арестовали и отправили на гильотину. Амелия гордилась братом, но одновременно и очень боялась за него.

Разумеется, она все время волновалась о Лукасе. Он был якорем семьи — ее главой. Но о Джеке Амелия беспокоилась еще больше. Джек был бесстрашным. И безрассудным. Он действовал так, словно считал себя бессмертным. До войны Джек был простым корнуолльским контрабандистом — одним из тех, кто зарабатывал на жизнь подобным образом, — и следовал по стопам несметного числа своих предков. Теперь он зарабатывал тем, что провозил контрабандой различные товары между воюющими странами. Занятие поопаснее этого еще нужно было поискать! Если бы брата схватили до войны, его ждало бы тюремное заключение. Теперь, однако, стоило британским властям уличить Джека в нарушении блокады Франции, его бы обвинили в — ни много ни мало — государственной измене. За столь тяжкое преступление отправляли на виселицу.

А еще время от времени Джек помогал Лукасу тайно переправлять людей через Ла-Манш.

Амелия была благодарна судьбе, что хотя бы Джулианна жила в комфортной, спокойной обстановке, поглощенная заботами о муже и дочери. Амелия перехватила проницательный взгляд Лукаса.

— Я волнуюсь о тебе и переживаю за Джека. Что ж, во всяком случае, теперь мне не нужно беспокоиться о Джулианне.

Брат улыбнулся:

— В этом я с тобой полностью согласен. Она окружена заботой и находится вне всякой опасности.

— Скорее бы закончилась эта война! Ну когда же мы услышим хорошие новости? — Амелия покачала головой, вспомнив, что леди Гренвилл умерла, оставив новорожденную дочь и двоих маленьких сыновей. — Не могу представить, каково это — жить без войны.

— Нам еще повезло, что мы не живем во Франции, — заметил Лукас уже без улыбки.

— Пожалуйста, я не перенесу еще одного ужасного известия! Судя по слухам, дела обстоят не самым лучшим образом.

— Я и не собирался огорчать тебя дурными вестями. Тебе совершенно незачем знать подробности того, как страдают во Франции ни в чем не повинные люди. Если нам повезет, наши войска разобьют французов уже этой весной. Мы готовы вторгнуться во Фландрию. У нас сильные позиции от Ипра до реки Маас, и, я полагаю, этот австриец, Кобург, — хороший генерал. — Брат немного помолчал. — Если мы выиграем войну, республика во Франции падет. И это будет освобождением для всех нас.

— Я молюсь, чтобы мы победили, — отозвалась Амелия, хотя все еще размышляла о графине Сент-Джастской и детях, которых та безвременно покинула.

Лукас взял Амелию за локоть и заговорил приглушенным тоном, словно не хотел, чтобы кто-то ненароком услышал их.

— Я вернулся домой, потому что встревожен. Ты слышала, что произошло у сквайра Пенуэйтзи?

Она взглянула на брата, настороженно застыв на месте.

— Конечно, слышала. Как и все вокруг. Три французских моряка — дезертиры — появились на пороге его дома, прося еды. Сквайр накормил их. А потом они направили на семью дула пистолетов и ограбили дом.

— К счастью, их схватили на следующий день, и никто не пострадал, — мрачно добавил Лукас.

Амелия прекрасно понимала, о чем думает брат. Она жила в таком уединении вместе с матерью и их единственным слугой… Гарретт когда-то служил сержантом британской пехоты, так что он умел обращаться с оружием. И все же поместье Грейстоун находилось в одном из самых отдаленных юго-западных пунктов Корнуолла. Его обособленность служила одной из причин, по которым эта местность на протяжении нескольких столетий была таким удобным пристанищем для контрабандистов. Она располагалась совсем близко с поселением Сеннен-Коув, раскинувшимся чуть ниже их дома, по направлению к французскому Бресту.

Те дезертиры могли появиться и у их двери, подумала Амелия.

Ее голова раскалывалась от боли. Внезапно почувствовав себя утомленной от бесконечных волнений, Амелия потерла виски. По крайней мере, оружейный шкаф был полон, а она, как каждая корнуолльская женщина, прекрасно знала, как заряжать мушкет, карабин и пистолет и стрелять из этого оружия.

— Думаю, вам с мамой стоит провести весну в Лондоне, — не допускающим возражений тоном произнес Лукас. — В апартаментах Уорлока на Кавендиш-сквер множество комнат, и ты сможешь часто навещать Джулианну.

Амелия совсем недавно, сразу после рождения племянницы, провела месяц в Лондоне со своей сестрой. Они с Джулианной были близки, и проведенное вместе время оказалось чудесной, почти безмятежной передышкой от домашних хлопот. И теперь Амелия начала всерьез обдумывать предложение на время уехать из дома. Возможно, Лукас был прав.

— Идея неплохая, но как быть с домом? Мы просто запрем его? И что насчет фермера Ричардса? Ты ведь знаешь, что теперь, когда ты вечно в отъезде, он платит за аренду земель мне.

— Я могу договориться, чтобы арендные платежи пока копились и были выплачены позже. Я чувствую, что пренебрегу своим семейным долгом, Амелия, если не отправлю вас с мамой в более безопасное место.

Она понимала, что брат абсолютно прав.

— Потребуется какое-то время, чтобы как следует подготовиться к отъезду.

— Постарайся закрыть этот дом как можно быстрее, — ответил Лукас. — Я должен вернуться в Лондон, мне придется сделать это сразу после похорон. Когда ты будешь готова присоединиться ко мне, я или приеду сам, или отправлю Джека, или пришлю кучера.

Амелия кивнула, но теперь она могла думать лишь о предстоящих похоронах.

— Лукас, ты знаешь, когда состоятся похороны?

— Я слышал, что служба пройдет в часовне Сент-Джаст в воскресенье, но покойная будет похоронена в семейном склепе в Лондоне.

Амелия ужаснулась. Сегодня была уже пятница! И в это мгновение перед ее мысленным взором в который раз явственно предстал Гренвилл, его темные глаза и волосы. Она облизнула пересохшие губы.

— Я должна присутствовать на церемонии. И ты тоже.

— Да. Мы можем пойти вместе.

Амелия взглянула на брата, и ее сердце екнуло. Она никак не могла отогнать неуместные мысли. В воскресенье она увидит Саймона впервые за десять лет.


Амелия сидела в семейном экипаже с Лукасом и мамой, крепко стиснув обтянутые перчатками руки. Она даже представить себе не могла, какой силы напряжение сковало все у нее внутри. Она едва могла дышать.

Стоял воскресный полдень. Спустя каких-то полчаса должна была начаться заупокойная служба по Элизабет Гренвилл.

Впереди показалось поместье Сент-Джаст.

В центре имения высился огромный замок, казавшийся совершенно неуместным здесь, в Корнуолле. Средняя часть дома, возведенного из светлого камня, была высотой в три этажа, входную дверь обрамляли четыре гигантские гипсовые колонны. Более низкое, двухэтажное крыло дома было обращено к суше, эту секцию здания отличали покатые шиферные крыши. В самом дальнем углу здания располагалась часовня со своим собственным внутренним двором, ее фасад тоже украшали колонны, а к входу примыкали угловые башни.

Дом окружали высокие черные безлистные деревья. Земля перед особняком тоже казалась голой после долгой зимы, но совсем скоро, в мае, сады должны были буйно зацвести. К лету эти земли превратятся в холст буйных красок, деревья станут пышными и зелеными, а из лабиринта позади дома, образованного живой изгородью, почти невозможно будет выбраться…

Амелия знала все это не понаслышке.

Теперь она понимала, что не должна вспоминать о том, как терялась в изгибах этого лабиринта. Не должна вспоминать, как она задыхалась от волнения, как кружилась голова, когда Саймон, завернув за угол, обнаруживал ее и привлекал в свои объятия…

Амелия отогнала от себя эти мысли, когда их карета, трясясь, покатилась по посыпанной гравием дороге, следуя за двумя дюжинами других экипажей. На похороны леди Гренвилл наверняка собрался весь приход, подумала Амелия. Фермеры должны были стоять бок о бок со сквайрами.

— Это бал? — взволнованно спросила миссис Грейстоун. — О, дорогой, мы едем на бал?

Лукас погладил ее по руке.

— Мама, это — я, Лукас, мы направляемся на похороны леди Гренвилл.

Мама, крошечная седовласая женщина, казалась даже меньше Амелии, которая безучастно посмотрела на Лукаса. Амелия давно смирилась с маминым состоянием и старалась не расстраиваться. Теперь мама так редко мыслила ясно… Большую часть времени она считала себя юной дебютанткой, а Лукаса принимала то за отца своих детей, то за одного из своих прежних ухажеров.

Когда мама, сидевшая между ней и Лукасом, успокоилась, Амелия выглянула из окна кареты. За прошедшие два дня она приложила все усилия, чтобы сосредоточиться на поставленных братом задачах. У нее был внушительный список дел, с которыми требовалось разобраться перед тем, как запереть дом и отправиться с мамой в город. Амелия уже написала Джулианне, известив сестру о текущих событиях. Потом начала паковать постельное белье, делать запасы долго хранящейся еды, убирать зимнюю одежду и готовить то, что им с матерью потребуется на период пребывания в городе. Заставляя себя трудиться не покладая рук, Амелия чувствовала облегчение. Время от времени она вспоминала о детях леди Гренвилл, но гнала от себя все мысли о Сент-Джасте — и все же его смуглое красивое лицо неотступно маячило где-то в подсознании.

Отрицать охватившее ее беспокойство было бессмысленно. И все же это было так нелепо! Что из того, если они снова встретятся лицом к лицу после всех этих лет разлуки? Гренвилл просто не узнает ее, а даже если это и произойдет, он даже не вспомнит об их глупом флирте — в этом Амелия нисколько не сомневалась.

Но, пока карета катилась вперед, образы того давнего романа по-прежнему пытались овладеть ее сознанием. Настойчивая потребность предаться воспоминаниям преследовала Амелию с того самого момента, как она встала на рассвете.

Амелия знала, что должна держать эти совершенно ненужные сейчас мысли при себе. Но невольно вспомнила, какой сломленной, буквально уничтоженной она почувствовала себя, когда узнала, что Саймон уехал из Корнуолла… Мало того что он не попрощался, он даже записку не оставил!

И в памяти Амелии вдруг воскресли бесконечные недели душевных страданий и горя, все те ночи, когда она засыпала в слезах…

Что ж, теперь ей следует вести себя гордо, с достоинством, решила девушка. Она должна помнить, что они с графом — соседи, только и всего. Измученная этими мыслями, Амелия обхватила себя за плечи.

— С тобой все в порядке? — Мрачный голос Лукаса ворвался в ее мысли.

Амелия даже не попыталась выдавить из себя улыбку. — Хорошо, что мы — здесь. Надеюсь, у меня будет минутка, чтобы встретиться с детьми до начала службы. Больше всего я тревожусь сейчас за них.

— Дети не посещают балы, — твердо сказала мама.

Амелия улыбнулась ей.

— Конечно нет, — заверила она и обернулась к Лукасу.

— Ты выглядишь очень напряженной, — заметил брат.

— Я слишком озабочена тем, чтобы успеть сделать все необходимое до нашего отъезда в город, — солгала Амелия. — Я так волнуюсь, сижу как на иголках! — Она улыбнулась маме: — Разве это не замечательно — вернуться в город?

Глаза мамы округлились от удивления.

— Мы снова поедем в город?

Эта идея явно привела ее в восторг.

— Амелия взяла мамину руку и сжала ее:

— Да, поедем, как только будем готовы.

Лукас смерил сестру скептическим взглядом:

— Между прочим, если ты думаешь сейчас о прошлом, никто не станет тебя упрекать.

Чуть не задохнувшись от возмущения, Амелия выпустила ладонь матери.

— Прошу прощения? Что ты сказал?

— Это было давным-давно, но я не забыл, как он поступил с тобой. — Лукас сощурился. — Он разбил тебе сердце, Амелия.


— Мне было шестнадцать! — в волнении выдохнула она. Оказывается, Лукас все прекрасно помнил. — Это было десять лет назад!

— Да, именно. И все это время он не возвращался сюда, не заехал ни разу, поэтому могу понять, почему ты немного нервничаешь. Это ведь так?

Амелия вспыхнула:

— Лукас, я давным-давно забыла прошлое.

— Хорошо, — твердо сказал он. — Рад это слышать! — Помолчав немного, брат добавил: — Я никогда не говорил тебе об этом, но время от времени я встречал его в городе. И мы общались довольно сердечно. Ни один из нас не видел смысла таить обиду друг на друга, ведь, в конце концов, прошло так много лет!

— Ты прав — нет ни малейшего смысла таить какие-то обиды, — прошептала Амелия. — Наши жизни никак не связаны, мы пошли разными путями.

Она не поняла, с чего это Лукас общался с Гренвиллом, но брат теперь часто бывал в Лондоне, так что их дорожки, разумеется, рано или поздно должны были пересечься. Амелия с трудом удержалась, чтобы не спросить Лукаса о том, как выглядит теперь Саймон, насколько он изменился. Но забывать об осторожности не стоило. Поэтому она лишь слегка улыбнулась.

Лукас снова посмотрел на Амелию, ища глазами ее глаза.

— Насколько я знаю, его задерживают какие-то дела. Полагаю, он все-таки сможет прибыть в Сент-Джаст-Холл.

Амелия не верила своим ушам.

— Это просто невозможно! Где бы он ни был в момент смерти леди Гренвилл, прошло уже целых три дня. Разумеется, сейчас он здесь!

Лукас отвел взгляд от сестры, когда их карета наконец-то остановилась недалеко от внутреннего двора часовни.

— Хотя в это время года дороги здесь плохи, я склонен согласиться, что к этому времени граф уже должен был приехать.

Амелия растерянно посмотрела на брата:

— Разумеется, похороны не будут откладывать, если Сент-Джаст так и не приедет?

— Наверное, ведь здесь присутствуют все жители прихода, — отозвался тот.

Амелия выглянула из окна. Пространство вокруг дома было загромождено всевозможными каретами и повозками. Гренвилл, должно быть, и устроил эту церемонию. Только он мог ее задержать. Но если граф отсутствует, как же ему это удастся?

— Боже праведный, — прошептала Амелия, приходя в еще большее смятение, — он может пропустить похороны собственной жены!

— Давай надеяться, что он появится в любую минуту, — успокоил ее брат.

Лукас выбрался из кареты и обернулся, чтобы помочь маме спуститься. Потом протянул руку Амелии. Еще не придя в себя от потрясения, она осторожно вышла из экипажа.

Одетые в траур люди стекались во внутренний двор часовни. Помедлив, Амелия внимательно огляделась. День был пасмурный, холодный, ветреный, и она вздрогнула, несмотря на свою шерстяную накидку. Если не считать короткого визита на чай, последний раз Амелия была в поместье десять лет назад. С тех пор здесь ничего не изменилось. Дом оставался таким же величественным, как и раньше.

Когда они сошли с дорожки, собираясь последовать за всеми вглубь двора, низкие каблуки Амелии увязли в земле. Снег растаял, и лужайки теперь местами утопали в жидкой грязи. Поэтому Лукас повел Амелию к внутреннему двору часовни по вымощенной камнем дороге.

Интересно, остальные члены семьи уже собрались внутри часовни? — гадала она.

Амелия оглянулась на роскошный парадный вход в дом и нерешительно замедлила шаг. Со ступеней крыльца как раз спускались статный мужчина и полная седая женщина, которые вели двух маленьких мальчиков.

Амелия как будто вросла в землю. Она поняла, что это сыновья Гренвилла. Оба темноволосых мальчика были одеты в черные камзолы, бриджи и светлые чулки. Одному мальчику было примерно восемь лет, другому, возможно, четыре-пять. Тот, что поменьше, крепко сжимал руку своего старшего брата. И теперь Амелия рассмотрела, что гувернантка несла еще и младенца, завернутого в толстое белое одеяло.

Амелии не довелось увидеть мальчиков в тот день, когда она пила чай в компании их матери. И теперь, когда дети подошли ближе, Амелия поняла, что оба они были очень похожи на своего отца — и с годами наверняка превратятся в настоящих красавцев. Младший мальчик плакал, тогда как его старший брат изо всех сил старался держаться мужественно. Оба ребенка, несомненно, были убиты горем.

Сердце Амелии обливалось кровью.

— Отведи маму в часовню. Я скоро вернусь, — бросила она брату и, не дожидаясь его ответа, решительно направилась к двоим взрослым и детям.

Подойдя к ним, она улыбнулась джентльмену и представилась:

— Я — мисс Амелия Грейстоун, соседка леди Гренвилл. Какой печальный день!

В глазах джентльмена стояли слезы. Несмотря на то что мужчина был хорошо одет, не вызывало сомнений, что он — какой-то слуга, причем иностранец.

— Я — синьор Антонио Барелли, учитель мальчиков. А это — миссис Мердок, гувернантка. С нами — лорд Уильям и мастер Джон.

Амелия быстро обменялась рукопожатиями с учителем и миссис Мердок, которая тоже с трудом сдерживала слезы. Разумеется, их нельзя было упрекнуть в недостатке радушия: Амелия догадалась, что служащие дома искренне любили леди Гренвилл. А потом Амелия улыбнулась Уильяму, старшему мальчику, отметив про себя, что Гренвилл назвал наследника в честь своего покойного старшего брата.

— Я от всей души сожалею о твоей потере, Уильям. Недавно я познакомилась с твоей мамой, она мне очень понравилась. Она была замечательной леди.

Уильям мрачно кивнул, уголки его губ скорбно опустились.

— Мы видели вас, когда вы приезжали с визитом, мисс Грейстоун. Иногда мы наблюдаем за прибывающими гостями из окна сверху.

— Это, должно быть, занятно, — с улыбкой заметила Амелия.

— Да, бывает и так. Это мой младший брат, Джон, — ответил Уильям, но не улыбнулся в ответ.

Амелия одарила Джона улыбкой и присела на корточки.

— И сколько же тебе лет, Джон?

Мальчик взглянул на нее, его лицо было мокрым от слез, но глаза с любопытством распахнулись.

— Четыре, — наконец ответил он.

— Четыре! — воскликнула Амелия. — А я думала, тебе как минимум восемь!

— Это мне — восемь, — серьезно сказал Уильям и скептически сощурился. — А сколько лет вы дали бы мне?

— Десять или одиннадцать, — опять улыбнулась Амелия. — Я вижу, ты хорошо заботишься о своем брате. Твоя мама так гордилась бы тобой!

Уильям печально кивнул и перевел взгляд на миссис Мердок, державшую на руках младенца.

— Теперь у нас есть сестра. У нее еще нет имени.

— Это вполне объяснимо. — Амелия погладила мальчика по голове; волосы Уильяма были шелковисто-мягкими, совсем как у его отца. Вспомнив о Гренвилле, она вздрогнула и поспешила отдернуть руку. — Я — здесь, чтобы помочь вам всем, чем только смогу. Я живу неподалеку, отсюда менее часа езды на карете.

— Это очень любезно с вашей стороны, — совсем по-взрослому произнес Уильям.

Амелия в который раз улыбнулась ему, потрепала Джона по плечу и повернулась к гувернантке. Пожилая женщина, грузная и седовласая, тут же заплакала, слезы так и покатились по ее румяным щекам. Амелия всей душой надеялась, что гувернантка сможет взять себя в руки, — дети теперь сильно нуждались в ее поддержке.

— А как поживает малышка?

Миссис Мердок судорожно глотнула воздух ртом.

— Она никак не может успокоиться, капризничает с тех пор… с тех самых пор… Мне никак не удается накормить ее, мисс Грейстоун. Я просто не знаю, что делать! — всхлипнула гувернантка.

Амелия подошла ближе, чтобы посмотреть на спящее дитя. Миссис Мердок отогнула край одеяла, и Амелия увидела крошку со светлыми волосами, которая очень походила на свою белокурую мать.

— Какая красивая!

— Ну разве она — не точная копия леди Гренвилл? Упокой, Господи, ее душу. Боже мой, какое горе! Меня приняли на работу совсем недавно, мисс Грейстоун. Я еще не успела здесь освоиться! Мы все в полнейшей растерянности — и у нас нет экономки.

Амелия удивленно взглянула на нее:

— Что?

— Миссис Делейни была с леди Гренвилл долгие годы, но заболела и умерла вскоре после того, как меня приняли на работу, во время святок. С тех пор леди Гренвилл сама управляла домашним хозяйством, мисс Грейстоун. Она собиралась нанять новую экономку, но ни одна из кандидатур ее не устроила. И теперь этим домом никто не управляет!

Амелия осознала, что в доме Саймона Гренвилла действительно царит сущий хаос.

— Я уверена, что его светлость немедленно наймет новую экономку, — сказала она.

— Но его даже нет здесь! — в отчаянии вскричала миссис Мердок, и слезы ручьями заструились по ее лицу.

— Он никогда не бывает в имении, — заметил синьор Барелли с некоторым неодобрением, и его голос дрогнул. — Последний раз мы видели его в ноябре — совсем недолго. Он вообще-то собирается приехать? Почему его до сих пор здесь нет? И где он может находиться?

Амелия встревожилась. Ей оставалось лишь повторить то, что раньше сказал Лукас:

— Он может появиться тут в любую минуту. Дороги в это время года здесь просто ужасны. Он едет сюда из Лондона?

— Мы не знаем, откуда он едет. Он находится на севере, в одном из своих расположенных там огромных поместий.

— Отец приезжал домой на мой день рождения, угрюмо, но с явной гордостью произнес Уильям. — Он приезжал, несмотря на то что сильно занят, управляя своими поместьями.

Амелия не сомневалась в том, что мальчик неосознанно повторил слова отца. Она никак не могла постичь столь удивительное положение дел. В семье не было экономки; Сент-Джаст никогда не приезжал в поместье; и никто в точности не знал, где он сейчас находится. Что же все это значило?

Джон снова заплакал. Уильям взял его за руку.

— Он вот-вот вернется домой, — с чувством, настойчиво сказал Уильям. Но тут же смахнул слезы со своих ресниц. Амелия посмотрела на старшего сына графа и подумала, что он станет таким же, как и его отец, — Уильям, определенно, уже и сейчас был серьезным и ответственным. Не успела Амелия заверить мальчика в том, что Сент-Джаст появится в поместье в самое ближайшее время и тут же приведет в порядок все домашнее хозяйство, как до нее донесся шум приближающейся кареты.

И еще до того, как Уильям вскрикнул, Амелия уже не сомневалась в том, кто прибыл в этом экипаже. Она медленно обернулась.

Огромная черная карета, запряженная шестеркой великолепных вороных коней, с грохотом неслась по дороге. На кучере красовалась типичная для служащих Сент-Джаста ярко-синяя с золотом ливрея, точно такая же, как и на двух лакеях, стоявших на запятках кареты. Амелия поймала себя на том, что, затаив дыхание, во все глаза смотрит на экипаж. Итак, Сент-Джаст все же вернулся.

Шестерка вороных чуть ли не галопом пронеслась по круговой подъездной дороге. Проскочив мимо часовни, кучер затормозил с криком «тпру!». Лошади, разбрасывая гравий, остановились недалеко от того места, где стояли Амелия и ее собеседники.

Сердце Амелии яростно заколотилось. Ее щеки пылали, будто объятые огнем. Саймон Гренвилл был дома!

Оба лакея спрыгнули на землю и бросились открывать дверцу кареты. В следующее мгновение из экипажа показался граф Сент-Джастский и направился к их компании.

Все мысли разом вылетели у Амелии из головы.

Граф был одет в украшенный вышивкой темно-коричневый бархатный сюртук, черные бриджи, белые чулки и черные туфли. Гренвилл был высоким — возможно, на дюйм-другой выше шести футов — и широкоплечим, с узкими бедрами. Амелия бросила взгляд на его высокие скулы, сильный подбородок и точеный рот. Ее сердце гулко стукнуло.

Гренвилл нисколько не изменился.

Он был так же красив, каким помнила его Амелия. Возможно, граф и поседел, Амелия не поняла этого, — под двуугольной шляпой был надет темный парик, чуть более рыжего оттенка, чем его естественный цвет волос.

Амелию будто парализовало. Во все глаза, не в силах оторваться, она смотрела на Гренвилла, который глядел только на своих сыновей.

В сущности, он, похоже, даже не заметил ее. Так что она могла открыто, без утайки, изучать его. Саймон казался даже более привлекательным, чем десять лет назад, просто потрясающе красивым теперь, когда ему было тридцать. В его облике появилось больше властности.

Воспоминания снова стали рваться на волю. Амелия из последних сил боролась, пытаясь сдержать их.

Гренвилл мгновенно одолел разделявшее их расстояние, шагая размашисто и твердо. Взгляд графа не дрогнул, когда он бросился к сыновьям и притянул их в свои объятия. Джон плакал. Уильям цеплялся за отца.

Амелия задрожала, осознавая, что мешает встрече родных. Гренвилл даже не посмотрел на нее. Казалось, Амелия должна бы была чувствовать облегчение — именно этот сценарий она нарисовала в своем воображении, — но на душе стало тревожно.

Гренвилл некоторое время стоял не шелохнувшись, обнимая сыновей. Он наклонил голову к мальчикам, так что Амелия не могла видеть его лицо. Она хотела уйти, не желая мешать воссоединению семьи, но боялась невольно привлечь внимание графа.

И тут Амелия услышала, как Гренвилл вдохнул всей грудью, судорожно, жадно. Он выпрямился и выпустил мальчиков, взяв их за руки. У Амелии вдруг возникло странное чувство, будто он боится их отпустить.

Наконец, граф кивнул няне и учителю. Оба склонили перед ним головы, пробормотав:

— Милорд.

Амелии хотелось исчезнуть. Сердце ее по-прежнему оглушительно колотилось. Оставалось только рассчитывать на то, что граф этого не услышит. А еще Амелия отчаянно надеялась, что он ее не заметит.

Но Гренвилл обернулся и посмотрел прямо на нее.

Амелия замерла.

Темные глаза Саймона, казалось, широко распахнулись, и их взгляды встретились. Время словно остановилось. Все окружающие звуки будто смолкли. Осталось лишь ее оглушительное сердцебиение.

Амелия увидела в его глазах удивление и в этот момент поняла, что он все-таки узнал ее.

Гренвилл не произнес ни слова. Впрочем, ему и не нужно было это делать. Каким-то внутренним чутьем Амелия тонко улавливала боль и страдания, терзавшие его душу. Его горе казалось необъятным. В это самое мгновение Амелия осознала, что нужна Саймону, как никогда прежде.

Она вскинула руку в приветствии.

Гренвилл быстро взглянул на сыновей.

— Слишком холодно, чтобы задерживаться на улице.

Он приобнял мальчиков за плечи и направился вперед. Они вошли во внутренний двор и исчезли.

Едва держась на ногах от волнения, Амелия жадно втянула ртом воздух.

Он узнал ее.

А потом Амелия вдруг осознала, что Гренвилл ни разу не взглянул на свою новорожденную дочь.

Глава 2

Саймон смотрел перед собой невидящим взглядом. Он сидел в первом ряду часовни со своими сыновьями, но никак не мог поверить в происходящее. Неужели он действительно вернулся в Корнуолл? Неужели и в самом деле присутствует на похоронах своей жены?

Саймон поймал себя на том, что крепко сжимает кулаки. Он сидел, уставившись на священника, который не переставая гундосил что-то об Элизабет, но едва ли видел его — и совершенно его не слышал. Три дня назад Саймон был в Париже, выдавая себя за Анри Журдана, якобинца; три дня назад он стоял среди жаждущей крови толпы на площади Революции, наблюдая за десятками казней. Самым последним страшную участь принял его друг Дантон, ставший воплощением выдержки среди творившегося вокруг безумия. Глядя на то, как Дантон лишается головы, Саймон понимал, что проходит испытание на верность. Рядом с ним стоял Ляфлер, и Гренвиллу ничего не оставалось, как восхищенно приветствовать каждое отсечение головы. Каким-то непостижимым образом ему даже не стало дурно.

Теперь он был не в Париже. Не во Франции. Он находился в Корнуолле, месте, куда он и не помышлял когда-нибудь вернуться, и чувствовал себя ошеломленным, сбитым с толку. Последний раз он был в Корнуолле, когда умер его брат. Последний раз он был в этой часовне на похоронах Уилла!

И возможно, отчасти именно поэтому Саймон чувствовал себя так плохо. Зловонный запах крови по-прежнему чудился ему повсюду, словно последовав за ним из Парижа. Этот смрад обитал даже внутри часовни. Впрочем, Саймон улавливал запах крови постоянно, абсолютно везде — в своих комнатах, на своей одежде, от своих слуг, — он чувствовал запах крови, даже когда спал.

Но ведь смерть действительно была повсюду… В конце концов, он присутствовал на похоронах своей жены!

И Саймон чуть не рассмеялся — потерянно, горько. Смерть преследовала его так долго, что ему пора было к ней привыкнуть и не ощущать потрясения, смятения или удивления. Его брат умер в этой заболоченной глуши. Элизабет скончалась в этом доме. А он провел весь прошлый год в Париже, где правил террор. Какая же злая ирония таилась во всем этом! И каким же логичным казался такой исход…

Саймон обернулся и взглянул на увлеченную происходящим толпу, которая жадно внимала каждому слову священника — так, словно смерть Элизабет действительно имела для этих людей какое-то значение, словно его жена не была еще одной невинно умершей, затерянной среди тысяч других погубленных душ. Все они — посторонние, мрачно осознал Саймон, не друзья или соседи. У него не было ничего общего ни с одним из собравшихся, кроме разве что подданства. Теперь он был среди них чужаком, посторонним…

Саймон снова повернулся к кафедре священника. Ему следовало хотя бы попытаться вслушаться, постараться сосредоточиться. Элизабет умерла, а она была его женой. И все же в этот момент он еще больше не верил в происходящее. В своем воображении он мог заглянуть в этот гроб. Но внутри лежала не Элизабет; там покоился его брат.

Напряженность еще сильнее сковала тело. Он покинул эти края спустя всего несколько дней после трагической гибели Уилла. И если бы не смерть Элизабет в Сент-Джаст-Холле, никогда не вернулся бы сюда снова.

Боже, как же он ненавидел Корнуолл!

Уже не в первый раз Саймон жалел о смерти Уилла. Но он больше не клял судьбу. Теперь он понимал жизнь гораздо лучше. И не понаслышке знал, что хорошие и невинные люди всегда умирали первыми, поэтому-то печальная участь и постигла его жену.

Саймон закрыл глаза и дал волю чувствам. Мысли, уже не сдерживаемые, так и заметались в сознании. Слезы на мгновение обожгли закрытые веки.

Почему, ну почему умер не он, а брат?

Это Уиллу следовало быть графом, а Элизабет должна была стать его женой!

Саймон осторожно открыл глаза, потрясенный подобными мыслями. Он не знал, скорбел ли все еще по старшему брату, погибшему много лет назад в результате несчастного случая во время верховой езды, или по всем, казненным при терроре, или даже по своей жене, которую по-настоящему и не знал. Но Саймон понимал, что должен контролировать свои мысли. Именно Элизабет, его жена, лежала в этом гробу. Именно Элизабет сейчас так превозносили. Именно об Элизабет ему следует думать — ради своих сыновей — до тех пор, пока он не вернется в Лондон, чтобы приступить к грязной работе, к этим хитрым военным играм.

Но у Саймона ничего не получалось. Он не мог сосредоточиться на размышлениях об умершей жене. Призраки, неотступно преследовавшие его многие недели, месяцы и годы, стали принимать перед ним ясные очертания, превращаясь в лица друзей или соседей, образовывая целую толпу. И это были лица всех тех мужчин, женщин и детей, которых он видел в цепях или на гильотине. На этих лицах был написан упрек, эти люди обвиняли его в лицемерии и трусости, в бессовестном стремлении к самосохранению, в несостоятельности в качестве мужчины, супруга, брата.

Он закрыл глаза, словно это могло отогнать призраков, но они не исчезли.

Саймон подумал, не потерял ли он в конечном счете рассудок. Он бросил взгляд на противоположную стену часовни, на светлые, из витражного стекла окна. Болота простирались в бесконечную даль. Более уродливого зрелища нужно было поискать. Саймон знал, что должен положить конец посторонним мыслям. Теперь он должен был думать о сыновьях, заботиться о них.

А священник все говорил и говорил, но Саймон по-прежнему не слышал ни слова из этой речи. Перед ним внезапно предстала яркая картина из прошлого. Помнится, Саймон шел в компании двух конюхов, когда они наткнулись на его брата, безжизненно распластавшегося на твердой каменистой земле. Уилл лежал на спине, с открытыми глазами, и лунный свет струился по его прекрасным чертам.

И теперь Саймон мог видеть перед собой только мертвого брата.

Это было так явственно, словно он только что нашел Уилла на болотах; ему казалось, будто прошлое стало настоящим.

Саймон почувствовал, как слеза скатилась по его лицу. Сколько страданий, сколько боли… Неужели он так и будет снова и снова оплакивать брата? Он ведь никогда больше не хотел возвращаться к этим воспоминаниям!

Или он все-таки оплакивал Элизабет? Или даже Дантона? Он ни разу в жизни не позволил себе горевать по кому бы то ни было. Саймон не понимал почему и не старался объяснить себе это, но сейчас он плакал. Он чувствовал, как слезы обреченно текли по его лицу.

Саймон осознал, что сквозь слезы смотрит на открытый гроб. Он взирал на Элизабет, такую потрясающе красивую даже сейчас, после смерти, но видел и Уилла. Его брат и в гробу был столь же златовласым, столь же совершенным, столь же красивым. Элизабет казалась ангелом, Уилл — полубогом.

В этот миг на Саймона обрушилось слишком много воспоминаний — ярких, мучительных… В одних он был с братом, которого уважал и любил, которым так восхищался. В других — вместе с женой, которую терпел, но не любил.

Именно поэтому он и не возвращался в это проклятое место, подумал Саймон в неожиданном приступе душевной боли. Уилл должен был сейчас жить. Брат быт галантным, обаятельным и благородным. Он быт бы великолепным графом; он восхищался бы Элизабет, любил бы ее. Уилл ни за что не продался бы радикалам.

Саймон вдруг подумал о том, что его отец был сущим пророком. Сколько раз старый граф упрекал его в слабохарактерности! В отличие от Саймона Уилл казался просто идеальным сыном. Саймон был циничным. Безрассудным, ни на что не годным и безответственным, без капли чести или чувства долга.

А еще он был подлым. Даже теперь в кармане лежали два письма, доказывавшие его вероломство. Одно из посланий было от тайного куратора разведгруппы Питта Уорлока, другое — от французского шефа Ляфлера. Даже Уиллу было бы сейчас за него стыдно.

— Папа?

Саймону потребовалось какое-то время, чтобы осознать, что к нему обращается его сын. Он сумел мрачно улыбнуться ребенку. Щеки Саймона были мокрыми. Он не хотел, чтобы мальчики видели его слезы. Он знал, что Джона и Уильяма нужно подбодрить.

— Все будет хорошо.

— Ты делаешь мне больно, — прошептал Уильям.

Саймон понял, что держит сына за руку, слишком сильно ее сжимая. Он ослабил свою мертвую хватку.

До него донеслись слова преподобного Коллинза:

— Одна из самых добрых, самых отзывчивых леди, она всегда все отдавала другим, ничего не оставляя себе…

Саймон задавался вопросом, правда ли это, гадал, действительно ли его жена была великодушной и доброй женщиной. Если она и обладала этими качествами, Саймон никогда ничего подобного не замечал. А сейчас было уже слишком поздно.

Теперь он чувствовал себя еще хуже, возможно, потому, что угрызения совести примешивались к остальным его беспорядочным ощущениям.

И в этот момент вдруг раздался глухой стук — бах.

Кто-то уронил свою Библию.

Саймон застыл на месте.

Теперь он уже не видел священника. Вместо этого на заляпанных кровью ступенях гильотины стоял Дантон, с вызовом выкрикивая свои последние слова толпе, которая в ответ скандировала:

— На гильотину! На гильотину!

На глазах Саймона огромное лезвие опустилось вниз. Он явственно видел это и все же понимал, что ничто подобное невозможно, что в часовне не было никакой гильотины. С его губ слетел громкий смешок. В этом звуке не было ни капли веселости, и даже он сам услышал в нем истерические нотки и страх.

Но Уильям крепче сжал его руку, возвращая к реальности, и Саймон взглянул на сына. Уильям смотрел на него с изумлением и беспокойством. Джон, казалось, вот-вот снова расплачется.

— И покойной будет очень не хватать ее любящему мужу, ее преданным сыновьям, ее скорбящим родным и друзьям… — возопил преподобный Коллинз.

Саймон заставил себя успокоиться. Он боролся с тошнотой, с горем. Мальчики тосковали по своей матери, даже если он сам — нет, подумал он. Его сыновья нуждались в ней.

Призраки невинных кружились в сознании и вокруг Саймона, опять превращаясь в толпу, и теперь среди всех этих людей он видел свою жену и своего брата. Он просто не мог больше выносить эту пытку.

Саймон поднялся.

— Я скоро вернусь, — на ходу бросил он.

И когда Саймон протискивался по проходу между рядами и спускался к нефу, молясь, чтобы тошнота не настигла его до того, как он выйдет наружу, новорожденная громко заплакала.

Саймон не мог поверить, что все это происходит наяву. Помчавшись к двери, он скользнул взглядом по последнему ряду и увидел ребенка на руках у няни. А потом заметил Амелию Грейстоун, и их взгляды встретились.

Мгновение спустя Саймон был уже на улице, позади часовни, и, бросившись на колени, захлебывался рвотой.

* * *

Служба наконец-то закончилась. И очень вовремя, мрачно подумала Амелия, потому что новорожденная принялась довольно громко плакать, а миссис Мердок, похоже, никак не могла ее успокоить. Многие из присутствующих обернулись, чтобы посмотреть на плачущего ребенка. Неужели и Гренвилл сердито взглянул на свою собственную дочь?

Ощущение неловкости охватило Амелию. Ей никак не удавалось отвести взгляд от его широких плеч на протяжении всей службы. Он узнал ее.

Никогда еще Амелия не была так потрясена.

Люди потянулись к выходу, постепенно образовывая толпу.

— Нам нужно успеть, — предложила гувернантке Амелия. — Ребенок явно хочет есть.

Но сама Амелия, окинув взглядом переднюю часть часовни, так и не сдвинулась с места. Два сына Гренвилла сидели на первом ряду одни, предоставленные сами себе. Граф оставил их несколько минут назад, еще до окончания заупокойной речи. Как он мог бросить своих детей вот так? Он что, совсем обезумел от горя?

Когда Гренвилл мчался по проходу, к нефу, он взглянул на нее. Саймон был мертвенно-бледен, словно его вот-вот начнет тошнить.

Амелия не должна была беспокоиться, но все же ощущала смутную тревогу.

— Она тоскует по матери, — сказала миссис Мердок, и слезы покатились по ее лицу. — Именно поэтому она так капризничает.

Амелия колебалась. Гувернантке удавалось держать себя в руках на протяжении всей службы, и Амелия не могла упрекать миссис Мердок в том, что сейчас она снова заплакала. Похороны были церемонией крайне удручающей и при обычных обстоятельствах, а смерть Элизабет в столь молодом возрасте представлялась собой прямо-таки ужасающим событием. Малышке и вовсе не довелось узнать свою мать.

— Где синьор Барелли? — спросила Амелия. — Не знаю, вернется ли сюда Сент-Джаст. Полагаю, мне нужно забрать мальчиков.

— Я видела, что учитель вышел еще до его светлости, — ответила миссис Мердок, укачивая ребенка. — Он боготворил леди Гренвилл. Я думаю, синьор Барелли был так безутешен, просто убит горем, что не нашел в себе сил остаться до конца службы. Он едва не рыдал!

Интересно, подумала Амелия, а она решила, будто это Гренвилл был убит горем настолько, что не смог досидеть до конца службы.

— Подождите минутку, — бросила она на ходу и поспешила мимо гостей, большинство которых как раз покидали свои места. Амелия знала всех присутствующих, и те кивали ей, пока она пробиралась вперед.

— Уильям? Джон? Мы возвращаемся домой. Я собираюсь помочь миссис Мердок уложить вашу сестру. А потом я хотела попросить вас устроить для меня экскурсию по вашим комнатам, вы не против? — улыбнулась Амелия.

Оба мальчика уставились на нее.

— Где папа? — спросил Джон со слезами в голосе, но все-таки протянул ей руку.

Амелия взяла детскую ладонь, и ее сердце заколотилось.

— Он горюет по вашей матери, — тихо сказала она. И вдруг подумала о том, как это прекрасно — ощущать маленькую руку мальчика в своей. — Мне кажется, он вышел наружу, потому что хотел немного побыть один.

Джон кивнул, а Уильям как-то странно посмотрел на нее, словно хотел что-то сказать, но передумал. Амелия взяла за руку и старшего мальчика и повела детей к гувернантке.

— Синьор Барелли уже ушел. Я уверена, он ждет вас дома.

— Сегодня у нас нет уроков, — твердо сказал Уильям. И, помолчав, добавил: — Мне хотелось бы видеть отца.

Амелия кивнула миссис Мердок. Малютка капризничала, и гувернантка продолжала ее укачивать, чтобы хоть немного успокоить. Толпившиеся впереди гости расступились, ясно понимая, что им нужно как можно быстрее выйти наружу. Амелия улыбалась каждому, мимо кого они проходили.

— Спасибо, миссис Хэррод, — говорила она. — Благодарю, сквайр Пенуэйтзи, за то, что прибыли сегодня. Привет, Милли. Здравствуй, Джордж. Судя по всему, закуски будут поданы в ближайшее время в парадном зале.

Именно так сказала миссис Мердок, но теперь Амалия сомневалась, что Гренвилл потрудится хотя бы поприветствовать собравшихся на похороны.

Соседи улыбались ей в ответ. Милли, доярка, громко воскликнула:

— Какое прелестное дитя!

Выйдя из часовни, Амелия огляделась и поймала себя на том, что ищет Гренвилла. К этому моменту он должен был вернуться к дому, но графа не было видно. Начал накрапывать дождик. Малышка снова принялась плакать, на сей раз очень громко.

Амелия взяла плачущего ребенка у гувернантки:

— Позвольте мне? Возможно, я смогу помочь. — Амелия стала убаюкивать девочку, крепко прижав ее к груди. Все-таки ребенок слишком долго находился на холоде.

— Я надеюсь на это. Не думаю, что я ей нравлюсь. Она понимает, что я — не ее родная мать! — вскричала миссис Мердок.

Амелия по-прежнему сохраняла бесстрастное выражение лица, хотя про себя досадовала и сокрушалась. Ей хотелось, чтобы гувернантка прекратила все эти терзающие душу причитания, по крайней мере в присутствии мальчиков. Потом Амелия взглянула на прехорошенькую малышку и невольно улыбнулась. На сердце сразу потеплело. О, эта маленькая девочка была сущим ангелом!

— Тс, тихо, моя лапочка. Мы уже идем в дом. Ни одному ребенку твоего возраста не стоит присутствовать на похоронах.

Амелия поймала себя на том, что немного сердится. Эта крошка должна была остаться в своей детской, в безопасности и тепле; ребенок определенно мог ощутить горе и скорбь, царившие в часовне. Но никто не посоветовал миссис Мердок оставить малышку дома. В конце концов, в этой семье не было экономки, а Гренвилл вернулся в имение буквально за несколько минут до начала службы.

Как он мог проявить подобное безразличие?

Новорожденная икнула и посмотрела на нее. Потом малютка улыбнулась.

Вне себя от восторга, Амелия воскликнула:

— Она улыбается! О, какая же она красивая!

— У вас есть свои дети? — поинтересовалась миссис Мердок.

Амелия почувствовала, как ее радость постепенно улетучилась. Она считала себя слишком старой, чтобы выйти замуж, и понимала, что у нее никогда не будет своего собственного ребенка. Осознание этого печалило и причиняло некоторую боль, но Амелия не собиралась предаваться жалости к себе, любимой.

— Нет, у меня нет детей, — ответила она и, подняв глаза, увидела Лукаса и свою мать, которые приближались к ним.

Выражение лица брата смягчилось.

— А я как раз гадал, сколько времени пройдет, прежде чем ты не выдержишь и возьмешь ребенка на руки, — с теплотой произнес он.

— О, какое красивое дитя! — восхитилась мама. — Это твой первый ребенок?

Амелия вздохнула. Мама не узнала ее, но ничего необычного в этом не было. Представив брата и мать гувернантке, Амелия обернулась к Лукасу:

— Ты не мог бы отвезти маму домой, а потом отослать карету сюда? Я собираюсь ненадолго задержаться. Мне хотелось бы успокоить крошку и мальчиков.

Лукас с подозрением сощурился:

— Я знаю, ты всего лишь проявляешь доброту, но разумно ли это?

Амелия понятия не имела, что он мог иметь в виду.

Брат взял ее под руку и отвел чуть в сторону от мальчиков.

— Гренвилл выглядит изрядно расстроенным, — заметил брат, и в его тоне сквозило предостережение.

— И что, бога ради, это означает? Разумеется, он просто убит горем. Но я беспокоюсь не о Сент-Джасте, — понизила голос до шепота Амелия. — Он настолько безутешен, что бросил сыновей одних. Позволь мне всех успокоить, Лукас. Я просто обязана их выручить.

Граф недоверчиво покачал головой, но все-таки улыбнулся.

— Тогда ты можешь ждать Гарретта обратно через два часа. — Улыбка сбежала с его лица. — Я надеюсь, ты не пожалеешь об этом, Амелия.

Ее сердце екнуло.

— Почему я должна пожалеть о помощи этим маленьким мальчикам? Или этой симпатичной крошке?

Вместо ответа, Лукас поцеловал Амелию в щеку, и они вернулись к своей компании. Мама болтала что-то о первом выезде в свет, и Амелия вздрогнула, когда Лукас заботливо повел ее к карете. По дороге к дому миссис Мердок взглянула на Амелию круглыми от изумления глазами.

— Мама не в ладах с рассудком, — тихо объяснила Амелия. — Сказать по правде, она редко мыслит здраво и обычно не осознает, где находится.

— Мне очень жаль, — ответила миссис Мердок.

Они подошли к ведущей в дом огромной двери из розового дерева, за которой располагался вестибюль. Амелия почувствовала, как мучительно напряглось все тело. Помнится, десять лет назад ей доводилось часто бывать в этом доме.

И Амелия вдруг вспомнила, как пулей мчалась в кабинет, а за ней гнался Саймон. Как заливисто смеялась, а потом они вместе рухнули на диван, слившись в страстных объятиях…

Она робко помедлила, оказавшись в просторном, с высокими потолками вестибюле. Это было округлое помещение с мраморными полами, позолоченной мебелью и хрустальными люстрами. Неужели она и в самом деле хотела оказаться в этом доме?

— Вы действительно подниметесь наверх? — спросил Уильям, возвращая ее к реальности.

Сердце Амелии учащенно забилось. Сейчас, находясь в доме Гренвилла, она ощущала нечто вроде опасности. Но все же улыбнулась, тихо укачивая новорожденную. Дети нуждались в ней, в этом Амелия нисколько не сомневалась.

— А ты хочешь, чтобы я поднялась наверх?

— Я был бы счастлив показать вам наши комнаты, — серьезно, совсем как взрослый, произнес Уильям.

— У меня есть солдатик! — с гордостью сообщил Джон. — Это прусский младенец!

Амелия улыбнулась, когда Уильям взял Джона за руку и поправил:

— Он — прусский пехотинец. Ты можешь показать мисс Грейстоун всех своих солдат, если она пожелает.

Уильям взглянул на Амелию, и глаза мальчика зажглись.

— Сгораю от нетерпения, — с улыбкой отозвалась она. И в первый раз с момента знакомства Уильям улыбнулся в ответ.


Малышка, с жадностью утолив голод, наконец-то заснула, все еще лежа на руках у Амелии. Сама Амелия не имела ни малейшего желания выпускать крошку из рук, но теперь ей явно было незачем нянчить ребенка Элизабет. Скрывая за улыбкой грусть, Амелия встала и положила спящую девочку в колыбель, в эту красивую кроватку, застеленную белыми покрывалами из легкой, с ажурной вышивкой, ткани. Накрыв крошечное тельце белым лоскутным одеялом, Амелия тихо сказала:

— Ей нужно дать имя.

— Вы так хорошо управляетесь с детьми! — воскликнула миссис Мердок. — Никогда еще не видела, чтобы малышка ела с такой жадностью, да и мальчики в восторге от вас с самого момента знакомства!

Амелия улыбнулась. Сейчас мальчики возились с игрушечными солдатиками в своей комнате. Джон показал ей всех до единого солдатиков из своей коллекции.

— Она просто была голодна.

— Нет, она уже полюбила вас! — Гувернантка, к счастью, пришла в себя и успокоилась. — В этом доме слишком много суматохи. Мне так хотелось бы, чтобы вы нас не покидали!

Амелия встрепенулась.

— Мне нужно заботиться о своей собственной семье, — сказала она, но тут же подумала: а не права ли миссис Мердок? Неужели горе и беспокойная атмосфера дома действительно повлияли на новорожденную? Да и как могло быть иначе? Но, по крайней мере, эта детская в сине-белых тонах была тихим прибежищем для малышки. Судя по отделке комнаты, Элизабет ждала появления на свет еще одного мальчика.

Миссис Мердок уселась на большой, в сине-белую полоску стул.

— Я удивлена, что у вас нет своих детей, мисс Грейстоун.

Амелия почувствовала себя неловко. Но поспешила успокоиться, подумав, что это смятение, вызвано уходом за прелестным ребенком.

— Я не замужем, миссис Мердок, и, как вы видели, мне нужно заботиться о матери.

— Вы, несомненно, могли бы заботиться и о ней, и о муже, — возразила миссис Мердок. Она казалась чересчур любопытной для того, чтобы чувствовать себя в ее обществе комфортно. — Вы — такая красивая, если позволите мне подобную вольность! Как же так вышло, что вы не замужем?

Образ Гренвилла, такого смуглого и привлекательного, его смелый, прямой взгляд, тут же предстали перед мысленным взором Амелии.

Почему же он так смотрел на нее?

И что она могла сказать миссис Мердок? Признаться, что глупо влюбилась в Сент-Джаста десять лет назад, и все для чего — чтобы разбить свое сердце? Позже у Амелии было несколько предложений руки и сердца, но ни одно из них ее не заинтересовало. И она очень осторожно ответила:

— Когда-то давным-давно за мной кое-кто ухаживал. Но он относился ко мне несерьезно, а я была слишком молода, чтобы понимать это.

— Вот подлец! — вскричала миссис Мердок.

— Давайте пока оставим эту тему. В конце концов, что было, то было, — твердо сказала Амелия. — Я рада, что мальчики играют. Я рада, что они поели. И я рада, что малютка накормлена и спокойна. Полагаю, она проспит еще какое-то время.

— От всей души благодарю вас за помощь, — произнесла миссис Мердок, вставая. И снова встревожилась: — Уже уходите?

— Мне пора.

Лицо гувернантки исказилось от волнения.

— Как же мне быть, если он придет сюда?

Амелия не сразу поняла, кого она имеет в виду.

— Вы хотите сказать, если Гренвилл придет, чтобы посмотреть на своего ребенка?

Миссис Мердок уже горестно заламывала руки.

— Возможно, он и не придет. Судя по всему, он просто не выносит этого ребенка.

— Ну разумеется, он будет любить этого ребенка точно так же, как и своих сыновей! — воскликнула Амелия, всерьез обеспокоенная подобным обвинением, наверняка необоснованным.

— Он пугает меня!

Амелия встрепенулась, но взяла себя в руки и принялась терпеливо объяснять:

— Миссис Мердок, он — ваш работодатель и граф Сент-Джастский. Полагаю, одного этого достаточно, чтобы вы его немного боялись.

— Он пугает всех нас, — перебила ее гувернантка. — Он пугал ее светлость!

Амелия строго взглянула на нее, досадуя, что беседа приняла такой оборот:

— Миссис Мердок, я категорически возражаю против подобных разговоров. Уверена, леди Гренвилл была самого высокого мнения о его светлости, и это отношение было взаимным!

— Она менялась в лице всякий раз, когда он появлялся дома. Леди Гренвилл была счастливой женщиной — за исключением тех моментов, когда он приезжал домой. Перед его возвращением она всегда тревожилась. Леди Гренвилл говорила мне, как сильно волнуется, — она даже призналась мне, что ей кажется, будто она вечно раздражает своего мужа!

Амелия была поражена. Да как это возможно? Неужели их семейная жизнь и в самом деле была такой напряженной?

— Я не выношу сплетен, — после долгого молчания сказала она. И поймала себя на том, что инстинктивно хочет защитить Гренвилла. Разве его могла раздражать такая жена?

— Я не сплетничаю. Сама слышала, как они кричали друг на друга в ноябре — когда его светлость вернулся домой ко дню рождения лорда Уильяма. Они ссорились и прошлым летом, когда граф внезапно появился в городе, сильно удивив ее. А осенью леди Гренвилл уехала, не прошло и нескольких дней с его приезда, причем она была просто убита горем. Ее светлость очень не хотела находиться с ним под одной крышей, мисс Грейстоун, можете не сомневаться. Не думаю, что он питал к ней истинную нежность, а вот она боялась его, и я сама была тому свидетелем!

Мысли лихорадочно метались в сознании Амелии. Услышанное привело ее в крайнее замешательство. Неужели Элизабет Гренвилл уехала из города потому, что туда приехал ее муж? А вдруг она хотела избежать встречи с ним? И действительно ли она боялась его? Но почему?

Разве ранее миссис Мердок не утверждала, что Гренвилл редко бывал дома? Амелия еще не хотела этому верить. Возможно, у него была другая женщина, вдруг подумала она. С чего бы еще Гренвиллу не появляться дома?

Словно размышляя о том же самом, миссис Мердок понизила голос:

— Леди Гренвилл никогда не знала, где он находится. О, сколько раз она лично говорила мне, что хотела написать мужу и спросить у него совета или получить какие-то указания! Судя по всему, когда его светлость сообщал, что отправляется за город, он на самом деле пропадал где-то еще. Он утверждал, что находился в чьем-то имении, но на самом деле никогда там не появлялся. Это так странно, вы не находите?

Амелия погрузилась в мрачные раздумья. Это, безусловно, заставляло думать, что у Гренвилла и правда была другая женщина. Но почему ее это так удивляло? Разве с ней самой он не обошелся со столь же возмутительной пренебрежительностью?

— Но, возможно, это было даже к лучшему, ведь он так пугал ее своим мрачным настроением и этими странными скитаниями! — выпалила миссис Мердок. — Мы даже думали, не сходит ли он потихоньку с ума.

Амелия была возмущена речами гувернантки. Но попыталась взять себя в руки и спокойно произнесла:

— Гренвилл — не сумасшедший. С вашей стороны неуместно даже предполагать нечто подобное!

— О, я не хотела сердить вас. Но я боюсь, что останусь с ним в этом доме совершенно одна!

— Тогда вам стоит обуздать свои мысли, — ответила Амелия, кипя от еле сдерживаемого гнева. — Гренвилл вряд ли явится убивать вас, когда вы будете спать. Думаю, он лишь будет ненадолго заходить в эту комнату, чтобы увидеть ребенка.

Она постаралась смягчиться:

— Миссис Мердок, человек, которого я видела в часовне, был вне себя от скорби. Безутешен, буквально раздавлен горем. Возможно, он по-своему любил леди Гренвилл, и вы просто неправильно истолковали характер их взаимоотношений. В конце концов, он был слишком занят делами в своих имениях, и теперь, после кончины леди Гренвилл, вам стоит отнестись к его светлости менее предвзято, без огульных обвинений.

Амелия твердо верила, что все это было одним сплошным недоразумением. Ну как Гренвилл мог не любить свою красавицу жену?

— Он ходит во сне, — продолжала стоять на своем миссис Мердок. — Леди Гренвилл ненавидела это.

Амелия изумленно уставилась на нее, потеряв дар речи.

— Леди Гренвилл решила перевезти все домашнее хозяйство в Корнуолл, хотя прежде ни разу не ступала на порог этого дома. Как странно, не так ли? Разве вы не понимаете, что она хотела сбежать от него, обосновавшись здесь? Именно так мы все и думаем!

— Сильно сомневаюсь, что она сбежала от своего собственного мужа, — сухо отозвалась Амелия. Эти сплетни просто выбивали ее из колеи!

— А с чего еще приезжать в Корнуолл в ее-то положении — зимой? — намекнула гувернантка. — Это был весьма неблагополучный брак, мисс Грейстоун.

Амелия опустила взгляд на спящую девочку, не зная, что и думать.

— Мне кажется, вам не стоит делиться своими опасениями с кем-либо еще, миссис Мердок. Особенно теперь, когда дом погружен в траур. Подобные подозрения и сомнения отныне не имеют значения.

— Вы правы, — согласилась миссис Мердок. — Интересно, что он теперь будет делать? Его сыновья, его дочь — все они нуждаются в отце. Думаю, отныне он будет брать нас с собой повсюду, куда не поедет.

Похоже, это сильно расстраивало гувернантку.

— Нужно надеяться, что так и будет, ведь это лучший выход для детей, — решительно сказала Амелия. Но, снова оглянувшись на колыбель со спящей малюткой, она вспомнила, что Гренвилл ни разу даже не посмотрел на свою прелестную дочурку. Внезапно Амелию охватил ужас. Что-то определенно было не так. Возможно, описывая гнетущую атмосферу в семье, миссис Мердок ничего и не преувеличила, как надеялась Амелия.

— От всей души благодарю вас, вы были так добры! — воскликнула миссис Мердок. — Вы могли бы хоть иногда навещать нас?

Амелия медленно обернулась к ней. Няня никак не могла сладить с волнением, слезы наполняли ее глаза. Она явно тосковала по своей хозяйке и боялась Гренвилла. И как, интересно, он будет справляться, подумала Амелия? Даже если его брак был не самым благополучным, сейчас граф определенно горячо переживал смерть жены. Амелия видела нестерпимую боль в его глазах.

— Я живу в поместье Грейстоун, что в получасе езды верхом отсюда. Если понадобится моя помощь, пошлите ко мне конюха с сообщением.

Миссис Мердок снова принялась рассыпаться в благодарностях.

Пришло время уезжать. Забрав накидку, Амелия зашла в покои мальчиков, чтобы попрощаться и пообещать приехать в гости в самое ближайшее время. Глядя на их игру с игрушечными солдатиками, она подумала о том, что дети, похоже, на некоторое время забыли о своем горе. И все-таки, идя вниз по коридору, Амелия ощущала явную тревогу. Ах, как бы ей хотелось, чтобы этого разговора с миссис Мердок никогда не было!

Амелия стала спускаться вниз, и чувство неловкости постепенно усилилось. Она не знала, где находится Гренвилл. Оставалось только надеяться, что граф был с гостями и Амелии удастся выскользнуть из дома незамеченной. День выдался слишком утомительным, и сейчас ей было не до обмена приветствиями.

Амелия поспешила миновать лестничную площадку второго этажа, на котором, насколько она знала, располагались комнаты Гренвилла. Теперь напряженность сковала все ее тело. Глупо, но Амелия улавливала где-то поблизости присутствие Саймона.

Начав спускаться с последнего лестничного пролета, она увидела, что кто-то поднимается вверх по ступеням. Это был мужчина, который шел опустив голову, но Амелия узнала его еще до того, как он поднял глаза и увидел ее…

Она нерешительно замедлила шаг. Сердце гулко стукнуло.

Гренвилл остановился на три-четыре ступеньки ниже Амелии, пристально глядя на нее.

Их взгляды встретились.

В ее душу стал вползать ужас. Как это могло произойти? Амелия прекрасно понимала, что смятение красноречиво отразилось на ее лице; она лишь спрашивала себя: мог ли Гренвилл слышать оглушительное биение ее сердца? Но на его лице застыло непроницаемое выражение, истолковать которое было невозможно. Если граф и удивился, увидев ее, Амелия этого не заметила. Не бросилось ей в глаза и то, что он был раздавлен горем. Его лицо представляло собой бесстрастную маску.

Они оказались на лестнице одни. Амелия чувствовала себя так, словно ее поймали в ловушку.

А потом его глаза как-то необычно заблестели.

Паника Амелии усилилась.

— Здравствуйте, милорд. Я так сожалею о вашей потере! — Амелия попробовала вежливо улыбнуться, но это у нее не получилось. — Какая ужасная трагедия! Леди Гренвилл была доброй и милой женщиной. Она была слишком молода, чтобы уйти вот так, оставив таких прекрасных детей! Я надеюсь помочь всем, чем только смогу! — с отчаянной горячностью добавила она.

Пристальный взгляд темных глаз Гренвилла ни на мгновение не отрывался от ее лица.

— Здравствуйте, Амелия.

Она замерла. Амелия не ожидала столь неформальной — и глубоко личной — формы обращения.

— Я не ожидал увидеть вас здесь. — Его тон по-прежнему был ровным и спокойным.

А она едва могла дышать от волнения.

— Я не могла не прийти на похороны леди Гренвилл.

— Разумеется, нет. — Его пристальный взгляд скользнул по ее рту. Осознав, что может означать подобное внимание, Амелия потрясенно замерла.

А потом Гренвилл посмотрел на ее руки.

Ей все-таки следовало надеть перчатки! Амелия инстинктивно прижала накидку к груди, пряча ладони. Интересно, он успел заметить, что на пальцах нет колец? Впрочем, он наверняка и не пытался рассмотреть обручальное кольцо. Но для чего тогда ему смотреть на ее руки?

— Мне пора. Лукас, должно быть, ждет.

И, не учитывая тот факт, что Гренвилл был довольно крупным мужчиной и протиснуться мимо него в таком узком пространстве было нелегко, Амелия импульсивно бросилась вниз по лестнице. Ей хотелось как можно быстрее сбежать от него.

Но тут Гренвилл схватился за перила, преграждая ей путь. И Амелия с размаху налетела на барьер, созданный его сильной рукой.

— Что вы делали наверху в моем доме? — бесстрастно, без тени эмоции, спросил Гренвилл. Но его взгляд все также не отрывался от ее лица.

Амелия, которая теперь была действительно поймана в ловушку, хотела, чтобы Гренвилл убрал руку с ее пути. Она снова посмотрела в его темные глаза.

— Я укладывала вашу дочь спать. Она просто красавица! — кратко объяснила девушка, стараясь найти в себе силы, чтобы наконец-то отвести от графа взгляд.

Твердая линия рта Гренвилла смягчилась. Граф опустил глаза. Густые черные ресницы отбрасывали тень на его высокие скулы. Гренвилл, похоже, неспешно о чем-то размышлял. Но при этом он не сдвигался с места и не отпускал перила. После долгого молчания он наконец-то произнес:

— А вы все еще переходите на лепет, когда нервничаете.

Ее сердце по-прежнему оглушительно колотилось. И что это, интересно, за замечание, как на него реагировать? Она все-таки сумела взять себя в руки.

— Вы не даете мне пройти.

Он поднял взор, все еще преграждая ей путь рукой:

— Прошу прощения.

Гренвилл неохотно отпустил перила. Но так и не отошел в сторону. Его фигура занимала большую часть пространства лестничного пролета.

Амелия стояла не шелохнувшись. Она хотела пройти мимо него, но чувствовала себя буквально парализованной.

— Надеюсь, я не оказалась назойливой. Миссис Мердок, судя по всему, требовалась моя помощь.

— Я заставляю вас нервничать.

Амелия задрожала. Что она могла ответить, если Гренвилл был прав?

— День выдался очень тяжелым — для всех!

— Да, это был очень тяжелый день для всех нас. — Глаза Гренвилла замерцали, но он по-прежнему не отводил от нее многозначительного взгляда. — Я вижу, что вы — по-прежнему добры и сострадательны, как всегда.

«Еще одно странное замечание», — пронеслось в голове Амелии. Гренвилл говорил так, будто очень хорошо ее помнил.

— Миссис Мердок была слишком сильно привязана к леди Гренвилл. Она просто вне себя от горя. И мальчики были безутешны. Сейчас они играют в своих покоях.

— В таком случае весьма вам благодарен. — Он вопросительно сощурился. — Миссис Мердок?

— Няня и одновременно гувернантка, — пояснила Амелия, осознавая, что у Саймона нет ни малейшего представления, о ком она говорит.

— Ах да, ее наняла Элизабет…

Тон Гренвилла казался насмешливым, и Амелия никак не могла разобрать, о чем он сейчас думает, что чувствует. Гренвилл даже отвел взгляд. Его слова, казалось, повисли в воздухе. Возможно, он хотел поговорить о своей жене? Ему, вероятно, требовался подобный разговор. Мисс Мердок рассказывала, что Элизабет хотела сбежать от супруга, но разве она могла его покинуть? И он был так печален в церкви…

Гренвилл вдруг произнес:

— Она боится меня.

Амелия глубоко вздохнула, догадавшись, что он имеет в виду няню:

— Да, полагаю, так и есть.

Гренвилл снова взглянул ей в глаза.

— Она изменит свое отношение, — выдавила Амелия, — я уверена в этом.

— Да, можете не сомневаться.

И снова этот насмешливый тон… Неужели его так удивил ее оптимизм?

— Теперь, когда вы будете дома, она привыкнет к вам, — быстро проговорила Амелия. Когда его глаза округлились от удивления, она покраснела. — Я была знакома с леди Гренвилл. И я не покривила душой, когда сказала, что мне очень жаль. Она была такой доброй и такой красивой!

Взгляд Гренвилла стал резким. Линия его рта снова стала твердой.

— Да, полагаю, она была очень красивой.

И тут Амелия осознала, что Гренвилл говорит о жене неохотно, так, словно у него нет ни малейшего желания хвалить или обсуждать ее! Неужели миссис Мердок была права? Но ведь в церкви он явно скорбел по Элизабет!

— Она приглашала меня на чай. Мы прекрасно провели день.

— Не сомневаюсь, что так и было.

И тут Амелия поймала себя на мысли, что знает Гренвилла достаточно хорошо, чтобы понимать: он совершенно не верит в то, что говорит. Ощущая беспомощность и смущение, она отвернулась. «У них был несчастливый брак», — смутно подумалось ей.

— Мне действительно жаль, — в растерянности прошептала Амелия. — Если я могу хоть чем-то помочь вам теперь, в столь тяжелое время, вам стоит только сказать.

Она почувствовала, как беспокойно екнуло сердце. Его прямой, пристальный взгляд обескураживал.

— Вы совсем не изменились.

Амелия не могла понять Гренвилла. Его жена умерла. И именно об Элизабет сейчас им стоило говорить.

— Вы пришли на помощь ребенку и, возможно, даже няне. А теперь желаете утешить меня в минуты скорби. — Его глаза странно замерцали. — Несмотря на прошлое.

Ее сердце замерло. А уж прошлое они и вовсе не должны были обсуждать — никогда! Как он мог даже упоминать об этом?

— Мы — соседи! — воскликнула Амелия, донельзя взволнованная. Гренвилл ведь не мог не заметить, что она стала на десять лет старше. — Мне пора! Гарретт, мой слуга, наверняка ждет. Я должна готовить ужин!

Понимая, что голос ее звучит истерично и выдает охватившую ее панику, Амелия бросилась вперед, но Гренвилл снова ухватился за перила и преградил ей дорогу.

— Я не пытаюсь напугать вас, Амелия.

Его рука, крепко схватившая ее за талию, окончательно лишила Амелию присутствия духа.

— Что вы делаете? Вы не можете называть меня Амелией!

— Мне любопытно… Прошло так много времени, и все же вы — здесь. А вы ведь вполне могли и не присутствовать на заупокойной службе по моей жене.

Амелия не знала, как поступить, — ей оставалось только бежать! Гренвилл, очевидно, вознамерился напомнить ей о прошлом, а это было так стыдно! Он по-прежнему стоял очень близко, Амелия остро ощущала его присутствие.

— Разумеется, я не могла пропустить службу по леди Гренвилл. Мне действительно пора идти.

Он отпустил перила, пристально глядя на Амелию. Чувствуя себя чуть ли не мышью в клетке льва, она опять смутилась. И вдруг заявила:

— Вам стоит зайти к мальчикам — они хотят вас видеть — и к своей дочери.

Выражение его лица не изменилось, оставшись таким же бесстрастным.

— Вы по-прежнему будете вмешиваться в мои личные дела?

Разве она вмешивалась?

— Конечно нет.

Гренвилл смотрел на нее со странной настороженностью.

— Не думаю, что стану сильно возражать, если вы это сделаете.

Его голос звучал насмешливо, но разве одновременно в тоне не сквозила некая двусмысленность? Амелия застыла, размышляя. Наверное, стоит втолковать Гренвиллу, что она — просто его хорошая соседка.

И тут он добавил так тихо, что ей пришлось напрячь слух, чтобы расслышать:

— Вы не носите обручальное кольцо.

Выходит, Амелия не ошиблась. Гренвилл рассматривал ее руки, пытаясь понять, замужем ли она. Но для чего ему это понадобилось?

С его уст слетел резкий, безрадостный смешок. А потом Гренвилл потянулся во внутренний карман своего коричневого бархатного сюртука и достал оттуда серебряную флягу. Затем скользнул взглядом по лицу Амелии — медленно, последовательно изучая его. Амелия будто вросла в пол. Его взгляд явно таил в себе некую двусмысленность.

— Вы так добры, а я веду себя столь грубо! Не даю вам пройти. Задаю неуместные вопросы. Не предлагаю вам чего-нибудь выпить, как полагается. — Гренвилл отхлебнул из фляги. — Леди и чудовище. — Он медленно расплылся в улыбке и предложил: — Не желаете ли выпить, Амелия? Не желаете ли выпить… со мной?

Паника вернулась, вмиг поглотив ее. Что он такое говорит? Но Амелия не сомневалась: он не был пьян.

— Я не могу пить с вами, — задыхаясь, потрясенно вымолвила она.

Его рот насмешливо скривился. Гренвилл снова приложился к фляге, сделав на сей раз глоток повнушительнее.

— Почему-то я знал, что вы не захотите присоединиться ко мне.

Амелия сделала глубокий вдох.

— Я не пью днем.

И тут Саймон улыбнулся так, словно его что-то развеселило.

— Так вы все-таки пьете?

Сердце Амелии громко и учащенно забилось. На правой щеке Гренвилла привлекала внимание ямочка, а Амелия и забыла, каким потрясающе красивым и соблазнительным он бывал, когда улыбался.

— Я пью бренди перед сном, — резко, словно оправдываясь, бросила она.

Улыбка вмиг исчезла с его лица.

Амелия испугалась, что Гренвилл мог не так ее понять, и поспешила добавить:

— Это помогает мне уснуть.

Его густые ресницы снова опустились. Гренвилл спрятал флягу в карман.

— Вы остались рассудительной и прямой. Умной и смелой. Вы нисколько не изменились, — задумчиво произнес он, рассматривая ступеньку, на которой стоял. — Я же, напротив, стал совершенно другим человеком.

Неужели Гренвилл не замечал, что прошедшие десять лет изменили ее — сделали мудрее, сильнее и старше?

Он наконец-то поднял глаза, в которых теперь искрилась нежность.

— Благодарю вас за то, что пришли сегодня. Уверен, Элизабет оценила бы это, упокой, Господи, ее блаженную душу.

Гренвилл отрывисто кивнул и прежде, чем Амелия смогла сдвинуться с места, зашагал вверх по лестнице.

Амелия в изнеможении облокотилась спиной о стену. Ее начало трясти. Что это было, что произошло всего пару мгновений назад?

Она поймала себя на том, что вся превратилась в слух, пытаясь уловить его шаги, постепенно смолкающие наверху.

Амелия схватилась за перила, чтобы не упасть, и помчалась вниз, спасаясь бегством от Саймона Гренвилла.

Глава 3

Амелия сосредоточенно вглядывалась в затемненный сумерками потолок.

Она лежала на спине, не шевелясь. Виски отчаянно пульсировали. Она страдала от ужасной мигрени, и все ее тело буквально одеревенело от напряжения.

Как же ей теперь себя вести?

Амелия снова и снова прокручивала в памяти встречу с Гренвиллом, и его привлекательный образ, казалось, навеки отпечатался в памяти. Он не забыл ее. А еще он предельно ясно дал понять, что не забыт и их роман.

Волна отчаяния захлестнула ее.

Амелия с усилием закрыта глаза. Она оставила два окна чуть приоткрытыми, потому что любила терпкий морской воздух, и теперь ставни тихо постукивали о стены. Ночью прилив достигал высшей точки, и неизменно поднимался сильный ветер. Но мелодичный звук нисколько не успокаивал.

Как же она нервничала во время их случайной встречи! В этом не было ровным счетом никакого смысла, совершенно никакого. И что было еще хуже, она все еще переживала.

Да как она вообще осмеливалась даже думать о том, что все еще находит Гренвилла мрачно-привлекательным и опасно-соблазнительным?

Как она могла представлять себе даже на мгновение, что он стал толстым, седым и неузнаваемым?

Она чуть не рассмеялась, безрадостно, горько. Амелия открыла глаза, ее кулаки сжались. Она просто не знала, что делать! Она своими глазами видела, как он страдал. Леди Гренвилл была необыкновенной женщиной, и он не мог оставаться безучастным к ее смерти. Разве Амелия не заметила душевной боли Гренвилла, увидев его впервые за годы разлуки, когда он только-только приехал в Сент-Джаст-Холл? Ошибки быть не могло: он действительно страдал, когда кинулся прочь из часовни, даже не дождавшись окончания заупокойной службы.

А что же будет с его бедными, оставшимися без матери детьми?

Когда Амелия уходила, малышка крепко спала, мальчики играли. Понятно, что эту семью еще не раз посетят мучительные моменты горя. Но речь шла о детях. Маленькая девочка совсем не знала свою мать, а мальчики в конечном счете наверняка свыкнутся с ситуацией, как это обычно бывает с детьми.

Но, так или иначе, следующие несколько дней или недель будут очень тяжелыми для них — для каждого ребенка.

Разумеется, Амелия хотела помочь им всем, чем могла. Но неужели она действительно хотела помочь Гренвиллу?

Многозначительный мерцающий взгляд Гренвилла так и стоял перед ее мысленным взором. Интересно, граф и сейчас был один в своих покоях и открыто, не тая слез, оплакивал Элизабет?

Амелией владело совершенно неуместное, но сильное желание протянуть Гренвиллу руку помощи, выразить ему искренние соболезнования или даже утешить.

О, да что же с ней происходит! Он ведь предал ее! Она не должна позволять себе проявлять к Гренвиллу хоть каплю внимания, сострадания. Он не заслужил ее беспокойства или сочувствия!

Но Амелия была сострадательна по натуре. А еще она не привыкла таить на кого-либо злобу.

Она давным-давно похоронила прошлое. И продолжала жить дальше.

Но теперь ей казалось, будто их роман уже не был делом прошлым. У Амелии было ощущение, словно они встретились только вчера.


— Думаю, вы хотели купить это.

Амелия остолбенела, явственно вспомнив обольстительный приглушенный звук его голоса. Они встретились на деревенском рынке. В ту пору соседка Амелии была поглощена заботами о своем новорожденном ребенке, и Амелия взяла ее трехлетнюю дочь прогуляться между торговыми рядами, чтобы дать матери возможность спокойно сделать покупки. Маленькая девочка потеряла куклу и сильно расстроилась… Взявшись за руки, они бродили среди торговцев, пока Амелия не заметила издали продавца лент и пуговиц. Они с девочкой долго охали и ахали, восхищаясь красной лентой, и Амелия попробовала поторговаться в надежде сбить цену. У нее просто не было достаточно денег, чтобы выкроить хоть немного на покупку ленты для ребенка.

— Теперь это ваше.

Голос стоявшего за ней человека звучал мягко, обольстительно, мужественно. Амелия медленно обернулась, и ее сердце учащенно забилось. Стоило ей встретиться взглядом с парой почти черных глаз, и вся ярмарка, казалось, исчезла вместе с торговцами и окружавшей Амелию толпой деревенских жителей. Она поймала себя на том, что во все глаза смотрит на смуглого, потрясающе красивого мужчину, который был лет на пять старше ее.

Он медленно улыбнулся, демонстрируя ямочку на щеке и протягивая красную ленту.

— Я настаиваю, — промолвил незнакомец и поклонился.

В это мгновение Амелия поняла, что перед ней — аристократ, причем богатый. Он был одет повседневно, как деревенский сквайр, в куртку наподобие жокейской, бриджи и сапоги, предназначенные для верховой езды, но Амелия мгновенно уловила исходившую от него властность.

— Не думаю, что это прилично, сэр, — принимать подарок от незнакомца. — Амелия лишь хотела дать понять, что всегда ведет себя подобающим образом, но голос выдал ее волнение.

Его глаза весело сверкнули.

— Вы правы. Именно поэтому мы должны тотчас исправить эту досадную оплошность. Мне бы хотелось представиться.

Ее сердце громко стукнуло.

— Мы едва ли можем сами представляться друг другу, — вспыхнув до корней волос, возразила она.

— Почему нет? Я — Гренвилл, Саймон Гренвилл. И я хочу с вами познакомиться.

Почти обреченно, вероятно уже потеряв голову, Амелия взяла ленту. А Саймон Гренвилл, младший сын графа Сент-Джастского, нанес ей визит на следующий же день.

Амелия чувствовала себя сказочной принцессой. Он подъехал к поместью Грейстоун в красивой карете, запряженной парой великолепных лошадей, пригласив Амелию на пикник между скал. С того мгновения, как она села в карету Гренвилла, их неудержимо потянуло друг к другу. Саймон поцеловал ее в тот самый день — и она ответила на его поцелуй.

Лукас поспешил запретить Гренвиллу навещать ее. Амелия умоляла брата передумать, но он был неумолим. Лукас утверждал, что защищает ее, что Гренвилл — распутник и проходимец. Но Саймону было все равно. Он рассмеялся Лукасу в лицо. И позвал Амелию на тайное свидание. Гренвилл встретил ее в деревне и взял на прогулку в изумительный розовый сад Сент-Джаст-Холла, где они снова пылко бросились друг другу в объятия…

В ту пору Лукас уехал, чтобы проверить состояние дел в карьере или на руднике — Амелия не могла вспомнить точно, — предполагая, что она будет повиноваться ему. Но Амелия не подчинилась. Саймон приезжал к ней почти каждый день, приглашал ее проехаться в карете, прогуляться пешком, пообщаться за чаем или даже пройтись по магазинам.

Не прошло и недели с момента знакомства, как она влюбилась без памяти.

Эти воспоминания казались Амелии невыносимыми. Тело горело страстным огнем, словно она все еще желала быть с Саймоном. Амелия села на кровати, отбросив в сторону одеяла и не обращая внимания на холод. Ее босые ноги скользнули на пол. Какой же она была дурочкой! Да просто овечкой, на которую охотился волк. О, теперь-то она это знала! Гренвилл не питал на ее счет никаких серьезных намерений, в противном случае никогда бы не бросил ее так жестоко.

Слава богу, она так и не поддалась искушению; слава богу, она так и не позволила ему окончательно себя соблазнить.

— Я так отчаянно хочу быть с тобой… — шептал Гренвилл в моменты нежности, тяжело дыша.

Они сжимали друг друга в объятиях в беседке за домом. Его слова доставили Амелии несказанную радость… Вспыхнув до корней волос, Амелия почувствовала себя на седьмом небе от счастья — ей так хотелось, чтобы эти отношения закончились свадьбой!

— И я желаю этого так же отчаянно, — ответила она, нисколько не кривя душой. — Но я не могу, Саймон, ты ведь знаешь, что я не могу…

Она хотела сохранить невинность до их брачной ночи. Она хотела подарить ему свою девственность после свадьбы.

Глаза Саймона потемнели, но он не сказал ни слова, и Амелия принялась гадать, когда же он сделает ей предложение. «Когда» — вопрос стоял именно так, она не допускала и мысли о том, что этого просто не произойдет. Ни мгновения не сомневалась, что его намерения были самыми благородными. Амелия знала, что Саймон любил ее точно так же, как она любила его.

Саймон ухаживал за ней на протяжении шести недель. А потом как-то раз его конюх буквально ворвался в поместье и сообщил, что Уильям Гренвилл погиб. Его нашли на утесах со сломанной шеей — очевидно, несчастный упал с лошади. Семья погрузилась в траур.

Это известие потрясло Амелию. Она встречала Уилла несколько раз, и он представлялся ей именно таким, каким и полагалось быть наследнику графа, — благородным, честным, красивым и обаятельным. Да и Саймон восхищался им, Амелия прекрасно это знала. Он говорил о старшем брате часто — и с неизменным восторгом.

Амелия бросилась в Сент-Джаст-Холл, чтобы лично принести Саймону свои глубокие соболезнования. Но семья никого не принимала; Амелия торопливо написала записку и оставила ее слуге.

Саймон не ответил. А спустя несколько дней до Амелии дошли еще более ошеломляющие новости — его семья покинула Корнуолл. И Саймон уехал с родными.

Он так и не написал.

И больше не вернулся.

Очнувшись от мыслей, Амелия осознала, что стоит у открытого окна с босыми ногами, в одной лишь ночной рубашке. Горькая слеза невольно покатилась по щеке. Амелия вздрогнула.

Он никогда по-настоящему не любил ее, поняла она. Поведение Гренвилла тем летом было в высшей степени предосудительным. Амелия смахнула слезу. Это казалось невозможным, но она чувствовала острую боль, терзавшую душу. Неужели она все еще страдала после всех этих лет?

И в этот момент Амелия вдруг вспомнила своего отца. Он был распутником и проходимцем, теперь она понимала это, хотя и не знала в ту пору, когда была ребенком. Амелия восхищалась своим красивым, щеголеватым отцом, а он любил Амелию. Он говорил об этом снова и снова. Отец брал ее с собой, когда объезжал фермы арендаторов, и щедро хвалил ее за каждое маленькое достижение. Но однажды он ушел. Бросил жену и детей ради игорных залов и падших женщин Амстердама и Парижа.

Амелии было семь лет, когда отец оставил семью. Она долго не сомневалась, что он придет обратно. Ей потребовались годы, чтобы осознать: он никогда не вернется.

Но в случае с Саймоном Амелия почти сразу поняла, что он никогда больше не приедет. Гренвилл уехал, не сказав ни слова, — он просто не любил ее по-настоящему.

Предательство отца озадачило ее. Предательство Саймона — буквально уничтожило.

Через год Гренвилл женился на богатой наследнице из семьи Ламберт. Амелия нисколько не удивилась…

Она посмотрела в окно, на море. С места, где она сейчас стояла, можно было увидеть мерцавшие под покровом ночи воды Атлантического океана. Только очень наивная, очень молодая, очень чистая девочка могла когда-либо поверить, хотя бы на мгновение, что сын Сент-Джаста — не важно, наследник или нет, — искренне увлечется ею! Амелия могла обвинять Гренвилла в том, что он преследовал и почти соблазнил ее, но в том, что она безрассудно влюбилась, а потом позволила разбить себе сердце, винить можно было лишь себя.

Что ж, были в ее ситуации и хорошие стороны. Амелия уже не была доверчивой простодушной девочкой. Она вела себя крайне осторожно. Гренвилл был не для нее. Он мог разжечь ее страсть, пробудить в ней былые чувства, но им не суждено было связать свои судьбы. Гренвилл потерял жену и погрузился в скорбь. Амелия была его соседкой, не более того. Если существовала какая-то возможность помочь его детям, она была рада прийти на выручку. Амелия хотела помочь даже ему — ради прошлого, которое следовало простить. Но и в этом случае между ними никогда ничего не могло произойти.

Она давным-давно усвоила этот горький урок.

Амелии нисколько не полегчало. В ее душе было слишком много тревоги — и слишком много вопросов, оставшихся без ответа.


Они пришли за ним.

Он услышал тихие твердые шаги и пришел в ужас. Он вцепился в прутья решетки тюремной камеры, убежденный, что уж на сей раз спастись не удастся. Его схватили. Он быт в списке проклятых. Его вот-вот отправят на гильотину…

И страшные картины стали вспыхивать перед мысленным взором: он видел невинных, стоявших на коленях перед гильотиной, одни метались в истерике, другие безмолвно и мужественно ожидали своей участи. А потом в памяти воскрес образ осужденного, который всего несколько дней назад был его другом. Бесстрашно прошагав по залитым кровью ступеням, смельчак крикнул в толпу:

— Не забудьте показать мою голову народу!

Кровожадная толпа разразилась одобрительными возгласами, но он едва сдерживался от рыданий. Он хотел плакать, но не смел, ведь рядом стоял Ляфлер, внимательно наблюдавший за ним в надежде уловить хоть малейший признак слабости…

Он вскрикнул, заметив Уилла, поднимавшегося по насквозь промокшим от крови ступеням. Из груди вырвался пронзительный вопль.

Огромное железное лезвие гильотины опустилось. Хлынула кровь, застилая его взор, и в этот момент громко заплакал младенец.

Задыхаясь и обливаясь потом, Саймон Гренвилл резко сел, вытянувшись. Он обнаружил себя на диване в гостиной своих личных покоев, а не стоящим среди шумной толпы на площади Революции — месте, в котором Уилл никогда не был!

Саймон застонал, в его висках гулко бился пульс, когда ребенок заплакал еще громче. Гренвилл почувствовал, что его лицо залито слезами, и вытер щеки рукавом. Потом кинулся к ночному горшку и беспомощно исторгнул из себя содержимое желудка, главным образом шотландского виски, который он пил начиная со вчерашних похорон.

Когда же прекратятся эти ночные кошмары? Он провел в тюремном заключении три месяца и шесть дней; его выпустили на свободу к началу судебного процесса по делу Дантона, чтобы он мог присутствовать на разбирательстве. В ту пору Саймон готовился уехать из Парижа в Лондон. В прошлом году Жорж Дантон стал придерживаться умеренных взглядов и прислушиваться к голосу разума, но это лишь подстегивало Робеспьера и в конечном счете привело к кровавой развязке.

Саймон не хотел, просто не в состоянии был вспоминать, как беспомощно стоял в толпе, притворяясь, будто с восторгом рукоплещет казни, тогда как на самом деле чувствовал себя так омерзительно, что едва сдерживал позыв к рвоте.

Позже, в расположенном неподалеку трактире, якобинец купил Саймону бокал вина, рассказывая, как он рад, что Анри Журдан отправляется в Лондон. Лучшего времени для этого не найти, заверил якобинец. Союзнические рубежи протянулись с запада на восток от Ипра до Валансьена и дальше к реке Маас, Намюру и Триру. В ближайшее время французы рассчитывали вторгнуться в Бельгию. И Ляфлер украдкой сунул в руку Саймона какой-то список.

— Это ваши лондонские контакты.

Саймон в самый последний раз перед отъездом заглянул на свою квартиру — и обнаружил там одного из тайных агентов Уорлока. На какое-то мгновение Гренвилл решил, что его раскрыли, но вместо этого ему сообщили о смерти жены…

Саймон поднялся, пошатываясь, — он все еще не отошел от обильных возлияний. И это состояние его вполне устраивало. Он подошел к буфету и налил себе еще виски. Младенец продолжал надрываться в плаче, и Саймон выругался.

У него хватало проблем и без этого окаянного ребенка. Гренвилл ненавидел этого младенца, но не настолько, как ненавидел самого себя.

Но он избежал гильотины. Сколько французских политзаключенных могли бы сказать о себе то же самое?

Саймон думал о своих родственниках в Лионе, ни одного из которых он даже никогда не встречал. Теперь все они были мертвы, некоторых погубила месть, которая выплеснулась на улицы Лиона, когда комитет приказал уничтожить мятежный город. Кузен Саймона, настоящий Анри Журдан, оказался среди погибших.

Гренвилл четко осознавал, что находился в опасном положении.

Один неверный шаг мог грозить поражением, причем он мог оказаться как в тисках своих французских руководителей, так и в руках Уорлока.

Граф Сент-Джастский был хорошо известен. Поэтому, встречаясь со своими якобинскими связными, ему следовало быть крайне осторожным, чтобы никто его не узнал. Ему придется тем или иным способом менять наружность — отращивать бороду и волосы, носить бедную одежду. Вероятно, он мог бы даже воспользоваться мелом или известью, чтобы нарисовать на лице шрам.

К горлу снова подкатила тошнота. Если Ляфлер когда-нибудь узнает, что он — Саймон Гренвилл, а не Анри Журдан, он неминуемо окажется в опасности — точно так же, как и его сыновья.

Саймон не питал ни малейших иллюзий по поводу того, как далеко могли зайти радикалы. Он собственными глазами видел, как на гильотину отправляли детей, потому что их отцов признали предателями родины. Прошлой осенью наемный убийца пытался расправиться с Бедфордом прямо у его собственного дома. А в январе было совершено покушение на военного министра, когда тот садился в свой экипаж у здания парламента. Теперь в Великобританию хлынул поток эмигрантов: люди пускались в бега, опасаясь за свои жизни. Разве мог Саймон в подобной ситуации думать, что его сыновья — в безопасности?

Все вокруг знали, что Лондон полон доносчиков и шпионов, и совсем скоро там предстояло появиться еще одному тайному агенту.

Террор стремительно распространялся, завоевывая все новые пространства. И сейчас эта подколодная змея жестокого режима вползла в Великобританию.

Саймон опрокинул в себя половину виски. Он не представлял себе, как долго сможет вести эту рискованную двойную игру, сохраняя голову на плечах. Ляфлер жаждал получить информацию о военных действиях союзников как можно быстрее — до предполагаемого вторжения во Фландрию. А это означало, что Саймон должен немедленно вернуться в Лондон, ведь здесь, в Корнуолле, он не сможет узнать никакие чрезвычайно важные государственные тайны.

Но он был патриотом. Так что ему стоило вести себя крайне осмотрительно, чтобы не выдать врагам какие-либо сведения, действительно важные для союзнических войск. И в то же самое время Уорлок хотел, чтобы Гренвилл разузнал все тайны французов, которые только мог. Уорлок даже мог пожелать, чтобы Саймон вернулся в Париж.

Положение действительно было в высшей степени опасным. Но в конечном счете ему придется совершить то, что он должен сделать, подумал Саймон, потому что он решительно настроен защитить своих сыновей. Он умер бы за них, если бы это потребовалось.

Малышка снова заплакала.

И тут Гренвилл просто вышел из себя. Он швырнул бокал в стену, и тот разлетелся на мелкие осколки. Черт побери эту Элизабет, оставившую его со своим недоумком! Дав волю гневу, Саймон закрыл лицо руками.

А потом он заплакал. Он оплакивал судьбу сыновей, потому что те любили свою мать и все еще нуждались в ней. Он оплакивал Дантона и всех своих родственников, ставших жертвами гильотины. Он оплакивал тех, кого не знал: мятежников и роялистов, аристократов и священников, стариков, женщин и детей… Богатых и бедных, ведь в это жестокое время, когда преступлением считалась даже просто связь с теми или иными людьми, бедняки тоже могли пострадать, хотя были столь же невинны, как его сыновья. Саймон вдруг поймал себя на мысли, что оплакивает участь даже этого новорожденного ребенка, потому что у младенца не было ничего и никого на всем белом свете — точно так же, как у него самого.

А потом Гренвилл засмеялся сквозь слезы. У этого ребенка была Амелия Грейстоун.

Почему, ну почему она приехала на похороны, черт возьми?! Почему нагрянула в его дом? Почему она нисколечко, ни капельки не изменилась? Черт ее побери! Ведь все вокруг изменилось. Он сам изменился. Он уже не узнавал самого себя!

Саймон бранил Амелию снова и снова, потому что жил в темноте и страхе и знал: выхода нет, и свет, которым она ему представлялась, был иллюзией.


— Амелия, дорогая, почему ты собираешь мою одежду?

Со времени похорон прошло два дня. Никогда еще Амелия не была так занята. Она готовилась закрыть дом, и все ее мысли были сосредоточены на ближайших задачах. Откровенно говоря, начиная с заупокойной службы Амелию не покидали мысли о детях Гренвилла. Она собиралась навестить их и проверить, все ли в порядке.

Амелия улыбнулась матери, сознание которой на время просветлело. Они стояли в центре маленькой, пустой маминой спальни, единственное окно которой выходило на утопавшие в грязи газоны перед домом.

— Мы собираемся провести весну в городе, — с радостью в голосе произнесла Амелия. Но на самом деле поводов для веселья у нее не было. Она осознавала, что не хочет покидать Корнуолл сейчас. Живя за тридевять земель от дома, у нее не будет возможности утешить этих несчастных детей.

В коридоре послышалась тяжелая поступь Гарретта. Амелия застыла на месте, когда грузный слуга появился на пороге комнаты.

— У вас гость, мисс Грейстоун. Миссис Мердок из Сент-Джаст-Холла.

Сердце Амелии екнуло.

— Мама, подожди здесь! Что-нибудь случилось? — вскричала она, пробегая мимо слуги-шотландца и со всех ног устремляясь вниз по коридору.

— Она выглядит довольно подавленной, — бросил Гарретт вслед Амелии. Он не побежал за хозяйкой, потому что прекрасно знал, в чем заключается его главная обязанность: миссис Грейстоун почти никогда не оставляли одну.

Седовласая гувернантка в волнении расхаживала по парадному залу, мечась между двумя красными бархатными креслами, стоявшими перед необъятным каменным камином. По соседству с камином, на стене, над длинной узкой деревянной скамьей с резными ножками висел огромный гобелен. Каменные полы устилали старые ковры. В углу комнаты располагалось очень красивое блестящее фортепиано, окруженное шестью новыми одинаковыми стульями с позолоченными ножками и обтянутыми золотистой тканью сиденьями. Музыкальный инструмент и стулья Джулианне недавно подарила вдовствующая графиня Бедфордская.

Миссис Мердок пришла одна.

Амелия вдруг поймала себя на мысли, что в глубине души надеялась, будто гувернантка возьмет с собой грудную девочку. Ей так хотелось снова увидеть малютку, подержать ее на руках! Но огорчаться было глупо. Ребенку совсем ни к чему было разъезжать по холодной сельской местности Корнуолла.

— Добрый день, миссис Мердок. Какой приятный сюрприз! — поприветствовала Амелия гувернантку спокойным тоном, хотя горела желанием спросить, все ли в порядке.

Миссис Мердок бросилась к Амелии, едва та успела спуститься с лестницы, и залилась слезами.

— О, мисс Грейстоун, я — в крайнем замешательстве, мы все так растеряны! — вскричала она, схватив Амелию за руки.

— Что случилось? — взволнованно спросила Амелия, вне себя от страха.

— Сент-Джаст-Холл — в полнейшем беспорядке, — сообщила миссис Мердок, и ее второй подбородок задрожал. — Мы совершенно не справляемся!

Обняв гостью за плечи, Амелия почувствовала, что ту буквально трясет от нервного возбуждения.

— Проходите, сядьте и расскажите мне, что не так, — ласково, желая успокоить женщину, пригласила Амелия.

— Малышка плачет день и ночь. И теперь ее просто невозможно успокоить! Мальчики делают все, что душе угодно, — они просто на головах стоят! Не посещают классную комнату, не слушаются синьора Барелли, носятся по саду, словно невоспитанные уличные мальчишки. Вчера лорд Уильям взял лошадь — сам! — и пропал на несколько часов! А еще мы не могли найти Джона — как выяснилось, он забрался на чердак и спрятался! — Гувернантка снова сорвалась на плач. — Если бы дети так во мне не нуждались, я бы оставила это ужасное место!

Она ни слова не сказала о Гренвилле.

— Мальчики, несомненно, сейчас сильно переживают смерть матери. Они — хорошие дети, я могла в этом убедиться, так что совсем скоро они перестанут плохо себя вести, — попыталась успокоить миссис Мердок Амелия.

— Детям не хватает их матери точно так же, как всем нам! — захлебнулась в рыданиях гувернантка.

Амелия сжала ее плечо.

— А его светлость?

Миссис Мердок прекратила плакать. Помедлив, она ответила:

— Граф заперся в своих покоях.

Амелия насторожилась:

— Что вы имеете в виду?

— Он не выходил из своих покоев со дня похорон, мисс Грейстоун.


Спустя час Амелия следом за миссис Мердок вошла в Сент-Джаст-Холл, стряхивая капли дождя со своей накидки. В вестибюле с мраморными полами висела такая тишина, что можно было услышать, как муха пролетит. Дождь хлестал по окнам и по крыше. Амелия была в некоторой степени даже благодарна погоде, заглушавшей стук ее сердца.

Понизив голос, она спросила у гувернантки:

— Где дети?

— Когда я уезжала, оба мальчика отправились во двор. Впрочем, сейчас льет дождь…

Если мальчики по-прежнему на улице, они могут серьезно заболеть, подумала Амелия. В передней появился облаченный в ливрею слуга, и Амелия передала ему свою промокшую до нитки накидку.

— Как вас зовут, сэр? — твердо спросила она.

— Ллойд, — кланяясь, ответил лакей.

— Мальчики — в доме?

— Да, мадам, они пришли час назад, когда начался дождь.

— Где они были?

— Полагаю, в конюшне — они оба были в сене, и от них исходил специфический запах.

Что ж, по крайней мере, дети находились дома, в безопасности. Амелия посмотрела на миссис Мердок, которая явно ожидала ее указаний. Амелия прокашлялась, ее сердце заколотилось еще быстрее.

— А его светлость?

Тревога мелькнула на лице слуги.

— Он — по-прежнему в своих покоях, мадам.

Нервно вдохнув воздух, Амелия распорядилась:

— Скажите ему, что прибыла мисс Грейстоун.

Ллойд колебался, будто собирался возразить. Но Амелия решительно кивнула, настаивая на своем, и он удалился. Миссис Мердок неожиданно заторопилась:

— Я распоряжусь насчет чая.

И исчезла.

Амелия поняла, что вся прислуга панически боялась Гренвилла. Что ж, выходит, миссис Мердок не преувеличила масштабы царящего в доме хаоса. Амелия стала нервно прохаживаться по вестибюлю.

Слуга появился в вестибюле спустя несколько минут. Покраснев до корней волос, он сообщил:

— Не думаю, что его светлость готов кого-либо принять, мисс Грейстоун.

— Что он сказал?

— Он не открыл дверь.

Амелия нерешительно замерла, не зная, что делать. Если Гренвилл не спустился вниз, чтобы поговорить с ней, значит, ей следует подняться наверх, чтобы поговорить с ним. Объятая трепетом, она собралась с духом и взглянула на Ллойда:

— Проводите меня в его покои.

Побледнев, слуга кивнул и повел ее сначала по коридору, а потом вверх по лестнице.

Они остановились перед тяжелой дверью из тикового дерева. Ллойд был белым как полотно, и Амелия надеялась, что Гренвилл не уволит лакея за то, что тот привел нежданную гостью в личные покои хозяина.

— Возможно, вам лучше уйти, — прошептала она.

Ллойд вмиг испарился.

Сердце Амелии громко забилось. Но иного выбора не было, и она громко постучала в дверь.

Отклика не последовало. Она снова постучала.

За дверью по-прежнему стояла тишина, Амелия стала колотить в дверь кулаком:

— Гренвилл! Откройте!

И на сей раз никто не отозвался, хотя ей почудилось, что изнутри послышался звук шагов.

— Гренвилл! — Она яростно забарабанила по двери. — Это — Амелия Грейстоун. Я хочу…

И в этот момент дверь наконец-то распахнулась.

Амелия не закончила фразу. Перед ней стоял Саймон, облаченный лишь в расстегнутую рубашку и бриджи. Глазам Амелии предстала часть очень крепкой, мускулистой груди. На Гренвилле не было ни чулок, ни туфель. На лице красовалась длинная щетина, распущенные волосы беспорядочно разметались. Темные, почти черные пряди спускались до плеч.

Гренвилл недовольно смотрел на нее.

Амелия не предполагала, что Саймон предстанет перед ней в таком растрепанном виде. А теперь до нее донесся и запах виски.

— Гренвилл… Благодарю, что открыли, — запинаясь, пробормотала она.

Рот Саймона насмешливо скривился. Его глаза потемнели.

— Амелия. Пришли спасти мою душу? — тихо засмеялся он. — Должен предупредить вас, что меня нельзя спасти, даже вам это не под силу.

Амелия будто вросла в пол. Его темные глаза мерцали — она прекрасно знала этот взгляд. И что было еще хуже, ее собственное сердце вдруг взбунтовалось. На какое-то время Амелия потеряла дар речи.

О чем Гренвилл мог подумать?..

Он обольстительно улыбнулся:

— Вы промокли. Входите… если осмелитесь.

Амелии уже доводилось слышать этот тон. Гренвилл собирается с ней флиртовать? Или, не дай бог, хочет соблазнить ее?

Его улыбка стала еще шире.

— Вы ведь, разумеется, не боитесь меня?

Амелия из последних сил призывала на помощь все свое самообладание. Она пришла сюда, чтобы поговорить с графом, поскольку его домашнее хозяйство оказалось в полном беспорядке и взять бразды правления в свои руки было просто некому. Его дети нуждались в нем. О них следовало позаботиться!

Амелия и граф стояли друг напротив друга на пороге его гостиной. После долгой паузы Амелия наконец-то заглянула в комнату. Там царил ужасающий кавардак. Диванные подушки были разбросаны по полу. Все имевшиеся здесь ровные поверхности занимали стаканы — пустые или частично наполненные. На полу, разбитая на мелкие кусочки, валялась лампа. Та же участь постигла зеркало.

На буфете стояли несколько пустых графинов. Рядом высились пустые винные бутылки. На бледно-голубой стене у камина красовалось темно-красное пятно. И наконец, Амелия увидела на полу разбитое бутылочное стекло.

— Что это вы себе возомнили? — вскричала Амелия, охваченная неподдельной тревогой.

Глаза Гренвилла округлились от удивления, но девушка уже протиснулась мимо него. Потом обернулась и громко захлопнула за собой дверь. Она не могла допустить, чтобы кто-нибудь из слуг графа увидел беспорядок в его комнате или, еще хуже, состояние, в котором пребывал хозяин.

— Позвольте-ка мне догадаться. — В голосе Саймона вновь послышались обольстительные нотки. — Вы хотите остаться со мной наедине.

Амелия задрожала, желая только одного: чтобы он прекратил свои заигрывания.

— Ну уж нет! — сердито бросила она. — Что ж, надеюсь, вы действительно горды собой.

Амелия возмущенно прошла к разбросанным подушкам, подняла их с пола и водрузила обратно на диван. Но даже при том, что она кипела от злости, ее сердце неистово колотилось. Амелия боялась оставаться с Гренвиллом наедине. Он казался ей сегодня таким мужественным, таким привлекательным.

— Чем это вы занимаетесь?

Амелия опустилась на колени и принялась собирать стекло, используя свои юбки в качестве передника.

— Я навожу порядок, Гренвилл.

Она решила не смотреть в его сторону. Возможно, ему стоило застегнуть рубашку.

— В этом доме убираются горничные.

Амелия приказала себе не оборачиваться, но образ Саймона, скорее раздетого, чем одетого, стоял перед ее мысленным взором.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь увидел ваши покои в таком состоянии.

Амелия встала и направилась к мусорной корзине, куда и вытряхнула собранные в юбку мелкие бутылочные осколки. Потом она снова встала на колени, чтобы начать собирать более крупные осколки разбитого зеркала.

И вдруг Амелия почувствовала, как Гренвилл, стоя сзади на коленях, сжимает ее плечи.

— Вы — не горничная, Амелия, вы — моя гостья, — прошептал он.

Амелия застыла, не в силах пошевелиться. Все мысли разом вылетели у нее из головы. Тело Саймона было крупным и мужественным, твердым и сильным, и Амелия, невольно прижимаясь к нему, почувствовала себя совсем крошечной. Ее сердце бунтовало теперь так неудержимо, что она не могла дышать.

— Амелия, — тихо произнес Саймон, и она почувствовала его губы у своей щеки.

— Отпустите меня! — вскричала Амелия, изо всех сил пытаясь подняться и освободиться.

— Мне казалось, что вам нравилось, когда я обнимал вас, — прошептал Гренвилл ей на ухо.

Он не отпускал ее, не позволял ей подняться.

Невероятно, но Амелия вдруг ощутила вспышку страстного желания. Она чувствовала настоятельную потребность быть с ним каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой своего существа.

— Вы пьяны! — воскликнула она.

— Да, пьян. А я и забыл, какая вы миниатюрная и красивая и как восхитительно ощущать вас в своих объятиях!

Паника придала Амелии необычайную силу, и Амелии удалось вывернуться. Она вскочила на ноги, а Гренвилл медленно поднялся, и его высоченная фигура нависла над ней. Амелия обернулась к нему и с вызовом спросила:

— Что это вы себе думаете?

— Я думаю, что вы так красивы и мы здесь одни… — Эта ситуация явно забавляла Гренвилла. — Вы краснеете.

— Я для этого слишком стара!

Что он сделал? Неужели пытался обнять ее? И она чувствовала прикосновение его губ к своей щеке?

Так он поцеловал ее?

Амелия попятилась. Ее приход в его покои был ошибкой, и теперь она понимала это.

— Не вздумайте снова трогать меня! — предупредила Амелия.

Его темные глаза заблестели.

— Вы вошли сюда на свой страх и риск.

— И что это значит?

— Это значит, что вы не хуже меня знаете: мне нельзя доверять.

Амелия не нашлась что ответить. Гренвилл только что весьма недвусмысленно упомянул о своих ухаживаниях за ней — и своем предательстве. Она по-прежнему растерянно стояла, опершись спиной о буфет и пытаясь восстановить дыхание. Гренвилл замер напротив, сжав кулаки. Он во все глаза смотрел на нее, не улыбаясь, не двигаясь. Амелия совсем отчаялась, ведь теперь у нее была прекрасная возможность рассмотреть его и отметить, что на его теле нет ни капли жира. Сейчас он был стройнее, чем в двадцать один год. Наверное, его можно было назвать поджарым.

— Что вы так на меня смотрите? — резко бросит Гренвилл.

Амелия поспешила отвести взгляд — и тут же заметила осколки разбитого зеркала на полу, недалеко от его босых ног.

— Вы не одеты должным образом.

— Мои голые ноги, разумеется, не смущают вас… Амелия?

Она подняла глаза, встретившись с ним взглядом. Гренвилл криво улыбнулся, в его темных глазах мелькнула догадка.

— Помнится, вы видели гораздо больше, чем мои голые икры, — заметил он.

— А вот это совсем уже неуместное замечание! — в ужасе вскричала Амелия. Теперь она действительно вспомнила, как расстегивала на нем рубашку в порыве страсти и проводит ладонями по этим твердым мускулам.

— Я никогда не прикидывался джентльменом, — усмехнулся он, но все-таки потрудится запахнуть рубашку. Потом, не сводя с Амелии пристального взгляда, медленно застегнул пуговицы. — Так лучше?

Но Амелии лучше не стало, нисколечко. Она понимала, что должна остановить поток нахлынувших на нее воспоминаний.

— Здесь повсюду — битое стекло. А вы стоите на полу босыми ногами, — резко сказала она.

Внезапно придя в чувство, Гренвилл трезво заявил:

— Жалкий осколок стекла не может причинить мне боль.

И тут Амелия увидела многочисленные порезы на его ступнях. И снова поспешила отвести взгляд.

— Ваши ноги уже в крови, Гренвилл, — сообщила она ему, поспешив перевести эту странную беседу в менее опасное русло.

С его губ слетел ироничный смешок.

— И вы волнуетесь о паре крошечных царапин?

Да, Амелия волновалась, но совсем не об этих порезах!

— Вы ведь не хотите подхватить какую-нибудь заразу, — попыталась его вразумить она.

— Мужчины умирают каждый день, — твердо, яростно отрезал Гренвилл. — От штыков, пороха, пушек, лезвия гильотины… А вы волнуетесь о каких-то несчастных осколках стекла!

И он рассмеялся невеселым, пугающим смехом.

Амелия изумленно смотрела на него, обхватив себя руками за плечи. Он говорил о войне и революции, но почему? Война тем или иным образом затронула большинство англичан, и рядовой житель страны читал о ней в газетах почти каждый день. О войне рассказывали на каждом постоялом дворе и в каждой таверне, слухи распространялись стремительно — поговаривали об угрозе вторжения французов, распространении террора, возможном падении Республики. Но Гренвилл говорил так, словно сам лично участвовал в этих событиях.

— Вы были на войне? — спросила Амелия. — Вы находились во Франции?

Он вдруг отвернулся. Не глядя на нее, Гренвилл подошел к журнальному столику перед золотистым диваном и взял бокал виски. Потом, словно не слыша Амелию, долго изучал напиток. И наконец, сказал:

— Я не люблю пить один. Уже поздно? Если не ошибаюсь, вы балуетесь бокальчиком бренди перед сном. Я разбил графин с бренди, но внизу есть еще множество бутылок.

Подняв голову, Гренвилл пристально посмотрел на Амелию. Его взгляд был смелым, двусмысленным и очень, очень мрачным.

Ужасная неловкость сковала Амелию.

— Сейчас полдень, Гренвилл.

Она горячо молилась, чтобы он не стал снова с ней заигрывать.

Потягивая виски, Гренвилл рассматривал Амелию поверх края бокала.

— Можно просто Саймон. Все равно присоединяйтесь ко мне. Пить в одиночку — отвратительная привычка. По-настоящему гадкая.

Она не собиралась пить с ним, особенно теперь, когда он находился в таком состоянии.

— И часто вы пьете в одиночку?

— Все время. — Гренвилл отсалютовал ей бокалом.

Что же с ним случилось? — думала Амелия. Почему он не успокаивает своих детей? Почему избегал семейной жизни, как рассказывала миссис Мердок?

— Ах, я вижу, что вы жалеете меня! — Глаза Гренвилла заблестели, и Амелия поняла, что он опять иронизирует.

— У вас горе. Естественно, я сочувствую вам.

Улыбка слетела с его лица.

— Это не то, о чем вы думаете.

Гренвилл залпом выпил оставшийся виски и направился к буфету, чуть не наступая на осколки графина.

Амелия испуганно вскрикнула:

— Гренвилл, осторожнее!

— Мне плевать на эти проклятые осколки!

Она замерла, потому что Гренвилл вдруг сорвался на крик и в его тоне ясно слышался гнев. Это произошло так внезапно, словно яркая молния прорезала небо. Ошеломленная Амелия в изумлении взглянула на Гренвилла, который обеими руками ухватился за буфет.

Ее вдруг захотелось броситься к Саймону, сжать его плечо и спросить, что с ним не так. Но вместо этого Амелия лишь облизнула пересохшие губы и спросила:

— С вами все в порядке?

— Нет. — Он налил еще виски, двигаясь угловато, будто скованный яростью. Потом медленно повернулся к Амелии. — Почему вы здесь?

Она замялась:

— Вы не выходили из своих комнат несколько дней. Вы давно не видели своих детей.

— Верно, не видел, — насмешливо согласился он. — И вы — здесь, чтобы спасти меня от себя самого?

— Да.

— Ага, теперь мы честны друг с другом, — заметил Гренвилл, и его глаза потемнели.

— Когда вы стали таким мрачным — таким циничным — таким несчастным? — вырвалось у Амелии.

Он тут же встрепенулся. И Амелия увидела, как его захлестнула волна гнева. Налив себе еще виски и залпом осушив бокал, он с громким стуком поставил его на стол.

— А вам когда-нибудь приходило в голову, что оставаться здесь — наедине со мной — опасно?

Она задрожала:

— Да, приходило.

— Я не испытываю ни малейшего желания быть спасенным. Вам лучше уйти.

— Не думаю, что мне стоит оставлять вас в таком состоянии.

Гренвилл скрестил руки на широкой груди и медленно расплылся в улыбке:

— Я ошибался. Вы изменились. Та девочка, которую я знал когда-то, была ужасно уступчивой. Она казалась воском в моих руках. А теперь я вижу перед собой упрямую и назойливую женщину.

Его слова пронзили Амелию, как кинжалом.

— Вы страдаете, вот и кидаетесь на всех вокруг.

Он холодно засмеялся над ней:

— Думайте, что хотите.

Амелия понаблюдала, как Гренвилл наливает себе еще один бокал виски, с трудом удерживаясь от желания отнять у него выпивку.

— Я знаю, вы глубоко опечалены. Ваши дети тоже скорбят. Но горе не дает вам права вести себя как избалованный ребенок.

Он бросил на нее грозный взгляд:

— Да как вы смеете отчитывать меня!

— Кто-то должен хорошенько встряхнуть вас и привести в чувство! — в отчаянии вскричала Амелия.

Саймон твердой рукой поставил бокал на стол, на сей раз оставив виски нетронутым.

— Уж вы-то никогда не боялись меня. Даже когда вам было шестнадцать, когда вы были наивной и чистой, как младенец, у вас всегда хватало храбрости, которую мне не удается отыскать в большинстве женщин и большинстве мужчин.

Она была непреклонна:

— Я не собираюсь обсуждать прошлое.

— Но вы действительно внушали мне некоторый страх. Вы все еще склонны наводить ужас? — Его тон казался насмешливым, но взгляд оставался твердым и решительным.

— Гренвилл, в данный момент вы не смогли бы никого напугать.

— Нет, это действительно меня занимает! Я смотрю на вас и вижу ту доверчивую, милую девочку — но потом вдруг обнаруживаю себя стоящим перед языкастой злобной ведьмой!

Амелия вспыхнула:

— Можете оскорблять меня, если вам от этого становится легче! Но я на самом деле не желаю обсуждать прошлое.

— Почему? Оно — здесь, так и маячит между нами, и уже нельзя не замечать очевидного.

— То, что произошло, давно закончилось, и я забыла абсолютно все.

— Лгунья! — бросил Гренвилл, а когда Амелия испуганно вздрогнула, тихо добавил: — Ведь вы пришли сюда, в мои комнаты, когда вас никто не звал, пытаясь спасти меня… Если не знать вас так хорошо, как я, можно сделать весьма недвусмысленный вывод.

Амелия почувствовала, как запылало лицо. А он невозмутимо продолжал:

— Вы и правда хотите начать с того места, где мы когда-то остановились?

Она вскрикнула от негодования, едва удержавшись, чтобы не броситься к Гренвиллу и не влепить ему пощечину.

— Вы ведь знаете, я не настолько глупа, чтобы пойти на это! Как вы можете так со мной говорить, если прекрасно понимаете, что я пришла сюда, чтобы помочь?

— Да, я действительно знаю вас очень хорошо… Вы вечно во все вмешиваетесь из-за своей доброты. На днях это выглядело довольно мило. Сейчас, однако, я никак не могу решить, возражаю я против этого или нет.

— Но кто-то должен вмешаться, Гренвилл, ведь вы — отнюдь не холостяк, который волен ни в чем себе не отказывать. У вас есть семья, о которой нужно позаботиться. У вас есть обязанности по отношению к родным.

— Ах да, обязанности — ваша излюбленная тема! Кто лучше вас прочитает мне нотации? Вы все еще ухаживаете за матерью одна? Насколько я помню, Джулианна всегда была слишком занята своими книгами и собраниями, чтобы хоть чем-то вам помогать.

— Это — моя мать. Конечно, я ухаживаю за ней. А Джулианна теперь замужем за графом Бедфордским.

Гренвилл вздрогнул от неожиданности:

— Так маленькая Джулианна вышла замуж за Доминика Педжета?

— Да. И у них ребенок.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Что ж, заботы о матери — благое дело, с этим не поспоришь, — но время летит быстро, Амелия, а вы все не замужем.

Она скрестила руки на груди, словно защищаясь.

— Меня все устраивает.

Амелия и не заметила, как они перешли к такой глубоко личной теме.

— Вы нужны своим детям. Именно поэтому я пришла. Это единственная причина, по которой я — здесь.

Но его улыбка была полна скепсиса.

— Думаю, вы здесь по нескольким причинам. — Он снова стал потягивать виски. — Полагаю, что вы — сострадательная женщина и в данный момент вы щедро изливаете свое сострадание на меня.

А он был не так пьян, подумала Амелия.

— Вы скорбите. Вы потеряли жену. Разумеется, я испытываю по отношению к вам сострадание, — согласилась девушка. — Вы не видели своих детей со дня похорон их матери. Пришло время образумиться, Гренвилл.

Его ресницы опустились, и Амелия почувствовала, что он напряженно о чем-то размышляет.

— Пошлите за ужином. Я перестану пить, если вы присоединитесь ко мне. — Гренвилл улыбнулся ей. — Я от души наслаждаюсь вашей компанией, Амелия.

Она не верила своим ушам.

— Сначала вы флиртуете, потом впадаете в ярость, а теперь просите, чтобы я поужинала с вами?

— Почему бы и нет?

Дрожа всем телом, Амелия наконец-то заставила себя подойти к Гренвиллу. Тот удивленно вскинул брови. Она вырвала стакан из его руки, пролив виски и на себя, и на него. Это, похоже, только развеселило Гренвилла, а ее разозлило еще больше. Вспыхнув, Амелия возмущенно воскликнула:

— Я не стану торговаться. Если вы хотите вести себя как развязный забулдыга, так тому и быть. Я понимаю, вы скорбите по Элизабет, но ваше горе не дает вам права на саморазрушение — во всяком случае, не теперь, когда ваши дети находятся в этом доме.

— Я не скорблю по Элизабет, — отрезал Гренвилл.

Амелии показалось, что она ослышалась.

— Прошу прощения?

Его лицо снова потемнело от ярости.

— Я почти не знал ее. Она была чужой. Мне жаль, что она умерла, потому что мои сыновья обожали ее. И она, разумеется, не заслужила смерти в двадцать семь лет. Но давайте отбросим притворство. Я не скорблю о ней.

Выходит, няня сказала правду? И это действительно был неблагополучный брак, пронеслось в голове Амелии.

Гренвилл пристально взглянул на нее:

— Вы, похоже, сильно удивлены.

Она не знала, что ответить. И, помолчав, сказала:

— Вероятно, вы не до конца честны с самим собой. Она была милой, утонченной, красивой…

Он грубо рассмеялся, перебивая ее:

— Я абсолютно честен, Амелия.

Она в недоумении помедлила с ответом. Амелия не знала, во что верить, что думать…

— Сейчас — тяжелое время, — наконец произнесла она. — Чем я могу помочь?

Гренвилл улыбнулся, и его темные глаза замерцали страстным огнем. Он вдруг смахнул несколько локонов с ее лица, и кончики его пальцев скользнули по ее подбородку и щеке. Стараясь не выдать охватившего ее пылкого желания, Амелия застыла на месте.

— Вы нужны мне, Амелия, — произнес Гренвилл. — Вы всегда были нужны мне.

Еще какое-то мгновение она не могла пошевелиться. Амелию охватило острое желание оказаться в его объятиях. Саймон нуждался в ней. Она верила его словам.

— И как бы то ни было, — сказал он, медленно потянувшись к Амелии, — мне кажется, что я тоже вам нужен.

Его пальцы легли на ее запястье.

Амелия поняла: если она не бросит вызов Гренвиллу, в следующий миг он притянет ее в свои объятия! Амелия напряженно вытянулась, но он не отступил. Да и отрицать то необузданное влечение, которое Амелия все еще чувствовала по отношению к нему, было нельзя.

Но это не имело никакого значения. Она ни за что больше не должна была позволять Гренвиллу всякие вольности! И все же паника, накрывавшая ее раньше, сейчас чуть ослабла.

— Разве вы здесь не для этого? Чтобы утешить меня? — Он склонился ниже, по-прежнему держа ее руку.

Амелия ощутила себя в вихре смешанных чувств — смущения, страха, паники, но еще и неистового, недоступного разуму страстного желания.

— Пожалуйста, отпустите меня, — прошептала Амелия, и на ее глаза навернулись слезы. Она не знала, заметил ли их Гренвилл.

Вздрогнув, он освободил ее.

Собравшись с духом, Амелия заявила:

— Я — здесь, чтобы помочь вам, чем могу, но не тем способом, который вы предлагаете.

Гренвилл покачал головой:

— Я так не думаю.

Он прошел мимо нее к дивану и с размаху рухнул на подушки.

Амелия поймала себя на том, что дрожит всем телом, взвинченная до предела, ощущая неловкость и вожделение. Она закрыла глаза, пытаясь найти в себе хоть каплю самообладания.

А потом глубоко вздохнула и открыла глаза. Саймон не двигался.

Он лежал на спине, закинув одну руку над головой, и Амелия поняла, что его охватило глубокое пьяное беспамятство.

Амелия в изумлении смотрела на него, потрясенная до глубины души. Так прошло довольно много времени. Наконец она нашла покрывало и накрыла им Саймона.

Глава 4

Амелия замялась, собираясь подняться по ступеням к парадному входу в Сент-Джаст-Холл.

Она приехала в имение на следующий день. Полдень давно миновал, и солнце пыталось пробиться сквозь пасмурные облака. На высоких черных деревьях, окружавших дом, появились маленькие почки. Даже газоны, казалось, немного позеленели. Весна была уже на подходе, но в этом поместье ее скорому приходу никто не радовался.

Всю прошедшую ночь Амелия так и не смогла сомкнуть глаз. Эта ужасная стычка с Гренвиллом снова и снова прокручивалась в ее голове. Образ Саймона неотступно преследовал ее — то насмешливый, то страдающий, то необычайно обольстительный.

Гренвилл был вне себя от горя и гнева, но их по-прежнему тянуло друг к другу. Амелия не знала, что и делать.

Накануне она оставила Саймона спящим в своих покоях и ушла, чтобы проведать детей. При виде Амелии мальчики пришли в восторг, но она сразу заметила, что дети пребывали в плохом настроении и их поведение не поддавалось контролю. Джон разбил фарфоровую лошадь, но не демонстрировал ни капли раскаяния. Уильям исписал каракулями один из своих учебников. Явно обрадовавшись приходу Амелии, мальчики улыбнулись, но она понимала, что дети горевали о потере матери и их проступки были лишь мольбой о помощи.

Амелия заглянула и к малышке. Миссис Мердок в доме не было, что принесло Амелии нечто вроде облегчения, и горничная разрешила ей подержать на руках и покормить малютку. Потом Амелия подумывала зайти к Гренвиллу, чтобы справиться о его состоянии. Но решила, что разумнее будет поскорее покинуть его дом.

С тех пор она сильно беспокоилась о Саймоне и его детях.

— Я напою кобылу, мисс, — сказал конюх, отвлекая ее от мыслей.

Она обернулась. Конюх взял за узду кобылу, запряженную в легкий экипаж, на котором обычно ездила Амелия. Она поблагодарила слугу и, собравшись с духом, стала подниматься по ступеням крыльца.

Неужели она боялась Гренвилла, размышляла Амелия. Сегодня она нервничала гораздо сильнее, чем накануне. Или ее пугала собственная реакция на присутствие Саймона?

В любом случае оставалось только молиться, чтобы сегодня он был в лучшей форме. Амелия от души надеялась, что ей лишь почудилось притяжение, возникшее между ними вчера.

Будь она помудрее, наверняка держалась бы подальше от этого дома, думала Амелия, нервно стуча в парадную дверь. Но накануне Гренвилл был так подавлен, буквально уничтожен… Закрыть глаза на его боль было просто невозможно.

Облаченный в ливрею швейцар впустил гостью в дом, и мгновение спустя в передней показался Ллойд. Амелия фальшиво улыбнулась ему, снимая накидку:

— Добрый день. Я надеялась повидать его светлость.

Они посмотрели друг на друга, обменявшись долгими понимающими взглядами. Все так же нарочито жизнерадостно Амелия спросила:

— Он спускался сегодня?

— Да, только что, — подтвердил Ллойд. — Но он непреклонен, мисс Грейстоун, он четко дал понять, что сегодня никого не принимает.

У Амелии тут же как будто камень с души упал. Гренвилл вышел из своих комнат! Она испытала огромное облегчение. Несомненно, теперь ей уже не надо добиваться встречи с ним. Она может просто вернуться домой — и это будет намного безопаснее, чем снова встречаться с Гренвиллом!

— Тогда мне лучше уйти. Но прежде расскажите мне, как дети?

Глаза Ллойда беспокойно замерцали.

— Лорд Уильям выглядит сегодня очень расстроенным, мисс Грейстоун. Утром он заперся в своих покоях, и синьору Барелли потребовалось несколько часов, чтобы убедить его выйти.

От недавнего облегчения не осталось и следа. Амелия могла ожидать чего-то подобного от Джона, но только не от его старшего брата.

— А где в это время был его светлость?

— Он должен был уже спуститься, мисс Грейстоун. Не думаю, что ему рассказали об этом неприятном случае.

Амелию тут же захлестнула тревога.

— Но он видел детей с того момента, как спустится вниз?

Ллойд покачал головой:

— Полагаю, он не видел детей со дня похорон, мисс Грейстоун.

Потрясенная до глубины души, Амелия уставилась на него. Потом, после долгого молчания, спроста:

— Как он?

Ллойд понизит голос:

— Мне не кажется, что сегодня он чувствует себя хорошо.

И тут Амелия поняла, что пока не может уйти.

— Где он?

Ллойд встревожился:

— Он обедает, мисс Грейстоун, но он выразится предельно ясно…

— Я сумею сладить с его светлостью, — на ходу бросила Амелия, поспешив в коридор. Ею двигала решимость. Гренвилл, вероятно, страдал от последствий вчерашней попойки, предположила она. И все же, как бы плохо он себя ни чувствовал, ему пора было взять на себя ответственность за семью и стать настоящим отцом собственным детям.

Насколько помнила Амелия, столовая представляла собой просторную комнату, отделанную панелями из темного дерева, с обшитым древесиной потолком, несколькими картинами на стенах и длинным дубовым столом с двумя дюжинами величественных стульев, обитых бордовым бархатом. Две двери из черного дерева преграждали вход в столовую. Обе были закрыты.

У дверей стоял слуга в ливрее, неподвижный и немигающий, будто статуя. Ни на мгновение не поколебавшись, Амелия распахнула двери и переступила порог.

Гренвилл сидел во главе длинного стола в другом конце комнаты, лицом к дверям. Стол был накрыт на одного, на превосходной льняной скатерти красовался хрусталь. В центре стояли высокие белые свечи. Когда Амелия вошла в столовую, Гренвилл завтракал — и выглядел при этом крайне озабоченным.

Он поднял взгляд и, пристально глядя на нее с противоположного конца огромной комнаты, отложил приборы.

Амелия помедлила, подрастеряв свою решимость, потом повернулась и закрыта за собой двери. Последующая беседа должна была происходить без свидетелей. Амелия молилась, чтобы ее смелая попытка припереть Гренвилла к стенке не оказалась серьезной ошибкой.

Обернувшись, Амелия задрожала от страха — и как ее снова угораздило дразнить льва в его логове? Определенно, именно так и выглядели ее намерения. Она мрачно двинулась вперед, напрягая зрение, чтобы рассмотреть выражение его лица.

Гренвилл не сводил с Амелии глаз, пока она приближалась. Лишь когда она подошла совсем близко, он положил салфетку из золотой парчи на стол и поднялся.

— А вы не можете не вмешиваться в мои дела, как я посмотрю, — без улыбки заметил Гренвилл.

Саймон выглядел плохо. Он побрился, но под его воспаленными глазами залегли тени. Несмотря на оливковый цвет лица, Гренвилл быт бледен. Его одежда казалась безупречной: темно-синий сюртук, рубашка с пышными кружевами у горла и на манжетах, желтовато-коричневые бриджи, белые чулки. Но волосы Саймона были небрежно стянуты назад в косу. Он выглядел так, словно провел долгую ночь в беспробудном пьянстве, что, по сути дела, было чистой правдой.

— Я по-прежнему беспокоюсь о ваших детях.

— Но ваше беспокойство не распространяется на меня?

Амелия решила пропустить насмешку мимо ушей.

— Сегодня вы чувствуете себя лучше?

— Я чувствую себя точно так, как выгляжу, — чертовски скверно.

Она сдержала улыбку и язвительно бросила:

— За все в этой жизни нужно платить.

— Хм, мне кажется, вам приятно видеть, как я страдаю.

— Неужели вы думали, что сумеете избежать последствий своей чудовищной попойки? — вскинула брови Амелия. — Но я не радуюсь тому, что вам плохо.

— На самом деле я совсем не уверен, — медленно произнес он, не сводя пристального взгляда с ее лица, — что вообще о чем-то думал.

Между ними повисло молчание. Нет, он не думал, он переживал — он был в ярости и просто убит горем. А еще он очень явно, недвусмысленно намекал на нечто непристойное. Амелия отвела глаза, наконец-то прервав соединивший их долгий взгляд.

Гренвилл показал на стул, за спинку которого она держалась. Амелия заметила этот жест краешком глаза и покачала головой, снова взглянув на Саймона:

— Я не собираюсь засиживаться.

— Ах да, ваша мама ждет.

Амелия напряженно замерла на месте. В его тоне просквозила насмешка? Зато теперь стало очевидно, что Гренвилл прекрасно помнил их вчерашнюю стычку.

Он вдруг резко бросил:

— Почему вы здесь… Амелия?

Ее сердце екнуло. Судя по голосу, Гренвилл не обрадовался ее визиту.

— Я уже объяснила вам: хочу убедиться, что с детьми все в порядке. И — да, мое беспокойство отчасти распространяется и на вас.

— Тронут.

Амелия внимательно посмотрела на Саймона, но если он и хотел поддразнить ее сейчас, понять это не представлялось возможным. Его лицо было суровым.

— А я как раз думал о вас, — сказал Гренвилл, старательно изучая край стола. Потом поднял потемневшие глаза. — Я думал о нашем разговоре прошлым вечером.

В атмосфере комнаты висела тяжелая, явно ощущаемая неловкость. Амелия напряженно ждала пояснений, не совсем понимая, куда он клонит.

Гренвилл взглянул ей в глаза.

— Я смутно помню, о чем мы говорили. Но, полагаю, должен принести вам свои извинения.

Амелия глубоко вдохнула. Оставалось надеяться, что помнил он не слишком много!

— Это было бы нелишним.

— Я что, был очень груб?

Амелия замялась, потому что он был более чем груб, — он вел себя совершенно бесстыдно, он несколько раз упомянул об их оставшемся в прошлом романе, а еще он был невероятно обольстителен.

— Не имеет значения, ваши извинения приняты, — отрезала она, явно не желая обсуждать эту тему.

Но Гренвилл был настроен иначе.

— Я пытался соблазнить вас.

Амелия застыла на месте, спрашивая себя, стоит ли отрицать это.

— Мне кажется, я помню, как сжимал вас в объятиях. Так я соблазнил вас? — спросил он небрежно, почти мимоходом.

Она нервно выдохнула. Так Гренвилл не помнил, как далеко все зашло?

— Нет, не соблазнили.

Он отвел глаза. У Амелии не было ни малейшего представления, о чем сейчас думал Гренвилл. Помолчав, он опять вскинул на нее свой пугающе прямой взгляд и очень тихо произнес:

— Но мы поцеловались.

Теперь Амелия чуть не потеряла дар речи. Она не могла сказать наверняка, коснулись ли его губы ее щеки, но Гренвилл явно имел в виду нечто другое. И она еле слышно прошептала:

— Нет, Саймон, мы не целовались.

Его глаза округлились.

Удивление Гренвилла привело Амелию в недоумение. Напряженная атмосфера сгустилась, между ними возникла такая неловкость, что стало трудно дышать. Или эта неловкость исходила исключительно от Амелии?

— Мне хотелось бы увидеть детей, — сказала она, рассчитывая быстро сменить тему.

— Вы уверены в этом? — спросил Гренвилл так, словно не расслышал ее слова.

Амелия в волнении прикусила губу.

— Да, уверена. — Она поняла, что пора поставить точку в этом неловком обсуждении. — Вчера вы основательно напились. Не думаю, что вы могли отвечать за большую часть своих действий. А еще вы говорили довольно странные вещи, которые я совсем не поняла.

— Что, например? — Он обошел свой стул и встал рядом с ней.

О, как же ей не хотелось застрять в этом маленьком промежутке между столом и стеной! Она надеялась, что Саймон не протянет руку и не коснется ее! Разумеется, Амелия могла просто повернуться и, пробежав вдоль стола, выскочить из комнаты. Но вместо этого она буквально вросла в пол.

— Что, например? — снова спросил Гренвилл, на сей раз более настойчиво. Он по-прежнему стоял рядом и легко мог коснуться ее, стоило лишь протянуть руку.

Амелия понимала: не стоит напоминать Гренвиллу о том, что вчера он хотел поговорить с ней о прошлом и несколько раз поднимал эту щекотливую тему.

— Из ваших слов я поняла, что вы были во Франции и каким-то образом участвовали в войне.

С его уст слетел пренебрежительный смешок.

— В самом деле? Я много лет не был за границей. Что я еще говорил?

— Мы говорили о леди Гренвилл.

В его взгляде мелькнула резкость.

— Ах да… Смутно припоминаю, как признавался вам, что не любил свою жену.

Амелия стиснула руки и грустно пояснила:

— Вы заявили, что не скорбите по ней, но я вам не поверила.

Он опять насмешливо хмыкнул:

— Ну конечно, вы слишком хорошо обо мне думаете.

— Что это значит?

— Вы всегда верили в меня. И поколебать эту веру было невозможно.

Он что, снова захотел поговорить о прошлом? Амелия не могла поверить в происходящее.

— Я верю, — осторожно произнесла она, — что вы любите своих детей и любили свою жену, хотя, возможно, и не самым обычным образом.

— Как я уже сказал, ваша вера в меня непоколебима. По всей видимости, вчера вечером я был с вами абсолютно честен. Я не оплакиваю леди Гренвилл. Я не желал ей дурного, но я не могу горевать о женщине, которую почти не знал.

— Да разве это вообще возможно? — задохнулась от изумления Амелия. — Вас связывали дети, и она была такой красивой, такой милой!

— В этом и заключалась ее обязанность — рожать мне сыновей, — чуть ли не со злобой бросил он. — Точно так же, как моей обязанностью было жениться на ней и помочь произвести на свет наследника.

Амелия почувствовала, как округлились ее глаза. Выходит, это был брак не по любви. Гренвилл говорил так, словно у него не было выбора. Неужели все эти ужасные сплетни — правда? Она не осмелилась спросить об этом, лишь тихо сказала:

— Мне так жаль… Вы оба заслуживали большего.

Гренвилл явно не верил в ее искренность.

— Вы сожалеете о том, что я не любил свою жену? Что она не любила меня? Что я не убит горем? И вы желали бы мне добра?

— Да… нет! — Амелия совсем запуталась. И, понимая, что залилась краской до корней волос, воскликнула: — Я не желала бы ничего плохого.

Она резко замолчала. Беседа принимала неудачный оборот, они стремительно приближались к опасной теме — сегодня было бы еще более неуместно и рискованно поднимать тему их прошлых отношений. И, надеясь отвлечь Саймона от этого обсуждения, Амелия быстро проговорила:

— Даже если вы не оплакиваете леди Гренвилл, для ваших страданий есть другая причина. Я и забыла, что в прошлый раз вы были в имении, когда умер ваш брат.

Его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— Это было десять лет назад.

Амелия прямо дала понять: раз он, как оказалось, хорошо помнит их роман, то наверняка не забыл и эту трагедию.

— Мне очень жаль, что вам пришлось вернуться сюда при таких плачевных обстоятельствах.

— Пожалуй, я вам верю. Только вы продолжили бы заботиться и беспокоиться обо мне, даже сострадать мне. — Гренвилл покачал головой. — Мне интересно лишь одно: как это вообще возможно, что вы все еще верите в меня?

Ах, как неприятен был Амелии этот поворот! Но, очевидно, отвлечь Гренвилла от щекотливой темы было просто невозможно.

— Я не цинична, — вымучила она ответ.

Неужели она все еще верила в него? Гренвилл был человеком чести, человеком долга, человеком характера — даже притом, что в свое время он повел себя с ней так жестоко. Да, Амелия действительно верила в него, помоги ей Бог!

— Я убедился, Амелия, что в этой жизни циники обычно оказываются правы.

— В таком случае мне вас жаль, — огрызнулась она.

— И я боюсь за вас — однажды жизнь преподаст вам такой урок.

— Нет. Я останусь оптимисткой, я по-прежнему буду верить в лучшие качества своих друзей и соседей, — нисколько не кривя душой, ответила Амелия.

Гренвилл пристально взглянул на нее:

— Интересно, что я сделаю на сей раз, чтобы поколебать эту веру?

Что это значило? Амелия, не удержавшись, сорвалась на крик:

— Ничего подобного больше не случится!

— Ага, вот мы и добрались до сути дела.

— Я нахожусь здесь только потому, что беспокоюсь о детях.

— Лгунья! — Он угрожающе улыбнулся. — Неужели вы думаете, я не заметил, что каждый раз, когда я упоминаю о прошлом или просто смутно намекаю на него, вы становитесь буквально сама не своя?

Амелия крепко обхватила себя за плечи.

— Что ж, если и так, то лишь потому, что вчера вечером вы неустанно говорили об этом! И даже сегодня вы словно желаете напомнить мне о былом, о том, что я давно забыла!

Что ж, Гренвиллу все-таки удалось втянуть ее в ожесточенную словесную дуэль!

И тут он медленно, сверкая глазами, произнес:

— А вы хотя бы понимаете, что сейчас раздразнили быка красной тряпкой?

Что он имел в виду?

— Вы напьетесь и сегодня?

— Нет, не напьюсь. Вот только не лгите так открыто мне в лицо! Не говорите, что забыли вчерашний вечер, — воскликнул Гренвилл, и его темные глаза вспыхнули.

— Вы пугали меня, — попыталась она объяснить свой вчерашний трепет, — я никогда не видела вас в таком состоянии!

— И даже сейчас, — он направил на нее указующий перст, — вы дрожите, и мы оба знаем почему.

Амелия возмущенно вскрикнула. Но Гренвилл был прав: страстное желание так и бурлило в ее венах.

И тут он пренебрежительно бросил:

— Вам стоит держаться подальше от этого дома. Вам стоит держаться подальше от меня. Вам стоит отступиться от своей проклятой веры. Потому что вы все еще невинны. Вы невинны в душе, и даже не думайте отрицать это. У вас нет ни малейшего представления о том, что творится в мире, за пределами вашего дражайшего Корнуолла! Вы не имеете никакого понятия о том, что жизнь на самом деле сводится лишь к смерти, что смерть — повсюду, а все это великодушие — для дураков!

Его глаза грозно сверкнули.

Амелия съежилась от страха.

— Что с вами произошло?! — воскликнула она, чуть не заплакав.

— Вам нужно держаться от меня подальше! — неистово продолжил Гренвилл. — В противном случае идите сюда и примите последствия своего решения!

Она снова стала задыхаться. Неужели он хочет сказать, что попытается соблазнить ее прямо здесь и сейчас?

— Не стоит так удивляться! Я — негодяй, помните, я — распутник!

Амелия не знала, что ответить. Но ей неудержимо хотелось броситься на его защиту.

Гренвилл рассмеялся:

— Боже мой, вы защищали бы меня даже теперь!

Она попятилась, с размаху налетев на стену. После долгой паузы Амелия наконец обрела дар речи.

— Я буду защищать вас, Гренвилл, если вас несправедливо и ложно обвинят в каком-нибудь злодеянии. Но сейчас я не стану даже пытаться оправдать ваше отвратительное поведение!

Она что, сорвалась на крик? Амелия не верила собственным ушам.

Гренвилл в изумлении вытаращил глаза.

— Вы, несомненно, сам не свой от горя — даже не думайте отрицать это! Оплакиваете ли вы вашу жену, вашего брата или кого-то еще, ваши душевные муки очевидны. Но ваше горе не дает вам право относиться ко мне столь непочтительно!

Он поджал губы, словно пытался изо всех сил сдержать рвущиеся с них слова.

Амелия почувствовала, как ее тело колотит дрожь.

— Я действительно беспокоюсь о ваших детях и — да, о вас. Если вы хотите думать, что я таю в душе пламя каких-то давних чувств, — так тому и быть. Я не собираюсь переубеждать вас. Однако я должна сказать кое-что, и вам это не понравится. Вашему эгоистичному поведению пора положить конец.

Гренвилл стоял не шелохнувшись. Но все же слушал ее, сощурившись.

— Загляните к своим сыновьям. Проведайте свою новорожденную дочь! Они нуждаются в вас, Гренвилл. А потом сделайте что-нибудь, чтобы привести в порядок этот дом! — Амелия кричала на графа Сент-Джастского и не могла остановиться. Она не помнила, что ей когда-либо овладевал такой гнев.

После долгой паузы он промолвил:

— Вы закончили?

— Да, я сказала то, что нужно было сказать. — Амелия с вызовом вскинула подбородок. — И я собираюсь увидеть детей до того, как уйду, — если вы не против.

Она осмелилась встретить его пристальный взгляд, в то же время гадая, не собирается ли Гренвилл запретить ей общаться с его детьми. Если бы граф сделал это, Амелия не стала бы упрекать его. Сказать по правде, она ничуть не удивилась бы, если бы он приказал ей убираться из этого дома.

Сохраняя бесстрастное выражение лица, Гренвилл спокойно сказал:

— Убежден, они будут рады видеть вас.

Облегчение хлынуло в ее душу. Амелия быстро повернулась и бросилась вдоль стола по направлению к двери, лишь теперь начиная понимать, что совершила. Она только что отчитала Гренвилла. Она только что кричала на него. Ругала его что было мочи.

Она, в сущности, вела себя именно так, как говорил о ней Гренвилл, — подобно языкастой злобной ведьме.

И, уже шагнув в коридор, Амелия оглянулась на него.

Граф Сент-Джастский стоял неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Гренвилл внимательно смотрел на Амелию, и по его лицу невозможно было понять, презирает он ее теперь или нет.


Оказавшись у двери классной комнаты, Амелия почувствовала, что ее лицо пылает лихорадочным жаром, а тело покрылось липким потом. И что было еще хуже, ее сердце колотилось не переставая.

Амелия про себя подумала, что ее не должно было волновать то, презирает ли ее теперь Гренвилл. Кому-то следовало дать ему нагоняй, убедить прекратить это эгоистичное и самоубийственное поведение.

Едва завидев Амелию, синьор Барелли поднялся и пошел ей навстречу. До появления гостьи он сидел за одним из трех находящихся в комнате столов и читал. Джон ползал по полу, играя в домино. Уильям стоял у окна, выглядывая наружу, и держал в руке удочку.

«Вот вам и уроки…» — мелькнуло в голове Амелии.

— Я так рад вас видеть! — воскликнул итальянец. Явно расстроенный донельзя, он понизил голос и сказал: — Они не хотят читать то, что я им задал.

При виде гостьи Джон вскочил и бросился в ее объятия. Амелия прижала его к себе, и к ним, хмурясь, подошел Уильям.

— Привет, — как можно веселее бросила она. — Ну разве нам не повезло? Дождь прекратился, и завтрашний день обещает быть просто восхитительным!

— Это хорошо, я поеду кататься верхом, — сказал Уильям слишком решительно для мальчика его возраста.

— Я тоже отправлюсь гулять верхом, — подхватил Джон, широко улыбаясь Амелии. — А вы можете поехать с нами? Ну пожалуйста!

Амелия взглянула на учителя.

— С удовольствием отправилась бы с вами на прогулку, но у меня нет верховой лошади. Однако, — поспешила добавить она прежде, чем дети смогли запротестовать, — если вы оба успокоитесь и возьметесь за домашнее задание, я попрошу у вашего отца разрешения взять вас на пикник на уик-энд — после того, как все ваши уроки будут сделаны.

Угрюмое выражение вмиг исчезло с лица Уильяма.

— Пикники обычно проводят летом, — заметил он.

— Я хочу на пикник! — громко закричал Джон, подпрыгивая от радости.

— Это будет особый пикник, — объяснила Амелия Уильяму. — И если погода позволит, мы даже возьмем с собой вашу сестру.

Джон закружился в танце по комнате. Амелия поняла, что идея привела мальчика в полнейший восторг. Уильям серьезно промолвил:

— Мне бы хотелось отправиться на пикник. Но отец заперся в своих комнатах.

Амелия взяла его за руку.

— Нет, он внизу, обедает.

На лице ребенка вспыхнул такой трогательный луч надежды, что Амелия застыла. Лучшим лекарством для этих детей мог бы стать их отец, в этом она нисколько не сомневалась. И Амелия принялась гадать, стоит ли отважиться отвести их вниз прямо сейчас, чтобы семья наконец-то воссоединилась.

У синьора Барелли вырвалось:

— Слава богу, он вышел из своих покоев! Им очень не хватает его, мисс Грейстоун.

Итак, осмелится ли она?

— Я хочу к папе! — надувшись, закапризничал Джон. Его глаза тут же стали мокрыми от слез.

Если она доведет дело до конца, Гренвилл выгонит ее из своего дома раз и навсегда. Но разве это имело значение? Амелия протянула другую руку младшему мальчику:

— Пойдем, Джон. Навестим вашего отца.

Глаза Джона широко распахнулись, и он подбежал к Амелии, подавая ей ладонь.

Молясь, чтобы это решение не было ошибочным, Амелия обернулась к синьору Барелли:

— Думаю, перед тем, как вернуться к своим урокам, им нужно немного побыть с отцом.

— Полагаю, вы правы, — с явным облегчением согласился тот.

Амелия улыбнулась мальчикам, держа их за руки, и они вышли в коридор. Когда они направились по коридору, дверь детской открылась, и оттуда показалась миссис Мердок. При виде Амелии ее глаза удивленно округлились.

— То-то мне показалось, что я слышала ваш голос, мисс Грейстоун, — улыбнулась гувернантка. — О, я так рада, что вы приехали!

Амелия остановилась, чтобы поприветствовать ее.

— Я веду мальчиков вниз. Им давно пора пообщаться со своим отцом. Как малышка?

— Она только что проснулась.

Взгляд Амелии скользнул мимо миссис Мердок. Со своего места она могла увидеть лишь часть колыбели. Крошка лежала на спине, раскинув ручки и ножки. Девчушка вглядывалась в игрушку, висевшую над кроваткой.

Гренвилл еще не видел свою новорожденную дочь, с тревогой подумала Амелия. Возможно, стоит захватить вниз и малышку?

— Почему бы вам не взять ее и не присоединиться к нам? Его светлость еще не видел ее, не так ли?

Миссис Мердок, похоже, сразу уловила значение этого предложения. И, побледнев, сообщила:

— Только один раз, когда только-только прибыл сюда.

— Он полюбит ее, — уверенно произнесла Амелия.

Улыбнувшись, миссис Мердок вынула малышку из колыбели. Вся компания отправилась вниз. Сердце Амелии оглушительно колотилось, пока она вела детей и гувернантку в столовую. Как только все уладится, она улизнет из этого дома: необходимости снова разговаривать с Гренвиллом уже не будет.

Слуга по-прежнему неподвижно стоял около столовой. Обе двери оставались открытыми.

— Папа! — закричал Джон и, выпустив ладонь Амелии, понесся в комнату. Уильям пропустил Амелию вперед и вошел в столовую следом за ней.

Гренвилл сидел в дальнем конце стола, читая газету. При виде детей он поднялся — медленно, будто не веря своим глазам. Джон пулей понесся к нему, и Амелия заметила, как на лице графа мелькнуло подобие улыбки. А когда Гренвилл обнял сына, приподняв его и закружив в порыве искренней радости, Амелия ощутила ни с чем не сравнимое облегчение.

Он так любил мальчиков!

Гренвилл поставил Джона на пол и крепко стиснул в объятиях Уильяма. Когда граф отпустил старшего сына и выпрямился, на его лице все еще играла улыбка.

— Я разбил свою лошадку, — признался ему Джон.

— Мисс Грейстоун хочет взять нас на пикник, — нетерпеливо бросил Уильям. — Мы можем пойти, отец?

— Можем? Можем? — снова запрыгал на месте Джон.

Положив руку на плечо Уильяма, Гренвилл обернулся и посмотрел на Амелию. Потом его взгляд скользнул дальше, на стоявшую позади нее миссис Мердок, которая держала на руках малышку. Ледяной холод отразился на его лице.

Амелию охватила тревога. Он не хотел видеть свою дочь.

Он даже не взглянул на нее на похоронах.

Гренвилл поспешил повернуться к мальчикам.

— Мы обсудим возможность поездки на пикник после того, как вы расскажете мне о своих уроках, — сказал он и, когда оба сына заговорили одновременно, объясняя ему, почему не сделали уроки, поднял взгляд на Амелию. Помрачнев, граф сказал ей: — Я посмотрю на девочку в другой раз.

И снова повернулся к мальчикам.

Отказываясь верить в происходящее, Амелия машинально взяла миссис Мердок за руку. Когда они вышли в коридор, гувернантка посмотрела на нее круглыми от недоумения глазами.

Гренвилл даже не заинтересовался собственным ребенком, думала Амелия, разрываясь между гневом и грустью. Как он мог быть таким бессердечным, таким холодным?

— О, мисс Грейстоун, — зашептала миссис Мердок. — Я знаю, вы презираете сплетни, но, боюсь, на сей раз слухи верны.

Амелия удивленно уставилась на нее, потом быстро обернулась и закрыла двери столовой. В сознании мелькнула ужасная мысль.

— Он обвиняет бедное дитя в смерти своей жены, — с трудом выдавила она из себя.

— Не думаю, что дело в этом, — судорожно выдохнула миссис Мердок.

— Если у вас есть другое объяснение, мне бы хотелось его услышать!

— Ребенок — не его.

Глава 5

Кто-то постучал в дверь.

Он даже представить себе не мог, кто мог явиться сейчас, посреди ночи. Стук стал громче. Настойчивее.

Он вдруг понял, что знает, кто стоит у его входной двери, и резко уселся на кровати. Террор добрался и до него.

— Сент-Джаст! Открывайте! Мы знаем, кто вы и что совершили! — кричал человек у двери.

Они раскрыли тайну его личности, они узнали, что он играл сразу на обе стороны в их борьбе друг против друга, они собирались схватить его, взять под стражу и вернуть во Францию!

В сознании тут же закружились, неистово замелькали страшные воспоминания — женщины, молящие сохранить жизнь их детям; взрослые мужчины, льющие горькие слезы; Дантон, храбро стоящий перед гильотиной, обращаясь к толпе…

Бах. Аахххх! Бах. Аахххх!

К горлу подступила тошнота. Он не мог выносить звук лезвия, сопровождаемый одобрительными возгласами.

Он посмотрел вниз и увидел кровь, заливавшую все тело. Паника захлестнула его.

А потом он поймал себя на том, что сжимает холодные железные прутья решетки своей камеры. Его уже вернули во Францию — он снова оказался в той тюрьме — там, откуда невозможно сбежать!

Все было как прежде, за исключением того, что звук удара сейчас звучал еще громче.

Саймон задохнулся от ужаса, резко усевшись и вытянувшись в струнку. Яркий солнечный свет вдруг ослепил его, и он на мгновение зажмурился. Открыв глаза, он увидел, что сидит на роскошном золотисто-белом парчовом диване в кабинете с золотистыми стенами и сжимает подлокотник своего ложа, а не железные прутья. И залит он потом, а не кровью. У двери кабинета стоял слуга в ливрее, державший поднос с завтраком.

Саймон находился у себя дома, в Сент-Джаст-Холле, а не во французской тюрьме.

По-прежнему задыхаясь, он резко откинулся на спинку дивана. Неужели эти кошмары никогда не прекратятся? Они становились все страшнее и страшнее. Ночи не проходило без того, чтобы Саймону не снилось, как его хватают, бросают в тюрьму, а потом отправляют на гильотину. Он стал избегать сна в собственной постели — старался спать как можно меньше, — и все это в отчаянной надежде спастись от этих ярких, ужасающе реалистичных кошмаров.

Но сейчас он был не в Париже. Уорлок собирался отправить его назад, и Саймон, вероятно, должен был подчиниться, но до той поры он был в безопасности — настолько в безопасности, насколько, разумеется, может быть человек в его положении.

Саймон закрыл глаза, надеясь отогнать от себя мысли о терроре и страх. Он пытался собраться с духом и вернуть себе былое самообладание, но множество беспорядочно перемешанных фрагментов его жизни вдруг стали всплывать в памяти. Саймон видел своего брата Уилла, улыбался ему, когда они стояли на берегу, готовясь нырнуть в морские волны; вспоминал равнодушное выражение лица Элизабет, когда он надевал ей на палец обручальное кольцо; воскрешал в памяти момент, когда держал новорожденного Уильяма на руках, чувствуя, как сердце переполняется любовью…

А потом перед глазами предстала Амелия Грейстоун, с ужасом смотревшая на него, когда он не позволил гувернантке внести отпрыска Элизабет в столовую.

Он не ожидал, что когда-либо снова увидит Амелию. Но она пришла на похороны Элизабет — и он тут же узнал ее.

Сердце екнуло. Саймон вдруг вспомнил, как Амелия смотрела на него, когда он собирался поцеловать ее. А на днях, когда он изрядно выпил, ее глаза были полны страстного желания и страха…

Она боялась притяжения, которое все еще существовало между ними.

Сейчас его голова раскалывалась от нестерпимой боли. Саймон положил руку на лоб. Разве можно было осуждать Амелию в такой ситуации? Влечение, которое он испытывал к ней, казалось еще сильнее, безрассуднее, чем когда бы то ни было. И Саймона тоже это пугало.

— Джонсон, поставьте поднос на стол, большое спасибо.

Саймон даже не взглянул на слугу, послушно выполнившего приказ. Он понимал, что его мысли становились опасными. Но никак не мог выбросить их из головы.

Вместо этого Саймон вспоминал Амелию, которая стояла на пороге столовой, держа за руки его сыновей.

Он знал, что никогда не забудет этой чудесной картины — Амелия с двумя его маленькими сыновьями. И, черт побери, он не хотел забывать — это было маленькое удовольствие, которое скрашивало его адскую жизнь.

Она пришла на похороны Элизабет, она помогла его детям в минуту горя и даже попыталась спасти его самого. Но ведь речь шла об Амелии Грейстоун — она всегда была самой отзывчивой женщиной, которую только знал Саймон.

Никто не мог превзойти Амелию в ситуациях, требовавших незамедлительного вмешательства. Но она вмешивалась в чужие дела исключительно потому, что беспокоилась о ближних. Как он мог приказать ей держаться в стороне, особенно если помощь требовалась мальчикам? Но ее вмешательство могло быть опасным — очень опасным, — а она не имела об этом ни малейшего представления.

Себастьян Уорлок был ее дядей. К тому же руководителем британской шпионской сети, на которую работал Саймон. Гренвилл участвовал в военных играх Уорлока почти два года, так что успел прекрасно изучить Себастьяна. Куратор шпионской группы ни за что не позволил бы своей племяннице приблизиться к правде, Саймон не сомневался в этом.

И все же Амелия была проницательна. А еще не стоило забывать о ее братьях. Саймон не знал ни одного из них достаточно хорошо, но ему было известно, что Лукас принимал активное участие в войне, а Джек время от времени помогал эмигрантам бежать из Франции. Однако Саймон сомневался, что братья когда-либо подвергнут Амелию опасности, поведав ей о своей деятельности. И эта мысль приносила ему облегчение.

Саймон откинулся на диванные подушки, не обращая внимания на завтрак, — у него совершенно не было аппетита. Он чувствовал себя разодранным на мелкие кусочки. Он знал, что не должен думать об Амелии, но был не в силах противиться этому. Ему казалось, будто она вернулась в его жизнь — с запоздалым возмездием.

Амелия всегда видела хорошее в каждом — даже в нем, — когда никто больше этого не замечал. Даже после того, как он с ней поступил, даже после того, как он бросил ее столь жестоко, она все еще верила в него. И теперь хотела его утешить.

Саймон уставился в окно, глядя на серые бесплодные болота, поросшие мхом. Как бы ему хотелось, чтобы их жизни сложились иначе! Но этого не произошло… К тому моменту, как Уилл лежал в гробу, Саймон знал: в их отношениях с Амелией поставлена точка. В тот самый миг, когда Уилл упал с лошади, сломав шею, их роман закончился. Потому что в этот сокрушительный момент Саймон превратился в наследника графа. И не стал долго думать перед тем, как покинуть Корнуолл, не сказав Амелии ни слова.

Но даже тогда Саймон не осознал, что его обязанности, по большому счету, будут лишь ничтожной ценой, которую ему придется заплатить. Он и не предполагал, что однажды станет пешкой в кровавой гуще войны и революции и на чашу весов будет брошена его голова, а на кону будут стоять жизни его сыновей.

И в этот момент, размышляя об опасности, которой он подверг своих детей, Саймон понял: он должен забыть об Амелии Грейстоун. Да, он прекрасно знал, что хочет заниматься с ней любовью, — ласкать ее так, как не мог делать этого десять лет назад. Знал, что его страсть стала теперь гораздо сильнее, чем прежде. Но Саймон не мог играть с Амелией, и вовсе не потому, что однажды уже причинил ей боль, и был не настолько эгоистичным, чтобы сделать это снова. Просто его жизнь находилась в чрезвычайной опасности. И Амелия ни за что не должна была оказаться связанной с ним.

Саймон встал и направился к столу. Пришла пора забыть об Амелии. Он распорядится и, если Амелия снова придет, просто не примет ее. И тут Саймон подумал о том, что может позволить ей видеться с детьми. Его сыновья уже обожали ее.

Тело Элизабет находилось на пути в Лондон, чтобы упокоиться там с миром в семейном склепе. Ее смерть принесла Гренвиллу лишь краткую передышку в войне и его шпионской деятельности. Но правда заключалась в том, что Журдан должен был появиться в Лондоне в самое ближайшее время.

Той ночью, когда Гренвилл покинул Париж, Ляфлер выразился предельно ясно. Если Саймон не докажет свою преданность «бешеным» и остальным членам комитета, его выследят и прикончат, как бешеную собаку.

Саймон должен был вернуться в Лондон и сразу же начать выискивать секретные сведения. Ему требовалось раздобыть информацию, которая успокоила бы его французских хозяев, но одновременно не поставила бы под угрозу военные действия союзников.

И еще Саймон должен был переговорить с Уорлоком. Когда Гренвилл покинул Париж, он направился прямиком в Гавр, нашел контрабандиста, доставившего его в Дувр, а потом нанял экипаж, на котором и проделал оставшуюся часть пути до Сент-Джаста. У Саймона не было ни малейшей возможности встретиться с Уорлоком и перекинуться с ним парой слов в какой-нибудь попавшейся по дороге таверне.

Саймон не знал, что известно Уорлоку о его последних месяцах в Париже или насколько откровенно будет беседовать с ним шеф, даст ли он понять, что ему кое-что известно. Гренвилл не мог недооценивать Себастьяна. Уорлок, вероятно, знал, что его агент провел в тюрьме девяносто шесть дней, и наверняка захотел бы узнать, как ему удалось выйти на свободу. Если Саймон скажет, что бежал, Уорлок потребует объяснений, станет допытываться, как ему удалось совершить такой подвиг. Если же Саймон признается, что его выпустили на свободу, Уорлок тут же что-то заподозрит. Значит, Гренвиллу придется вести себя крайне осторожно с человеком, который втянул его в эту сеть интриг.

А еще Уорлок наверняка ожидал, что Саймон вернется во Францию и займет свое место в коммуне, чтобы передавать еще больше секретных сведений британцам, — точно так же, как Ляфлер жаждал заполучить информацию уже сейчас, до вторжения союзников во Фландрию.

Саймон взял бокал вина и внезапно почувствовал приступ гнева — нет, безумной ярости. Настолько сильной, что не мог себя контролировать. Как бы он хотел в этот момент разнести вдребезги всю мебель в комнате! Если Амелия вернется, если снова осмелится вмешиваться в его жизнь, ей достанется по первое число! В его обществе она не может чувствовать себя безопасно. Если не будет держаться от него подальше, Гренвилл докажет ей и себе, что он — эгоистичный ублюдок, и соблазнит ее в тот самый миг, когда она войдет в его дверь…

Никогда прежде он не чувствовал такого отчаяния. Он вдруг подумала, что в объятиях Амелии и мир, и война перестали бы существовать. В ее объятиях он купался бы в наслаждении, свете, смехе и любви…

Саймон швырнул бокал в стену. Тот разбился вдребезги.

Дрожа всем телом, Саймон сел, невидящим взором глядя на поднос с едой. Его характер все больше портился. Саймон несколько раз глубоко вдохнул, но образ Амелии стоял перед глазами, точно так же, как и образы его сыновей. И Гренвилл схватился за голову.

Ему придется вернуться в Лондон. Ему предстояло принять ужасное решение. Насколько безопасно будет оставить мальчиков в Корнуолле? Или стоит взять их с собой в город?

Саймон понимал, что они должны находиться рядом с ним; он будет жить в состоянии непрестанной паники, если оставит их в Корнуолле, каждый миг опасаясь за их безопасность. Если его уловки выплывут наружу, жизни детей окажутся под угрозой.

Саймон отставил поднос и откинулся на спинку кресла. Он должен вернуться в Лондон. Его ждет опасная деятельность. Очевидно, ему нужно нанять экономку, но это должен быть кто-то, наделенный живым умом, сильным характером и здравым смыслом. Это должен быть кто-то, кому он может доверять.

Синьор Барелли был слабохарактерным. Гувернантку, чье имя Саймон никак не мог вспомнить, наняла Элизабет. Каждый раз, когда он мельком бросал на нее взгляд, он видел ее слезы. Эта дама, несомненно, была самой настоящей истеричкой.

Элизабет управляла его домашним хозяйством и, что было гораздо важнее, следила за воспитанием мальчиков, причем справлялась с этими задачами хорошо. Старая экономка, которая умерла несколько месяцев назад, целиком подчинялась леди Гренвилл. Элизабет была не просто красивой графиней: она была домохозяйкой и матерью.

И в этот момент перед глазами Саймона вдруг предстала Амелия. Она стояла на пороге столовой с мальчиками, крепко держа их за руки.

Та самая Амелия, которая одиноко жила в поместье Грейстоун, заботясь о своей умалишенной матери и утверждая, что довольна своей участью.


Амелия закончила вытирать пыль с фортепиано, которое вдовствующая графиня Бедфордская купила для ее сестры. Выпрямившись, она окинула взором инструмент, который теперь блестел. Поскольку парадный зал не мог похвастать богатой обстановкой — два темно-красных кресла стояли перед большим каменным камином, — они расположили вокруг фортепиано шесть стульев с обивкой из камчатной ткани алого цвета. Прежде чем сбежать с Бедфордом, Джулианна играла часами, без перерыва, и соседи часто приходили ее послушать. Граф Д’Аршан, эмигрант, приносил с собой скрипку и подыгрывал Джулианне. Амелия с ностальгией вспоминала времена, когда этот зал наполнялся музыкой и голосами, теплотой и смехом.

В этот самый момент Амелия вдруг почувствовала себя такой одинокой… Долгие месяцы в доме было невероятно тихо.

Она вовсе не собиралась сейчас вспоминать, как оказалась в обществе Гренвилла — или в его объятиях.

Амелия еще раз протерла поверхность фортепиано. Мама спала наверху. Гарретта дома не было — он отправился обходить земельные владения с пастушьими собаками. Лукас уехал в Лондон несколько дней назад, а где находился сейчас Джек, Амелия не имела понятия. Хотелось надеяться, что брат был в открытом море, по привычке удирая от кораблей военного флота его величества.

Мама, к сожалению, не могла составить ей хорошую компанию. Точно так же, как и немногословный шотландец. Поэтому создавалось ощущение, будто дом был совершенно пуст.

Амелия сожалела, что сейчас в Корнуолле не было Надин Д’Аршан. За зиму старшая дочь графа Д’Аршана стала Амелии лучшей подругой, но теперь Надин вернулась со своей семьей в город. Француженке не нравилась сельская местность. К тому же Амелия подозревала, что Надин каким-то образом задействована в разведывательной деятельности. Она была фанатичной противницей якобинцев и всегда находилась в курсе последних революционных событий.

Несмотря на посторонние размышления, Амелия не могла отогнать от себя образ Гренвилла, который неотступно маячил перед ней. Точно так же, как облик его прелестной новорожденной дочурки. Как же легко было поддаться этим мыслям! В сущности, только об этих двоих и могла сейчас думать Амелия!

Нахмурившись, она принялась смахивать пыль с ближайшего подоконника, забыв, что уже делала это. Амелия не знала, как сблизить отца и дочь, но была решительно настроена сделать это. Гренвилл совершил множество ошибок, это факт, думала она, но он был хорошим, любящим отцом. Каждый раз, когда Амелия видела Гренвилла с сыновьями, его отцовские качества производили на нее глубокое впечатление. Как долго он будет поворачиваться спиной к собственной дочери? Амелия провела ночь без сна, раздумывая, как можно привести Гренвилла в чувство.

Что же касалось нелепых домыслов миссис Мердок, то Амелия не собиралась принимать их во внимание. Подобные сплетни, безусловно, были просто отвратительны, и она не поверила им ни на мгновение! Разумеется, это ребенок Гренвилла!

Амелия тщательно убрала весь дом. И теперь сомневалась, что где-нибудь обнаружится хоть пылинка или частичка грязи. Кухонные помещения сияли такой чистотой, словно их никогда не использовали. Чемоданы мамы были упакованы. На то, чтобы собрать в дорогу вещи самой Амелии, потребовалось бы меньше часа — у нее, как у непритязательной женщины, было мало вещей.

— Амелия.

Она замерла, услышав голос Гренвилла. И, не веря своим ушам, обернулась.

Но Амелии не почудилось. Граф Сент-Джастский, облаченный в медно-красный бархатный сюртук, бежевые бриджи и светлые чулки, собственной персоной стоял на пороге парадного зала. Он не надел парик, но волосы под двууголкой были убраны назад. При взгляде на Амелию брови Гренвилла удивленно приподнялись. На ней было надето самое старое домашнее платье и передник, а в руке она держала веничек из перьев для смахивания пыли.

Амелия вспыхнула:

— Вы что, просто вошли в дом?

— Я стучал три раза. И даже громко звал вас от двери. Но никто не ответил, — пояснил граф и сощурился. — Почему вы занимаетесь уборкой?

— У меня нет штата горничных, которые сделали бы это за меня, — язвительно отозвалась Амелия. Но ее сердце неистово застучало. С какой стати Гренвиллу вздумалось являться с визитом?

— Это просто неприемлемо, — категорично заявил Гренвилл, глядя мимо нее в парадный зал. — В доме ничего не изменилось, как я погляжу, кроме того, что вы распустили слуг.

Десять лет назад в Грейстоуне была горничная, убиравшая дом. Но Амелия не собиралась касаться прошлого, поэтому строго заметила:

— Предпочитаю не обсуждать вопрос, прибегаю ли я к чьей-либо помощи в содержании моего дома.

Гренвилл угрюмо посмотрел на нее:

— Можно войти? Я не хотел поставить вас в неловкое положение.

— Именно это вы и сделали, — сквозь зубы бросила она.

Граф медленно расплылся в улыбке.

— Возможно, вас так волнует не тема разговора, а само мое присутствие?

Амелия прикусила губу. Он был прав. Неприятной ей представлялась даже сама мысль о том, что ее застали в домашних обносках, словно простую прислугу.

— Если бы я знала, что вы собираетесь заехать, обязательно приготовила бы чай, — колко заметила она.

Гренвилл снова улыбнулся, и эта улыбка осветила его глаза.

— С удовольствием выпил бы с вами чаю.

Амелия встревожилась еще сильнее, ведь у нее не было ничего, что можно было предложить гостю к чаю.

Но Саймон тут же добавил:

— Но, поскольку вам в этом случае придется разжечь огонь и вскипятить воду, заварить чай, поставить все на поднос и лишить меня в конечном счете своей компании на некоторое время, я вынужден отклонить ваше предложение.

У Амелии как будто камень с души упал. Гренвилл все понял, подумала она. Саймон всегда был добрым и чутким.

Он посмотрел ей в глаза, все еще улыбаясь.

Десять лет назад он тоже был добр. Когда Саймон приезжал с визитом или они вместе отправлялись по магазинам, он преподносил Амелии несметное количество подарков.

Когда она волновалась о здоровье мамы, Саймон внимательно ее выслушивал. Когда жаловалась на Джулианну, имевшую обыкновение уклоняться от выполнения домашних обязанностей, давал мудрые советы. Когда Амелия злилась на Лукаса, настроенного резко против их отношений, Саймон оставался спокойным и благоразумным. И все же больше всего она была благодарна Гренвиллу за то, что он всегда притворялся, будто не замечает разделявшей их пропасти — внушительной разницы в благосостоянии и общественном положении.

— Я не против того, чтобы угостить вас чаем, — медленно произнесла она. В голове застряла мысль: интересно, что он здесь делает?

— Я выпил чаю перед тем, как уехать из дому. Тем не менее я с удовольствием посижу с вами.

Амелия покачала головой, еще раз испытав неимоверное облегчение.

— Пожалуйста. Входите.

Гренвилл коротко улыбнулся ей и вошел в парадный зал.

— Лукас дома? — спросил он.

— Лукас уехал в город сразу же после похорон.

Это известие, похоже, пришлось Гренвиллу по душе. Он положил руку на фортепиано.

— Раньше его здесь не было.

— Вдовствующая графиня купила его для Джулианны.

— Очень мило с ее стороны.

Сколько же они будут вот так ходить вокруг да около, общаясь друг с другом подчеркнуто, даже чересчур вежливо? И Амелия очень осторожно спросила:

— Так, значит, это просто светский визит соседа?

— Увы, нет. — Гренвилл повернулся к ней, и на его лице мелькнула досада. — Я бы хотел принести вам свои извинения во второй раз.

Амелия нервно вздрогнула:

— За ваше вчерашнее поведение?

— Да. Я снова вел себя по-хамски. Но в свое оправдание могу сказать, что чувствовал я себя довольно скверно.

Она не смогла сдержать улыбку.

— А вы не думаете, что я тоже должна принести вам свои извинения?

Теперь и он улыбнулся.

— Я их не приму.

— Почему? — забеспокоилась Амелия.

— Потому что кто-то должен был поставить меня на место. Вы были правы. Я вел себя как законченный эгоист, думал только о себе.

Амелия не верила своим ушам.

— Вы так на меня смотрите… — мягко заметил Гренвилл.

Его голос был таким милым, что сердце Амелии гулко стукнуло. Страстное желание, смутно бурлившее с момента его прихода, стремительно нахлынуло на нее. «Я все еще люблю его», — подумала она и тут же замерла в праведном ужасе. Потрясенная этой предательской мыслью, Амелия отвернулась. Она не могла любить Гренвилла. Это было невозможно.

— Амелия? Я чем-то вас расстроил?

Его голос по-прежнему звучал нежно и мило. Повернувшись, она заставила себя улыбнуться:

— Конечно нет. Как поживают дети?

Амелия заметила, как напряглось лицо Гренвилла, однако он ответил спокойным тоном:

— Мальчики, похоже, чувствуют себя немного лучше. Когда мы вернемся в Лондон, я куплю Джону пони породы Коннемара. Мне нравится эта порода. Уильям горит желанием принять участие в своем первом турнире по фехтованию. Он занимается фехтованием уже некоторое время. А еще я куплю ему собственную яхту.

Интересно, когда Гренвилл возвращается в Лондон? — насторожилась Амелия. И почему это так ее встревожило?

— Уверена, они будут в восторге от таких подарков, — ответила она, немного замявшись.

— Вы этого не одобряете?

— Балуя детей, вы не вернете им мать.

— Нет, не верну. — Граф перехватил взгляд Амелии.

Она не осуждала Гренвилла за то, что он хотел засыпать мальчиков подарками. Но что же насчет его дочери?

— Вы уже дали имя малышке?

— Нет, — твердо отрезал он. А потом повернулся к ней спиной и принялся медленно расхаживать по комнате.

Наконец, он остановился перед парой темно-красных кресел.

— А я-то думал, что дела на руднике идут прекрасно, да и железо — весьма прибыльное сырье.

Он перевел разговор на другую тему. Но его дочь нуждалась в имени — и в отце! Амелия была потрясена.

— Вы ведь знаете, как толково Лукас управляет состоянием. Уверена, дела на карьере и руднике действительно идут замечательно. Но сейчас трудные времена. Было бы глупо пускать по ветру все наши доходы, особенно когда цены так взвинтились из-за войны.

Гренвилл повернулся к ней.

— Дом нуждается в надлежащем содержании, Амелия, и не важно, находимся мы в состоянии войны или нет.

Он был прав, но это была не та тема, на которую Амелия хотела отвлекаться.

— Саймон, я по-прежнему беспокоюсь о ваших детях.

Он подошел к ней и забрал из ее ладони веничек для смахивания пыли. Их руки соприкоснулись, и Амелия вздрогнула. Саймон и виду не подал, что заметил их еле заметное соприкосновение, и Амелия с некоторой безысходностью увидела, как он поставил веничек в угол у одного из окон.

— Я никогда не привыкну наблюдать за вашей уборкой.

— Кто-то же должен это делать.

Гренвилл скользнул взглядом по ее лицу — неспешно, даже слишком медленно. И будто бы вскользь бросил:

— Я хотел бы сделать вам предложение, Амелия, — деловое предложение, если можно так выразиться, — но я очень не хочу оскорбить вас.

Амелия изумленно уставилась на него — она не ожидала подобного заявления. На лице Гренвилла застыло странное, таинственное выражение, и ей никак не удавалось разгадать его мысли и чувства. Что же он мог ей предложить?

И внезапно на ум Амелии пришла безумная идея: а что, если Гренвилл собирается предложить ей стать его любовницей?

Дюжина пылких картин мгновенно промелькнула в ее сознании.

Неужели она смогла бы принять подобное предложение?

— Мне нужна экономка, — тихо произнес он.

— Прошу прощения? — промолвила Амелия, едва не потеряв дар речи.

— Мне просто отчаянно требуется экономка. Я все время провожу на севере, у меня там несколько больших поместий, и я собираюсь отвезти сыновей в Лондон — город подойдет им наилучшим образом. У них нет надобности путешествовать так часто, как я. Элизабет фактически сама управляла домашним хозяйством. Она активно участвовала в ежедневных занятиях мальчиков. Мне нужен кто-то, кто управлял бы домом, как она, и контролировал бы их ежедневные занятия.

Амелия пошатнулась. Он решил нанять ее в качестве экономки.

А она-то решила, что он хотел затащить ее в постель!

— Мне нужен кто-то, кому я могу доверять, Амелия.

Она выдержала его мрачный, твердый взгляд. Сейчас Амелия чувствовала себя так, будто Гренвилл только что всадил нож прямо ей в сердце. Боже милостивый, она была почти оскорблена!

Но, подумав, она решила, что ей не стоило обижаться на предложение стать весьма уважаемой, высокооплачиваемой экономкой. Она была разоренной, доведенной чуть ли не до нищеты аристократкой. Конечно, предлагаемое ей место было непрестижным, но оно не понизило бы ее общественный статус. К тому же ей, безусловно, не помешал бы заработок.

Но тем не менее она была оскорблена. Ужасно оскорблена!

— Вы собираетесь мне отказать? — очень осторожно спросил Гренвилл.

Амелия почувствовала, как ее щеки вспыхнули ярким огнем.

— Я вряд ли смогу принять подобное предложение.

— Поверьте, я говорил от чистого сердца, когда упомянул о том, что не хочу оскорбить вас.

Она скрестила руки на груди.

— У меня есть свой собственный дом — своя собственная семья, — чтобы управлять всем этим!

— Я слышал, что Лукас собирается отвезти вас и вашу матушку в город, а этот дом вы планируете закрыть. Разумеется, в моем доме в Мейфэре найдется комната для вашей матери.

Сейчас Амелия могла думать лишь о том, как Саймон сжимал ее в объятиях.

— Я не думаю, что могу принять ваше предложение, — повторила она.

— Амелия, мне нужна ваша помощь, — быстро заговорил Гренвилл. — Моим мальчикам нужен в жизни кто-то вроде вас. Вы нужны даже этой девочке — у нее ведь никого нет. И если вам станет от этого легче на душе, могу сказать, что я довольно часто езжу по своим многочисленным имениям, так что мы вряд ли будем жить под одной крышей — или, по крайней мере, мы будем сталкиваться крайне редко.

Он пронзил ее многозначительным взглядом.

— Что это значит?

— Это значит, что даже я сам питаю некоторые сомнения по поводу своей благонадежности. Мы оба ведь знаем, как я поступил с вами. Поэтому вы колеблетесь? Я о вас самого высокого мнения — как, впрочем, и всегда был.

И тут ей захотелось закричать: «Ты уехал, не сказав ни слова!»

Потрясенная этим внезапным возвращением былого разочарования, Амелия молча воззрилась на Гренвилла.

— Вы со своей матерью не будете ни в чем нуждаться. Вы будете жить в городе — и у вас появится возможность навещать ваших сестру и брата, когда захотите. Я совсем не жду, что вы будете вести себя как обычная экономка. Мы составим график работы, который будет учитывать все ваши потребности, — твердо сказал он. — Я не приму отказа.

И Амелия поняла, что он действительно не позволит ей отказаться. А еще она осознала, что именно стоит за его предложением — безбедная жизнь в Лондоне, где можно было не тревожиться о войне, вражеских солдатах, шпионах или наемных убийцах. Там она могла не волноваться по поводу вторжения французов. Могла не беспокоиться о том, где достать еду, что поставить на стол. Ее единственными хлопотами были бы заботы о детях.

И все-таки существовало нечто посерьезнее этих забот. Сумеет ли Амелия совладать с собственными смутными чувствами к прошлому, которое их связывало? И как быть с притяжением, возникшим между ними?

Но там мама была бы в безопасности. Да и дети Саймона нуждались в ней.

— Я вижу, что вы наконец-то заинтересовались моим предложением. — Его глаза наполнились ярким светом.

— Да, я заинтересована. Ваши дети — все трое — заинтересовали меня с момента первой встречи.

Улыбка сбежала с его лица.

— Мне это известно.

— Малышка — ваша дочь, Гренвилл. Почему вы до сих пор не дали ей имя? Вы ведь видели ее, не так ли? Как же вы могли не полюбить ее всей душой?

Саймон безмолвно смотрел на Амелию, скрестив руки на груди. Потом, наконец, произнес:

— Я действительно не люблю ее, и меня не заботит, как ее назовут.

— Вы не любите ее! Как же так?

Он глубоко вздохнул:

— Вы все равно рано или поздно узнаете правду. Девочка — не моя дочь.

Амелия вскрикнула от изумления. Так сплетня оказалась правдой? Она горячо молилась, чтобы это было не так.

— Разумеется, это неправда — вы, несомненно, не можете верить в подобное!

— Это — незаконнорожденный ребенок.

Амелия остолбенела.

— Вы не можете быть уверены… — принялась она убеждать его.

Саймон мрачно взглянул на нее:

— О, я абсолютно уверен! Она не может быть моей, Амелия. Это невозможно.

И тут Амелия начала понимать, что он имел в виду.

На лице Гренвилла отразилось глубочайшее отвращение, и он признался:

— Я не был в постели Элизабет с момента зачатия Джона.

Амелия никак не могла поверить в то, что он говорил.

Выходит, он не был в постели с собственной женой долгие годы! Амелия никак не могла отвести взгляд от его темных сверкающих глаз.

— Итак? — настойчиво спросил Гренвилл.

Амелия прошептала:

— Я согласна.

И он расплылся в довольной улыбке.

Глава 6

— О, мы наконец-то остановимся на вечер? — с надеждой воскликнула миссис Мердок.

Амелия держала на руках девочку и кормила ее из бутылки с соской. Она сидела рядом с матерью, лицом к гувернантке и Гарретту, в самом маленьком из трех пассажирских экипажей, направлявшихся в город. Гренвилл с сыновьями ехали в карете впереди них. Синьор Барелли, Ллойд и повар занимали другой экипаж. Их вещи следовали в двух повозках.

Они отправились в путь, едва рассвело, а теперь почти сгустилась тьма. Гренвиллу понадобилось три дня, чтобы подготовить все свое домашнее хозяйство к путешествию в Лондон; все это время Амелия старалась держаться от Сент-Джаст-Холла как можно дальше. С того момента, как она согласилась стать экономкой графа, ее душу переполняли сомнения, внутри царила полная неразбериха.

Прошлое оставалось скользкой, опасной темой, смутно маячившей между Амелией и Гренвиллом. Даже если бы Саймон стал общаться с ней исключительно формально и никогда больше не вспоминал их историю, смогла бы она сделать то же самое?

Мама, однако, была в восторге от грядущей поездки. Последние несколько дней она находилась в состоянии просветления. Амелия объяснила ей ситуацию, но та сочла, что они будут гостьями графа Сент-Джастского на весь теплый сезон.

— Он, должно быть, ухаживает за тобой, Амелия, раз направил такое приглашение! — восторженно вскричала она.

Амелия решила ничего не отвечать.

Теперь она прижимала малышку к груди и вытягивала шею, чтобы посмотреть в окно. Впереди виднелась светлая, веселенькая гостиница с белыми оштукатуренными стенами, из двух красных труб которой струился дым. Они добрались до окрестностей Бодмина, дубы здесь были огромными и зелеными, а побеленные стены гостиницы увивал плющ. Розы нависали над деревянным забором во внутреннем дворе; овцы слонялись по соседнему полю, ограниченному каменными стенами. Заходящее солнце окрасило небо розовато-лиловыми лучами. Картина представала живописная, но Амелию она не завораживала.

Она размышляла о том, что рано или поздно они с Гренвиллом окажутся наедине. Нельзя было отрицать тот факт, что подобная перспектива донельзя волновала Амелию. Ее положение в качестве его экономки казалось щекотливым и неестественным.

Если не считать краткого мгновения этим утром, она не видела Гренвилла с тех пор, как он прибыл к ней с визитом в поместье Грейстоун. За последние три дня граф прислал ей списки дел и записку, в которой уведомлял о намеченной дате их отъезда. В этом послании ни словом не упоминалось о ее новой роли, хотя Амелия ожидала, что граф проведет с ней несколько бесед об ее обязанностях. Она предположила, что по приезде в Лондон они с Гренвиллом сядут в его кабинете и обсудят все детали работы.

Этим утром, на рассвете, граф прислал в Грейстоун карету, чтобы забрать Амелию, маму и Гарретта. Они встретились с Сент-Джастом и его свитой на тракте за пределами Пензанса. Граф вышел из экипажа, но его приветствие было вежливым и формальным. Потом он скрылся в своей карете, и весь кортеж отправился в Лондон. Эта встреча потрясла и разочаровала Амелию.

Неужели она ожидала большего? Амелия вздохнула. Подобное формальное, сухое общение было бы лучшей формой отношений для них двоих.

Амелия улыбнулась миссис Мердок:

— Это был очень долгий, очень утомительный день. Думаю, никто не возражал бы против горячей еды и мягкой постели.

Она удержалась от того, чтобы потереть затекшее бедро. Оставалось только гадать, что произойдет теперь. Гренвилл возьмет мальчиков и скроется в гостинице, спрятавшись в своих номерах? Это, вероятно, тоже было бы только к лучшему.

— Моя спина больше не выдерживает постоянной тряски, — пожаловалась миссис Мердок, ерзая на месте. — Не могу дождаться, когда наконец лягу спать. Но нам повезло, что Люсиль оказалась такой хорошей путешественницей.

Амелия улыбнулась девочке. Они осмелились дать ей имя. Новорожденной отчаянно требовалось имя — они не могли по-прежнему называть ее просто ребенком или малышкой, — и, как им казалось, леди Гренвилл понравилось бы имя Люсиль.

— Она — замечательная путешественница. — Амелия нежно погладила крошечную, покрытую пушком головку. — При таком темпе мы, вероятно, окажемся в Лондоне завтра вечером, если, конечно, не потеряем колесо или не произойдет чего-то другого в этом роде.

Доехать от Лендс-Энда до Лондона за два дня представлялось практически невозможным, особенно для такой вереницы экипажей. Создавалось ощущение, будто Гренвилл очень торопился добраться до города, но Амелия даже не догадывалась, чем вызвана эта спешка.

Она увидела, как дверца огромной черной кареты Гренвилла распахнулась. Сердце Амелии гулко стукнуло. Саймон показался из экипажа, одетый в длиннополое пальто. На красивом лице графа застыло привычное бесстрастное выражение.

Острая боль внезапно пронзила Амелию. Ее тело томительно заныло. Он был притягательным, красивым мужчиной. «Неужели так будет всегда?» — в отчаянии спрашивала себя Амелия. Неужели она вечно будет смотреть на него, ощущая это страстное желание? Но чего именно она так неудержимо желала?

Амелия боялась ответить на свой собственный вопрос; она знала, что должна выбросить подобные мысли из головы!

Но ее так влекло к нему… Даже следуя за его огромной каретой в маленьком экипаже, Амелия тонко чувствовала то небольшое расстояние, что отделяет ее от Саймона. Какая-то частичка ее предвкушала их следующие мгновения наедине, и не важно, что Амелия пыталась гнать от себя беспокойную мысль: это определенно случится, причем очень скоро. Если она считала минуты — секунды — до их следующего разговора, как она могла справиться с работой его экономки? А ведь она подумала, пусть даже на мгновение, что Гренвилл хотел сделать ее своей любовницей!

Как же смешно и глупо это было!

Возможно, если Амелия будет держаться как можно более официально, если она приложит все усилия, чтобы забыть прошлое — а заодно и поведение Саймона в его покоях после похорон жены, — ей удастся успешно освоиться в роли экономки. Может быть, ее страстное желание угаснет и умрет. Она должна сосредоточить все свое внимание на причинах, побудивших ее поступить на это место. Сыновья Гренвилла нуждались в ней, и Амелия уже полюбила мальчиков. Кроме того, ее внимание требовалось бедной малышке — внебрачному ребенку леди Гренвилл! Амелия успела полюбить и эту крошку. Да и кто не привязался бы к столь прелестной малютке?

Она взглянула на новорожденную, которая как раз окончила свою нехитрую трапезу и теперь широко зевала. Амелия улыбнулась ей и вернулась к грустным раздумьям.

Помнится, в самый разгар их безрассудного романа Саймон не умел держать руки при себе. Если она и знала что-то про него наверняка, так это то, что Саймон Гренвилл был очень пылким, страстным мужчиной.

После похорон Элизабет он пытался соблазнить ее. Амелия не уставала спрашивать себя, как же ей следует расценивать эти факты. Он избегал собственной жены — но он пытался поцеловать ее.

Это вовсе не означало, что Саймон желал ее, твердила себе Амелия с такой убежденностью, которую только могла в себе найти. Даже размышлять о чем-то подобном было опасно! Она ведь не хотела, чтобы он по-прежнему вожделел ее? Это могло бы обернуться такой неловкостью…

Если бы Гренвилл страстно желал ее, разве обратился бы он к ней с просьбой стать его экономкой? Он соблазнил бы ее или предложил стать его любовницей.

— Не могли бы вы отдать ребенка гувернантке и помочь синьору Барелли успокоить мальчиков?

Амелия напряженно замерла, услышав тихий приказной голос Гренвилла и встретившись с его пристальным взглядом сквозь окно кареты. Граф без улыбки открыл ей дверцу. В это мгновение Амелия смутно услышала, как лакей в смятении вскрикнул.

Прикусив губу, не в силах унять колотящееся сердце, Амелия передала ребенка миссис Мердок. Гренвилл держался теперь с ней так церемонно и отстраненно.

Но вдруг он неожиданно взял ее за руку. Ощущая его крепкую ладонь, она вышла из кареты. Он отпустил ее кисть и жестом показал на дверь гостиницы, около которой Уильям и Джон, радостно крича, бегали, играя в салочки. За мальчиками гонялись, задорно тявкая, две невесть откуда взявшиеся собачонки.

При виде мальчиков у нее как будто камень с души упал. Она была счастлива, что они пребывают в таком хорошем настроении.

Да и Гренвилл, похоже, тоже был рад — глядя на своих сыновей, он улыбался. Сердце Амелии тяжело перевернулось в груди.

Потом граф обернулся к ней, и улыбка исчезла с его лица.

— Надеюсь, вы не слишком утомились. Прошу прощения за то, что этот день оказался таким длинным и напряженным.

Амелии вдруг захотелось, чтобы он сбросил эту маску работодателя.

— Я молода и здорова, — улыбнулась она. — И поэтому мне совсем нетрудно путешествовать двенадцать часов, сидя в карете, но миссис Мердок дала мне понять, что ее беспокоит спина.

— Мы остановились, чтобы сменить лошадей, — объяснил он Амелии, оборачиваясь, чтобы снова взглянуть на мальчиков.

— Да, понимаю. Но я немного волнуюсь за нее, Гренвилл, — пояснила девушка.

Граф резко обернулся к ней:

— Меня не волнует гувернантка. Я спрашиваю о вашем самочувствии. — Гренвилл взглянул ей в глаза. — Я не хочу причинять вам неудобство, Амелия.

Девушка не ожидала, что Гренвилл обратится к ней с излишне формальным «мисс Грейстоун», это было бы нелепо, но теперь он уже не вел себя как ее работодатель. И Амелия почувствовала облегчение, совершенно неуместное в этой ситуации.

— Со мной все в порядке, — опять улыбнулась она. — Хотя, признаюсь, я устала. И проголодалась.

Несмотря на то что они взяли с собой в дорогу корзины с едой, Амелия сейчас действительно умирала с голоду.

— Завтра нас ждет такой же долгий и напряженный день, — пояснил Гренвилл. — Вы сможете выдержать?

Амелии оставалось только гадать, чем вызвана такая спешка.

— Разумеется, смогу.

— А ваша матушка? — Граф посмотрел мимо Амелии.

Гарретт помог миссис Грейстоун выбраться из кареты, и они направились к ним. Амелия повернулась к Гренвиллу:

— Мама в восторге от того, что мы возвращаемся в город. Она проспала половину пути.

Саймон кивнул:

— Тогда я могу вздохнуть с облегчением.

Гренвилл коснулся локтя Амелии, и она вздрогнула. Тогда он опустил руку и показал в сторону гостиницы. Не в силах унять учащенно бьющееся сердце, Амелия пошла впереди графа.

— Как сегодня чувствуют себя мальчики? — спросила она.

— Они хорошо переносят поездку. — Гренвилл замялся, и Амелия решительно взглянула ему в глаза. Он добавил: — Мне приятно путешествовать с ними.

В тот самый момент, когда Гренвилл сказал это, на его лице появилось напряженное выражение. У Амелии возникло ощущение, будто он сожалеет о том, что поделился с ней своими чувствами.

Ей хотелось спросить, почему Саймон так редко бывал дома со своей семьей. Неужели он настолько не выносил свою жену, что из-за этого не общался с собственными детьми?

— Полагаю, они были рады провести с вами время, — тихо произнесла Амелия, осознавая, что ни одна экономка не позволила бы себе подобного замечания.

Она не ожидала от него ответа. Но граф сказал:

— Да, они буквально засыпали меня рассказами о своих проделках за весь прошедший год.

Амелия остановилась и коснулась рукава его пальто. Глаза Гренвилла распахнулись, он метнул на нее удивленный взгляд. Но сейчас Амелия не могла следовать своей новой роли, не могла держаться в строгих формальных рамках.

— Смерть леди Гренвилл оказалась настоящей трагедией, — обратилась она к графу. — Но вы заслуживаете того, чтобы быть отцом вашим сыновьям. Может быть, в этом отношении ее смерть обернется некоторым благом, и это несчастье сделает ваши отношения с детьми более прочными.

Его лицо превратилось в маску.

— Им нужна их мать, Амелия.

— Разумеется, нужна. — Девушка замялась. — Понимаю, что я — лишь ваша экономка, но я приложу все свои усилия, чтобы помочь вашим детям справиться с их потерей.

Гренвилл помедлил, прежде чем ответить:

— Я знаю, что вы сделаете все возможное. Именно поэтому я и попросил вас занять это место. — И, снова помолчав, он вдруг добавил: — Я, должно быть, подвергаю всех суровому испытанию, так торопясь вернуться в Лондон?

Амелию удивили некая робость, прозвучавшая в его голосе, и откровенно высказанные сомнения.

— Если крайней необходимости в спешке нет, всем было бы намного приятнее проехать завтра половину пути и растянуть путешествие на три дня.

Саймон судорожно вдохнул воздух.

«Значит, крайняя необходимость есть», — удивленно мелькнуло в голове Амелии.

— Саймон… Гренвилл… если вам нужно как можно быстрее вернуться в город, вы могли бы поехать впереди, не дожидаясь нас, — предложила Амелия.

— Нет, — категорично отрезал он. — Завтра вы поедете с нами. Оставьте ребенка с миссис Мердок, а вашу матушку — с шотландцем. Они могут спокойно добираться еще два дня, но мы должны быть в Лондоне к полуночи.

Амелия решительно ничего не понимала. Но видела в глазах Саймона пугающий свет, а еще ей показалось, что в них мелькнула тень страха. Что происходит? Почему он не может продолжить путь в одиночку, если так спешит?

— Мальчики могут поехать со мной и моей компанией, — осторожно принялась убеждать она.

— Нет! — воскликнул он гневно. — Мои сыновья останутся со мной, а вы присоединитесь к нам завтра. Так будет лучше.

Гренвилл направился к гостинице, не дожидаясь Амелии. Что-то явно было не так, но она и понятия не имела, что именно могло так испугать его, — если, конечно, это был именно страх.

Внезапно Гренвилл остановился и обернулся к ней. Потом мрачно улыбнулся:

— Прошу прощения за эту вспышку эмоций.

— Все в порядке.

— Нет, не в порядке. Я изо всех сил пытаюсь быть вдумчивым и вежливым. Стараюсь вести себя как работодатель. Однако мы когда-то были друзьями, и я не думаю, что ваша нынешняя должность может это изменить. И что еще очень важно, я ценю вашу мудрость и ваши советы.

Сердце Амелии воспарило к небесам. На сей раз она не возражала против его упоминания о прошлом, ведь Гренвилл сделал это в столь почтительной манере. Но она не собиралась отклоняться от главной темы.

— Тогда, если это возможно, не могли бы вы объяснить мне, что на самом деле происходит, чтобы я попыталась посоветовать вам что-нибудь толковое.

Саймон тут же напустил на себя невозмутимый вид.

— Ничего не происходит. Мои сыновья потеряли мать. Они должны остаться со мной. А еще меня ждут неотложные дела, требующие моего присутствия в городе, — пожал он плечами.

Амелия не знала, стоит ли верить Гренвиллу, но с какой стати он стал бы лгать о своих детях? Кроме того, в его словах был смысл. Придраться к чему-либо в этом объяснении было невозможно.

Но Амелии не понравилось выражение, мелькавшее в глазах Гренвилла. Она не могла ошибиться, от него явно исходила напряженность.

— Папа! — подбегая к ним, крикнул Джон. — Я голоден!

Амелия улыбнулась мальчику и с нежностью взъерошила его волосы. Потом подняла взор на Гренвилла. Мысль о том, что их старая дружба может вернуться, несмотря на ее положение экономки, привела Амелию в трепет.

— Я тоже умираю с голоду, — сказал граф, улыбаясь сыну. — Не мог бы ты вежливо попросить мистера Хейза отнести подносы с ужином наверх, в наши комнаты?

Джон кивнул и помчался выполнять просьбу отца.

— Мне кажется, они уснут в тот же самый миг, как их головы коснутся подушек, несмотря на то что сейчас их энергия бьет через край, — заметил Гренвилл, и его улыбка померкла.

Он о чем-то беспокоится, догадалась Амелия. И она вдруг испугалась, что он тревожился о чем-то большем, чем переживания сыновей, на долю которых выпало такое суровое испытание — смерть матери.

— Да, думаю, так и будет.

Они подошли к парадной двери гостиницы. Владелец заведения спустился вниз по лестнице, сияя улыбкой:

— Добрый день, милорд. Я вас ждал. Ваши комнаты готовы.

Хозяин гостиницы взглянул на Амелию, которая сразу поняла, что толстяк никак не может решить, кем же она приходится графу — служанкой, родственницей или гостьей.

— Благодарю вас, мистер Хейз. Весьма вам признателен. Это мисс Грейстоун. Мой сын попросил вас принести подносы с ужином?

— Да, попросил, милорд, вы их получите в течение получаса. Могу ли я показать вам ваши комнаты?

— Думаю, это хорошая идея. — Гренвилл взглянул на Амелию: — Вы не возражаете против того, чтобы разделить комнату с вашей матерью?

— Я предпочла бы сделать именно это.

— Прекрасно. Тогда увидимся на рассвете. — Он помедлил, словно не решаясь что-то сказать, и задержал взгляд на ее лице. — Амелия, будьте уверены, я высоко ценю то, что вы здесь, с моей семьей.

И она поняла, что Гренвилл тоже отчаянно нуждается в ней.


Лондон, 19 апреля 1794 года


Амелии никогда прежде не доводилось бывать в лондонском доме Гренвилла. Она неспешно обошла роскошную, щедро меблированную спальню, которую ей выделили. Верхняя половина стен была выкрашена в бледно-зеленый цвет, нижняя — обшита древесиной, покрытой белой краской. На белом потолке выделялась сиреневая и зеленая лепнина в форме звезды с расходящимися лучами. Кровать, застеленную покрывалами с пейслийским узором, скрывал зеленый балдахин. Большая часть мебели была позолоченной, а под ногами лежали превосходные обюссонские ковры. В комнате также находился белый гипсовый камин, на котором стояли большие, тоже позолоченные часы.

Полночь давно минула. Они прибыли в город лишь час назад. Их приветствовала небольшая часть слуг, и Гренвилл сказал Амелии, что сам уложит мальчиков спать. Он приказал горничной проводить ее наверх, и Амелия оказалась в этой спальне. Горничная явно ошиблась. Амелия не была гостьей Гренвилла — она была его экономкой. Завтра ей наверняка предоставят другое жилье, больше подходящее для служанки.

«Мы когда-то были друзьями, и я не думаю, что ваша нынешняя должность может это изменить…» — вдруг пришли ей на ум его слова.

Все еще одетая в дорожный костюм — бледно-голубые жакет и юбку, — Амелия уселась на белую оттоманку. Смысл слов Гренвилла был предельно ясным: в некотором роде они оставались друзьями.

Но сейчас их разделяла тонкая грань. С одной стороны, Амелия работала у графа; с другой — их связывали прошлые отношения и явное влечение друг к другу. Что ж, теперь им предстояло столкнуться с великим множеством проблем.

Амелия, вне всякого сомнения, только что провела самый долгий день в своей жизни. Будь девушка простой экономкой, она ощущала бы сейчас себя совсем иначе! Ей хотелось выпить бренди, но она уже успела убедиться, что ни на одном из имевшихся в комнате столов графина не было.

Карета оказалась слишком маленькой для них двоих. Амелия сидела напротив Гренвилла, рядом с Уильямом. Оглядываясь назад, она могла сказать, что находиться напротив Саймона было, вероятно, даже хуже, чем сидеть рядом с ним. Амелия провела почти восемнадцать часов, пытаясь не встретиться с его пронзительным взглядом, изо всех сил стараясь не ощущать его присутствия и решительно подавляя в себе возникающее к нему влечение.

И все-таки она то и дело поглядывала на Гренвилла, хотя большую часть поездки и притворялась, что читает. Почти все время мальчики и их отец беседовали, кроме тех минут, когда дети дремали. Они обсуждали учебу мальчиков — Уильям преуспевал в иностранных языках, говорил на французском и немецком; Джон, по всей видимости, был превосходным наездником, даже в свои юные годы. По прибытии в Лондон оба мальчика хотели пойти в цирк.

Каждая беседа спутников приводила Амелию в восторг. Мальчики обожали Саймона, а он обожал их. Как это вообще могло оказаться возможным, что он не был дома так много лет? Или миссис Мердок преувеличила?

Время от времени Амелия украдкой бросала взгляд на Гренвилла поверх своей книги, восхищаясь его красотой и благородством. Но он часто ловил ее взор. Как только их взгляды встречались, Гренвилл спешил отвести глаза, как, впрочем, и Амелия. Между ними по-прежнему ощущалась некоторая натянутость.

Она внимательно оглядела комнату. Во время поездки казалось очевидным, что Гренвилл намеревался относиться к Амелии как к своей экономке, точно так же, как и она сама была настроена оставаться в этой роли. Но это оказалось не так просто. Амелия никак не могла понять, почему вчера вечером Гренвилл перешел к неформальному, дружескому общению. Она считала, что им лучше было бы как можно дольше оставаться в амплуа нанимателя и работника. Но в то же время Амелия знала: когда Гренвилл будет в ней нуждаться, она с удовольствием вернется к роли друга.

Вздохнув, Амелия решила, что это был самый утомительный день в ее жизни. Она была так рада, что все это наконец закончилось! Но один факт лишал ее спокойствия: она не могла равнодушно относиться к своему работодателю. Его присутствие обескураживало, буквально сокрушало ее.

Амелия медленно поднялась. Так или иначе, об этом можно поразмыслить и в другое время, решила она. Они только что прибыли в город, и ее наняли, чтобы управлять домашним хозяйством графа и помогать растить его сыновей. Ей предстояло так много сделать!

Амелия ужасно устала. Она была как выжатый лимон, но на сон у нее не было времени. Дом оказался почти пустым, его единственными обитателями были две горничные, слуга, мальчики и Гренвилл. Но к завтрашнему вечеру все должно было измениться.

Комнаты надо было проветрить. А еще требовалось составить меню, сервировать стол. Повар не успевал приехать, чтобы приготовить хотя бы ужин, так что Амелии следовало самой приготовить завтрак, ланч и обед. Она не возражала. Ей хотелось делать хоть что-нибудь!

Амелии предстояло также наладить все домашнее хозяйство, причем почти в одиночку, без посторонней помощи. Она уже начинала волноваться по поводу того, удастся ли ей присматривать за мальчиками. Хорошо было бы взять детей на какую-нибудь увлекательную прогулку, устроить им пикник, если у нее, конечно, будет такая возможность. Или можно заручиться поддержкой Гренвилла и попросить об этом его, в то время как она сможет заняться необходимыми делами, чтобы привести в порядок домашнее хозяйство.

Амелия принялась нервно расхаживать по комнате. Она уже отчаянно скучала по Люсиль, волновалась о ней. Оставалось только надеяться, что миссис Мердок делает все, чтобы девочка была спокойной и довольной на протяжении всего путешествия. Амелия так боялась, что малышка капризничает — и нуждается в ней! Но благодаря тому что малышки не будет здесь до завтра, у Амелии оставалось больше свободного времени, чтобы выполнить остальные свои обязанности.

Ей не терпелось хоть одним глазком взглянуть на мальчиков, но это была не самая лучшая идея, ведь они находились в семейном крыле дома — там, где спал Гренвилл. Амелия решила, что не должна появляться в той части дома, особенно в столь поздний час.

Образ Гренвилла вдруг настойчиво замаячил перед мысленным взором Амелии, но он представлялся ей не таким, каким был сегодня во время поездки. Амелия вспоминала Саймона в день после похорон, когда он заперся в своих покоях. Помнится, его растрепанные волосы спускались к плечам, он был скорее раздет, чем одет, а его улыбка была весьма многообещающей и такой обольстительной…

Сердце екнуло, и Амелия выбросила из головы все эти воспоминания. О той встрече необходимо забыть! Полная решимости, она заметалась по комнате. И вдруг мельком бросила взгляд на свое отражение в зеркале…

Ее дорожный костюм был практичным, она надевала его уже сотню раз. В бледно-голубом жакете и юбке в тон Амелия, увы, не привлекала восхищенных взоров мужчин. Она уже успела снять простой, отороченный лентой берет, который носила в поездке. Ее медового оттенка волосы были убраны назад, и только один длинный завиток спускался на плечо.

На мгновение Амелия застыла, глядя на свое отражение. Ее щеки румянились, серые глаза сверкали. Казалось, будто она только что вернулась с оживленной прогулки по поросшим вереском окрестностям. Но она краснела не от быстрой ходьбы. Виной тому было влечение, которое Амелия испытывала к своему работодателю. Теперь она не выглядела невзрачной и унылой. Не казалась старой девой в летах…

Амелия снова попыталась прогнать эти мысли. Не имело значения, как она выглядела. Она находилась в доме Гренвилла не для того, чтобы постоянно мелькать перед ним. Кроме того, было очень поздно. Она не хотела сталкиваться с кем бы то ни было, тем более с Гренвиллом.

Взяв свечу, Амелия покинула комнату.

Она пока не привыкла к дому. По приезде ее провели в вестибюль с высокими потолками и мраморными полами, а потом проводили в южное крыло дома. Гренвилл с мальчиками удалились в противоположном направлении. Все двери, мимо которых проходила Амелия по пути в эту гостевую спальню на втором этаже, были закрыты. Теперь она прошла по почти темному коридору, освещаемому лишь свечами в паре настенных канделябров. Лестничная клетка была погружена во тьму. Свеча, которую Амелия держала в руке, едва освещала путь.

Она осторожно спустилась по лестнице. Холл внизу был освещен лучше, и Амелия направилась туда, собираясь пройти в вестибюль. Оттуда наверняка можно было попасть в гостиную с секретером и сервировочным столиком с напитками. Или, возможно, ей удастся отыскать библиотеку.

Но прямо перед Амелией оказались лишь две двери, открытые нараспашку. По исходившему из комнаты теплу она поняла, что в камине горел огонь. Амелия помедлила, не решаясь войти. Только один человек мог находиться в комнате в такое время.

Гренвилл внезапно показался на пороге гостиной с бокалом вина в руке.

Они встретились взглядами, и Амелия тут же ощутила, как заколотилось ее сердце.

— Я услышал шаги. — Гренвилл поднял бокал, словно провозглашая за нее тост, но его густые ресницы опустились. Амелия понятия не имела, о чем думал граф.

Гренвилл успел сбросить сюртук и жилет. Сейчас на нем были надеты лишь батистовая рубашка с ниспадавшими кружевами на воротнике и манжетах, желтовато-коричневые бриджи, чулки и туфли. Его волосы по-прежнему были небрежно собраны сзади, выбившиеся пряди спадали на плечи. Гренвилл медленно поднял взгляд. Теперь он пристально, не мигая, смотрел на Амелию.

— Не могу уснуть. Я хочу составить список дел. Мне так много нужно сделать завтра.

Как же хрипло прозвучал ее голос!

Гренвилл посторонился, давая Амелии возможность войти в комнату.

— Только у вас могло появиться желание составлять список дел в такое время суток.

Амелия замялась. Было уже очень поздно. Друзья они или нет, но ей не следовало заходить в эту комнату — они не должны были оставаться наедине.

— Это что, критика?

— Отнюдь. Скорее комплимент.

Они снова встретились взглядами. Гренвилл первым отвел глаза.

— Не хотите ли выпить перед сном, Амелия?

Его тон не был двусмысленным. Но не звучал он и абсолютно формально.

— Я — ваша экономка, — неожиданно для себя самой выпалила Амелия. — Возможно, нам стоит окончательно забыть о нашей дружбе теперь, когда мы находимся в Лондоне?

Гренвилл пожал плечами, не сводя с нее глаз:

— Вы действительно этого хотите?

Она боялась ответить.

В его взгляде вдруг мелькнула твердая решимость.

— Не думаю, что мы можем забыть о нашей дружбе, даже если очень этого захотим. И у нас был долгий день.

Он повернулся и прошел в комнату, которая оказалась его кабинетом. Две стены занимали книжные полки. Еще одна стена была выкрашена в бордовый цвет, здесь красовался камин из черного мрамора. На четвертой стене располагались окна и двери, которые вели в сад. Гренвилл поставил свой бокал на столик для закусок, где на серебряном подносе стояло несколько бутылок вина. Гренвилл наполнил второй бокал.

Он был прав, подумала Амелия. Они могли притворяться сколько угодно долго, но прошлое всегда стояло между ними.

— Мне кажется, нам никак не удается выстроить наши отношения в качестве работодателя и экономки, — сказала она.

Повернувшись, он улыбнулся:

— Да, думаю, так и есть. Но я не возражаю против того, чтобы разработать правила, которым мы будем следовать. Кроме того, мне хотелось бы выпить с вами.

Гренвилл был спокоен, в то время как Амелию переполняло ощущение неловкости. И что еще хуже, от его улыбки сердце переворачивалось у нее в груди. Амелия знала, что должна взять письменные принадлежности, которые ей понадобились, и вернуться в свою комнату. Она чувствовала, что ее влекло к Гренвиллу сильнее, чем когда-либо.

— Мне тоже этого хотелось бы.

— Не возражаете против красного вина? Это исключительное французское бордо. Но если вы желаете белое, у меня есть превосходное бургундское.

Вопреки своим трезвым мыслям, Амелия медленно вошла в комнату. Сердце продолжало колотиться.

— Благодарю вас.

Она взяла у Гренвилла бокал и сделала столь необходимый ей сейчас глоток. Потом, осознав, что стоит слишком близко к Гренвиллу, прошлась по комнате, делая вид, будто внимательно ее осматривает.

— Я думала, вы уже спите в столь поздний час. — Амелия попыталась произнести это обычным тоном, но в этом их общении, поздно ночью, за бокалом вина, не было ничего обычного, и бросив взгляд в сторону Гренвилла, она поняла, что он пристально смотрит на нее.

— Я редко сплю в это время.

Удивленная, Амелия обернулась к нему, теперь их разделяло некоторое расстояние.

— А почему вы не спите?

Гренвилл взял свой бокал и выпрямился, оперевшись бедром о стол.

— У меня проблемы со сном, точно так же, как и у вас. Всегда находится, о чем поразмыслить.

Амелия поймала себя на том, что рассматривает обтянутые бриджами изгибы его ягодиц и бедер, и поспешила отвести взгляд.

— Насколько я понимаю, мальчики спят?

— Джон заснул еще до того, как его голова коснулась подушки, — улыбнулся Гренвилл. — Уильям провалился в сон мгновение спустя. Они так утомились, совсем без сил.

От его проницательного взора, похоже, не укрылось то, что Амелия старательно держалась в отдалении — их разделяла как минимум длина дивана.

— Мне так много следует сделать завтра! — сказала Амелия. — Нужно ознакомиться со всем домом и наладить домашнее хозяйство. Мальчикам тоже требуется некоторое руководство. Как вам идея взять их сегодня днем на пикник?

Его пристальный взгляд медленно скользил по ее лицу.

— Вы не обязаны строить Рим за один день.

Когда он так смотрел на ее рот — словно думал о чем-то запретном, — ей трудно было мыслить ясно.

— Вас и ваших сыновей нужно хотя бы накормить.

— Мы это уладим.

— Я прекрасно готовлю.

Глаза Гренвилла изумленно округлились. Поднявшись, он так резко поставил бокал на стол, что красное вино выплеснулось через край.

— Об этом не может быть и речи!

Почему Гренвилл так не хочет, чтобы она готовила для него и его детей?

— Гренвилл, вы должны что-то есть. На рассвете я отправлю служанку за свежими яйцами и хлебом. Я могу приготовить превосходную яичницу с колбасой…

— Об этом не может быть и речи! — повторил он так, словно эта идея привела его в ужас.

Амелия прижала бокал к груди. Гренвилл пробежал взглядом по ее рукам — ее груди — и поднял глаза.

— Амелия, вы — не обычная служанка. И я не хочу обращаться с вами так, словно вы действительно ею являетесь. Вы можете лишь проконтролировать приготовление завтрака — и ланча, и ужина. А если ни одна из служанок не сможет с этим справиться, мы отправимся поесть в отель «Сент-Джеймс», — тоном не терпящим возражений постановил Гренвилл.

Амелия подумала, должна ли она чувствовать себя польщенной.

— Я действительно могу приготовить все сама, но я вижу, что вы уже все решили.

— Решил. — Он пристально взглянул на нее. — И поскольку вы — и моя гостья, и моя служащая, вы будете делать то, что я пожелаю.

Амелия испытывала настойчивое желание напомнить Гренвиллу о том, что она не могла быть одновременно его гостьей и его экономкой, точно так же, как не могла быть его другом и служащей. Но Гренвилл выразился предельно ясно — он собирался установить правила их отношений.

— Ладно, я согласна. В любом случае завтра будет трудный день. Я ценю то, что вы не ожидаете, будто я и правда смогу построить Рим за один день. И все-таки я собираюсь попробовать.

Он не улыбнулся в ответ на ее замечание.

Амелия облизнула пересохшие губы.

— С вами все в порядке? Что-то не так? Я попыталась пошутить.

Гренвилл взял свой бокал и стал медленно расхаживать по комнате.

— Завтра я не смогу взять мальчиков на прогулку. У меня много дел, — сказал он.

— Тогда я найду время, чтобы сделать это. Саймон… — она замялась, собираясь с духом, — вас что-то беспокоит?

Он обернулся к ней, его глаза удивленно распахнулись.

— Теперь вы называете меня Саймоном?

Амелия задрожала.

— В таком случае Гренвилл. Я чувствую, что-то не в порядке, хотя это может мне лишь казаться. Если что-то и в самом деле не так, мне хотелось бы помочь…

— Разумеется, вы хотели бы помочь. — Его взгляд стал твердым. — Надеюсь, я не совершил ошибку, Амелия, когда попросил вас присоединиться к нам здесь, в Лондоне.

Он жалеет об этом, ошеломленно подумала Амелия.

— Я знаю, что ситуация щекотливая, но дети нуждаются во мне. Я рада помочь. Я рада быть здесь. Даже если вы не попросили бы меня стать вашей экономкой, я сделала бы все, что в моих силах, чтобы помочь вам и детям.

Гренвилл надолго погрузился в молчание, потом произнес:

— Ваша решимость — ваша способность к состраданию — ваша преданность — все это поражает меня.

— Со временем мы привыкнем к нашим новым отношениям, — промолвила Амелия, все еще не веря самой себе.

Он вскинул бровь, явно выражая скепсис. Потом осушил свой бокал.

— Я бы не хотел втягивать вас в свою жизнь. Вы заслуживаете большего.

Его слова удивили Амелию.

— Но я хочу быть здесь. В противном случае я отклонила бы ваше предложение.

— Надеюсь, вы никогда не пожалеете о решении, которое приняли.

— Вы приводите меня в замешательство, — вырвалось у нее. — Я знаю, что вы — в трауре, Саймон, но иногда невольно задаюсь вопросом: только ли смерть леди Гренвилл так вас волнует?

Он ничего не ответил, Амелия напряженно подождала, но решила продолжить:

— Вчера вечером я поняла, что вас что-то беспокоит. Я думала, это из-за мальчиков. Но вы очень спешили, стараясь как можно быстрее вернуться в город. И выражение вашего лица… оно было таким зловещим. Что вас так волнует?

— Прошу прощения, если напугал вас. — На его лице появилась натянутая улыбка. — Никаких проблем, все в порядке. Я подавлен, только и всего. — Он поставил бокал и подошел к письменному столу.

Амелия во все глаза смотрела на Гренвилла, желая, чтобы он был с ней абсолютно честен.

— Совсем забыл! Вы ведь спустились вниз не для того, чтобы насладиться моей компанией, а за письменными принадлежностями.

Стоило Гренвиллу открыть ящик письменного стола, как что-то стукнуло — дважды и совершенно неожиданно. Потом стук раздался снова.

Амелия предположила, что это ставня стучит о стену дома. Но Гренвилл вдруг выхватил из ящика пистолет.

— Что вы делаете? — вскричала Амелия, потрясенная происходящим.

Гренвилл взглянул на нее, его глаза горели ярким пламенем. На лице застыло яростное выражение.

— Оставайтесь здесь!

Задыхаясь от волнения, она побежала за ним к порогу комнаты.

— Саймон!

— Кто-то у двери, — бросил ей Гренвилл, и на его лице мелькнула суровая решимость. — Оставайтесь здесь, я сказал!

— Саймон — это ставня! — вскричала Амелия.

— Ни шагу из этой комнаты! — Метнув в нее устрашающий взгляд, он бросился в коридор.

Амелия была ошарашена. Она-то не сомневалась, что этот звук издавала расшатавшаяся ставня. А даже если бы кто-нибудь и оказался у двери в полночь, так только сосед, попавший в беду. Она кинулась за Саймоном в коридор, а оттуда — в вестибюль.

Входная дверь была открыта. На пороге стоял Саймон, сжимая пистолет и напряженно вглядываясь в темную пасмурную ночь. Внезапно он рывком захлопнул дверь и тут же запер ее. Потом обернулся. Их взгляды встретились.

— Вы были правы.

Амелия увидела пот, струившийся по его лицу. А еще заметила, что Гренвилл дрожит.

Амелия подошла к нему.

— С вами все в порядке? — тихо спросила она.

Гренвилл ее не слышал. В его глазах застыло отсутствующее выражение.

— Саймон!

Она сжала его руку.

Гренвилл резко дернулся и взглянул на нее. Отстраненное выражение исчезло.

— Я ведь сказал, чтобы вы оставались в кабинете, — яростно закричал он.

Ошеломленная увиденным, Амелия во все глаза смотрела на него.

— Кого вы ожидали увидеть в такой час?

Его лицо мучительно напряглось.

— Никого, — сказал Гренвилл после долгой паузы.

И Амелия поняла, что он лжет.

Глава 7

Амелия закрыла ящик под большим столом в центре кухни. — А еще нам нужен лук, — сказала она горничной, стройной девушке с веснушками и рыжими волосами.

Джейн кивнула, но даже не шелохнулась, чтобы надеть свою накидку и уйти.

Амелия только что дала ей внушительный список продуктов, которые требовались, чтобы приготовить завтрак для Гренвилла и его сыновей. Амелия не собиралась готовить им еду. Она не видела смысла в том, чтобы противоречить Гренвиллу, особенно когда вопрос представлялся таким ничтожным. Тетя Джейн должна была прийти в самое ближайшее время; она превосходно готовила — или так, по крайней мере, утверждала горничная — и горела желанием помочь в этих непростых обстоятельствах.

— И пожалуйста, поторопитесь. Уже почти семь, — добавила Амелия, начиная терять терпение. Когда Джейн стала медленно натягивать свою шерстяную накидку, Амелия не выдержала: — А ну-ка, быстро!

Джейн вздрогнула и пулей вылетела из кухни.

Амелия глубоко вздохнула. Горничная была очень застенчивой и, возможно, недалекой. Оставалось только надеяться, что остальные слуги будут работать с большим энтузиазмом. Заметив пятнышко на кухонном столе, она взяла тряпку и вытерла его. Несмотря на то что стол использовали для приготовления пищи и чистки кастрюль, сковородок и столовой посуды, дубовая поверхность была до блеска отполирована. Впрочем, все поверхности на кухне — от плиты до духового шкафа и раковины — были безупречно чистыми.

Кухонные помещения поражали необъятными размерами и могли похвастать всевозможными приспособлениями. Женщина всегда может сказать о состоянии домашнего хозяйства по кухне. Увиденное обрадовало и впечатлило Амелию.

Она узнала, что Ламберт-Холл был частью приданого леди Гренвилл. Можно было не спрашивать, чтобы понять: Гренвилл не занимался обустройством кухни. Эта комната, как и все ее оснащение, была обустроена его женой.

Вдобавок ко всему в кухне была дверь, которая вела на улицу, что было очень удобно для доставки корреспонденции и выгрузки продуктов. Джейн оставила дверь приоткрытой, и Амелия, подойдя, чтобы захлопнуть ее, бросила взгляд на безлюдную лондонскую улицу. Единственная карета катилась по мостовой, по сторонам которой были высажены деревья. Амелия посмотрела на прекрасные большие дома с тенистыми подъездными дорожками. Что и говорить, это был по-настоящему роскошный район.

Ламберт-Холл занимал большую часть квартала. Сады образовывали что-то вроде внутреннего двора, вокруг которого в форме подковы располагался дом. Сейчас было очень рано, но Амелия находилась на ногах с пяти часов. Она исследовала дом по возможности тщательно, так как действовать нужно было в большой спешке, ведь у нее был огромный список неотложных дел. Наверху, на третьем этаже, в том крыле дома, где она провела прошлую ночь, Амелия обнаружила спальные помещения для слуг. Комнаты, принадлежавшие синьору Барелли, миссис Мердок и остальным служащим, были убраны и проветрены другой горничной.

Кроме того, Амелия наткнулась на три гостиные внизу, в центральной части дома. В западном крыле располагались музыкальная комната и бальный зал, в восточном — столовая и библиотека. Каждая из комнат была великолепно обставлена. Здесь было бы удобно даже членам королевской семьи.

Единственными комнатами, которые Амелии не удалось осмотреть, оказались покои Гренвилла и его сыновей. Семейные комнаты занимали весь второй этаж западного крыла. Амелия решила, что ноги ее там не будет.

А еще она запретила себе думать о разговоре, который состоялся у них прошлой ночью, о том, как они вместе пили вино, — и, разумеется, о странной реакции Гренвилла на стук. У нее просто не было времени беспокоиться о заряженном пистолете, который Саймон держал в своем столе, ожидая, очевидно, вторжения какого-то опасного злоумышленника.

Гренвилл и мальчики по-прежнему спали, но Амелия предположила, что они встанут совсем скоро.

Амелия уже накрыла обеденный стол, но еще раз вышла из кухни, чтобы в последний раз внимательно проверить сервировку.

Столовая представляла собой длинный зал с бледно-голубыми стенами и портьерами из темно-золотистой камчатной ткани. Потолок украшала хрустальная люстра. За столом могли разместиться две дюжины гостей. Вдоль стола располагались изящные стулья цвета слоновой кости с искусно украшенными завитками спинками и обитыми сине-золотистой материей сиденьями.

Амелия застелила стол льняной скатертью с золотыми полосками, поставила уотерфордский хрусталь, разложила позолоченные столовые приборы. На середину стола она поставила прекрасный букет белых роз и лилий из оранжереи, находящейся позади садов.

«Гренвилл будет доволен», — с улыбкой подумала Амелия.

И вдруг ее внимание привлекло мимолетное движение снаружи дома.

Амелия метнулась к окну. Какой-то человек шел по саду.

Незнакомец, очевидно, только что проник сюда с улицы — и приближался к дому!

На какое-то мгновение Амелия застыла на месте, наблюдая. Мысли лихорадочно заметались у нее в сознании. Неужели ворота не были заперты? И оставались открытыми, так что любой мог войти внутрь? Этот человек самовольно проник на чужую территорию? Амелия представить себе не могла, с какой стати кто-то мог оказаться в саду.

Она успела заметить, что мужчина был высоким и худым, в белом парике. Он был одет в ярко-синий сюртук, бриджи и белые чулки.

И этот человек совершенно определенно спешил к дому!

— Гарольд! — закричала Амелия, пулей вылетая из столовой.

Она вбежала в кабинет, направившись прямо к столу Гренвилла. Пистолет лежал в ящике, как и прошлой ночью.

— Мисс Грейстоун?

Она обернулась на голос Гарольда. Это был молодой человек лет восемнадцати, который занимался самой разнообразной работой по дому и помогал на кухне.

— Вы видели Сент-Джаста? Кто-то в саду — мне кажется, какой-то незнакомец собирается прокрасться в дом!

Гарольд побледнел.

— Его светлость по-прежнему наверху, в постели. Мне стоит разбудить его?

— Проклятье! — вскричала Амелия. К тому моменту, как Гарольд вернется с Гренвиллом, незваный гость будет уже внутри.

— А у нас нет соседа, который мог бы нагрянуть с визитом в столь ранний час — и прийти через сад?

— Не знаю ни одного подобного соседа, мисс Грейстоун, — ответил Гарольд, и его глаза широко распахнулись от удивления. — Кто придет с визитом в семь утра? Кроме того, кому вообще известно, что его светлость вернулся в город?

Амелия поняла: этот человек — злоумышленник, пытающийся проникнуть в дом!

— Пойдемте со мной. И захватите нож — нет, возьмите лучше кочергу на тот случай, если вам вдруг придется обороняться, — велела она и кинулась прочь из кабинета, не удосужившись подождать Гарольда, но услышала, как он бежит следом. Жаль, что ей так и не удалось как следует познакомиться с домом! Амелия не знала, в каких комнатах были двери, ведущие в сад.

Тем не менее этим утром двери во все без исключения комнаты были открыты. Амелия с Гарольдом промчались мимо самой большой, золотисто-красной гостиной. Потом Амелия вдруг передумала и резко повернулась на сто восемьдесят градусов, наскочив на Гарольда. Схватив слугу за руку, она потащила его за собой в маленькую, скудно обставленную комнату, в центре которой стояли фортепиано и арфа. Их окружали две дюжины золотистых стульев. За музыкальными инструментами виднелась пара стеклянных дверей, которые вели на небольшую, уложенную камнем террасу и в сады.

Тяжело дыша, Амелия остановилась у дверей. Совсем скоро сады должны были зацвести — повсюду уже появлялись соцветия. Вопреки ожиданиям, Амелия не увидела джентльмена в белом парике и синем сюртуке.

— Он уже внутри!

— Мне стоит привести его светлость, — кратко бросит Гарольд.

Амелия между тем гадала, где в этом доме находится оружейный шкаф.

— Идите за мной, — сказала она. И, выйдя из музыкальной комнаты и повернув вправо, увидела приближавшегося Гренвилла.

Его глаза изумленно вытаращились.

— Что вы делаете? Почему вы взяли мой пистолет?

— Кто-то пробрался в дом! — закричала Амелия, дрожа от облегчения.

Гренвилл бросился к ней, забирая оружие из ее рук.

— Вас всю трясет! — Он заботливо приобнял ее. — Амелия, о чем вы говорите?

— Я проверяла, все ли в порядке в столовой, когда заметила какого-то человека в саду — он направлялся в сторону дома! Но теперь он исчез — он, должно быть, уже в доме! — в ужасе воскликнула Амелия. И тут же в недоумении воззрилась на Гренвилла. Интересно, а почему он бродит по западному крылу нижнего этажа в такую рань?

Гренвилл отдал оружие Гарольду.

— Осторожно, он заряжен, — предупредил граф. Потом взял обе руки Амелии в свои ладони и улыбнулся. — Мне кажется, вам просто почудилось невесть что. Я бегло осмотрел дом, Амелия. Заглянул в каждую комнату этого крыла. И никого не увидел. Вы уверены, что кто-то был снаружи?

Чувствуя, что окончательно сбита с толку, она внимательно посмотрела на него:

— Да, я видела высокого мужчину в белом парике. Он шел с дальней стороны сада, вдоль улицы, и явно направлялся к дому.

Гренвилл не выглядел встревоженным.

— Гарольд, пожалуйста, положите пистолет обратно, в средний ящик моего стола в кабинете. А заодно можете убрать и кочергу. — Он снова приобнял Амелию. — И что же вы собирались делать, если бы обнаружили проникшего в дом злоумышленника? Вы хотя бы знаете, как стрелять из пистолета?

— Конечно, я знаю, как стрелять из пистолета, ведь я — превосходный, меткий стрелок! — вскричала она. — Нам стоит обыскать дом, Саймон. Я видела кого-то снаружи.

На какое-то мгновение он задержал взгляд на ее лице, потом кивнул. Взяв ее за руку, он направился к бальному залу. Двери зала были закрыты. Гренвилл распахнул их.

Амелия оглядела огромную комнату с натертым до блеска паркетом, красными стенами и позолоченными колоннами. Над ее головой висели четыре великолепные хрустальные люстры. Застекленные створчатые двери во всю стену вели на большую, выложенную каменными плитами террасу, откуда открывался вид на сады.

— Какая изумительная комната! — восторженно выдохнула Амелия. Ей никогда не доводилось бывать на балу, но она легко могла представить этот роскошный зал, переполненный гостями в шелках и парче, бриллиантах и рубинах.

— Балы здесь не проводились с тех самых пор, как мы с Элизабет обручились.

Гренвилл произнес это странным тоном.

Сбитая с толку, Амелия подняла на него глаза. Значит, последний бал давался по случаю помолвки?

Лицо Саймона исказилось гримасой.

— Я не вспоминал о том бале десять лет.

И она поняла, что эти воспоминания были для него не самыми приятными. Амелия с Гренвиллом стояли совсем рядом, так близко, что ее юбки касались его ног и бедер. Амелия не отодвинулась. Вместо этого она внимательно изучала лицо Гренвилла. Он опустил глаза, а затем пристально взглянул на нее.

Сердце Амелии учащенно забилось. Со вчерашнего вечера ровным счетом ничего не изменилось. Ни призрак проникшего в дом чужака, ни внушительный список дел, с которыми ей предстояло справиться, не могли избавить Амелию от воздействия Гренвилла, которое он на нее оказывал.

— Здесь никого нет, — тихо произнесла она.

— Верно. Никого нет.

— Но я действительно видела кого-то в саду, Саймон.

— Возможно, и видели. Но теперь незнакомец исчез. Я — ранняя пташка. Завтра я буду начеку, все проверю и проинструктирую слуг, когда они приедут, как следует следить за происходящим в доме.

Рядом с Гренвиллом Амелия казалась себе особенно маленькой. Она понимала, что должна немного отодвинуться от Гренвилла, но не могла заставить себя сделать это.

— Почему это вас не тревожит?

— Потому что не могу себе представить, с какой стати вору пытаться проскользнуть в дом в такой час, когда все его обитатели уже просыпаются.

Гренвилл тоже не отодвигался от нее.

Амелия не могла не признать, что он прав. Вор забрался бы в дом ночью, когда все спят.

— Если я не обозналась и какой-то человек действительно был в вашем саду, тогда это — не вор.

Брови Гренвилла удивленно взлетели.

— На дворе военное время, Гренвилл. Я могу рассказать вам такие истории! — сообщила она, вспоминая о муже Джулианны, который был одним из шпионов Питта.

— И вы действительно считаете, что можете рассказать мне истории о войне? — Гренвилл улыбнулся так, словно этот разговор искренне забавлял его.

— Одно время Джулианна была настоящей радикалкой — ярой сторонницей якобинцев, пока не влюбилась в Бедфорда. — Амелия решила ограничиться краткой версией событий, опустив подробности. — Вы, должно быть, слышали о французских дезертирах, которые объявились в округе Сент-Джаст и забрались в дом сквайра Пенуэйтзи?

— Слышал. Так вы предполагаете, что шпион — или француз — оказался в моем саду?

— Я говорю лишь о том, что вам стоит держать ворота на замке, и о том, что сейчас возможно абсолютно все, — стояла на своем Амелия.

— Буду иметь это в виду, — пробормотал Гренвилл. И устремил на нее очень странный, задумчивый, по-настоящему глубокий взгляд. — Вам удалось хоть немного поспать прошлой ночью?

Она медленно покачала головой:

— Я спала урывками. В голове неустанно крутились мысли обо всем том, что нужно успеть сделать. Я на ногах с пяти часов. Но обычно встаю в шесть, — поспешила добавить Амелия, вдруг почувствовав себя неловко. Она слыла такой благоразумной женщиной, а тут вдруг принялась плести что-то бессвязное… Оставалось только надеяться, что Гренвилл не сочтет ее истеричной дурочкой.

— А вы все-таки намереваетесь построить Рим за один день, как я погляжу, — мягко сказал он, но его рот скривился в легкой усмешке.

— Я не кривила душой, когда сказала, что собираюсь попробовать, — улыбнулась в ответ Амелия.

— Гарольд слышал, что я называл вас Амелией.

Она вздрогнула.

И тут Гренвилл совершенно неожиданно коснулся ее щеки.

— Мне очень жаль, что вы испугались. — Он опустил руку. — Пойду разбужу мальчиков, если они еще не встали.

И прежде чем Амелия успела ответить, Гренвилл повернулся и зашагал прочь, оставив ее стоять посреди великолепного бального зала, изнывающую от настойчивого страстного желания.


Весной Гайд-парк был восхитителен. Цвели бледно-желтые нарциссы, лужайки окрасились в изумрудно-зеленый, а вязы и дубы шумели новой густой листвой. Небо было совершенно синим. Его не портило ни единое облачко. Солнце светило ярко, во всю мощь. День был просто восхитительным.

Или это так лишь казалось?

Саймон сидел на чистокровном темно-гнедом гунтере, которого недавно купил через агента. Эта кобыла отличалась превосходными качествами на охоте и бесстрашно прыгала через изгороди и широкие каменные стены. Саймон слышал, что она брала высокие препятствия без малейших колебаний. Он уже предвкушал их первый выезд на охоту.

Сейчас, однако, Саймон держал узду свободно, позволяя лошади медленно прогуливаться по дорожке для верховой езды.

В парке сегодня было весьма многолюдно. На дорожке то и дело встречались другие джентльмены верхом, и в поле зрения попадало как минимум полдюжины открытых карет с аристократками, одетыми в роскошные наряды для дневных прогулок. Гуляли леди с зонтиками от солнца. Рядом резвились спаниели. Один джентльмен прогуливал мастифа. Все вокруг узнавали Гренвилла и приветствовали его. Он отвечал на любезности кратким поклоном или сдержанным «здравствуйте».

Саймон не хотел вести себя грубо, но его настроение едва ли можно было назвать радостным. Новый коллега Журдана так и не вышел на связь.

Гренвилл ушел из дому, изменив внешность, в пятом часу утра, чтобы встретиться с якобинцем. Но никто не ждал его у будки уличного сапожника на Дарби-Лейн.

Эта неудача могла означать только одно: его связной или попал в тюрьму, или был убит.

И любой из этих вариантов таил в себе угрозу для него самого. Если агенты Питта раскрыли людей Ляфлера, они могли в конечном счете разоблачить и его маскарад.

Но ситуация осложнилась еще больше. Амелия едва не застигла его, возвращавшегося домой.

Сердце Саймона екнуло. Нельзя допускать подобные ошибки снова. В следующий раз, когда он выйдет на улицу под маской своего французского кузена, обязательно нужно будет переодеться, прежде чем окажется в поле зрения обитателей собственного дома. В прошлый раз он еле успел избавиться от белого парика и синего сюртука в тот самый момент, как вошел в бальный зал. Саймон спрятал свой костюм за диванчиком. После того как Амелия вернулась к своим обязанностям по дому, он извлек парик и сюртук и сжег их.

Он так не хотел обманывать Амелию…

Но она ни за что не должна была узнать правду.

Саймон не мог рассказать ей о том, что его отправили во Францию шпионить для Питта и его соратников, а также и о том, что ему удалось успешно внедриться в круги, близкие к революционному правительству в Париже. Он не мог поведать Амелии о том, что совершил ужасную ошибку. Не мог признаться ей ни в том, что играет на обе стороны, ни в том, что даже не представляет, чем закончится эта опасная игра. Он никогда не сказал бы Амелии, что предает свою собственную страну — даже притом, что иного выхода у него не было: он делал это, чтобы защитить своих сыновей.

Амелия никогда бы не поняла, как он мог предложить свои таланты и услуги якобинцам. Она сочла бы его трусом — и совершенно справедливо.

Боже праведный, в конечном итоге она стала бы презирать его!

Сердце Гренвилла неистово заколотилось. Она по-прежнему восхищалась им. Но если она когда-либо узнает правду, обязательно потеряет свою веру в него.

Странно, но ему так нужна была ее вера!

Мало этого, если Амелия узнает правду, ее жизнь окажется в опасности. Саймон отчаянно надеялся, что не подверг ее риску, привезя с собой в Лондон. Ведь она была лишь экономкой. Никто никогда не догадался бы, что их связывало прошлое, что когда-то они чуть не стали любовниками, что они были друзьями… Никто не смог бы понять, что он нуждался в ее дружбе. Никто ни за что на свете не узнал бы, что она занимала особое, чрезвычайно важное место в его жизни.

Правда, он назвал ее Амелией этим утром в присутствии молодого слуги. И как его угораздило допустить эту ужасную оговорку!

Слуги вечно сплетничали о хозяевах. Поэтому ему стоило вести себя значительно осторожнее.

И тут Саймон вспомнил о простом завтраке, который подала Амелия, сервировав стол так, будто это был правительственный обед. Она приложила много усилий, а потом была так рада усадить его и мальчиков за стол!

В одиннадцать часов она настояла на том, чтобы подать им умело приготовленные яичницу, сосиски, ветчину и несметное количество гарниров. Когда она все успела? Саймону оставалось лишь теряться в догадках. Но когда он вопросительно взглянул на нее, задаваясь вопросом, не ослушалась ли она его и не сама ли приготовила еду. Амелия лишь мило улыбнулась и принялась все отрицать.

А потом Саймон сделал еще один промах. Он спросил Амелию, не желает ли она сесть с ними за стол. Он совершенно не подумал о том, как может выглядеть это приглашение со стороны — обычно аристократы не приглашали экономок отобедать с ними, — и Амелия поспешила отказаться.

Хотя это было бы так естественно для нее — присоединиться к ним за столом. Ее роль экономки — вот что представлялось ей совершенно противоестественным. Что ж, теперь Саймону предстояло и в своем собственном доме вести себя так же осторожно, как и вне его. Гренвиллу стоило рассматривать Амелию как часть опасной игры, в которую он впутался, — а все для того, чтобы не подвергать ее жизнь угрозе.

Сидя за столом, Саймон никак не мог заставить себя переключить внимание на сыновей или содержимое тарелки. Вместо этого он продолжал наблюдать за Амелией, суетившейся вокруг стола.

Саймон поймал себя на том, что, несмотря на тяжелое бремя разом навалившихся проблем, улыбается — и в это самое мгновение словно кто-то снял часть непосильного груза с его плеч. Его сыновья нуждались в Амелии. Значит, он сделал правильный выбор.

— Сегодня вы в хорошем расположении духа, как я посмотрю.

Саймон вздрогнул, услышав немного удивленный голос Себастьяна Уорлока. Поглощенный мыслями, Гренвилл и не заметил, как к нему приблизится куратор разведгруппы верхом на вороном мерине.

— Здравствуйте, Уорлок. Вы обманулись. Я никогда не бываю в хорошем расположении духа. Разве вы не слышали?

Уорлок насмешливо скривит рот. Глава шпионской сети был высоким молчаливым человеком, с явным пренебрежением относившимся к моде. Он был одет, по обыкновению, в черный бархатный сюртук, темные бриджи и сапоги для верховой езды. Темные волосы Уорлока были стянуты назад, на голове сидела двууголка. Себастьяна отличала мрачная красота, и проходившие мимо леди оглядывались на него, одаривая томными взглядами.

— Убежден, я видел, что вы улыбались. Только не подумайте, что я осуждаю вас. Свежий воздух должен бодрить — особенно после Парижа.

Это что, острота, попытка поддеть? — подумал Саймон. Так Уорлок намекал на его арест? У Саймона не было ни малейшего желания упоминать об этом; если руководитель шпионской сети не знал о его тюремном заключении, это было только к лучшему. Конечно, Уорлоку было бы весьма непросто обнаружить степень двуличия его агента. С другой стороны, куратор шпионской сети, казалось, знал абсолютно все.

— Я наслаждаюсь прогулкой на своей новой лошади и просто восхитительным весенним днем.

— Давайте привяжем лошадей, — бросил Уорлок, и это было не предложение. Он остановился и спешился.

Саймон последовал его примеру. Они провели лошадей по дорожке вперед, по направлению к дубовой роще, где и привязали их к ветвям.

— Я скучал по городу, — сказал Саймон, просто чтобы поддержать светский разговор.

— Могу представить, как вы скучали. Очень сожалею о вашей потере, Гренвилл.

Саймон безразлично пожал плечами:

— Она была слишком молода, чтобы умереть.

— Всегда кажется, что люди слишком молоды, чтобы умирать.

— Да, так и есть. — Саймон знал, что они оба думали о невинных жертвах войны и революции. К горлу подступила тошнота.

— Не думаю, что режим террора может существовать вечно.

Уорлок медленно пошел к пруду. Себастьян направился следом.

— Тиранов всегда ждет падение.

— Внутри комитета и внутри коммуны существуют разногласия, — заметил Саймон, имея в виду Комитет общественного спасения Робеспьера и парижское городское правительство. — Но никто не защищен от подозрений. Каждый боится стука в дверь посреди ночи.

Подумать только, как спокойно звучал его голос!

— Вы тоже боялись?

Саймон напрягся всем телом.

— Я был бы дураком, если бы не боялся разоблачения.

Уорлок остановился, так же как Саймон. Волосы на голове Гренвилла зашевелились, когда Уорлок тихо спросил:

— Что у вас есть для меня, Гренвилл?

«Он знает», — холодея от ужаса, подумал Саймон. Уорлок знает, что его агент находился в тюрьме. Начальник шпионской сети был человеком выдающегося ума. Если он еще не выяснил, как именно Саймон выбрался из заключения, а потом и из Франции, то скоро, несомненно, это поймет.

Саймон знал, что сейчас не время рисковать. Оставался небольшой шанс на то, что Уорлок ничего не знал о его тюремном заключении, но инстинкты подсказывали Гренвиллу, что это не тот случай. А поэтому ему стоит раскрыть часть правды…

— Я и не ожидал, что когда-либо вернусь домой, — осторожно произнес Саймон.

— И я не ожидал когда-либо снова вас увидеть, — пристально взглянул на него Уорлок.

— Выходит, вы знали, что меня взяли под стражу? — Саймон изо всех сил пытался забыть ту темную сырую тюремную камеру, что было нелегкой задачей, ведь она снилась ему каждую ночь.

— Это моя работа — знать о подобных вещах. Вы — один из моих людей. Двадцать четвертого декабря мне сказали, что вы попали в тюрьму четырьмя днями ранее. Я был в ужасе.

Ну разумеется, он тревожился.

— С того самого момента, как я вернулся во Францию, с конца ноября, я был уверен, что за мной следят, — кратко пояснил Саймон.

— Но им все равно удалось посадить вас в тюрьму.

— Да. Они схватили меня, когда я меньше всего этого ожидал.

— Как вы избежали гильотины? — спросил Уорлок таким ровным тоном, словно они обсуждали скачки.

— Я использовал родство Журдана и Сент-Джаста в своих интересах. Я заверил «бешеных», что я, Журдан, буду желанным гостем в доме своего кузена в Лондоне. Я сказал им, что Сент-Джаст примет меня в своем доме с распростертыми объятиями. В этом случае Журдан получит возможность вращаться в высших кругах лондонских тори, не вызывая подозрений. Я пообещал «бешеным», что обеспечу их бесценной информацией.

Саймон покрылся липким потом. Он только что сказал Уорлоку почти все — за исключением того, что он совершенно не представлял себе, на какой стороне в итоге окажется.

Уорлок сохранял спокойствие.

— Это было умно, Саймон, чертовски умно.

— Любой проявит выдающиеся умственные способности, когда вот-вот лишится головы.

— И вы обеспечите их бесценной информацией? — невозмутимо поинтересовался Уорлок.

— Разумеется, да! — резко бросил Саймон. — В противном случае они выследят меня, Уорлок, и убьют. И что еще хуже, они могут понять, кто я на самом деле, и отомстить моим сыновьям.

Уорлока совершенно не задела эта вспышка эмоций.

— Но вы, естественно, предоставите ему только ту информацию, которую я одобрю.

— Конечно, — солгал Саймон. — Я могу быть кем угодно, но я — патриот.

— Да, вы — патриот, — медленно, словно о чем-то размышляя, произнес Уорлок. — Вы уже создали видимость присутствия Журдана здесь, в Лондоне?

— Журдан снял комнату в «Лондон Армс», и я уверен, что хозяин гостиницы видел, как я несколько раз появлялся и уезжал.

— Замечательно, — улыбнулся Уорлок. — А как вы должны выйти на связь с людьми Журдана?

Саймону совсем не хотелось делиться подобной информацией с Уорлоком, поэтому он солгал.

— Я еще не получил инструкции на сей счет. Они знают, что я остановился в «Армс», и они умны и осторожны.

— В таком случае держите меня в курсе. А вы знаете, что нужны мне там, в Париже, причем как можно быстрее?

Саймону стало дурно.

— Я так и предполагал.

— Мы должны использовать распри внутри комитета, — не допускающим возражений тоном сказал Уорлок. — Как вам наверняка известно, там предпринимаются попытки организовать оппозицию Робеспьеру.

— Там у вас есть другие агенты.

— Да, есть, но никого — внутри комитета. Разве вас не представили им как Журдана?

Саймон замер на месте. Уорлок знал, что Ляфлер представил его Робеспьеру и его комитету. Интересно, что еще известно Уорлоку?

— Вам ведь не трудно будет лично переговорить с Робеспьером? Вы, Гренвилл, для меня просто бесценны.

Саймон облизнул пересохшие губы.

— Разумеется, я исполню свой долг, Уорлок. Но Элизабет только что умерла. Сейчас я нужен своим сыновьям.

— Я не имел в виду, что вам нужно непременно вернуться туда завтра же. Кроме того, перед отъездом во Францию вы должны подтвердить преданность Журдана «бешеным».

Теперь Саймон буквально обливался потом. Выходит, у него будет краткая передышка, если, конечно, можно назвать передышкой игру на обе враждующие стороны.

— Они будут ждать информацию в самое ближайшее время — перед вторжением союзников во Фландрию.

— И мы предоставим им интересные новости, этакий лакомый кусочек, чтобы осчастливить их.

Глаза Уорлока заблестели. А он очень доволен собой, подумал Саймон во внезапном приступе ярости. Теперь у него не осталось ни малейших сомнений: Уорлок безжалостно использует его, чтобы доиграть до конца все свои шпионские игры. А еще Гренвилл понял, что, если не будет действовать чрезвычайно осторожно, Уорлок рано или поздно осознает степень его «преданности».

— У меня — дети, — напрямик, резким тоном бросил Саймон. — Я должен подтвердить свою преданность, Уорлок, по своим собственным причинам. Я должен предоставить якобинцам что-то соответствующее действительности, но не в ущерб нашим военным действиям.

— Я знаю. И мы дадим им нечто ценное, но взамен получим кое-что и от них тоже. — На губах Уорлока застыла улыбка. — Теперь вы находитесь в весьма выгодном положении, Гренвилл. Вы оказались между двух огней. Таким образом, у вас есть возможность влиять на обе стороны. Это почти идеальная ситуация — я едва ли мог разработать столь блестящий сценарий, даже если бы хотел!

Саймон знал, что Уорлок нисколько не кривит душой: шеф шпионской сети был в восторге от того, что Гренвилл оказался в таком сложном положении.

— Я готов играть в ваши игры — до тех пор, пока мои сыновья остаются в безопасности.

— Я это понимаю, — отозвался Уорлок. — Позвольте мне обрисовать несколько вариантов для нас. Прежде чем мы вторгнемся во Фландрию, вы преподнесете нашим французским друзьям лакомый кусочек информации. И к моменту вашего возвращения во Францию Журдан будет героем революции.

Саймон не мог даже пошевельнуться. Сильное напряжение сковало тело, буквально парализовав его. Уорлок похлопал его по плечу и направился к своей лошади. Саймон застыл на месте, глядя ему вслед.

Уорлок был необычайно умен, но их интересы не совпадали. Саймон ставил во главу угла жизни своих детей. Для Уорлока приоритетом всегда была Великобритания. В итоге Саймону ничего не оставалось, как обманывать руководителя шпионской сети — ради своих детей.

Уорлок вскочил в седло. Потом дружески отсалютовал Саймону и легким галопом понесся прочь. Удрученный всеми этими играми, Саймон подошел к своей лошади и принялся развязывать узды.

Если Уорлок настоит на своем, подумал он, ему придется вернуться во Францию в течение следующих шести месяцев. Он хотел бы помочь падению Республики, но за это ему наверняка пришлось бы поплатиться жизнью. Его обязательно разоблачили бы. Внезапно Саймон понял это с такой же ясностью, как знал то, что солнце скоро сядет, а луна — взойдет.

Но если его сыновья будут в безопасности, будет ли остальное настолько важным? Сможет ли он защитить их? Ведь их безопасность — единственное, что по-настоящему имеет значение.

Но если он не вернется, у мальчиков будет Амелия, которая обязательно присмотрит за ними.

Даже в этом ужасном мире нашлось для него нечто вроде маленького утешения.

Глава 8

— Мисс Грейстоун? Приехала ваша матушка. Она в вестибюле с миссис Мердок. Как я понимаю, подготовка к ужину идет полным ходом?

Амелия хлопотала на кухне в компании Джейн, ее тети Мэгги и Гарольда. Рукава Амелии были закатаны, на ней был надет все тот же передник, который она носила весь день. В этот самый момент Амелия как раз заглядывала в духовку, чтобы проверить состояние четырех запекающихся цесарок. Но при звуке голоса Ллойда сердце Амелии неистово подпрыгнуло, и она обернулась.

Амелия поймала себя на том, что невольно расплывается в широкой улыбке. Люсиль дома! Как же она скучала по малышке…

И разумеется, Амелия всегда была счастлива видеть маму.

Она стала снимать передник.

— Ужин будет подан через час, Ллойд. Надеюсь, путешествие было приятным?

Слуга прошел в глубь кухни.

— Очень приятным, — ответил он, приветствуя тетю Джейн.

Амелия собиралась лишь проконтролировать приготовление ужина для Гренвилла и мальчиков, но, сказать по правде, готовить она любила так же, как всегда с большим удовольствием заботилась о своей семье — вот и сейчас заботы о семье Гренвилла доставляли ей истинное наслаждение. Амелия знала, что не должна вмешиваться, но не удержалась и сказала Мэгги:

— Если вы смешаете соль, перец и тимьян с панировочными сухарями, фасолевая кассероль станет особенно вкусной.

Взглянув на нее, Мэгги ответила:

— Прекрасная идея, мисс Грейстоун.

Обрадовавшись тому, что Мэгги не стала с ней спорить, Амелия добавила:

— И возможно, нам стоит вынуть цесарок из духовки и дать им некоторое время остыть.

Она не хотела передерживать птицу в духовке. Амелия уже успела объяснить Мэгги, как сделать соус из коньяка и малины, подаваемый к дичи дополнительно.

Мэгги улыбнулась Амелии и приказала Гарольду вынуть цесарок.

— Я скоро вернусь, — на ходу бросила Амелия, не в силах унять бешено колотящееся сердце. Этого момента она с нетерпением ждала весь день. Она так сильно скучала по Люсиль, словно та была ее собственной дочерью…

Миссис Грейстоун с Гарреттом и миссис Мердок стояли в вестибюле, мамины глаза изумленно округлились при виде окружающей роскоши. Миссис Мердок держала на руках Люсиль. Уильям и Джон спустились вниз, чтобы поприветствовать их. Джон сгорал от нетерпения поделиться новостями с синьором Барелли, рассказать ему о предпринятой днем прогулке по Пикадилли, в то время как Уильям внимательно смотрел на свою сестру.

— Она улыбается мне? — спросил мальчик.

У Амелии упало сердце. Гренвилл исчез куда-то после полудня, и она решила, что гораздо важнее взять мальчиков на прогулку, чем продолжать налаживать быт. Они долго глазели на витрины, купили кое-какие сладости в кондитерской и посидели на скамейке в парке, наблюдая за элегантными прохожими. Амелия от души наслаждалась каждым мгновением, проведенным в компании мальчиков.

Ей стоит быть осмотрительнее, подумала Амелия, иначе она всем сердцем полюбит мальчиков и эту маленькую девочку. В конце концов, они не были ее детьми, она была для них лишь другом и экономкой. Амелия понимала, что расплата еще предстоит. И все-таки им с Гренвиллом стоило уже сейчас сесть и кое-что обговорить. Они еще не обсудили учебу мальчиков и другие их занятия, не поговорили о Люсиль и ее будущем.

— Мама! — радостно вскричала Амелия, бросившись к ней через всю комнату и крепко обняла ее. — Наконец-то ты здесь! Как прошла поездка?

— О, все прошло очень славно, Амелия, но, подумать только: неужели мы действительно остановимся здесь? — воскликнула мать, с восхищением рассматривая огромную хрустальную люстру.

— Да, — подтвердила, улыбнувшись, Амелия и перевела взгляд на Гарретта: — Комната мамы находится на втором этаже этого крыла. Желтая с белым.

Амелия не обсуждала с Гренвиллом условия их проживания, так что выбрала для мамы самую маленькую гостевую спальню в конце коридора, расположенную в восточном крыле. К этой комнате примыкала другая маленькая спальня, которую Амелия заняла сама. Эти спальни едва ли могли сравниться по роскоши обстановки с комнатой, которую ей выделили в самом начале, однако они были гораздо комфортнее, чем спальни в их собственном доме.

— Не могу дождаться, когда же увижу свою комнату! — взволнованно воскликнула миссис Грейстоун.

Сегодня она пребывала в ясном сознании, подумала Амелия, поворачиваясь к миссис Мердок:

— Как поживаете? Как малышка?

Миссис Мердок передала ей ребенка.

— Она — прекрасная путешественница, мисс Грейстоун. Правда, время от времени она немного капризничала, но главным образом спала.

Амелия прижала Люсиль к груди. Теперь новорожденная бодрствовала и с явным интересом смотрела на Амелию большими голубыми глазами.

— О, как же я по ней скучала! — Амелия покачала крошку на руках и улыбнулась. — Я места себе не находила от беспокойства. И теперь так рада слышать, что поездка обошлась без происшествий!

— Она — маленький ангел, — с чувством произнесла миссис Грейстоун.

В этот момент к ним подошел Ллойд:

— Я хочу поблагодарить вас за организацию ужина, мисс Грейстоун.

— Не за что, рада была помочь. Если не возражаете, я бы хотела ежедневно присматривать за приготовлением еды для семьи, — предложила Амелия. Они оба знали, что в обязанности экономки не входил подобный контроль. Задача Амелии сводилась исключительно к управлению домашним хозяйством. — И все комнаты в этом доме проветрены и убраны. Думаю, вы будете довольны.

Ллойд, похоже, вздохнул с облегчением:

— Я доволен — и не возражаю, если вы будете ежедневно контролировать наше меню. Леди Гренвилл делала это лично. Пойду проведаю его светлость. Перед ужином он предпочитает посидеть с бокалом вина в своем кабинете.

Выходит, именно там и скрывался Гренвилл? Амелия не видела его с самого утра. Скоро следовало подавать ужин, обещавший быть просто восхитительным. Амелия решила, что будет ужинать с мамой отдельно, в их комнатах. А еще позволит слугам лечь спать только после того, как убедится, что на кухне безупречно чисто. Но пока Амелии хотелось провести какое-то время с Люсиль. Она надеялась, что сможет покормить ее. Амелии казалось, что стоит ей хоть на минутку присесть, как усталость тут же навалится на нее, но сейчас она была полна энергии.

Амелия посмотрела на девочку. Она уже искренне любила малышку. Да и как можно было не обожать это крошечное, оставшееся без матери дитя?

У Люсиль не было матери, и Амелия понятия не имела, кто приходился девочке отцом. Формально им считался Гренвилл. Под крышами многих аристократических домов обитали один-два незаконных отпрыска. В подобных ситуациях другой супруг, как правило, притворялся, что это его ребенок, тогда как весь мир знал правду. Интересно, намеревался ли Гренвилл растить Люсиль как свою собственную дочь? Или собирался связаться с ее отцом — если, конечно, знал, кто им был? Думал ли Гренвилл хотя бы раз о Люсиль и ее будущем?

Вероятно, он даже не знал, что у нее теперь есть имя.

Амелия гадала, отважится ли она зайти с Люсиль в кабинет, чтобы Гренвилл смог наконец-то увидеть ребенка. Амелия боялась, что Саймон рассердится, если она посмеет предпринять попытку примирить его с дочерью Элизабет. Но если Люсиль суждено остаться в этом доме, Гренвиллу придется познакомиться с ней и принять ее, по крайней мере в качестве ребенка своей покойной жены. У него, безусловно, есть некие обязанности по отношению к Люсиль.

Ведь не выгонит же он ее из своего дома, не так ли? Амелия отказывалась верить, что Гренвилл мог совершить нечто столь ужасное.

Она поцеловала Люсиль в лобик, а потом отдала ребенка миссис Мердок.

— Я собираюсь поговорить с его светлостью. Нам нужно обсудить множество вопросов, а за весь день у меня не нашлось ни одной свободной минутки.

Миссис Мердок улыбнулась:

— Создается ощущение, будто этот дом был открыт многие месяцы. Словно теперь здесь живет счастливая, любящая семья. Как странно!

Амелия вздрогнула от неожиданного признания.

Миссис Мердок сочла нужным пояснить:

— Когда мы покидали это место, мисс Грейстоун, оно не производило впечатления счастливого. Тут было темно и уныло. Все обитатели дома тревожились и грустили. Леди Гренвилл так часто плакала! Как и Джон.

И Амелия тут же представила, что леди Гренвилл была сама не своя, нося под сердцем ребенка от другого мужчины и осознавая: рано или поздно ей придется открыто объясниться с Гренвиллом. Естественно, подобная напряженность не могла не сказываться на всем доме.

— Это — начало новой жизни, — твердо сказала Амелия. — Смерть леди Гренвилл стала трагедией. Мы все опечалены ее кончиной. Но нам нужно двигаться вперед. Настал новый, светлый день.

Миссис Мердок снова расплылась в улыбке.

— Да, я начинаю думать именно так. Вы зайдете, чтобы покормить ее в семь?

Сердце подпрыгнуло у Амелии в груди.

— Я ни за что на свете не пропустила бы ее кормление!

— Я так и думала. — Миссис Мердок устремила на нее понимающий взгляд. — Удачи, дорогая, — добавила гувернантка так, словно Амелия собиралась столкнуться со львом в его собственном логове.

Амелия повернулась к мальчикам:

— Вы поднимитесь наверх с синьором Барелли? Перед ужином вам нужно привести себя в порядок. Ужин — в семь.

Учитель-итальянец пообещал ей, что проследит за тем, чтобы дети вымыли руки и надели сюртуки. Амелия улыбнулась, глядя, как он заботливо повел мальчиков наверх.

Потом она обратилась к матери и Гарретту:

— Я приду в ближайшее время, мама. Почему бы тебе не отдохнуть перед ужином? Мы поедим в твоей комнате. Ну что может быть лучше?

— О, я так счастлива, Амелия, словно последних десятилетий и не было! — И она стиснула дочь в крепких объятиях.

Амелия подумала о мамином недуге. Она всегда считала, что она утратила связь с реальностью, отреагировав так на уход отца из семьи. Амелия полагала, что она, возможно, просто не смогла справиться с болью настоящего, поэтому-то и погрузилась в прошлое.

— Я рада, — отозвалась Амелия, поглаживая ее по спине.

Она посмотрела вслед Гарретту, уводившему мать. Потом улыбка исчезла с ее лица. Амелия нервничала, но это казалось ей таким нелепым! Ведь Гренвилл был взрослым, понимающим человеком. Безусловно, к настоящему моменту его неприязненные чувства к Люсиль рассеялись, подумала Амелия. В конце концов, ребенок был лишь невинной жертвой этой печальной истории.

Тиковые двери кабинета были распахнуты настежь, как и прошлой ночью. И внезапно Амелия вспомнила разговор с Гренвиллом за бокалом вина. У нее не было ни малейшего права проводить время с графом наедине и в столь поздний час, невзирая на то, были они друзьями или нет.

И тут Амелия вдруг вспомнила, как Саймон коснулся ее щеки этим утром, когда им не удалось обнаружить якобы пробравшегося в дом незнакомца.

Она сразу почувствовала, как зарделись щеки.

— Вы ищете меня?

Амелия остановилась на пороге кабинета. И, помедлив, подняла глаза.

Гренвилл сидел за столом и, судя по всему, был занят чтением каких-то бумаг. Он устремил на Амелию пристальный взор — глубокий, будто пригвождающий к месту.

Ее сердце зашлось в безудержном волнении. О, она не могла не реагировать на присутствие Гренвилла и, возможно, никогда не научится относиться к нему равнодушно!

Граф был одет в прекрасный изумрудно-зеленый сюртук, расшитый золотом. Волосы были аккуратно убраны назад. Роскошные кружева обрамляли его шею и запястья. На пальцах сверкали кольца: на одной руке он носил изумруд, на другой — оникс. Гренвилл был красивым и мужественным мужчиной, от него так и исходили волны власти и силы.

Амелия вдруг почувствовала себя невзрачной серой мышью. Сейчас на ней было все то же поношенное платье, которое она надела утром. Это одеяние как нельзя кстати подходило для дня, проведенного в хлопотах по наведению порядка в доме, который до этого был заперт несколько месяцев. Скорее серое, чем синее, это платье было сшито из тяжелого хлопка. Длинные рукава почти протерлись на локтях, а на подоле юбки виднелась прореха. Амелия подумала, не растрепались ли ее волосы. Утром она собрала их в прическу, состоящую из множества переплетенных лентами завитков.

«Я, должно быть, выгляжу настоящей экономкой», — мелькнуло в ее голове.

— Амелия? — Гренвилл слегка улыбнулся и поднялся из-за стола. — Насколько я понимаю, у вас сегодня был весьма напряженный день.

Она вошла в кабинет, отметив, каким утомленным выглядел Гренвилл.

— Надеюсь, вы будете довольны. Мы проветрили все комнаты. Большинство из них убраны. А тетя Джейн приготовила восхитительный ужин. Если честно, меня так поразило ее умение, что, надеюсь, мы могли бы найти для нее место на кухне.

— Если вы желаете нанять ее, она уже нанята.

«Что это значит?» — спросила себя Амелия, дрожа всем телом.

— И вам не нужны рекомендации?

— Нет. Если вы считаете, что она надлежащим образом дополнит штат слуг, так тому и быть. Я доверяю вашему мнению, — подчеркнул Гренвилл.

— Я польщена.

— Это не лесть. Дом находится в идеальном состоянии, Амелия, а вы пробыли здесь всего один день.

Она была в восторге от похвалы Гренвилла — и теплоты, сиявшей в его глазах.

— Едва ли можно было сказать, что дом находился в ужасном состоянии или был заперт на долгие годы. Лишь в нескольких комнатах стоял затхлый дух, и кладовая была почти пуста — только и всего. О, кстати! Я хотела узнать, не будете ли вы возражать, если мы отремонтируем спальню мальчиков. Мебель подходит для Джона, но не для Уильяма. Думаю, он был бы рад, если бы комната была полностью переделана.

Гренвилл улыбнулся:

— Я не возражаю. Между прочим, я видел мальчиков, когда пришел домой, и они не переставая говорили о вас.

— Сегодня я брала их на прогулку.

— Я знаю. Они обожают вас, Амелия.

Она замялась, но все-таки решила признаться:

— Я уже успела полюбить их всей душой.

Их взгляды встретились. После долгой паузы Гренвилл наконец-то отвел глаза и сказал:

— Они рассказывали мне о контрабандистах из Сеннен-Коув.

Амелия засмеялась:

— Я рассказала им несколько небылиц о легендарных подвигах своих предков.

Расплываясь в улыбке, Гренвилл сообщил:

— Джон заявил, что хочет стать контрабандистом.

— О нет! — шутливо вскричала она.

— Убежден, он поймет все безумие своих намерений, когда вырастет.

— Джек так никогда и не осознал безумие своих намерений.

— Кстати, как поживает Джек?

Амелия замялась:

— Он ничуть не изменился, Саймон.

Гренвилл опустил глаза, уставившись на поверхность стола. Потом поднял взгляд.

— Так он продолжает заниматься контрабандой во время войны? В таком случае ему приходится удирать не от одного, а от двух флотов.

Амелия принялась нервно потирать руки. Ей так хотелось поделиться с Саймоном своими опасениями!

— Все обстоит еще хуже, — тихо произнесла она. — Джек прорывает нашу блокаду Франции.

С уст Гренвилла слетел резкий звук.

— Если его схватят, тут же отправят на виселицу! Джек беспечен, как всегда. И чего это он вздумал помогать французским республиканцам?

— Он думает лишь о прибыли, которую получает от контрабанды, — бросилась защищать брата Амелия. — А еще он помог нескольким французским семьям добраться до британских берегов.

— Рад слышать это. — Гренвилл вышел из-за стола. — Не желаете ли выпить вина или шерри перед ужином? Мне хочется пропустить бокальчик.

— Гренвилл, я не могу пить алкоголь в этот час, — чопорно произнесла Амелия.

Он налил бокал красного вина. И иронично взглянул на нее:

— Разумеется, не можете. Ваш день еще не окончен. Еще не время ложиться спать.

Амелия вспыхнула:

— Мне очень жаль, что я как-то рассказала вам о своей привычке выпивать бренди перед сном.

— А мне — нет.

Неужели Гренвилл смеялся? Она надеялась, что да.

— Когда вы вот так улыбаетесь, ваши глаза светятся, и создается ощущение, будто вы сбрасываете со своих плеч какой-то непосильный груз!

— Ну и причуды у вас, — нахмурился он. — Я не несу на своих плечах никакого непосильного груза, Амелия, лишь бремя забот о маленьком графстве и моей семье.

Почему его огорчило это замечание? Иногда он вел себя так странно…

Гренвилл подошел к дивану, жестом пригласил Амелию присесть и уселся сам.

— Вы уже говорили с Лукасом? Он знает, что вы заняли это место?

Амелия опустилась на соседнее кресло.

— У меня не было возможности поговорить с Лукасом. Он хотел, чтобы я перебралась в город, но воображаю, как он будет удивлен, когда узнает, что я стала вашей экономкой.

— Удивлен или рассержен?

Неужели Гренвилл вспомнил, как Лукас запретил ему когда-то приезжать к ней? Это было так давно…

— Лукас упоминал о том, что время от времени виделся с вами в городе. Он совсем не выглядел рассерженным, когда говорил о вас, — заметила Амелия. У нее не было ни малейшего намерения поднимать щекотливую тему прошлого.

Саймон невозмутимо потягивал свое вино.

— Меня связывает что-то вроде дружбы с вашим дядей, Амелия. Когда Лукас приезжает в Лондон, он нередко останавливается у Уорлока, так что наши дорожки пересекаются.

Амелия и не догадывалась, что Гренвилл был знаком с ее дядей. Себастьян Уорлок не общался близко ни с Амелией, ни с ее братьями и сестрой, хотя они встречались несколько раз.

— Что ж, мир тесен.

— Точно.

— Думаю, Лукас будет удивлен, когда узнает о моем решении стать вашей экономкой, но в конечном счете он поймет, почему я сделала такой выбор.

Гренвилл задумчиво посмотрел на нее:

— Поживем — увидим. Вы уверены, что не хотите маленький глоток вина или шерри?

Она чувствовала себя примерно так, словно сам дьявол предлагал ей ужасное искушение.

— Нет, благодарю вас. На самом деле я должна пойти наверх. Собственно говоря, я надеялась обсудить с вами некоторые вопросы. — Напряжение сковало Амелию. Впрочем, она и не ждала, что разговор о будущем Люсиль пройдет гладко. — Все остальные уже приехали — я говорю это на тот случай, если вы вдруг не слышали суматоху перед домом.

— Я слышал.

— Мы должны поговорить о Люсиль, Гренвилл.

Граф с подозрением сощурился:

— Люсиль?

И резко поднялся с дивана.

Амелия тоже встала, чувствуя, что ей нужно оправдаться.

— Девочке требовалось имя, она и так прожила без него десять дней. Вы выразились предельно ясно: вам все равно, как ее назовут. Леди Гренвилл наверняка одобрила бы имя Люсиль. Именно поэтому мы и дали его девочке.

— И что вы будете делать, если Саутленд его изменит? — В глазах Гренвилла застыла твердость.

— Кто это — Саутленд? Ее отец?

— Да. Томас Саутленд — настоящий отец ребенка. Я написал ему на прошлой неделе, сообщив о рождении дочери.

Тревога тут же захлестнула Амелию. Она испугалась и вмиг пала духом.

— Что вы имеете в виду, когда говорите, что написали ему? О нем что-то известно?

— Если вы хотите спросить, джентльмен ли он, мой ответ — да. Элизабет тщательно выбирала себе любовников. — Лицо Гренвилла приняло абсолютно непроницаемое выражение. — Не думаю, что она когда-нибудь развлекалась с конюхом.

— Какие ужасные вещи вы говорите!

— Ладно, я могу ошибаться. Насколько мне известно, она спала с моим садовником.

Гренвилл влил в себя содержимое целого бокала вина и со стуком поставил его на столик для закусок.

Выходит, жена заставляла его страдать, подумала Амелия. Да и как могло быть иначе? С чего бы еще ему так пренебрежительно отзываться о покойной?

— Мне так жаль, что Люсиль — не ваша дочь!

— А мне — нет. И тем не менее ее рождение оказалось в высшей степени обременительным.

— Саймон, перестаньте! Не хотите же вы сказать, что…

— Именно это я и хочу сказать. Моя жена так и не призналась мне, что ждет ребенка, Амелия. Уорлок рассказал мне об этом, когда ее положение стало очевидным. Я попросил его присмотреть за моими сыновьями, пока сам находился на севере. Я даже не знал, что она сбежала в Корнуолл, чтобы там произвести на свет ребенка. Не знаю, что она планировала. Вероятно, собиралась тайно родить дитя, а потом подбросить его к сиротскому приюту при женском монастыре.

Амелия была потрясена.

— Ни одна мать не сделала бы ничего подобного!

— Ах, так вы по-прежнему верите в добродетель умершей — моей покойной супруги! — Он явно поддразнивал Амелию.

— Вы так дурно отзываетесь о ней…

— Да, с этим не поспоришь.

Это было совершенно не ее дело, она не имела права спрашивать, но Амелия все-таки выпалила:

— Почему вы не любили ее?

— Моим долгом было жениться на ней и производить на свет наследников, а не любить ее.

— Но вы могли выбрать другую невесту.

Он удивленно вскинул бровь.

— Я должен был делать то, чего хотел мой отец, Амелия. Возможно, мне стоило противиться этому, но я не стал — все потому, что мне было на самом деле все равно. В любом случае мой брак был бы устроен исходя из надлежащих наследнику графа соображений. — Гренвилл горько усмехнулся. — Мы с Элизабет невзлюбили друг друга с момента помолвки.

— Но тогда в этом браке не было ни малейшего смысла!

— Верно. Я — не мой брат.

Амелии потребовалось некоторое время, чтобы постичь, что он имеет в виду.

— Так Элизабет хотела выйти замуж за Уильяма? — удивленно спросила она. И подумала, какими все-таки разными были два брата.

— Они встречались несколько раз. Их семьи уже договаривались о браке. — Гренвилл налил еще один бокал вина. — Они были такой красивой парой! Полагаю, они могли бы прекрасно поладить.

Саймон был так невозмутим… Амелия сопереживала ему, разделяя его боль. Подумать только, его жена хотела выйти замуж за его брата! Разве он мог не страдать в подобной ситуации?

Ей хотелось прикоснуться к нему. Утешить его. Но вместо этого Амелия лишь крепче стиснула руки.

— Я искренне, от всей души сожалею, что вам и леди Гренвилл пришлось так страдать! И хотя это уже не имеет значения, мне кажется, что вы двое великолепно подходили друг другу.

— Ну конечно, вам так кажется.

Амелия понимала, что больше не может откладывать решение щекотливого вопроса. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом.

— Саймон, Люсиль — невинное дитя. Она действительно ни в чем не виновата. Она потеряла мать, и теперь ей нужен отец.

— Тогда вам остается надеяться, что Саутленд явится и заберет ее.

Его холодный ответ поразил Амелию.

— Именно это вы и попросили его сделать?

— Разумеется! — подтвердил Гренвилл. — У меня нет ни малейшего желания растить чужого ребенка!

Слезы подступили к глазам. Амелия даже не пыталась их смахнуть. Саймон был настроен категорически против Люсиль. Амелия понимала: ей нужно собраться с силами и что-нибудь срочно придумать!

— Этот Саутленд знал, что Элизабет ждала от него ребенка?

— Понятия не имею. — Теперь он снова заговорил подчеркнуто спокойно. — В конце концов, она не поверяла мне своих тайн.

Саймона терзает нестерпимая душевная боль, подумала Амелия, но он ни за что не признает это.

— Перестаньте смотреть на меня с жалостью, — предостерег Гренвилл.

— Я и не думала жалеть вас.

— Черта с два вы не жалеете!

И тут Амелия сдалась, уступив эмоциональному порыву. Она подошла к Саймону и взяла его руку в свои маленькие ладони.

— Вы страдаете. Вы уязвлены. И это понятно. Но вы ведь хороший человек! И я знаю, что по прошествии некоторого времени, когда ваши раны затянутся, вы будете относиться к Люсиль по-другому.

— Неужели вы на самом деле думаете, что это разумно — предлагать мне сейчас свое утешение? — спросил Гренвилл, и его глаза вдруг вспыхнули ярким огнем.

Сердце Амелии учащенно билось. А если ему вздумается обернуть все это в попытку соблазнения? Но, несмотря на страх, она по-прежнему не отпускала его руку.

— Вам нужно утешение, Саймон.

— И неужели вы действительно считаете разумным продолжать называть меня Саймоном? Наш роман закончился много лет назад.

Она напряженно застыла на месте и бросила взгляд на распахнутые двери, но там никого не было.

— Да, дом полон слуг, а слугам свойственно много разговаривать. — Гренвилл резко выдернул у нее свою руку. — Это опасная ситуация, Амелия.

— Даже вы признали, что мы — друзья. А друзья утешают друг друга в трудную минуту, Гренвилл.

— Ага, так немного здравого смысла все же вернулось к вам, я теперь — снова Гренвилл!

— Что сделало вас таким угрюмым, нелюдимым? Не может быть, чтобы в этом был повинен один лишь брак с женщиной, которую вы не любили!

— Выходит, я теперь — угрюмый и нелюдимый?

— Вы совершенно изменились! — вскричала она.

— Что ж, давайте, наконец, кое-что обговорим. — Гренвилл неторопливо, вальяжной походкой, отошел от нее и тяжело опустился на диван. Потом поднял взгляд. — Я попросил вас приехать сюда, поскольку мои сыновья нуждаются в вас. Мы оба знаем, что вы приняли это предложение, потому что мальчики потеряли мать. А вот я не нуждаюсь в вас, Амелия. Мне не нужны ваши утешения. Но если вы по-прежнему будете пытаться навязывать мне их, можете впоследствии сильно пожалеть об этом.

— Вы угрожаете мне? — вскричала она, не веря своим ушам.

— Мы оба знаем, что нас по-прежнему влечет друг к другу, — пожал плечами Гренвилл.

Как же непринужденно и самодовольно он говорил об этом! Он был прав в том, что их по-прежнему влекло друг к другу, а также в том, что мальчики нуждались в ней. Но Саймон ошибался, когда утверждал, будто она не нужна ему. Он явно страдал, хотя Амелия и не знала отчего. Но, что бы ни послужило причиной его душевной боли, это явно было намного важнее неудавшегося брака.

Амелия думала о его ужасной реакции на стук ставни прошлой ночью.

Гренвилл пристально смотрел на нее, развалившись на диване.

— Почему вы держите заряженный пистолет в ящике стола? — выпалила Амелия. — Почему так испугались того, кто мог стоять у вашей двери прошлой ночью?

Саймон попытался улыбнуться, но вместо улыбки получился лишь зловещий оскал.

— Лондон полон жуликов, самозванцев и воров.

— О, да будет вам! Воры не стучат в дверь!

— Как вы уже обратили внимание — да и я сам это заметил, — я изменился.

— Вы бросились к двери с заряженным пистолетом! — воскликнула Амелия, не желая отступать. — Я очень беспокоюсь о вас, Саймон. Вы говорили какие-то очень странные вещи — вы вели себя очень странно. Если я могу помочь, мне хотелось бы сделать это.

Его твердый взгляд не дрогнул ни на мгновение.

— Мне очень жаль, ведь я не собирался пугать вас прошлой ночью. Жизнь меняет всякого, Амелия, и она, безусловно, изменила меня. Полагаю, мое поведение временами действительно выглядит странно. Вы уже помогаете мне. — Гренвилл снова предпринял попытку улыбнуться, но из этого ничего не вышло. — Мои сыновья крайне нуждаются в вас. Вам стоит направить свое сострадание на них, а не на меня.

В этот миг решимость Амелии помочь Саймону, с какими бы трудностями он ни столкнулся, стала настойчивой, всепоглощающей. Слава богу, что она согласилась занять эту должность в его доме! Но ей стоит действовать не так прямо, если она желает ему помочь.

— Вы что-то замышляете? — тихо спросил он, сосредоточив взгляд на ее лице.

Амелия подошла к дивану и очень осторожно уселась на самый его край. Гренвилл занимал место в самой его середине.

— Мне хотелось бы обговорить с вами распорядок дня мальчиков.

Его взгляд настойчиво скользил по ее лицу.

— Мы можем сделать это утром.

— Хорошо. Но, возможно, нам стоит закончить обсуждение судьбы Люсиль и ее будущего, — не сдавалась Амелия.

Его взор какое-то время блуждал по ее губам, потом вернулся к изучению глаз.

— А я и не понял, что мы обсуждали будущее Люсиль.

— Как вы думаете, Саутленд приедет? — с отчаянной надеждой спросила Амелия. Было бы правильно, если бы девочку воспитывал ее родной отец.

— Не знаю. Может, и нет. Он — холостяк с хорошей репутацией.

Ее сердце упало.

— В таком случае он не приедет. Холостяк наверняка не сможет растить своего незаконнорожденного ребенка!

— Возможно, его родители могли бы предложить свою помощь. Амелия… вы встревожены или обрадованы?

Выпрямившись, она стиснула руки на коленях.

— Я хочу для нее только самого лучшего.

— Да, вероятно, хотите. Но вы уже слишком сильно привязались к ней.

— Как можно не полюбить такую прелестную крошку?

Гренвилл резко поставил ноги на пол, распрямил спину.

— Вам двадцать шесть лет. И все же вы никогда не были замужем, у вас нет собственных детей.

— Мы говорим о Люсиль.

— Да, о Люсиль, и она — не ваша дочь, Амелия, да и не моя тоже. Но при этом совершенно очевидно, что вы пожертвовали своей жизнью ради забот о больной матери.

— Это — жертва, которую я приношу с удовольствием, — пояснила Амелия, нисколько не кривя душой.

— Но только подумайте, как вы счастливы, оказавшись в моем доме и заботясь о моих мальчиках и Люсиль!

Она вскочила:

— Я не понимаю смысла замечания, которое вы только что сделали.

Гренвилл вздохнул:

— Не уверен, что я высказал какое-то замечание. Тем не менее вам, возможно, стоит подумать о замужестве. Вам явно нужна своя собственная семья.

— И кто в таком случае позаботиться о вас и ваших детях? — воскликнула Амелия.

Глаза Гренвилла округлились.

— Не знаю, — медленно произнес он.

И тут Амелия осознала, как прозвучал ее ответ и как можно истолковать ее слова. Она вспыхнула:

— У меня нет никаких поклонников, Гренвилл.

Его лицо приняло непроницаемое выражение.

Амелия погрузилась в молчание, нервно ломая руки.

— Что будет, если Саутленд не приедет? — наконец спросила она.

Гренвилл вздохнул:

— Я не лишен моральных принципов и не такой безответственный человек, как твердят все вокруг. Я буду растить внебрачного ребенка Элизабет, если придется.

У Амелии как будто камень с души упал.

— Я знала, что вы поступите правильно. Благодарю вас, Гренвилл.

— Вы так к ней привязаны… — Он, щурясь, взглянул на нее.

— Да, привязана.

И Амелия подумала о том, как много значит для нее вся его семь я. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, а потом Амелия извинилась и поспешила удалиться.


Кухня была безупречно чистой. Амелия улыбнулась Джейн, Мэгги, повару и Гарольду, пожелав всем спокойной ночи. Она собиралась увидеться с ними на следующее утро, в шесть.

— Большое спасибо за помощь сегодня, — сердечно поблагодарила ее Мэгги перед тем, как уйти.

Когда слуги отправились к себе, Амелия закрыла кухонную дверь на ключ и заперла ее на засов. Удовлетворение от проделанной работы наполняло душу. Это был долгий, но хороший день.

Люсиль поела и теперь спала. Амелия поужинала с матерью, а потом посоветовала ей лечь спать пораньше, ведь мама явно устала после путешествия. Перед тем как спуститься вниз, Амелия позаботилась о том, чтобы мама легла в постель. Потом еще раз заглянула к Люсиль. Амелия подумала о родном отце девочки, который наверняка не приедет, чтобы забрать ее, и погрустнела.

Рабочий день Амелии подошел к концу. Сейчас она жалела лишь об одном — что не может пойти наверх и пожелать спокойной ночи мальчикам. Но она твердо знала: ей не стоит рисковать и подниматься в семейные покои Гренвилла.

Амелия задула последние свечи и отошла от кухонной двери. Она, наверное, была сущей дурочкой? Неужели она действительно думала, что, окажись она наверху, в западном крыле, и Гренвилл непременно соблазнит ее? Амелия вела себя слишком осмотрительно, чтобы заигрывать со своим работодателем, несмотря на отношения, которые связывали их в прошлом. И все же сегодня ей захотелось немного его утешить… Но он тут же придал ее попытке сексуальный смысл. Амелия подумала о том, что впредь ей стоит быть настороже, если придется снова общаться с Гренвиллом. Когда он начинал вести себя так двусмысленно, Амелия чувствовала себя обескураженной.

Ее сердце замерло. Она не должна привязываться к Гренвиллу, продолжала она размышлять. Дружба с ним казалась ей вполне допустимой — до тех пор, пока она сможет держать свои чувства при себе. Она должна направить свое сострадание на детей, как и посоветовал Гренвилл.

Гоня от себя неустанно терзавшую душу тревогу, Амелия остановилась в вестибюле. В доме было так тихо… Она держала тонкую свечу и могла лишь смутно разглядеть восточное крыло. Дверь кабинета была открыта, в камине ярко горел огонь, наполняя комнату светом.

Но для того чтобы подняться к себе, Амелии следовало проскользнуть мимо кабинета. Она решила: если Гренвилл заметит ее, она просто кивнет и ускорит шаг.

Амелия двинулась по коридору. Она бросила взгляд в сторону кабинета, ожидая обнаружить Гренвилла там. Но его не было видно.

Заглянув внутрь, Амелия услышала резкий, гортанный крик.

Она помедлила, не решаясь войти. Звук был хриплым и полным боли.

— Боже, помоги мне! — кричал Саймон.

Амелия задохнулась от ужаса, ведь его слова были, несомненно, выражением нестерпимой муки. Она бросилась вперед, пересекла порог кабинета, и увидела Саймона, лежавшего ничком на диване. Одна рука была закинута наверх, Гренвилл спал.

Ему что-то снится, поняла Амелия. Саймон бился в неистовых судорогах и кричал:

— Боже, Дантон, нет!

Он задыхался, будто в рыданиях.

Гренвилл был во власти ночного кошмара.

Недолго думая, Амелия кинулась вперед. Она отставила свечу и опустилась на колени рядом с Гренвиллом, схватив его за руку.

— Саймон, проснитесь. Вы спите!

— Они пришли за мной. — Глаза Саймона распахнулись, и он уставился на Амелию. Слезы мерцали на его густых ресницах. — Я — следующий. Меня раскрыли.

Саймон говорил так четко, что Амелия застыла на месте. О чем это он?

— Меня сейчас стошнит. Там слишком много крови! Я не могу это выносить, я больше не выдержу! — По тому, как Саймон безумно взглянул на нее, Амелия поняла, что он ее не видит.

— Саймон! — Она потрясла его за плечи. — Проснитесь. Вы спите.

Она встряхнула его еще сильнее.

Его глаза изумленно округлились.

— Амелия?

Она села на пол, испытав колоссальное облегчение, но так и не выпустила руку Гренвилла, в которую так крепко вцепилась.

— Все хорошо, — принялась успокаивать его, будто ребенка, Амелия. — Вам просто приснился кошмар.

Саймон встретился с ней взглядом.

— Я все еще сплю? — заплетающимся языком произнес он.

Гренвилл вытянул свободную руку, и внезапно Амелия оказалась прижатой к его груди. Она по-прежнему стояла рядом с ним на коленях, их лица теперь оказались очень близко.

— А вот теперь я не возражаю, чтобы вы меня утешили, Амелия, — пробормотал Саймон. — Я совершенно не возражаю.

Его взгляд остановился на ее губах. Саймон высвободил другую руку из ладоней Амелии и приобнял ее за плечи.

— Стоит хорошенько подумать, — тихо сказал он, — прежде чем будить спящего мужчину.

Амелия понимала, что должна вырваться из кольца его рук, но даже не шелохнулась.

— Вам приснится кошмар.

— Да, точно, а интересно, я все еще сплю? — Он слегка улыбнулся, подвинувшись так, что его губы оказались еще ближе к ее лицу. Ее грудь крепко прижалась к нему. — Вы утешаете меня в моих снах, милая Амелия? Если так, я не хочу просыпаться.

Она знала, что должна возражать. Саймон разговаривал с ней, не проснувшись до конца, спросонья, но это делало его еще опаснее. Амелия хотела что-то сказать, она действительно пыталась это сделать, но он склонится ближе и коснулся ее губ своими.

Амелия застыла, ее чувства взорвались, нетерпеливо вырвавшись изнутри. Издав резкий стон, Саймон легонько дотронулся до ее губ еще раз, потом еще… Амелия почувствовала, как нарастает ее страстное желание. Он был так нужен ей!

Сильная рука приобняла Амелию за затылок, удерживая радом, и рот Саймона настойчиво впился в ее губы, приоткрывая их.

И Амелия сдалась. Она поцеловала Саймона в ответ — пылко, с жадностью, неистово… Их языки соприкоснулись.

И тут Гренвилл внезапно отпрянул от нее, его глаза широко распахнулись, взор прояснился.

— Это не сон.

Амелия знала, что ее щеки пылают. Все ее тело томилось в страстном огне. Ей хотелось, чтобы Саймон целовал ее, ласкал ее, она так мечтала взорваться от наслаждения…

— Нет, не сон, — ловя воздух ртом, отозвалась Амелия.

Гренвилл на мгновение замолчал, сосредоточенно глядя на нее.

— Черт побери, — наконец выругался он. Потом, резко отодвинувшись от Амелии, перебросил ноги через диван и сел.

Дрожа всем телом, Амелия покачнулась, отпрянув от него.

Только что Саймон поцеловал ее, и она ответила на этот поцелуй.

Гренвилл грубо бросил:

— Вы сидите на полу.

Только тут Амелия осознала, что действительно сидит на полу, а Гренвилл — на диване, смотря на нее сверху вниз. Мельком взглянув на его натянувшиеся бриджи, она зарделась еще больше и вскочила. Колени у нее подкашивались.

Саймон растянулся на диване, положив одну руку себе на лоб.

Амелия закрыла пылающее лицо ладонями. И что теперь? Она услышала, как Саймон встал. И напряглась всем телом, когда он прошел мимо нее.

Обернувшись, Амелия увидела, что Саймон налил два бокала бренди. Потом он протянул один ей.

— Благодарю вас, — прошептала Амелия, осознавая, что должна уйти.

— Вы могли бы подумать как следует, прежде чем заставать меня врасплох, когда я сплю. — Его голос звучал невозмутимо, но взгляд казался настороженным.

По-прежнему трепеща всем телом, Амелия сделала внушительный глоток бренди. Напиток был очень вкусным, и она снова отпила из бокала.

— Это не погасит вспыхнувший огонь, — заметил Гренвилл.

Амелия сделала третий большой глоток.

— Я не могла оставить вас в таком состоянии, метавшегося по дивану, — пояснила она.

— В следующий раз вам стоит хорошенько подумать об этом, — повторил Саймон. — Я не уверен, что окажусь столь же деликатным.

Она крепко сжала ножку бокала. В следующий раз — если этот следующий раз будет — Саймон не станет удерживаться от того, чтобы заняться с ней любовью. Впрочем, Амелия знала, что не должна даже думать о том, чтобы снова оказаться в его объятиях!

— Что, бога ради, вам такое снилось?

Его взгляд тут же стал безучастным.

— Я не помню.

— Вы громко звали кого-то по имени. Кажется, это звучало как Дантон.

Он пожал плечами, но, похоже, насторожился:

— Я не знаю никого, кто носил бы это имя.

— Мне показалось, будто вы страдаете. Вы говорили, что там было много крови! — воскликнула Амелия.

Взяв свой бокал, Гренвилл отошел от нее.

Полная решимости докопаться до истины, Амелия последовала за ним.

— Что же такое могло вам присниться?

— Не знаю.

— Вас не было рядом с Элизабет, когда она умерла, в противном случае я подумала бы, что кровь в вашем сне связана с ее смертью при родах.

— Не берите этого в голову, — резко бросил он.

— Как я могу закрыть глаза на ваши страдания? — чуть ли не в ярости спросила она. — Вы что-то упомянули о том, что вас раскрыли. Что это значит?

Гренвилл взглянул на нее, его лицо было стянуто маской гнева.

— Я не знаю! Это был проклятый сон! Но вы, вероятно, правы. Мне, должно быть, снилась Элизабет!

— Вы сказали, что они пришли за вами! — добавила Амелия, ни на йоту не веря ему.

— Боже, вы напоминаете проклятого терьера, вцепившегося в кость! — закричал он.

— Кто так настойчиво охотится за вами? Кто хочет напасть на вас? Поэтому вы держите пистолет в ящике стола? Кто-то преследует вас, Саймон?

— Черт побери, — взревел он. — Проклятье!

И швырнул свой бокал в стену.

Амелия вздрогнула и отскочила в сторону. Бокал разбился вдребезги, а пятна от бренди испещрили красивую зеленую ткань, обтягивавшую стены.

— Оставьте эту тему, Амелия.

Потрясенная, она осторожно поставила свой бокал на столик. И тут же вспомнила о пятне на обоях в комнате Гренвилла в Сент-Джаст-Холле.

— Мы — друзья. Вы сами это сказали.

— Тогда я совершил огромную ошибку. В данный момент вы — моя экономка, и сейчас у меня возникло большое желание уволить вас.

Она пропустила его слова мимо ушей.

— Вас что-то беспокоит. Вы были взволнованы той первой ночью на дороге — я поняла это по вашим глазам. Я даже почувствовала это. По каким-то причинам вы спешили добраться до города. Потом вы пропали на весь день — вы никому не сказали, куда идете и когда вернетесь. Что происходит, Саймон? Кто-то преследует вас? Вы в опасности?

От негодования у него перехватило горло.

— Не грозит мне никакая опасность! У вас разыгралось воображение! И все из-за какого-то сна!

— Я не обратила бы внимания на этот странный случай, если бы он был единственным, — ответила Амелия, не сводя с него пристального взгляда.

— Я — не ребенок, чтобы отчитываться перед старшими, — процедил Гренвилл.

— А что, если возникнет какая-то чрезвычайная ситуация и нам потребуется связаться с вами? Будьте благоразумны.

Повисла бесконечно долгая, мучительная тишина. Саймон вернулся к буфету и наполнил другой бокал. Не глядя на Амелию, он сказал:

— Вы правы. Мне следует сказать вам, как можно со мной связаться, на тот случай, если возникнет проблема с мальчиками.

Он размашисто прошелся по комнате и остановился перед камином, неподвижно глядя на огонь.

Амелия подошла к Саймону. Она заметила дрожь, сотрясавшую его тело. Он лишь притворялся спокойным.

— Что вам приснилось? Что так потрясло вас?

— Боже, вы неугомонны! Я не помню, Амелия. — Он мельком, резко взглянул на нее, будто предостерегая от дальнейших расспросов.

Амелия сделала шаг вперед, и теперь они стояли рядом. Их разделяло всего ничего, а огонь в камине был слишком жарким…

— Я просто хочу помочь. И возможно, я могла бы помочь, если бы знала, что вас так беспокоит. С вами произошло нечто ужасное, и это может как-то затронуть мальчиков?

— Все, что я когда-либо сделал, все, что я делаю сейчас, — это только ради них! — грубо отрезал Гренвилл.

Он оказался в чрезвычайно затруднительном положении, подумала Амелия. С ним что-то произошло — или что-то происходит, — и эта проблема сильно тревожит его.

— Судя по вашим словам, вы были за границей и не понаслышке знаете о войне.

Он взглянул на нее удивленно распахнутыми глазами:

— Что, черт возьми, заставляет вас так думать?

Она замялась:

— Саймон, Лукас участвует в военных действиях тайно. Да и Бедфорд когда-то был агентом, добывал информацию для нашей страны.

Гренвилл побледнел:

— Не могу поверить, что вы рассказываете мне это! Не думаю, что вы представляете, о чем говорите.

— Я — не какая-то там старая дева, сидящая дома в полной изоляции! Когда я впервые встретила Бедфорда, он был серьезно ранен, и мы приняли его за офицера французской армии. Он был во Франции, шпионил в пользу Питта.

— Так вот почему у вас такое буйное воображение… — усмехнулся Гренвилл. Его глаза все еще были круглыми от изумления.

— Французские дезертиры ограбили дом моего соседа. Моя лучшая подруга — эмигрантка. Война — ужасный факт моей жизни. И я не могу не задаваться вопросом, не повлияла ли война каким-то образом и на вас.

— Я слишком занят, управляя этим графством, чтобы у меня было время думать о войне.

— Тогда можно считать, что вам повезло, — сказала Амелия. — И часто вам снятся такие сны?

Он с недоверием взглянул на нее:

— Нет, вы действительно напоминаете терьера, вцепившегося в кость! Вы когда-нибудь отстанете?

— Только не в подобной ситуации, не тогда, когда вы страдаете, когда в этом доме живут нуждающиеся во внимании дети, — не допускающим возражений тоном отчеканила она.

— Я не помню этот проклятый сон — и не хочу его вспоминать! — огрызнулся Гренвилл. — Но если вам так нужно это знать — да, меня часто посещают кошмары. Фактически они снятся мне все время! И в следующий раз, если случайно наткнетесь на меня, спящего, советую вам держаться от меня подальше. Это не ваше дело.

— Нет, это становится моим делом, — с усилием произнесла она. — Потому что я волнуюсь о вас и забочусь о детях.

— Тогда поступайте так на свой страх и риск. Потому что в следующий раз, когда вы вмешаетесь, я возьму то, что хочу.

— Вы угрожаете мне? — потрясенно вымолвила Амелия.

— Нет. Я не угрожаю вам, Амелия. Я даю вам обещание. В следующий раз я удовлетворю свои желания — и ваши тоже. — И с этим твердым заявлением, сверкая глазами, он вышел из кабинета.

Амелия поспешила опуститься на ближайший стул прежде, чем подкосились колени. Она изо всех сил боролась с настойчивым желанием разрыдаться. Что же случилось? Саймон оказался в опасности?

И тут Амелия поняла: она знала лишь то, что Саймон страдал и это тоже причиняло ей боль. Черт возьми, она должна ему помочь! Но сначала ей нужно узнать, что же происходит.

Глава 9

Амелия взволнованно улыбнулась, выйдя из кареты Сент-Джаста. Бедфорд-Хаус представлял собой величественный дом, расположенный всего в нескольких кварталах от Ламберт-Холла. Амелия собиралась прогуляться пешком, но Гренвилл застал ее выходящей на улицу и настоял на том, чтобы она взяла его карету. Не успела Амелия открыть рот, чтобы возразить, как граф приказал подать карету к дому. После этого он скрылся в кабинете, закрыв за собой обе двери.

С момента приезда Амелии в Лондон прошло два дня. Только сейчас ей удалось выкроить время, чтобы навестить сестру. До этого Амелия была слишком занята, чтобы нанести визит Джулианне. Она даже не успела послать сестре записку, извещая, что прибыла в город. Все это время Амелия заботилась о том, чтобы дом был убран, кладовые — доверху заполнены провизией, фортепиано и арфа — настроены, а униформа слуг — выстирана. Они с синьором Барелли провели целый день, составляя расписание уроков и других занятий мальчиков. Еще три часа Амелия потратила на то, чтобы продумать новое убранство спальни ребят. Джон и Уильям временно перебрались в гостевую комнату; их спальню выкрасили в темно-синий цвет с белой отделкой. Для кроватей выбрали темно-синие ткани с пейслийским узорам, для двух кресел — сине-белый шелк и для дивана — бледно-голубую камчатную ткань. Вся мебель была отремонтирована на этой же неделе.

Кроме того, Амелия выделила несколько часов, чтобы купить кое-что для Люсиль. Теперь у малышки был свой собственный прелестный гардероб, состоящий главным образом из крошечной одежды розовых и желтых тонов.

За все это время Амелия видела хозяина дома лишь мимоходом. Она не сомневалась, что Гренвилл избегает ее после того памятного поцелуя в кабинете. Вероятно, Саймон чувствовал, какую опасность таит в себе их влечение друг к другу, — точно так же, как ощущала это сама Амелия. Он, как и она, понимал, что им стоит держаться друг от друга на расстоянии.

Любое тесное общение было слишком опасным.

Встречаясь с Амелией, Гренвилл держался вежливо и отстраненно. Благодарил ее после каждого приема пищи. Большую часть времени он или запирался в своем кабинете, или отсутствовал, встречаясь с разными людьми. Вчера вечером он отправился на званый ужин в дом лорда Делла. Амелия не спала, когда Гренвилл вернулся домой, — и было это значительно позже полуночи.

Амелия не хотела расспрашивать, где он пропадал все это время, но званые ужины в будние дни обычно заканчивались до двух часов ночи.

И тут она предположила, что у Гренвилла есть любовница. У всех мужчин, занимавших столь же высокое положение в обществе, были любовницы.

Странно, но она вдруг почувствовала себя уязвленной, и не только из-за его интрижки — если, разумеется, нечто подобное действительно происходило. Амелия знала, что должна почувствовать облегчение от мысли, что они играли роли экономки и нанимателя. И все же эта задача была не из легких. Всякий раз, когда их глаза встречались, Амелия тут же ощущала неловкость, мгновенно настораживалась — и знала, что Саймон чувствует то же самое. Стоило их взглядам встретиться, как Гренвилл спешил отвести глаза.

Амелия замечала, каким утомленным он выглядел. Он по-прежнему плохо спал? Его мучали кошмары? Он попал в беду или даже подвергался серьезной опасности? Саймон был уклончив, вечно умудрялся избегать ответа! Ее тревога не знала границ.

Интересно, мог ли он задерживаться допоздна по какой-либо иной причине, кроме развлечений с любовницей?

Амелия понимала: лучше его не спрашивать, как дела. Несколько раз она порывалась сделать это, но Гренвилл, словно почувствовав, куда она клонит, тут же отворачивался.

Минул полдень, и Амелия решила, что пришла пора позаботиться о самой себе. Мальчики находились в классной комнате с синьором Барелли — сегодня они наконец-то вернулись к своей учебе! — все необходимое было куплено, ланч закончился, Гренвилл куда-то ушел, а ужин был готов. Со всеми своими обязанностями на данный момент Амелия справилась. Она скучала по своей сестре и так нуждалась в ней!

И все же, спеша к парадной двери роскошного дома, Амелия чувствовала угрызения совести. Мама обычно долго дремала после ланча, вот и теперь Амелия посоветовала ей прилечь. Амелия знала, что маме хотелось бы увидеться с Джулианной — хотя она могла и не узнать свою младшую дочь. Но сейчас Амелии отчаянно требовалось поговорить с сестрой с глазу на глаз.

Не успела она подойти к парадной двери, как та распахнулась, и на пороге показалась Джулианна.

— Я видела, как карета подъезжала к дому! — радостно вскричала Джулианна, расплываясь в улыбке. — Сент-Джаст никогда не наносит визитов. Я знала, что это ты!

И Джулианна притянула Амелию в свои объятия.

Амелия в ответ крепко прижала ее к груди. Потом отстранилась и смерила сестру долгим взглядом. Когда-то Джулианна была аристократкой из сельской глуши, весьма ограниченной в средствах. Целыми днями она в поношенном домашнем платье занималась работой по дому, читала в библиотеке или рьяно агитировала за французских якобинцев. Теперь, в этих шелках и драгоценностях, она полностью соответствовала своему титулу графини.

— Я тебя не узнаю, — призналась Амелия, заходя в дом вместе с сестрой. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь привыкнуть к тому, что ты стала такой элегантной!

Джулианна была высокой, стройной и гибкой, как тростинка, со светло-русыми, с рыжеватым оттенком, волосами. Она была ослепительна в темно-зеленом парчовом платье с шелковыми нижними юбками в золотистую полоску. Шею Джулианны украшал кулон с изумрудом, в ушах сияли изумрудные серьги-капли. Ее волосы, завитые и убранные назад, спадали на плечи. На голове красовалась крошечная шляпка с золотой лентой.

Амелия была поражена ее великолепием.

— Ты пользуешься губной помадой? — спросила она, внимательно изучая сестру.

— Только чуть-чуть подкрашиваю губы. Я — совершенно падшая женщина, — ответила та, лукаво улыбаясь.

Амелия знала, что ее сестра никогда еще не была так счастлива, как сейчас.

— Ты просто светишься от радости. Никогда не видела тебя такой сияющей. Как поживает моя племянница?

— Жаклин ползает повсюду! — засмеялась Джулианна, беря сестру за руку. — Я провожу большую часть времени, гоняясь за ней, потому что она то и дело пропадает под креслами и диванами.

Амелия улыбнулась, оглядывая просторный, с высокими потолками, вестибюль. Она гостила у Джулианны несколько недель, непосредственно перед родами сестры и сразу после них, поэтому не чувствовала себя чужой в Бедфорд-Хаус.

— Я смогу увидеть ее перед уходом?

— Конечно, сможешь. Сейчас она спит, но я совершу невероятное и разбужу ее, если понадобится. — Улыбка Джулианны померкла, когда она провела сестру в роскошную гостиную с золотыми стенами и позолоченной мебелью. Джулианна отпустила руку Амелии и повернулась к сестре. — Почему на тебе это ужасное платье?

Амелия замялась. Джулианна выделила ей внушительную сумму и настаивала на том, чтобы деньги тратились на семью. Но Амелия положила все до последнего пенни на банковский счет.

Джулианна вопросительно взглянула на нее и улыбнулась только что появившемуся дворецкому.

— Жерар, не могли бы вы принести чай и те греховно притягательные, неприлично роскошные шоколадные пирожные, которыми мы объедались вчера вечером?

Дворецкий поклонился и поспешил удалиться.

Джулианна снова обернулась к сестре:

— Ладно, забудь о платье. Я знаю, что ты не потратила ни пенни из тех денег, которые я тебе дала. Мне придется прислать несколько приличных платьев прямо в Сент-Джаст.

— Мне не нужны новые платья, Джулианна, — поспешно возразила Амелия.

Джулианна нахмурилась:

— Ты ведь сделала это, не так ли? Ты действительно сблизилась с Сент-Джастом?

— Я — его экономка, — твердо произнесла Амелия.

— Я чуть не упала в обморок, когда получила твое письмо! — вскричала Джулианна. — Я просто не могла поверить тому, что прочитала. Не могла поверить, что он предложит тебе место обычной прислуги и ты согласилась!

— Разве ты не прочитала заодно и о его бедных детях, о состоянии его домашнего хозяйства? Его жена только что умерла, Джулианна!

— Но он разбил тебе сердце.

Амелия застыла на месте.

— Да, я сразу перехожу к сути дела. Ты забыла, что являешься аристократкой, что твой зять — Бедфорд, что ты больше не стеснена в средствах. Сент-Джаст разбил тебе сердце, — повторила Джулианна. — Он флиртовал с тобой все лето, ты ждала предложения руки и сердца, а потом он просто уехал. Ты, может, и забыла это, но я — нет! — Джулианна залилась краской гнева.

— Я простила его, Джулианна, — промолвила Амелия. — И прошу тебя сделать то же самое.

— Черта с два я его прощу! — закричала Джулианна, дрожа от ярости. — Как, скажи на милость, ты могла его простить? Как ты можешь управлять его домашним хозяйством? Как можешь заботиться о его детях?

Амелия знала, что гнев Джулианны был прямым свидетельством ее искренней сестринской любви. Амелия вздохнула. Ей так требовался совет сестры, но, если Джулианна так сердится, этот совет вряд ли окажется полезным и разумным.

— Они страдают, — тихо сказала Амелия.

— Он соблазнил тебя? — требовательно спросила Джулианна. — В этом все дело?

От изумления у Амелии перехватило дыхание. Не успела она возразить, как появились Жерар и горничная, катившие сервировочный столик с причудливыми пирожными, серебряным заварочным чайником и фарфоровыми чашками и блюдцами. Джулианна с трудом взяла себя в руки, чтобы поблагодарить слуг. Когда они ушли, Амелия заметила:

— Бесчестно так говорить.

— Нет, это его отъезд был бесчестным! — Серые глаза сестры грозно вспыхнули. — Его ухаживания были бесчестными! Ваши поцелуи были бесчестными!

Амелия села рядом со столиком. Джулианна была эмоциональной и вспыльчивой женщиной. Нужно было позволить ей молоть весь этот вздор, пока она не успокоится, решила Амелия.

— Значит, он все такой же темноволосый и красивый? — спросила Джулианна странным, обвиняющим тоном.

— Он — по-прежнему привлекательный мужчина, — ответила Амелия, стараясь казаться спокойной, хотя внутри у нее все заходилось от волнения. — Но он изменился, Джулианна, очень изменился. Я сильно беспокоюсь о нем.

— Ты еще и беспокоишься о нем? — в ужасе воскликнула Джулианна. Она села рядом с Амелией, забыв о чае. — Ты так и не ответила на мой вопрос. О, Амелия, он причинил тебе такую боль. Я не хочу, чтобы он снова заставил тебя страдать — и к тому же он недостаточно хорош для тебя!

Взяв Джулианну за руку, Амелия заговорила, осторожно подбирая слова:

— Прежде всего, он меня не соблазнил. Я — его экономка. Не могу передать тебе словами, насколько я нужна его мальчикам, насколько я нужна Люсиль! Но… я еще и его друг.

Сестра задохнулась от негодования:

— Только ты могла подружиться с ним теперь!

— Но он отчаянно нуждается в друге.

Джулианна покачала головой.

— А Люсиль — это новорожденная?

Амелия кивнула.

— Джулианна, Люсиль — не его дочь. Она — незаконнорожденный ребенок леди Гренвилл, и Сент-Джаст просто вне себя от ярости!

— Вот это да! — вскричала Джулианна, тут же забывая о своей неприязни к Гренвиллу.

— Она такая славная! Я уже полюбила ее всем сердцем. Малышка — одна из причин, почему я поступила на это место. У этой бедной крошки нет ни отца, ни матери, и я так переживаю за нее!

Джулианна крепко обняла Амелию.

— Ну, разумеется, ты переживаешь. Не могу представить, что бы я чувствовала, если бы Жаклин росла в доме какого-нибудь чужого человека! О, уж о чем мне известно не понаслышке, так это о мужской гордости! Сент-Джаст, должно быть, скорбит по леди Гренвилл, но он наверняка взбешен тем, что она родила внебрачного ребенка!

Амелия хотела утаить правду от сестры, но не удержалась и выложила:

— Их брак не был благополучным. Они не любили друг друга.

Джулианна погрузилась в молчание. После небольшой паузы сестра спросила:

— И откуда ты это знаешь? Ведь ты никогда не слушаешь сплетен.

— Он сам мне сказал.

Джулианна побледнела и поднялась с места:

— Так это он тебе сказал? И ты ему веришь? Я так и знала. Ты не смогла забыть его. Именно поэтому ты так и не вышла замуж. Пойми, Амелия, вы не можете быть друзьями — после всего, что он сделал!

— Ты почти не знаешь его, Джулианна. Почему ты считаешь, что наша с ним дружба фальшива. — Помрачнев, Амелия тоже встала.

— Я хочу позаботиться о тебе, Амелия, ведь ты всегда была единственным человеком, кто заботился обо мне. Мне кажется, я знаю мужчин немного лучше тебя. Сейчас он играет с тобой точно так же, как играл десять лет назад.

Амелия вспомнила о том, каким обольстительным мог становиться Гренвилл. Если бы она позволила Саймону некоторые вольности, он не стал бы колебаться. Неужели Джулианна права? Неужели он только играл с ней? А ведь она поверила Саймону, когда он заявил, что они, несмотря ни на что, друзья.

— Я вижу, что ты сомневаешься, — продолжила Джулианна. — Тебе ведь прекрасно известно, что у него дурная репутация.

Амелия напряглась.

— Если ты собираешься сказать мне, что он — бабник, то я не хочу этого слышать.

— Нет, но он — известный отшельник, Амелия. У окружающих хватает ума не приглашать его на ужин, потому что он, скорее всего, будет погружен в тяжелые размышления.

Амелии стало грустно…

— Судя по всему, изменения в нем начались некоторое время назад. Во времена нашей юности он не был отшельником, — улыбнулась она, чувствуя легкую грусть. — Это теперь он стал угрюмым и страдающим. Я обратила внимание на перемены в нем в тот самый момент, когда увидела его на похоронах, еще перед тем, как у нас появилась возможность поговорить.

Джулианна ничего не ответила, погрузившись в молчание, а Амелия добавила:

— Его что-то тревожит, но он не хочет рассказать мне, что именно.

— Возможно, он просто страдает меланхолией, — предположила Джулианна. — Он узнал тебя, Амелия? Он помнит ваш роман?

Амелия не стала медлить с ответом.

— Когда я услышала о смерти леди Гренвилл и поняла, что мы с Сент-Джастом увидимся на похоронах, я нисколько не сомневалась, что он даже не узнает меня. Но он меня вспомнил, Джулианна.

Сестра встрепенулась:

— После всех этих лет?

— Между нами существует какая-то связь, Джулианна, нечто, противоречащее всякому здравому смыслу, — нечто, противоречащее нашему общему прошлому. — Странно, но голос Амелии звучал сейчас очень спокойно. — И именно поэтому теперь мы — друзья.

— Как вы можете быть друзьями, если когда-то ты была влюблена в него? Ты не можешь забыть о своих прошлых чувствах.

— Я — его друг! — Амелия сжала руку сестры, чувствуя, как оглушительно колотится сердце. — И как его друг, я буду с ним рядом. Точно так же, как я буду рядом с его детьми. Правда состоит в том, что я согласилась на эту должность из-за детей, а не из-за Гренвилла. Я так нужна им, Джулианна!

Сестра некоторое время внимательно изучала ее лицо.

— Если эти дети действительно в тебе нуждаются, ты всегда будешь ставить их интересы во главу утла. Думаю, у меня немного отлегло от сердца. Но ответь, Амелия: он не пытался соблазнить тебя?

Амелия понимала, что должна умолчать об этом. Но вдруг смутилась и прошептала:

— Нас все еще неудержимо влечет друг к другу. Но мы оба боремся с этим.

Джулианна вскинула руки вверх и принялась в волнении расхаживать по комнате.

— Чуяло мое сердце! Я так боюсь за тебя! — Она обернулась. — Я поняла. Он страдает, а ты хочешь его утешить.

Амелия задрожала. В общем и целом Джулианна была права.

— Пожалуйста, не стоит за меня бояться. Он нуждается во мне, но я не собираюсь позволять ему всякие вольности, — заверила Амелия и в тот же самый момент подумала об их недавнем поцелуе. — Я — уже не та наивная маленькая дурочка, Джулианна.

— Думаю, он как раз держит тебя за дурочку! — возразила сестра. — Ты неопытна, он, напротив, умудрен опытом. Ты не чувствовала бы к нему влечения, если бы не любила его, я уверена в этом. Но поверь мне: для него это лишь вожделение, похоть.

Амелия вздрогнула:

— Именно так у тебя все было с Бедфордом?

— Конечно нет. Мы полюбили друг друга!

Амелия рассердилась:

— Я понимаю, ты все еще злишься на Гренвилла. И возможно, он заслужил твой гнев, тянущийся еще с прошлых времен. И все же мне кажется, что ты теперь должна изменить свое отношение к нему. Теперь я живу в его доме, и все твои предупреждения и подозрения не смогут этого изменить.

Джулианна застонала:

— Какая же ты упрямая!

— Да, я такая. Но мне нужна твоя помощь, — смягчилась Амелия и взяла сестру за руку. — Это действительно так, Джулианна. Ты нужна мне как сестра, как подруга и как человек, которому я могу довериться. Сент-Джаст и дети рассчитывают на меня, а мне необходимо опереться на тебя.

Джулианна стиснула ее в объятиях.

— Ты же знаешь, что всегда можешь на меня рассчитывать. А еще ты можешь рассчитывать на Доминика.

Амелия обняла сестру в ответ, а затем отстранилась от нее.

— Мальчики только-только начинают оправляться после смерти матери. Им сейчас требуются повышенное внимание и поддержка. В некотором смысле я стала заменой Элизабет.

— И это, по-твоему, разумно?

— Не знаю. Но я очень волнуюсь за мальчиков, а им нужен кто-то, кто смог бы проверить у них домашнее задание, взять их на прогулку, уложить спать. — Амелия почувствовала, как по щеке покатилась слеза, и смахнула ее. — Но больше всего я беспокоюсь за Люсиль. Отец Люсиль наверняка не приедет за ней. Гренвилл терпеть не может девочку и все же сказал, что вырастит ее, если потребуется. Я хочу примирить его с присутствием Люсиль, если родной отец не заберет ее.

— Почему ты сомневаешься в том, что отец заберет девочку?

— Он — холостяк, Джулианна. Вряд ли он захочет растить своего ребенка. Ты знаешь Томаса Саутленда?

— Мне кажется, я слышала это имя. Спрошу о нем Доминика.

— Спасибо. — Амелия с чувством сжала руку сестры.

Теперь Джулианна заговорила гораздо спокойнее:

— Что ж, ты все для себя решила. Я по-прежнему считаю, что тебе не следует так погружаться в проблемы семьи Сент-Джаста, так беспокоиться обо всех них. Мне остается только молиться, чтобы ты держалась от него подальше и вела себя исключительно как его экономка и друг.

Амелия едва заметно улыбнулась.

Джулианна подошла к сервировочному столику с чаем и выложила пирожные на две тарелки. Одну она передала Амелии, которая поставила ее на маленький столик у дивана. Потом Джулианна налила чай, передав сестре чашку с блюдцем. Амелия поблагодарила ее.

Джулианна села рядом.

— Ты действительно забыла прошлое? Неужели ты и в самом деле оправилась после той истории?

Сделав глоток чая, Амелия поставила чашку на стол.

— Мне казалось, я совершенно забыла обо всем, но, если честно, стоило мне увидеть Гренвилла, как все тут же воскресло в памяти, буквально каждая деталь! Но я поспешила напомнить себе, что прошлое — это всего лишь прошлое.

— Вы говорили об этом?

Амелия замерла.

— Прямо — нет. Были некоторые намеки с его стороны. Я предпочитаю избегать этой темы, — пояснила она. — Мы знаем, что нас связывает прошлое. Но мы оба решительно настроены не повторять былых ошибок.

Амелия говорила уверенно, но не обманывала ли она себя? Саймон несомненно соблазнил бы ее, если бы представился такой случай, — в этом Амелия была почти уверена.

— Ты очень храбрая женщина.

— Нет, я боюсь. Я не преувеличила, когда сказала, что Саймон сильно изменился и глубоко погрузился в какие-то проблемы. Я приехала сюда не только для того, чтобы увидеться с тобой, но и потому, что мне отчаянно требуется твой совет.

Джулианна изумленно уставилась на нее:

— Тебя что-то тревожит — и это не боязнь возможного обольщения.

— Я сильно переживаю. Он так странно себя ведет…

— В каком смысле?

— Он так спешил вернуться в Лондон, что поездка заняла всего два дня, и мне показалось, что он боялся оставлять сыновей одних, без своего внимания. Они могли бы спокойно, неторопливо путешествовать в компании мамы, Гарретта и нескольких других слуг. Вместо этого Гренвилл настоял на том, чтобы мальчики поехали с ним.

— Может быть, он так реагировал на внезапную смерть леди Гренвилл?

— Нет. После похорон он заперся в своих покоях. Меня даже попросили вмешаться. Он был пьян и говорил такие странные вещи…

— Но ведь его жена только что умерла. Благополучный это был брак или нет, но он оплакивал ее, Амелия.

— Нет. Он прямо сказал мне, что не оплакивает жену, хотя и сожалеет о ее кончине.

— Какое странное заявление! — Джулианна выглядела ошеломленной.

— Он начал молоть всякий вздор, пришел в ярость. Говорил о людях, которые умирают каждый день, — и это звучало так, словно он имел в виду войну.

Джулианна побледнела:

— И он действительно говорил о войне?

— Не знаю. Но он держит заряженный пистолет в ящике письменного стола. — Когда Джулианна уставилась на нее, потеряв дар речи, Амелия добавила: — В ту ночь, когда мы приехали в город, где-то расшаталась ставня, она начала стучать по стене дома. В этом не было ничего необычного, но Саймон схватил пистолет и со всех ног кинулся к входной двери, словно рассчитывал застать там налетчиков!

— Это очень странно, — промолвила Джулианна, глядя на нее округлившимися глазами.

— Он так чудно себя ведет! На днях я застала его, когда он бродил во сне. Он кричал, что повсюду кровь и он не может выносить это. А еще он сказал — я точно тебе процитирую: «Они пришли за мной». Когда я спросила Гренвилла, что ему снилось, он стал изворачиваться, утверждать, будто ничего не помнит. Но я ему не поверила. Я поняла, что он прекрасно помнил тот сон.

— Элизабет умерла в родах — возможно, ему снилась она, — предположила Джулианна, но в ее тоне явно сквозили сомнения.

— Я тоже на короткое время так подумала, но, уверена, это был сон не о ней.

— Что же могла значить фраза: «Они пришли за мной»? — риторически вопросила Джулианна. — Его кто-то преследует? Но ведь он — граф Сент-Джастский!

Амелия села рядом с ней.

— Понятия не имею. Но могу тебе сказать, что по пробуждении он казался безутешным, буквально раздавленным горем. Это было ужасно! В конечном счете он признался, что его часто мучают страшные сны.

— У Доминика был ночной кошмар, когда мы с ним только-только познакомились.

Амелия почувствовала, как сердце екнуло от страха.

— Джулианна, а ты не думаешь, что Гренвилл был во Франции и каким-то образом участвовал в войне?

— С чего бы мне так думать? — удивилась сестра.

Амелия сглотнула вставший в горле комок и пояснила:

— Он дружит с Уорлоком.

Джулианна в это время пила чай. Услышав это, она мгновенно опустила чашку, да так резко, что блюдце зазвенело.

— Не стоит торопиться с выводами.

— Когда ты приехала домой после того, как Бедфорд бросил тебя и вернулся во Францию, Джулианна, ты редко упоминала о Себастьяне. Но ясно дала понять две вещи. Во-первых, что он тебе совсем не понравился и, во-вторых, что он руководил шпионской сетью, в которую входил Бедфорд.

— Все верно. Доминик беспрекословно подчинялся Уорлоку, был задействован в каждой его операции. И я уверена, что Уорлок до сих пор занят военными и шпионскими играми, хотя сейчас, когда Доминик — обычный штатский человек, наши дорожки с Себастьяном редко пересекаются. — Сестра теперь сидела неподвижно, будто вросла в диван.

— Я так волнуюсь! — воскликнула Амелия. — Саймон никогда не жил дома со своей семьей, Джулианна. Это неопровержимый факт.

— Так ты думаешь, что он находился во Франции, когда отсутствовал дома?

— Надеюсь, это не так! Саймон, вероятно, пропадал в каком-нибудь северном имении — у него несколько крупных поместий на севере.

— Во Франции господствует террор. Я знаю, ты, в отличие от меня, совсем не интересуешься политикой, но тебе стоит знать, как опасно сейчас находиться во Франции — если ты, конечно, не относишься к «бешеным», как Эбер и Тальен. Людей вырезают целыми деревнями, стоит только одной-двум семьям осмелиться выступить против революционного режима. Иными словами, вина заключается уже в наличии какой-то связи с осужденным! Причины, по которой я когда-то поддерживала якобинцев, больше не существует. Власть захватила кучка безумных, радикально настроенных тиранов, не последним из которых является Робеспьер. Инакомыслие не позволено никому. Вспомни, что случилось с Жоржем Дантоном.

У Амелии перехватило дыхание.

— Мечась в своем ночном кошмаре, Гренвилл выкрикивал имя — оно звучало как Дантон!

Джулианна побледнела.

— Дантона казнили несколько недель назад. Он был якобинцем, Амелия, но стал выступать против Робеспьера и заплатил за это собственной жизнью.

— Я, должно быть, ослышалась, — решила Амелия, не в силах унять стремительно колотящееся сердце. — Саймону вряд ли приснился бы якобинец, которого недавно отправили на гильотину!

Но тут она вспомнила, как Гренвилл кричал о том, что там было много крови, что он не может выносить это… Амелия вскочила и принялась нервно расхаживать по комнате.

— Не могу представить, что Сент-Джаст — тайный агент, такой же, каким был в свое время Доминик, — понизив голос, заметила Джулианна. Она тоже встала. — Сент-Джаст — отшельник, Амелия.

— Надеюсь, ты права, и он — лишь отшельник, страдающий от приступов скверного настроения. Саймон никогда не обсуждает политику. Он вообще не производит впечатления человека, интересующегося войной, — успокаивала саму себя Амелия. Она действительно не могла представить Гренвилла во Франции, а даже если бы и так, чем ему там заниматься? Шпионить, подобно Бедфорду? Командовать войсками, как другие британские аристократы? В этом не было ни малейшего смысла. — Ну а кроме того, он так любит своих мальчиков! Не думаю, что он смог бы подвергнуть их жизни опасности — особенно теперь, когда они так в нем нуждаются!

Джулианна приобняла сестру.

— Мы не можем быть уверены, что его мучают кошмары именно о войне. Ему могло сниться что угодно, Амелия. Ты ведь не уверена в том, что слышала, будто он выкрикивал имя Жоржа Дантона. А даже если бы и так, они, возможно, до войны были друзьями. Подобно многим англичанам, Доминик в свое время знал немало французов. Но я попробую прямо спросить Доминика о том, что он знает о Сент-Джасте.

— Думаю, это хорошая идея. Если Саймон втянут в интриги Уорлока, Доминику наверняка об этом известно.

Джулианна пристально взглянула на нее:

— Ты продолжаешь называть его Саймоном.

Амелия вспыхнула:

— Я просто оговорилась.

— Ой ли? — скрестила руки на груди Джулианна. — Ты хотя бы не называешь его Саймоном, когда спрашиваешь, что он хотел бы отведать завтра на обед?

— Нет, — ответила Амелия, но почувствовала, как залилась краской до корней волос.

— Я волнуюсь о тебе, — повторила Джулианна. — Ответь мне честно. Ты все еще любишь его?

Амелия почувствовала, как все внутри вот-вот взорвется от напряжения.

— Как ты можешь спрашивать меня об этом? Я хорошо отношусь к нему и тревожусь за него. Только и всего.

Джулианна покачала головой:

— Ты все еще его любишь. Ты никогда не переставала его любить. Ничего хорошего из этого не выйдет, Амелия. Он воспользовался тобой когда-то. Неужели не помнишь? И он обязательно использует тебя снова.

— Не использует, если я буду осторожна, — возразила Амелия. Но тут же поняла, что не верит своим собственным словам.

Джулианна с сочувствием посмотрела на нее.


Амелия украдкой заглянула в столовую. Гренвилл сидел во главе стола, Джон располагался по одну сторону от отца, Уильям — по другую. Они как раз доедали основное блюдо — запеченную оленину с клецками и фасолевым рагу. На столе, покрытом золотистой льняной скатертью, красовались позолоченные столовые приборы и тарелки, белые свечи в медных подсвечниках и в центре букет из желтых роз. Мальчики были такими симпатичными в своих темносиних сюртуках! Гренвилл, выглядевший просто блистательно в бронзового цвета сюртуке, улыбался чему-то, что только что сказал Джон.

При виде этой картины сердце Амелии заныло. Она застыла, почти обреченно глядя на замечательную семейную сцену.

Улыбка полностью преобразила лицо Гренвилла. Джон тоже смеялся. Даже Уильям, всегда старавшийся быть таким взрослым, сейчас улыбался…

Они говорили о новой яхте и путешествии вверх по реке.

Амелия показалась в дверном проеме и подала знак слуге в ливрее, который стоял у буфета. Лакей тут же стал убирать тарелки, опустевшие после семейного обеда, и смахивать редкие крошки со стола. Амелия оторвала взгляд от лакея, занятого работой, подняла глаза — и встретилась взглядом с Гренвиллом.

Улыбка исчезла с его лица. Взор стал глубоким, пронзительным. Теперь его облик казался неудержимо притягательным. Но Амелия сумела вежливо кивнуть ему, после чего вышла из комнаты вслед за слугой.

Тем не менее ее учащенно бьющееся сердце не успокоилось даже тогда, когда она торопливо шагала за Питером в кухню.

— Можно подавать десерт, — сказала она.

Что же значил этот долгий, многозначительный взгляд?

Неужели она уже влюбилась?..

Когда серебряная тарелка наполнилась только что испеченными пирожными и пирогами, спешно поданными поварихой, Амелия глубоко вдохнула. Ей никак не удавалось выкинуть из головы сегодняшний разговор с Джулианной.

Гренвилл не участвовал в войне и революции, Амелия была уверена в этом. Он почти никогда не просматривал газет, тогда как их заголовки буквально кричали о последних событиях во Франции или официальных заявлениях, сделанных Питтом либо его военным министром Уиндхэмом. Амелия никогда не замечала, чтобы в какой-либо комнате лежала ежедневная газета со статьями о революции и ее влиянии на общество и Великобританию. А еще Гренвилл никогда не касался в разговоре темы войны. Другие могли подумать, что это странно — все вокруг только и твердили, что о войне, — но только не Амелия. В конце концов, думала она, леди Гренвилл умерла совсем недавно, и у Саймона было полно забот.

Джулианна была права. Амелия слишком погрузилась в проблемы его семьи, слишком привязалась к его родным. Она так беспокоилась о них и о нем… Но Гренвилл не играл с ней. Не использовал недавнюю трагедию, чтобы завлечь ее в свои сети. Даже предполагать такую ужасную вещь не следовало!

Чайник закипел. Несмотря на возражения Мэгги, Амелия сама налила кипяток в заварочный чайник. Слуга взял у нее поднос с чайником, чашками и блюдцами и направился в столовую. Амелия последовала за ним.

Войдя в комнату, она увидела, как оба мальчика с большим аппетитом поглощали свои десерты. Тарелка Гренвилла осталась нетронутой.

Амелия знала, что он равнодушен к сладкому, но, когда подали чай, спросила:

— Вам не понравился десерт, милорд? Может быть, вам принести что-нибудь другое?

Гренвилл откинулся на спинку стула, его взгляд медленно блуждал по лицу Амелии.

— В данный момент меня все устраивает, — ответил Гренвилл и расплылся в улыбке. — Спасибо за еще один восхитительный ужин.

Амелия улыбнулась ему в ответ.

— Это — все, — сказал Гренвилл слуге. Тот поклонился и вышел из комнаты. Гренвилл перевел взгляд на сыновей. — Вы свободны, можете идти, если хотите.

Амелия замерла в напряжении, понимая, что, если мальчики уйдут, они с Гренвиллом останутся наедине. Джон и Уильям почти одновременно выскочили из-за стола. Джон бросился к Амелии, а Уильям сказал:

— Спасибо, отец.

Амелия погладила Джона по голове, тогда как Гренвилл ответил:

— Не стоит благодарности.

Джон поднял взгляд на Амелию и широко улыбнулся:

— Вы сказали, что расскажете нам сказку. Можете сделать это до того, как мы ляжем спать?

Она замялась. Чтобы рассказать детям сказку на ночь, пришлось бы идти наверх, в личные покои членов семьи. Амелия бывала на верхнем этаже западного крыла исключительно в дневное время, поскольку, разумеется, должна была контролировать порядок в этой части дома. Она улучала время сделать это, когда Гренвилла не было дома.

— Вы хотите рассказать мальчикам сказку или прочитать ее? — поинтересовался Гренвилл.

— Мне кажется, это неудобно, — ответила Амелия, но ее сердце тревожно ухнуло. Неужели она действительно хочет пойти наверх, неужели осмелится подняться туда в столь поздний час? Интересно, а Гренвилл по привычке отправится в кабинет?

— Мисс Амелия придет наверх совсем скоро. Почему бы вам тем временем не подготовиться ко сну? — предложил Гренвилл.

Мальчики, улыбаясь, выбежали из столовой. Амелия нерешительно помедлила, уверенная в том, что Гренвилл хочет остаться с ней наедине, и совсем не уверенная в том, что это будет разумно.

— Вы хотите поговорить со мной? — спросила она, чувствуя, как неудержимо колотится сердце, но стараясь говорить как можно спокойнее.

— Вы никогда не поднимаетесь наверх, — тихо заметил он.

Это был упрек. Амелия не смела поднять глаза и встретиться с мрачным взглядом Гренвилла.

— Это — личные покои. Не думаю, что мне стоит там появляться.

— Я против этого не возражаю.

Амелия знала, что за ужином Саймон пил красное вино.

— Мы ведь пытаемся придерживаться некоторой формальности в общении.

— Вы это так называете? — Ее замечание, похоже, позабавило его. — Вы избегаете меня с тех пор, как застали спящим на диване в моем кабинете.

Что это значило? Ошибки быть не могло: он намекал на случившийся тогда поцелуй.

— Я пытаюсь выполнять свои обязанности экономки. В последнее время вы тоже избегаете меня, так что совершенно понятно: вы действительно ставите благополучие детей во главу угла!

— Полагаю, я сохранял должную дистанцию. Но я не забыл ту нашу встречу. — Он отставил чашку в сторону. — Мне было бы приятно, Амелия, если бы вы почитали мальчикам на ночь. Им необходимо ваше внимание, а их потребности гораздо важнее моих.

Она боролась с собой, пытаясь собраться с духом.

— Благодарю вас. С удовольствием сделала бы это.

— Вы боитесь, что я буду навязывать вам свое общество, пока вы будете у них?

Не успела Амелия притвориться, что это не так и начать все отрицать, как он сказал:

— Я хочу, чтобы вы были откровенны.

— Да, — выдохнула она.

Гренвилл опустил глаза, уставившись на стол.

— Может быть, мне тоже хочется послушать сказку. Только и всего.

Амелия внимательно посмотрела на Гренвилла. Ему так долго отказывали в общении с детьми, и он так отчаянно хотел быть со своей семьей… Возможно, он действительно просто хотел провести еще немного времени с близкими.

Наверное, он был одинок.

Гренвилл внезапно поднялся из-за стола.

— Как прошел ваш визит к сестре?

Амелия глубоко вздохнула, потрясенная собственными мыслями. Она твердо решила пригласить Гренвилла присоединиться к чтению сказки на ночь.

— Я была очень рада увидеться с ней.

Гренвилл встал и обогнул стол.

— И она одобряет ваше решение занять место экономки в моем доме?

Амелия ни за что не призналась бы Гренвиллу, что ее сестра затаила на него злобу.

— Она понимает, почему я заняла это место.

— Насколько я помню, вы очень близки. Выходит, она забыла прошлое? Или простила его?

Амелии не хотелось лгать. Когда она замялась, Гренвилл вскричал:

— О нет! Значит, вы обсуждали прошлое — вы обсуждали меня.

— Я объяснила ей, в какое трудное положение попали ваши дети. Она, естественно, очень беспокоится за них, — твердо стояла на своем Амелия.

— Таким образом, она приняла ваше объяснение того, почему вы заняли это место?

— Разумеется, да.

— В самом деле? Я-то не очень верю, что графиня Бедфордская простила мне мои прегрешения. Если она на самом деле сделала это, я впечатлен вашей силой убеждения, — сказал он и улыбнулся. — И вы жаловались на меня? На мое поведение?

Амелия встрепенулась:

— Я никогда не сделала бы ничего подобного.

— Значит, вы не говорили ей, что порой я веду себя странно, я верно вас понял? Или о том, что вы застали меня во время ночного кошмара?

Амелия думала, что Гренвилл упомянет о своем временами чересчур смелом поведении, но он поинтересовался, не обсуждала ли она с Джулианной его ночные кошмары. А ведь именно это она и делала!

— Я действительно обмолвилась о том, что беспокоюсь о вас, что вы, похоже, чем-то встревожены и что я решила вам помочь.

— Ну разумеется, вы обмолвились. — Гренвилл взглянул ей в глаза. — И вы поделились с сестрой своей теорией? О том, что мне, по вашему мнению, грозит какая-то опасность? — И он засмеялся.

Амелия не улыбнулась.

— Да, я сказала ей, что, по-моему, есть какая-то причина, по которой вы так переживаете, и я хотела бы узнать, что это за причина.

— Я переживаю исключительно потому, что мои дети потеряли свою мать, — довольно резко бросит он.

Амелия погрузилась в молчание. Она надеялась, что Гренвилл честен с нею, но все-таки не верила ему.

— Так каким же в итоге оказался вердикт? Ваша сестра считает, что вы поступаете правильно, помогая мне и моим детям? И она тоже думает, что я чем-то встревожен?

Их взгляды встретились, и они долго смотрели друг другу в глаза. Значит, он хотел узнать, не относится ли к нему Джулианна с таким же подозрением? Неужели он был таким проницательным?

— Джулианна считает, что вы страдаете из-за смерти жены, — медленно произнесла Амелия.

Уголки его губ приподнялись в безрадостной улыбке.

— Это было бы понятным выводом, не так ли? Просто тяжелый период.

— Да, большинство пришло бы именно к такому выводу.

Гренвилл искоса взглянул на Амелию. И, помолчав, сказал:

— Не могу себе представить, что сестра рада вашему пребыванию в моем доме, независимо от обстоятельств.

— Она согласилась с моим решением.

Его брови удивленно вскинулись.

— Убежден, вы едва не поссорились. Давайте говорить начистоту, Амелия. Если бы ваша сестра знала правду, она вытащила бы вас из этого дома силком.

Амелия почувствовала, как кровь прилила к лицу.

— Если бы она знала вас так, как я… — начала она и тут же запнулась.

Его глаза округлились.

— Если бы она знала меня так, как вы, она относилась бы ко мне лучше? — удивился он. — Амелия, вы просто уникальны!

— Джулианна несправедлива, — быстро проговорила Амелия. — Она изменит свое мнение.

— Ага, я так и думал! Она не одобряет того, что вы находитесь здесь, и не доверяет мне в том, что касается вас. Я не могу упрекать ее за это. Я сам едва доверяю себе.

Амелия не могла отвести взгляд, ее сердце учащенно колотилось. Если она не будет осторожной, этот разговор перейдет в романтическое русло — она нисколько в этом не сомневалась. Но, с другой стороны, разве она не боится, что каждая их встреча может стать романтической?

— Я доверяю вам, — после долгого молчания прошептала Амелия.

— Но вы боитесь подниматься наверх.

— Да, — затаив дыхание, промолвила она. — Я боюсь подниматься в ваши семейные покои.

Гренвилл устремил на нее мрачный взгляд, его глаза замерцали. Но он не произнес ни слова.

В комнате воцарилась мертвая тишина, между ними повисла напряженность. Амелия облизнула пересохшие от волнения губы и заметала:

— Полагаю, мы двое ведем себя похвально, учитывая сложные обстоятельства, в которых оказались.

На какое-то время ей показалось, что Гренвилл ничего не ответит, но он вдруг заговорил.

— Что я больше всего люблю в вас, Амелия, — медленно произнес он, — так это то, что вы всегда кажетесь такой чопорной, такой благопристойной!

Амелия почувствовала, что снова вспыхнула, потому что они двое прекрасно знали: она не была ни чопорной, ни благопристойной.

— Вы боитесь пойти наверх и уложить спать моих детей, — тихо продолжил он. — Вы боитесь зайти ко мне в кабинет. Вы боитесь, что прямо сейчас я подойду к вам слишком близко.

— Хорошо — да, я боюсь! — вскричала Амелия. — Я доверяю себе даже меньше, чем вам!

И в тот самый момент, когда она выпалила это, Амелия поняла, что дала Гренвиллу удобный случай обольстить себя.

И он этим случаем воспользовался. Глаза Гренвилла потемнели. Он сделал шаг вперед и притянул Амелию к себе.

— Приятно слышать.

— В самом деле? — прошептала она, не в силах сладить с учащенно забившимся сердцем, и ее руки сомкнулись вокруг его мускулистых предплечий.

— Это очень приятно слышать, Амелия… Это просто невозможно…

Настойчивое, страстное желание пылало в глазах Гренвилла, когда он поцеловал ее.

Закрыв глаза, Амелия застыла. Не в силах пошевелиться, она ликовала, ощущая, как его губы все сильнее прижимались к ее губам, как волны блаженства неудержимо накатывали и захлестывали ее, когда Гренвилл целовал ее снова и снова.

И наконец она ответила на его поцелуй.

Губы Гренвилла приоткрылись. Ее язык проник в глубь его рта, переплетаясь с его языком.

Саймон отпрянул от Амелии и скользнул рукой по ее волосам.

— Вы должны быть моей экономкой, — резко произнес он. — Но я не могу забыть, каково это — сжимать вас в объятиях.

— Я знаю, — прошептала Амелия, ошеломленная охватившим ее испепеляющим желанием. Она была готова совершить немыслимое. Она была готова пойти наверх и присоединиться к Саймону в его постели — и к черту все последствия!

— Если мы станем любовниками, дороги назад уже не будет, — решительно бросил он.

Амелия задрожала. Ей так нравилось находиться в его объятиях, но неужели она собиралась быть и экономкой, и любовницей?

А как же ее чувства? Ведь она была влюблена, не так ли? Как же ее принципы, ее благонравие? Ее будущее?

Саймон провел костяшками пальцев по ее щеке.

— Амелия? Не думаю, что это — хорошая идея.

— Полагаю, мальчики уже готовы послушать свою сказку, — с трудом, задыхаясь, сказала Амелия. Сейчас ей почему-то хотелось плакать.

Саймон отпустил Амелию, и она отступила назад, выйдя из круга его сильных рук. Но ни один из них не отвел взгляда. Она смущенно произнесла:

— Вам стоит присоединиться к нам, Саймон.

Его рот насмешливо скривился. Саймон опустил взгляд, но Амелия успела заметить темные тени, мелькнувшие в его глазах.

— Я так не думаю.

И, повернувшись, он прошел в кабинет, плотно закрыв за собой обе двери.

Глава 10

Саймон не был в Бедфорд-Хаус несколько лет. Теперь Доминик Педжет, граф Бедфордский, уже не принимал активного участия в военных действиях, но когда-то он был вовлечен в роялистский мятеж во Франции. С того момента, как Саймон попал в сеть интриг Уорлока, ему дали понять: благоразумнее будет изображать полнейшее безразличие к таким людям, как Педжет, Пенроуз и Грейстоун. Тем не менее Уорлок позаботился о том, чтобы все его лучшие агенты прекрасно знали друг друга. Это был заколдованный круг, если можно так выразиться, или, возможно, круг проклятых. Так или иначе, но Саймон знал истинные личности почти двух дюжин агентов, большинство из которых были успешно внедрены во Франции, где собирали сведения для военного министерства, а теперь и для Комитета по делам иностранцев.

Саймон был завербован Себастьяном Уорлоком почти два года назад. Европейские власти паниковали по поводу анархии во Франции, боясь коварного распространения революции в своих собственных странах. Великобритания не была исключением. В самых высоких кругах лондонских тори Питт и его люди совещались ночи напролет, пытаясь постичь степень хаоса во Франции и оценить, сможет происходящее просочиться на территорию Великобритании и ее союзников. Каждый британец, которому было что терять, боялся французской анархии.

Не было тайной то, что Саймон свободно говорил на французском, испанском, итальянском и немецком языках и даже мог немного изъясниться по-русски. Не составляло секрета и то, что Саймон был тори и сторонником Питта, хотя до сих пор не принимал активного участия в политической жизни. Не было тайной и то, что он не был счастлив в браке и проводил большую часть времени в своих северных поместьях, старательно избегая общества жены.

Одной туманной ночью в Лондоне друг Саймона Берк пригласил его в клуб джентльменов «Уайте». Тогда-то Саймона и представили Уорлоку. На следующий день Уорлок появился в Ламберт-Хаус, настаивая на том, чтобы Гренвилл присоединился к нему за ланчем. И в темноте кареты Себастьяна туманные завесы спали, и Саймона завербовали, чтобы спасти страну от анархии и революции.

— Вы никогда не бываете в городе. У вас безупречное алиби, — сказал, помнится, Уорлок.

Саймон не колебался ни на мгновение. Его жизнь превратилась в своего рода изгнание, пусть и добровольное. Он принял решение держаться подальше от Элизабет, даже притом, что это означало пожертвовать своими отношениями с сыновьями. Он не мог выносить даже мысли, что проведет с этой женщиной всю свою жизнь. Так что предложение Уорлока стало чем-то вроде спасения. И Саймон с рвением принял вызов превратиться во француза и якобинца.

Он хорошо знал Педжета и питал к нему самые искренние дружеские чувства. Когда его карета приблизилась к дому Доминика, Саймон задался вопросом: рискнет ли он возобновить с ним старую дружбу? Саймон не считал это разумным, особенно в ситуации, когда он работал на обе стороны. Но один визит явно никого не насторожил бы. В любом случае Педжет мог оказаться ценным источником информации.

Несмотря на то что связной Саймона не появился и на другое утро, Журдан сегодня получил записку с вежливым приказом прибыть на встречу. Его новым связником был человек по имени Марсель. Якобинец предложил назначить встречу в общей комнате таверны в Ист-Энде завтра ночью.

Сердце Саймона заколотилось, стоило ему прочитать записку. Разумеется, он должен был пойти — и доставить информацию, которой у него еще не было. Журдан находился в Великобритании почти три недели. В итоге не имело ровным счетом никакого значения, что на самом деле он был Саймоном Гренвиллом, что его жена умерла и что всего неделю назад он находился в Корнуолле, заботясь о своих детях. У него было тридцать шесть часов, чтобы собрать сведения для Ляфлера и своих французских шефов, и Гренвилл уже всерьез беспокоился об этом.

Недавно утром Саймон ушел из дому, надев белый парик и поношенную одежду, чтобы никто его не узнал. Во Франции, притворяясь Журданом, он часто носил разноцветные парики, надевая белый только по официальным случаям. Ляфлер, несомненно, описал Марселю Журдана как высокого поджарого человека, обычно носящего яркие парики. Все это было весьма кстати, но Саймону наверняка пришлось бы еще больше изменить свою внешность. Изображать Журдана в Лондоне было по определению опасно. Слишком много людей могли узнать Гренвилла.

Он тщательно обдумывал имевшиеся у него варианты.

Амелия застала его возвращавшимся домой, но издали не узнала. Саймон чувствовал себя ужасно неловко.

Он пригласил Амелию в свой дом потому, что она была нужна его детям. И если уж быть до конца честным с самим собой, еще и потому, что он сам отчаянно нуждался в ней.

Сердце подпрыгнуло в груди. Саймон должен был видеть Амелию каждый день и знать, что она заботится о его детях, что ее сердце наполнено любовью к ним. Глядя на Амелию в компании мальчиков, он чувствовал особую, невероятную теплоту.

Разумеется, Амелия была нужна ему не только поэтому. Саймон с нетерпением ждал возможности остаться с ней наедине после ужина, чтобы немного поговорить. И он даже не пытался отрицать, что возбуждался при виде ее. Сжимая Амелию в объятиях, Саймон разрывался между безрассудной потребностью быть с ней и странным чувством защищенности, словно она была безопасной гаванью, которая отчаянно требовалась ему в этом мире бушующих волн, нагоняемых штормами.

Но изначально Саймон не подумал, какие проблемы создаст присутствие Амелии в его доме. Она рано вставала и поздно ложилась спать. Она застала его врасплох, замаскированного, сразу после рассвета, когда большинство аристократок обычно спали. Теперь Саймону требовалось украдкой выскользнуть из дома до полуночи, чтобы встретиться с Марселем, и он сильно сомневался, что в это время Амелия будет спать. Так что придется позаботиться о том, чтобы она его не увидела.

А что, если найти какой-нибудь способ занять ее заботами о детях даже в столь поздний час? — думал Гренвилл. Интересно, могла ли она поверить в то, что один из мальчиков приболел? Или стоило придумать иное занятие, способное отвлечь ее внимание?

Амелия уже относилась к нему с подозрением. И у нее были веские причины гадать о том, чем же вызваны странное поведение или его ужасные ночные кошмары. К сожалению, она слишком много знала о деятельности Лукаса. Она даже знала, что Педжет когда-то был шпионом.

Карета Саймона остановилась, и он вздохнул. Амелия ни за что не должна узнать правду.

Его лакей открыл дверцу кареты. Бедфорд-Хаус представлял собой трехэтажный прямоугольный дом с тремя башнями, в центральной из которых располагался вестибюль. Каменные стены, окружавшие владения Бедфорда, увивали розы и плющ. В центре круговой подъездной дорожки находился фонтан. Улыбнувшись, Саймон выбрался из кареты. Ничто, казалось, не изменилось со времени его последнего визита несколько лет назад.

Спустя мгновение Саймона провели к кабинету Педжета. Гренвилл прошел мимо комнат с позолоченной мебелью и парчовыми портьерами. Стены дома украшали восхитительные произведения искусства. Под ногами лежала красная ковровая дорожка.

Доминик уже ждал его. Граф Бедфордский вышел из-за стола, стоило Саймону показаться в просторной, облицованной деревянными панелями и уставленной книгами комнате.

— Я удивился, но обрадовался, когда получил твою записку, Саймон, — улыбнулся Педжет, протягивая ему руку.

Саймон пожал его ладонь, поражаясь, как хорошо выглядел Педжет. Точно так же, как Саймон, он предпочитал обходиться без парика, его темные волосы были убраны назад. На графе Бедфордском красовались сапфирово-синий бархатный сюртук, светлые бриджи и белые чулки, кружева ниспадали с его манжет, а на пальцах сверкало золото. Саймон мельком видел Доминика прошлым летом, и тогда тот казался осунувшимся и изможденным. Вот что делала война со шпионом, подумал он. Теперь же Педжет выглядел хорошо отдохнувшим и очень довольным жизнью. Тени, когда-то мелькавшие в его глазах, — тени сомнения, напряженности и страха, которые Саймон мог узнать мгновенно, — теперь исчезли. Улыбка светилась в глазах Бедфорда.

— Нам никак не удается оказаться в городе одновременно, и я подумал, что будет весьма кстати нанести визит, поздравить тебя и с женитьбой, и с рождением дочери, — сказал Саймон.

Улыбка Доминика Педжета померкла.

— А я так сожалею о твоей потере, Саймон!

Гренвилл пожал плечами:

— Это трагедия. Элизабет не заслужила смерти.

— Это — все, Жерар, — обратился Доминик к дворецкому. Когда тот поклонился и ушел, закрыв за собой обе двери, Педжет повернулся и налил два бокала коньяка.

Саймон взял у него бокал:

— Благодарю.

— В наши дни жизнь так чертовски непредсказуема. Как удается справляться с детьми?

Саймон сделал глоток коньяка. В голове тут же заметались мысли о войне, но Саймон выкинул их из головы, понимая, что не готов сейчас размышлять об этом.

— Мальчики, похоже, приспосабливаются к ситуации лучше, чем я ожидал, — ответил он и замялся, не желая упоминать о дочери Элизабет. — За это нужно благодарить сестру твоей жены.

Доминик тихо заметит:

— Джулианна мне все уши про это прожужжала.

— А мои уши горели, — отозвался Саймон, гадая, с чего это он залился краской.

Не сводя с него пристального взгляда, Доминик предложил:

— Давай присядем?

Саймон расположится на диване, хозяин уселся рядом.

— Это правда, что примерно десять лет назад ты преследовал Амелию, питая недозволенные намерения?

— Мы оба были очень молодыми и очень пылкими. Но я не сказал бы, что когда-либо питал недозволенные намерения, что бы там ни думала леди Педжет. Я безмерно восхищался Амелией в ту пору, и это отношение сохранилось и по сей день. А теперь я, безусловно, нахожусь перед ней в неоплатном долгу.

— Тебе ведь известно, что, когда доходит до серьезного дела, я должен повиноваться своей жене?

Саймон не мог удержаться от улыбки. Педжет был не из тех людей, кто повинуется другим, и все же он, похоже, с готовностью позволял своей жене верховодить.

— Так последнее слово всегда остается за графиней?

— Разумеется, — улыбнулся Педжет. — Когда она рада, я тоже рад.

Он совершенно потерял голову от любви, подумал Саймон.

— Значит, если я не смогу вести себя как настоящий работодатель, мне придется заплатить за свое прегрешение — и ты присоединишься к леди Педжет, чтобы взыскать эту плату?

— Я всегда буду на ее стороне. И Амелия — моя свояченица. Не могу сказать, что хорошо ее знаю, и, откровенно говоря, когда-то она меня недолюбливала. Конечно, когда я впервые встретил Джулианну, я питал по отношению к ней не самые добропорядочные чувства. Но это уже в прошлом. — Он вздохнул, но тут же улыбнулся.

Саймон был заинтригован, но предпочел заверить:

— Мои намерения никогда не были недозволенными. Мое уважение к Амелии даже сильнее моего восхищения ею.

Улыбка сбежала с лица Доминика.

— Ты говоришь так, будто влюбился без памяти.

И тут Саймон почувствовал, что снова вспыхнул до корней волос.

— Мои дети нуждаются в ней. Они ее просто обожают. А она по-настоящему их любит. Без нее я бы не справился. Я думаю исключительно о детях.

— Прекрасно представляю, что без нее ты бы действительно не справился, — медленно произнес Доминик. — Хм, мне кажется, это довольно занятно.

— Что здесь занятного? То, что я стал зависеть от собственной экономки? Это, надо полагать, характерная черта большинства холостяков и вдовцов.

— Нет, не это, а то, что ты стал зависеть от женщины, которую когда-то преследовал, а теперь так сильно восхищаешься, которую так необычайно уважаешь. Надо признать, что Амелия довольно привлекательна, если, конечно, не обращать внимания на унылые серые платья, которые она предпочитает.

Саймон отказался глотать предложенную наживку и промолчал в ответ.

— О нет! — от души рассмеялся Доминик. — Ты по-прежнему считаешь ее красивой!

— Она, безусловно, красивая женщина, — сухо ответил Саймон, — но, положа руку на сердце, я об этом совершенно не думаю.

— Что ж, прекрасно, притворюсь, что поверил тебе, — весело отозвался Доминик и добавил уже серьезно: — Я не шутил, когда говорил о ней. Мы — друзья, и я всегда поддержу тебя, но не в ситуации, когда это направлено против моей семьи. Я обожаю свою жену, и Амелия — часть моей семьи. Запомни это хорошенько. И позаботься о том, чтобы относиться к Амелии с уважением, которого она заслуживает.

Саймон сделал еще один глоток коньяка.

— Я намерен вести себя именно так, Педжет. У меня будет возможность заново познакомиться с леди Педжет перед уходом? — Саймон собирался лишь поздороваться и по возможности положить конец древней вражде, но также хотел узнать, дома ли она.

— Джулианна уехала с Надин Д’Аршан, давней и любимой подругой семьи, чтобы навестить Амелию, — ответил Педжет, вытянув свои длинные ноги. — А ты, похоже, в весьма недурном настроении, Гренвилл. Как ты поживаешь на самом деле?

Все внутри мгновенно сковало напряжением. Чтобы скрыть это, Саймон принялся, скрестив ноги, невозмутимо потягивать коньяк. Самым мудрым в любой ситуации было оставаться как можно ближе к правде.

— Находиться дома — это почти как попасть в другой мир. Все осталось тем же самым… И все изменилось.

Педжет пристально посмотрел на него:

— В самом деле, ты оказываешься в совершенно другом мире. Хорошо помню это чувство. Будто тебя поймали в ловушку. И ты обречен, как ни вертись.

Саймон судорожно дернулся. У него не было ни малейшего желания обсуждать безвыходное положение, в котором он оказался. Но как прав был Педжет!

— Я счастлив быть сейчас со своими мальчиками.

— И это надолго?

Саймон поставил бокал.

— Думаю, у меня в запасе месяц, возможно, два.

Помрачнев, Доминик заметил:

— Когда я попал в эту ловушку, в мир Уорлока, у меня не было детей, не было Джулианны. В то время я был обручен с Надин, но считал ее погибшей. Просто не могу себе представить, как ты это делаешь, Саймон. Как, черт возьми, возвращаешься во Францию, в Париж, где — кто бы мог подумать! — теперь господствует террор? Как оставляешь свою семью?

Саймон хладнокровно ответил:

— У меня родственники в Лионе. Ты это знал? Мой дедушка по материнской линии был французом. Почти весь город казнили за сопротивление Республике, включая и всех моих родственников. Так что о возмездии, на которое способен комитет, я знаю абсолютно все.

Саймон старался казаться невозмутимым, но к горлу предательски подкатила тошнота.

Он, несомненно, попал в ловушку. Это был факт — ощущение, — что он жил одним днем.

— Смерть — повсюду, и никого не печалит это больше, чем меня, потому что я — такой же француз, как и англичанин, — сказал Доминик. — Но сейчас, когда Робеспьер пришел к власти, стало еще хуже, чем прошлым летом, гораздо хуже. Видит Бог, я не собираюсь указывать тебе, что делать. Но позволь мне сказать только то, что я никогда не был счастливее, чем сейчас, Саймон. Я всем сердцем люблю мою жену и мою дочь. Раньше меня мучили ужасные ночные кошмары. Это истинное чудо — проснуться утром с улыбкой на лице, с радостью предвкушая новый день!

— Я счастлив за тебя, — отозвался Саймон, внезапно ощутив острое желание испытать хотя бы подобие того, чем так наслаждался Педжет. Но он попался в ловушку между Ляфлером и Уорлоком, о чем Педжет не знал — о чем он мог никогда не узнать. — Одна из причин, по которой я буквально умолял Амелию стать моей экономкой, заключалась в том, что я понимал: в мое отсутствие она позаботится о детях, как родная мать.

Доминик кивнул:

— Таким образом, ты не собираешься выходить из этой проклятой игры.

— Уорлок никогда не отпустит меня, и ты знаешь это, — тихо промолвил Саймон.

— Вообще-то у него есть сердце. Оно может прятаться под очень толстой кожей, но оно есть, поверь мне, — заметил Доминик.

Саймон передернул плечами. Он поверил бы, что Уорлок способен к состраданию, только если бы увидел это своими собственными глазами. Но в любом случае Саймон мог выйти из игры, не рискуя безопасностью своих сыновей, только если был бы мертв.

— Мы должны победить в этой войне. Если французы будут разбиты, Республика падет, и революции придет конец.

— Ты слышал последние новости? Французы пересекли наши границы и взяли Менен и Кортрейк. Теперь мы, безусловно, вторгнемся во Фландрию.

Саймон изо всех сил попытался сохранить невозмутимое выражение лица, чтобы не выдать ненароком своего удивления. Он не слышал об этом. Ляфлер хотел получить информацию перед вторжением.

— Полагаю, мы уже можем выступить в поход. Ты слышал какие-нибудь подробности о предстоящем вторжении?

— До меня дошли кое-какие сплетни. Между командованием союзнических войск разгорелись споры из-за того, кто будет руководить наступательной операцией. Еще я слышал, что Кобург собрал примерно шестьдесят тысяч солдат. Сомневаюсь, что французы смогут собрать столько же, — поделился Доминик.

— Не будь так уверен. Все изменилось с тех пор, как в прошлом августе был принят закон о мобилизации, — без обиняков заявил Саймон. — До отъезда из Парижа я слышал, что к этой осени планируется довести численность личного состава армии до миллиона человек.

Доминик побледнел:

— Остается только надеяться, что они не смогут приблизиться к этой цифре, но я своими глазами видел, какими оголтелыми стали обычные люди. Теперь армия предлагает карьеру, о которой раньше можно было только мечтать. Рядовые быстро становятся сержантами. Сапожники превращаются в генералов. Мне страшно.

Доминик мрачно сжал его плечо.

— Подумай о выходе из этой игры сейчас, пока еще можешь. Ты нужен своим детям, Саймон.

Гренвилл чуть не засмеялся. Всем смыслом его существования были его сыновья. Но Саймон ни за что не признался бы в этом другу.

— Я выйду из игры, когда смогу, но сейчас еще не время. — Он посмотрел Педжету в глаза. — Мне нужно нечто, Доминик, — то, что могло бы спасти мою жизнь, если меня разоблачат после моего возвращения во Францию.

Саймон осознал, что покрылся испариной. Он сомневался как в том, что у Педжета были какие-то ценные сведения, так и в том, что друг передал бы ему подобную информацию, если бы он ею обладал. Но попытаться все-таки стоило.

— Возможно, у меня есть кое-что для тебя, — задумчиво произнес Доминик.

Чувствуя, как душу наполняет надежда, Саймон выжидающе смотрел на него.

— В военном министерстве есть «крот».

У Саймона перехватило дыхание.

— Уорлок знает. «Крот» работает в тесном контакте с Уиндхэмом. В сущности, Уорлок даже знает, кто он, это известно уже в течение некоторого времени. «Крота» пока не трогают и очень осторожно используют против французов.

Саймон был ошеломлен. В военном министерстве действовал французский шпион.

Саймону только что передали информацию, которая могла бы спасти его жизнь и жизни его сыновей. Если он когда-нибудь скажет Ляфлеру, что его человек раскрыт, Саймону будут полностью доверять. Но в этом случае хитроумная игра Уорлока будет окончена.

С трудом обретя дар речи, Саймон произнес:

— Не уверен, что мне стоит об этом спрашивать, но кто это?

— Так уж вышло, что мне это известно, потому что я помогал разоблачать его. Тем не менее я считаю, что чем меньше людей знает, кто он такой на самом деле, тем лучше.

— Ты прав, — признал Саймон, все еще не оправившись от потрясения. Но отныне у него была вся информация, которая требовалась, — на тот случай, если ему придется зайти так далеко, чтобы предать свою страну. — Уорлок играет в опасную игру.

— Да, так и есть, но никто не сравнится с ним в проницательности и умении ввести противника в заблуждение.

— Никто, — согласился Саймон. Но он чувствовал себя так, словно лгал, потому что в этот момент действительно по уши увяз в обмане и лжи.


— И с тех пор они жили долго и счастливо, — тихо сказала Амелия, сложив руки на коленях. Она только что рассказала мальчикам чересчур душещипательную, но со счастливым концом историю о темном рыцаре и его принцессе. В сказке было много цыган, воров, волшебников и даже летающих драконов.

Уильям сидел в кровати, обняв подтянутые к груди колени. Джон крепко спал в соседней кровати, и улыбка играла на его симпатичном личике. Был уже десятый час — очень поздно для четырехлетнего ребенка.

— Вы сами придумали эту сказку? — серьезно спросил Уильям.

Амелия подошла ближе, и он юркнул под синие одеяла.

— Большей частью — да, — ответила она.

Уильям зевнул, а Амелия повернулась, чтобы подтянуть одеяло Джона повыше.

— Принц Годфри напомнил мне отца.

Амелия напряженно выпрямилась. Ее сердце екнуло. Саймон не присоединился к ним.

Весь день Амелия честно старалась не думать о прошлом вечере. Воспоминания о поцелуе Саймона настойчиво преследовали ее во время выполнения привычных обязанностей. Точно так же, как и появившееся стойкое осознание того, что Саймон был одинок. Амелия нисколько не сомневалась в том, что сделала правильный вывод. Саймон быт одинок; он скучал по своей семье.

Амелии хотелось, чтобы Саймон присутствовал при ее рассказе этой небылицы, которую она сочинила на ходу. Но у Амелии не было возможности попросить его подняться наверх. На сей раз после ужина между ними не было никакого случайного разговора, не говоря уже о чувстве близости или любом намеке на то, что Гренвилл когда-либо думал о ней иначе, чем просто о своей экономке. Поднимаясь из-за стола, он вежливо поблагодарил ее за ужин. А потом спросил, не собирается ли она почитать детям на ночь. Амелия ответила, что как раз собиралась это сделать. Гренвилл кивнул и вышел из столовой, резко прервав этот короткий обмен репликами.

Амелия знала, что Саймон мог бы насладиться общением с детьми, независимо от того, что произошло прошлым вечером, но она понимала и то, что так, вероятно, будет лучше.

Теперь Амелия улыбнулась Уильяму:

— Думаю, некоторое сходство между твоим отцом и принцем действительно есть. Все-таки они оба — очень красивые мужчины.

Уильям встрепенулся:

— Вы считаете отца красивым?

— Да, считаю. А теперь закрывай глаза и спи спокойно, сладких тебе снов, — твердо произнесла Амелия.

Но Уильям вдруг удивил ее, сказав:

— А моя мама не считала его красивым.

Амелия только что задула одну из свечей. И остолбенела.

— Я уверена, она обожала его, Уильям, — только и сумела сказать Амелия.

— Не знаю. Она его совсем не любила, и он не любил ее, — осторожно заметил мальчик.

Амелия почувствовала, как разрывается сердце. Она снова подошла к кровати и уселась на край матраса.

— Случается, мужья и жены уживаются не так хорошо, как хотелось бы. Но иногда они прекрасно ладят. Это скорее зависит от самих людей и в первую очередь от причин, по которым они вступают в брак.

— А ваши родители любили друг друга? — спросил Уильям.

Она вздрогнула:

— Сказать по правде, они по-настоящему любили друг друга, но мой отец был одержим страстью к азартным играм, Уильям. Он бросил нас в сельской глуши, потому что предпочел игорные залы таких крупных городов, как Париж и Амстердам. Поступив так, он причинил сильную боль моей матери.

Уильям мрачно кивнул:

— Отец все время покидает нас, но не ради азартных игр. У него огромные имения на севере. Однажды он сказал, что как-нибудь возьмет меня с собой.

На глаза Амелии навернулись слезы.

— Я знаю, он не может дождаться, когда же получится взять тебя с собой. — В порыве нежности она поцеловала его в щеку. — Но, полагаю, для этого тебе нужно стать чуть старше. А пока ты должен превосходно учиться, чтобы отец мог гордиться тобой. — Поднявшись, Амелия добавила: — Но он уже сейчас необычайно тобой горд!

Уильям улыбнулся ей:

— Я знаю.

Амелия просияла ответной улыбкой и обошла спальню, чтобы погасить все освещавшие комнату свечи. Она двигалась спокойно, но ее виски пульсировали. Саймону следовало быть здесь, когда мальчики слушали сказку на ночь. Амелия решила, что завтра обязательно позаботится о том, чтобы он присоединился к ним!

Она остановилась, чтобы взглянуть на спавших мальчиков. И сердце тут же захлестнула волна любви, которую она уже ощущала по отношению к ним.

Она вышла из спальни, оставив дверь приоткрытой. Потом направилась по коридору к детской, где спала Люсиль. Амелии хотелось провести несколько минут с малышкой и пожелать спокойной ночи ее няне.

Миссис Мердок в комнате не было. Амелия знала о привычке гувернантки заглядывать перед сном в кухню, чтобы выпить чаю с медом. Амелия села на стул у колыбели.

Люсиль спала на животе, засунув в рот большой палец. С этими белокурыми волосами и пухлыми щечками она была похожа на ангела. А ее розовая ночная рубашка была просто восхитительной. Амелия встала и погладила ее крошечную спинку кончиками пальцев. Девочка даже не пошевельнулась. Как Саутленд мог не приехать за ней? — думала она. И как Саймон мог даже не посмотреть на нее, чтобы безумно полюбить с первого же взгляда?

А вдруг Саутленд захочет забрать ее?

Сердце Амелии кольнул страх. Насколько она знала, он не ответил на письмо Саймона. Прошло уже три недели.

Но Саутленд мог быть в отъезде. В противном случае его молчание означало, что он решил проигнорировать факт рождения своей дочери.

Амелия принялась гадать, не следует ли ей предложить Саймону отправить слугу в лондонский дом Саутленда, чтобы узнать, находится ли он в городе. Она страшилась советовать это, но Люсиль принадлежала своему родному отцу, не Саймону Гренвиллу и уж определенно не Амелии.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты была моей дочерью… — прошептала Амелия, снова с нежностью погладив крошку по спине.

Она знала, что будет просто убита горем, если Саутленд приедет за дочерью. И понимала, что должна продумать вариант, при котором он не появится вовсе. Саймон еще не признал малышку, не смирился с ее присутствием. Но если бы он хоть раз подержал Люсиль на руках, его сердце наверняка начало бы оттаивать.

Более удачного времени для этого, чем завтра, не представится, решила Амелия.

Миссис Мердок вернулась в детскую в ночной рубашке, седые волосы гувернантки торчали из-под ночного чепчика, словно маленькие проволочки. Амелия и миссис Мердок шепотом пожелали друг другу спокойной ночи.

— Мальчики легли? — спросила гувернантка.

— Оба крепко спят. Увидимся завтра, — улыбнулась Амелия и вышла из детской.

Повернув голову, Амелия бросила взгляд в коридор. Дверь в покои Саймона, находившаяся в конце коридора, недалеко от лестницы, была закрыта.

Сейчас, судя по всему, было примерно без четверти десять. Саймон наверняка сидел в кабинете. В любом случае Амелия должна была быстро пройти по коридору и спуститься вниз, чтобы потом подняться по лестнице, ведущей в восточное крыло дома, в свою спальню. Амелии явно не стоило задаваться вопросом — или даже беспокоиться — по поводу того, где находился сейчас Гренвилл.

Амелия направилась вниз по коридору. Но по мере приближения к двери Саймона ее темп не увеличивался, несмотря на все ее намерения, — лишь сердце безудержно неслось вскачь. Вместо того чтобы как можно быстрее миновать покои графа, ее шаги, будто по своей собственной воле, замедлились.

И тут Амелия услышала какой-то странный звук, раздавшийся из комнат Гренвилла, что-то вроде глухого удара, и ее сердце заколотилось еще сильнее. Он был в своих апартаментах.

Амелия нерешительно застыла на месте, а потом вдруг осознала, что стоит у его двери, пытаясь хоть что-нибудь расслышать!

И стоило ей снова двинуться вперед, как из-за двери вдруг раздался резкий крик Саймона.

Этот звук был таким надрывным, словно Саймону было нестерпимо больно. Амелия схватилась за дверную ручку.

— Гренвилл?

— Черт вас подери! — заорал он.

Амелия снова замерла, решив, что он проклинает ее. Но вдруг судорожно, будто задыхаясь от рыданий, Саймон закричал:

— Ляфлер!

Он спал. Недолго думая, Амелия ворвалась в его покои.

— Дайте мне время! — кричал он по-французски.

Подумать только: снова французский!

Амелия бросилась через анфиладу комнат. Света в гостиной не было. Прямо впереди маячила открытая дверь его спальни. На переднем плане Амелия увидела огромную двуспальную кровать с балдахином. Черного дерева, с золотисто-красными занавесками, она, казалось, занимала всю комнату. На прикроватной тумбочке мерцало несколько свечей, и в их отблеске Амелия увидела Саймона.

Он спал, лежа на спине, положив одну руку себе на лицо. Саймон сбросил с себя сюртук, но остальную одежду не снял. Очевидно, он прилег на минутку.

Пробормотав что-то себе под нос, он вдруг судорожно дернулся. Амелия кинулась к нему. Поставив подсвечник с тонкой свечой на тумбочку, она сжала его плечо и потрясла:

— Саймон!

Не успело его имя сорваться с уст Амелии, как он вдруг схватил ее, резко бросил на кровать и, накрыв своим телом, в мгновение ока приставил к ее виску пистолет.

Сердце чуть не разорвалось от ужаса, стоило Амелии встретиться с Гренвиллом взглядом.

— Саймон, это я!

Его темные глаза едва не выскакивали из орбит и горели яростью, его лицо свело маской беспощадного гнева.

— Ублюдок! — заорал он по-французски.

— Не стреляйте, — чуть не задохнулась от страха Амелия. — Не стреляйте! Это я — Амелия!

И в это мгновение она увидела, как сознание постепенно заполняет его взор.

— Какого черта вы здесь делаете? — требовательно бросил он и, содрогнувшись, поспешил убрать пистолет от ее виска.

Амелия обрела способность дышать, тяжело и часто, пот градом катился с нее. Гренвилл нависал над ней, стоя на коленях и опираясь на руки.

— Я услышала, как вы кричали, — ответила она, все еще хватая воздух ртом.

Гренвилл уселся на кровати рядом с ней и убрал пистолет в ящик тумбочки. Саймон так стремительно отреагировал на ее приближение, что Амелия даже не заметила, как он открыл ящик и выхватил пистолет. Она тоже сделала попытку сесть, но тут же снова упала на полдюжины раскиданных по кровати подушек, трясясь всем телом.

Саймон во все глаза смотрел на нее. Их взгляды встретились.

Он угрожал ей оружием, ужаснулась она.

Амелия никак не могла унять сотрясавшую тело дрожь. Не могла отвести от Саймона глаз. Она знала, что никогда не сможет забыть зрелище, свидетелем которого только что стала, — эту ярость, это бешенство, эту неистовую решимость. Будь на ее месте какой-нибудь незнакомец, он теперь был бы мертв.

О боже милостивый…

Но Саймон тоже дрожал. Она видела, как он покрылся испариной. Его батистовая рубашка прилипла к груди. Он тяжело дышал, словно только что пробежал внушительное расстояние.

— С вами все в порядке? — небрежно бросил он.

Амелия коснулась своего виска, в который только что упиралось дуло пистолета. За кого же ее принял Гренвилл?

— Он заряжен?

Ничего не отвечая, Саймон смерил ее долгим взглядом, что уже само по себе было понятным ответом.

Амелии стало дурно. Гренвилл спал с заряженным пистолетом у кровати; он боялся, что кто-то ворвется в дом посреди ночи; его мучили ночные кошмары.

Если он и не участвует в каких-то тайных военных действиях, то наверняка втянут в нечто столь же ужасное.

— Я ударил вас?

Она вздрогнула и перехватила испытующий взгляд его темных глаз.

— Не сильно.

Гренвилл чертыхнулся. Потом его взгляд скользнул от ее глаз к губам и вниз, по лифу, к ее талии. И тут же вспорхнул вверх.

— У вас… болит голова?

Амелию сковало невероятное напряжение, но уже иного рода. Она вдруг осознала, что находится в постели Саймона.

— Чуть-чуть.

Гренвилл встал.

— Вам не следовало входить сюда! — бросит он. — Что, черт возьми, вам тут понадобилось? Это мои личные комнаты!

— У вас снова был кошмар. Вы кричали, словно от боли! — воскликнула Амелия, трепеща всем телом.

Он вспыхнул:

— Мы оба прекрасно помним, что случилось в прошлый раз, когда у меня был дурной сон, а вы посмели вмешаться.

Амелия по-прежнему полулежала в центре его огромной кровати, боясь пошевелиться. Она пыталась не обращать внимания на то, как мокрая от пота рубашка облепляет его мускулистые грудь и плечи, как бриджи очерчивают контуры его крепких, сильных ног. В спальне, которую освещали лишь свечи на тумбочке, царил полумрак.

Амелия собралась было встать. Но рука Гренвилла тяжело опустилась у ее бедра, не давая ей возможности двигаться.

— Вам не следовало входить сюда.

Она медленно опустилась на подушки. И, немного помолчав, произнесла:

— Вы кричали во сне.

Все еще склоняясь над ней, Гренвилл сверкнул глазами:

— Я кричал?

Его ресницы вдруг опустились. Короткого мгновения хватило Амелии, чтобы заметить румянец на его высоких скулах.

Ресницы взлетели вверх. Теперь в глазах Гренвилла медленно загорался какой-то новый свет.

— Мальчикам понравилась сказка?

Амелия пропустила его вопрос мимо ушей:

— Кто такой Ляфлер? Вы даже говорили по-французски. Что вам снилось?

Выражение лица Гренвилла не изменилось, но рот немного скривился.

— «Ля флер» по-французски означает «цветок».

— Думаю, это было чье-то имя, как Дантон, — возразила Амелия.

Его лицо приобрело бесстрастное выражение, но губы по-прежнему кривились в усмешке. Склонившись над Амелией еще ниже, он едва слышно произнес:

— Черт побери, Амелия, я нанял вас, чтобы вы заботились о моих детях, а не вынюхивали здесь что-то.

И его взгляд снова скользнул по ее лифу.

Амелия была в скромном сером платье с круглым вырезом и рукавами три четверти. Но сейчас она чувствовала себя так, будто на ней красовался невероятно смелый вечерний наряд с глубоким вырезом или, что еще хуже, не было надето вообще ничего.

Ее щеки вспыхнули. Она знала, что должна подняться с этой кровати, но не смела даже шелохнуться. Рука Гренвилла, все его тело преграждали ей путь.

— Вам снилась война?

Он помолчал какое-то время, глядя на нее хищным взглядом.

— С какой стати мне видеть сны о войне, если мне совершенно плевать, что там происходит?

— Вряд ли я могу вам верить, — прошептала Амелия, все еще крепко обнимая себя. И вдруг до нее донесся плач Люсиль.

— Ребенок плачет. Вы не собираетесь пойти и помочь няне?

— Нет. Я начинаю думать, что ваше беспокойство все-таки может быть связано с войной. Саймон, вы можете мне доверять.

Он выпрямился, скрестив руки на груди. Уголки губ Гренвилла сложились в странную, безрадостную улыбку, а выражение лица придало ей оттенок беспощадности.

— Полагаю, вам следует пойти в детскую и позаботиться о ребенке. Мне очень не по душе этот допрос.

Амелии стало неловко:

— Я никогда не стала бы устраивать вам допрос! Но Джулианна сказала, что Жоржа Дантона недавно казнили в Париже.

На его лице мелькнуло изумление.

Амелия успела заметить это за мгновение до того, как выражение лица Гренвилла снова стало безразличным. И это ясно дало ей понять, что Гренвилл прекрасно знал о казни Дантона, просто не ожидал, что она знает об этом событии и даже упомянет о нем.

— Я не знаю, о чем вы говорите.

Он явно лгал.

— Думаю, вы отлично знаете, о чем я говорю. Я слышала, как вы кричали имя Дантона, точно так же, как громко звали какого-то француза по имени Ляфлер! — Амелия глотнула воздух ртом, надеясь хоть немного успокоиться, потому что глаза Гренвилла заполнял гнев, сомнений в этом быть не могло. — Я просто хочу помочь.

Ярость сделала его глаза черными. Он снова склонился над Амелией, уперевшись руками по обе стороны ее бедер.

— Вы знаете, как можете помочь. Думаю, в прошлый раз я выразился предельно ясно. Вы вошли в это помещение — мои личные покои — на свой собственный страх и риск.

Амелия попала в ловушку между мощным телом Гренвилла и подушками, сваленными у передней спинки кровати. Лицо Саймона было теперь так близко, что Амелия чувствовала теплое дыхание на своей коже.

— Вы сменили тему разговора.

Он медленно улыбнулся, и ярость постепенно исчезла из его глаз.

— Сменил? Ну конечно, поскольку единственная тема, которая меня сейчас волнует, — это прекрасная женщина в моей комнате. — Он посерьезнел. — Амелия, вы в моей постели.

Его тон стал мягким, обольстительным. Сердце Амелии восторженно подпрыгнуло в груди.

— Я знаю, — беспомощно ответила она. — Не могу решить, как лучше проскользнуть мимо вас.

Саймон уперся коленом в кровать, словно желая прижать Амелию и накрыть ее тело своим.

— Не уверен, что позволил бы вам ускользнуть, даже если бы вы захотели, — прошептал он. — И не думаю, что вы хотите сбежать отсюда. Вы могли сделать это в любое время.

Амелия больно прикусила губу, осознавая, что он прав. Но даже когда их взгляды встретились и она поняла, что Саймон собирается поцеловать ее, вопросы, терзавшие ее прошлой ночью, не покинули ее, а зароились в голове с новой силой. Могла ли она отдать ему свое тело, когда так хотела подарить ему свою любовь? А как же ее моральные принципы? Что будет с детьми? И как быть с ее собственным будущим?

Она высвободила руку, зажатую между их телами, и коснулась его подбородка.

— Вы когда-нибудь позволите мне помочь вам? Вы когда-нибудь скажете мне правду?

Саймон закрыл глаза и вздохнул. Повернув голову, он пылко поцеловал середину ее ладони, и его тело пронзила дрожь. Амелия тоже затрепетала, ощущая, как волны блаженства, постепенно набирая силу, начинают захлестывать ее.

— Я ничего не помню… Мне ни до чего нет дела. Меня заботит лишь то, что вы сейчас здесь, со мной. — Еще раз коснувшись губами ладони, Саймон положил ее себе на ключицу, под мокрую рубашку. Его кожа была влажной и горячей, но не такой горячей, как его глаза, буквально пылавшие вожделением.

Амелия скользнула рукой ниже, по груди, и его сосок тут же стал твердым и упругим под ее ладонью. И тут Амелия вспомнила, как касалась Саймона в бесстыдных муках страсти тогда, десять лет назад… А другое его колено между тем опустилось на кровать, раздвигая ее ноги. Закрыв глаза, Саймон склонился над Амелией и легонько коснулся губами ее подбородка.

Она вздохнула:

— Вы всегда спите с заряженным пистолетом в тумбочке?

Саймон поднял голову и взглянул на нее:

— Это старая привычка, Амелия. От некоторых привычек трудно избавиться.

Она потянулась к нему.

— От некоторых привычек избавиться невозможно.

Глаза Саймона сверкнули, и он впился губами в ее. Тело Саймона прижало ее сверху. Она обвила Саймона руками, тут же отвечая на поцелуй. Но, даже целуя его и наслаждаясь прикосновением его губ, Амелия продолжала думать, что это — лишь любовная связь, а не брак. Что будет с детьми, когда этот роман закончится?

Что будет с нею?..

Саймон приподнял голову, прерывая поцелуй, и взял лицо Амелии в свои ладони.

— В чем дело?

Амелия открыла было рот, чтобы сказать: «Я люблю тебя», откровенно признавшись в своих чувствах. Но сдержалась, вымучила вместо этого:

— Я хочу вас, Саймон, очень! И вы мне нравитесь, очень…

Скользнув взглядом по ее лицу, Саймон перехватил ее взгляд. Его лицо исказилось мукой, и он продолжил за Амелию:

— Но этого не может быть. Это неправильно. На первом месте должны стоять интересы детей. И вы заслуживаете большего, чем несколько часов в моей постели.

Она кивнула и почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Видит бог, она заслуживала большего и хотела большего… Почему же он не предлагал ей большего?

Саймон снова поцеловал ее, неистово, пылко… И вскочил с постели.

— Люсиль все еще плачет. Пожалуйста, позаботьтесь о ней, Амелия.

И повернулся к ней спиной.

Какое-то мгновение Амелия лежала, не двигаясь. Она не хотела, чтобы это заканчивалось, она хотела, чтобы все началось!

— Амелия, — резко окликнул Саймон.

Кое-как выбравшись из кровати, она бросилась прочь из комнаты. Он был прав — Люсиль громко плакала. Ее, должно быть, мучают колики, подумала Амелия. И тревога за новорожденную наконец-то вытеснила потребность в Гренвилле. Амелия кинулась к двери миссис Мердок и постучала, попросив гувернантку немедленно выйти.

— О, это самый худший приступ колики из всех, что у нее случались! — запричитала та.

— Это пройдет, — твердо сказала Амелия, осознавая, что миссис Мердок недоуменно уставилась на ее всклоченные волосы и лихорадочно горящие щеки. Забрав ребенка у гувернантки, Амелия принялась расхаживать по комнате, укачивая Люсиль и напевая ей колыбельную.

Потребовалось некоторое время, но в конечном итоге Люсиль успокоилась и уснула.

Амелия прижала малышку к груди, думая о Саймоне. Что же ей теперь делать? Он явно был в опасности, а она опасно влюбилась в него.

А потом она подняла взгляд.

Саймон, теперь облаченный в простой сюртук, стоял на пороге детской. И пристально смотрел на нее и ребенка.

Люсиль уснула. Остальное не имело значения. Амелия подошла к нему.

— Хотите ее подержать? — спросила она, молясь, чтобы Саймон согласился.

Но он покачал головой. Пронзив Амелию мрачным и бесстрастным взглядом, Саймон коротко кивнул и направился прочь.

Прижимая к себе ребенка, Амелия посмотрела ему вслед.

Глава 11

Ллойд только что сообщил Амелии, что у нее гость. Это быт Лукас.

Амелия помедлила, и вовсе не потому, что ждала неминуемой ссоры с братом по поводу ее места в доме Саймона. Она была экономкой. Где же ей поговорить с Лукасом?

— Мисс Грейстоун, его светлости не будет дома весь день.

Она улыбнулась дворецкому Саймона.

— Так вы предлагаете принять моего брата в одной из комнат его светлости?

— Если вы желаете принять мистера Грейстоуна, я предложил бы вам сделать это в розовой комнате. Она редко используется, и не думаю, что его светлость стал бы возражать. — И дворецкий многозначительно посмотрел на нее.

Сердце Амелии кольнуло. Она почти не сомневалась: миссис Мердок догадывалась, что прошлым вечером она была в объятиях Саймона. А что, если гувернантка распространила подобный слух? Что еще мог означать этот взгляд слуги?

Щеки Амелии вспыхнули, и она подумала о том, не принять ли Лукаса прямо на кухне, где они с Ллойдом обсуждали его визит. Но это разозлило бы Лукаса еще больше. И он был бы прав, возражая против ее работы в этом доме, подумала Амелия, потому что вчера вечером она почти поддалась искушению.

— Прекрасно. — Амелия сняла передник. — Но я не собираюсь развлекать его, Ллойд. Мое положение это не предполагает. Нам не нужны никакие закуски. Уверена, этот визит будет коротким.

Увидев, что слуга явно собирается спорить, Амелия потрепала его по плечу.

— Мой брат — занятой человек, а я — занятая экономка.

Амелия поспешила прочь из кухни. Она точно знала, куда зайдет эта беседа, и прекрасно понимала, что вести себя придется в высшей степени осторожно. Ей не хотелось, чтобы Лукас стал подозревать, что она влюбилась в Саймона — если вообще когда-то переставала любить его — и между ними бушевала необузданная страсть. Если бы брат догадался об истинном положении дел, он увез бы ее из Ламберт-Холла, как бы она ни возражала.

Войдя в вестибюль, Амелия широко улыбнулась, хотя ее радость была фальшивой. Лукас ждал, нетерпеливо прохаживаясь и изучая разнообразные картины на стенах. Он обернулся, как только Амелия появилась на пороге зала.

Даже сейчас без изысков одетый Лукас, как и всегда, выглядел щеголем. Сегодня на нем быт простой и невзрачный темно-коричневый сюртук с воротником из черного бархата, под которым виднелась желтая манишка. Золотистые волосы брата были стянуты в косу. Лукас был высоким и красивым мужчиной, и от его фигуры веяло силой и властностью. Сейчас Амелия оказалась в затруднительном положении, но все-таки она сильно любила Лукаса. И знала, что он всегда останется ее братом, на которого она может рассчитывать.

Он не улыбнулся ей в ответ. Зажав в руке двууголку, Лукас подошел к сестре.

— Здравствуй, Амелия. Представь мое удивление, когда я, приехав вчера вечером на Кавендиш-сквер, получил твое письмо. — Его серые глаза вспыхнули яростью.

Амелия решительно взяла брата под руку и с такой же решимостью поцеловала его в щеку.

— Я так рада, что ты вернулся в город! Я скучала по тебе. — И она повела его в западное крыло дома.

— Даже не пытайся манипулировать мной! Ты — экономка Гренвилла? — недоверчиво спросил он.

Лукас знает ее слишком хорошо, нервно подумала Амелия, пытаясь удержать на лице улыбку.

— Когда я поняла, как нужна его детям, я просто не смогла отказаться. И это пошло мальчикам на пользу, Лукас.

Брат мрачно взглянул на Амелию, когда она пригласила его в маленькую гостиную с бледно-розовыми стенами, белым потолком и позолоченной отделкой. Амелия отпустила его руку, чтобы закрыть за ними дверь.

— Ты цела и невредима? — настойчиво спросил брат.

Амелия обернулась. Сердце ее заколотилось, но она спокойно спросила:

— Что это значит?

— Это значит, что я не забыл, как десять лет назад он самым возмутительным образом флиртовал с тобой! Это значит, что я не забыл, как ты была безумно влюблена в него. — Его взгляд не дрогнул ни на мгновение. — Одно дело — помочь с его детьми после похорон, Амелия, но это переходит всякие границы!

Она заметила у брата круги под глазами.

— С тех пор минуло десять лет. Мне тогда было шестнадцать, Лукас. Теперь я — взрослая и разумная женщина. Ты знаешь, что я склонна к состраданию. Его детям сейчас намного легче, и я счастлива осознавать, что в этом отчасти есть и моя заслуга.

— А как поживает Гренвилл? — язвительно спросил брат.

Амелия молилась, чтобы не покраснеть.

— Он по-прежнему сокрушен своей потерей. — Она помедлила, неожиданно подумав, не спросить ли мнение Лукаса по поводу странного поведения Саймона. Впрочем, делать этого не стоило, ведь тогда подозрения брата могли только усилиться! И она решила сменить тему. — Когда ты вернулся? Сапоги у тебя не пыльные, но ты выглядишь уставшим.

— Я вернулся среди ночи, Амелия. Если честно, я не спал несколько дней — и не смог уснуть после того, как прочитал твое письмо, — кратко пояснил он.

Амелия тут же забыла о том, что собиралась оправдываться.

— Ты был там, где я думаю?

Неужели он находился во Франции, помогая обездоленным семьям эмигрантов?

Его серые глаза сощурились.

— Я был на руднике.

Они оба знали, что это была ложь.

— Лукас! — Амелия бросилась к брату, взяв его руки в свои ладони. — Я виделась с Джулианной. Она рассказала мне, какой ужас творится сейчас во Франции. Тебе небезопасно ступать на эту землю. Если тебя схватят, то обязательно посадят в тюрьму, и ты вряд ли когда-нибудь выйдешь оттуда!

— Если меня схватят, то отправят прямиком на гильотину, — без обиняков заявил Лукас.

Амелия вскрикнула от ужаса.

— Я умоляю тебя — я знаю, что ты — человек чести и патриот, — но, ради всего святого, брось эти свои операции в военное время!

Лукас взял ее за плечи.

— Не проси меня о невозможном, Амелия. И не меняй тему! Я волнуюсь о тебе. Я видел, как вы с Гренвиллом смотрели друг на друга во время похорон!

Она застыла на месте.

— Что ты имеешь в виду?

— Он не мог отвести от тебя взгляд, а ты не могла отвести взгляд от него! — вскричал Лукас.

А вот теперь Амелия точно знала, что залилась краской.

— Полагаю, ты ошибаешься, — осторожно заметила она.

Лукас смерил ее недоверчивым взглядом:

— Каким образом этому распутнику удалось убедить тебя поступить к нему на работу? Или я догадываюсь как? Черного кобеля не отмоешь добела!

Амелия высвободила руку из его мертвой хватки.

— Если ты думаешь, что он оказывал какие-то знаки внимания, чтобы заполучить меня к себе на работу, ты сильно ошибаешься. — Собственно, она говорила чистую правду, но чувствовала себя так, будто лгала. — Гренвилл — не распутник! Ты, вероятно, не знаешь, что после похорон я отправилась в Сент-Джаст-Холл, чтобы помочь с детьми. Гренвилл был в ужасном состоянии, Лукас. Он заперся в своих комнатах вместо того, чтобы заботиться о сыновьях. Дети отчаянно нуждались во мне тогда, точно так же, как они нуждаются во мне и сейчас.

— Почему? Он все еще сидит взаперти в своих комнатах?

Амелия напряженно замерла. Лукас редко сердился и никогда не позволял себе насмешек.

— Это некрасиво.

— Влюбляться в него снова — вот что будет некрасиво, Амелия. Он оплакивает жену, — предостерег он.

Амелия понимала, что перечить брату сейчас не следует. И решила не обращать внимания на его колкость.

— Есть кое-что поважнее. Новорожденная — не его дочь. Когда Гренвилл попросил меня заняться управлением его домашним хозяйством, он подтвердил сплетни, которые я слышала. Настоящий отец Люсиль — Томас Саутленд. О, Лукас! — Она снова взяла брата за руку. — Гренвилл не хочет даже взглянуть на нее, и мы не знаем, приедет ли когда-нибудь за ней родной отец. Я нужна и этой маленькой девочке тоже!

Вздохнув, Лукас приобнял ее.

— Я слышал сплетни, но не придал им значения. — Он пронзил Амелию испытующим взглядом. — Значит, ты утешаешь детей — и, заботясь о них, начинаешь к ним слишком сильно привязываться, не так ли?

— Я люблю этих мальчиков, — прошептала она. — Я люблю Люсиль. Конечно, я к ним привязалась.

— А Гренвилл? Кто утешает его?

Она снова вспыхнула:

— Признаюсь, я озабочена и его состоянием, поэтому счастлива предложить ему немного утешения, если могу.

— Амелия, мы с тобой близки. Мне достаточно одного взгляда на тебя, чтобы понять, что ты по-прежнему без ума от Гренвилла.

Она задохнулась от волнения. Но как можно было это отрицать?

— Он ведет себя с тобой уважительно? — в отчаянии спросил Лукас.

И наконец-то Амелия могла быть с братом до конца честной.

— Он очень почтителен, Лукас.

Его глаза удивленно распахнулись. Помолчав, брат сказал:

— Я тебе верю.

— Хорошо. — Она как-то умудрилась выжать из себя слабую улыбку. — Мы ведем себя крайне осмотрительно, чтобы не позволить прошлому влиять на настоящее. Мы изо всех сил пытаемся поддерживать отношения, которые предполагают роли экономки и работодателя.

Лукас с подозрением сощурился:

— И это означает, что вы уже обсудили ваши прошлые отношения?

Амелии не хотелось лгать.

— Конечно обсудили! Я согласна, что эта ситуация чревата некоторой неловкостью. Но во главу угла нужно ставить интересы детей — в этом мы с ним согласились.

Брат вздохнул:

— Ты кажешься такой сдержанной, Амелия, такой здравомыслящей, какой я и ожидал бы увидеть тебя при любых других обстоятельствах. Честно говоря, мне нравится Гренвилл. Я уважаю его. Но сейчас моя интуиция советует мне не доверять ему — только не теперь, когда он явно тебе небезразличен.

Интересно, она когда-нибудь перестанет краснеть? И как это Лукасу удается быть столь проницательным?

Он состроил гримасу.

— И хуже всего в этой ситуации то, что я так хорошо тебя знаю. Ты можешь быть взрослой женщиной, большей частью даже чрезмерно благоразумной, но еще я знаю, что ты остаешься такой же наивной, как когда-то. И преданной, как никто. Сострадание может оказаться обманчивым. Ты можешь посмотреть мне прямо в глаза и сказать, что у тебя нет к Гренвиллу никаких по-настоящему сильных чувств? Что ты — просто его экономка?

Амелия молчала, нервно ломая руки. Потом, наконец, ответила:

— Безусловно, у меня еще есть к нему чувства, Лукас. Я — не какая-нибудь легкомысленная женщина, чтобы ненадолго отдать свое сердце, а потом эгоистично забрать его обратно.

— Тогда я боюсь за тебя.

— Не стоит. Я — сильная женщина, и я не глупа. Я заняла это место, чтобы помочь его детям.

— Но ты помогаешь и ему.

Она перехватила пристальный взгляд брата и кивнула:

— Да. Но перед тем как ты снова начнешь бранить меня, ответь: неужели ты забыл, как я добродетельна?

Лукас помедлил с ответом, и Амелия вдруг поняла: он думает о том, как десять лет назад она чуть не забыла о своих моральных принципах.

— Я знаю, умышленно ты никогда не совершила бы ничего бесчестного и аморального. Но ты оказалась в незавидном положении, Амелия. Невозможно, находясь все время рядом с Гренвиллом, забыть то, что когда-то вас связывало. Боюсь, в глубине души ты можешь мечтать о будущем, которого точно не будет.

Она покачала головой, но внезапная резкая боль пронзила ее сердце.

— Я не питаю никаких иллюзий, — ответила Амелия, но тут же вспомнила, как целовалась с Гренвиллом прошлым вечером, задаваясь вопросом, почему он не предложит ей большее, чем просто любовную интрижку.

— Прекрасно. — Лукас пододвинул маленькую скамеечку и сел. — Но я по-прежнему всерьез сомневаюсь, что тебе стоит оставаться здесь.

— Я не могу бросить этих мальчиков и маленькую девочку, — объяснила Амелия, опустившись на позолоченный стул.

— Или Гренвилла? — Лукас пронзил ее испытующим взглядом. Когда Амелия не нашлась что ответить, брат спросил: — А что будет, если Саутленд приедет?

— Если Саутленд приедет, я попытаюсь порадоваться за Люсиль, потому что она будет со своим настоящим отцом, но это разобьет мне сердце.

Лукас взял Амелию за руку и сжал ее ладонь.

— Мне, наверное, не стоит высказывать тебе свое мнение, но я не думаю, что Саутленд приедет.

Амелия с надеждой встрепенулась:

— Ты его знаешь?

— Я столкнулся с ним на званом ужине, на севере, примерно год назад. Он — холостяк и проходимец. Конечно, с тех пор прошло некоторое время, так что он, возможно, изменился. — Лукас подернул плечами, явно не веря в это.

У нее как будто камень с души упал.

— Амелия, тебе нужны собственные дети.

Это замечание заставило ее вновь обратить внимание на брата. Саймон сказал то же самое.

— Может быть, ты и прав, — с большой осторожностью подбирая слова, ответила она, — но я уже не молода. К тому же, Лукас, у меня репутация убежденной старой девы.

— Если ты мне позволишь, я приступлю к поискам серьезной партии для тебя.

Амелия застыла на месте, не в силах думать ни о чем, кроме Саймона. Внезапно чуть ли не все подробности их отношений лихорадочно замелькали в ее сознании.

— Амелия?

Ей с трудом удалось отогнать от себя мрачно-привлекательный образ Саймона. Возможно, ей и правда стоит попытаться найти поклонника? О, ее нынешнее положение было таким ненадежным! Конечно, Амелии хотелось бы иметь своих собственных детей. Но Саймон и его дети нуждались в ней.

— Мне нужно подумать об этом, — сказала она и отчасти для того, чтобы сменить тему, но главным образом из-за того, что беспокоилась о братьях, спросила: — Ты давно виделся с Джеком?

В последний раз Амелия встречалась с Джеком в феврале, когда он ненадолго появился в поместье, задержавшись дома всего на два дня. Он ничего ей не объяснил; как контрабандист, он всегда был в море, скрываясь от властей. Амелия посоветовала Джеку отправиться в Лондон, чтобы навестить Джулианну, недавно вышедшую замуж. Джек пообещал сделать все возможное, чтобы этот визит состоялся. Но Джулианна встретилась с ним только один раз, в начале марта. Он еще не видел свою новорожденную племянницу.

Лукас отвел взгляд:

— Я видел его недавно. Несколько недель назад.

— Я начинаю волноваться за него. — Амелия понизила голос. — Он по-прежнему нарушает режим блокады?

— Время от времени, когда это ему требуется. — Лукас, похоже, был не слишком-то доволен поведением брата.

— Он давно не был дома. Он еще не видел Жаклин. Это не похоже на Джека. Каким бы рисковым он ни был, как сильно ни любил бы море, он — человек семейный. По-своему, конечно. Он обожает Джулианну.

— Так же как и ты, Джек цел и невредим. Если ему повезет, он выживет в этой войне. Думаю, чем меньше ты будешь знать о нем, тем лучше, — ответил Лукас.

— Тебе стоит отговорить его от нарушения режима блокады.

— Я пытался. Но ты знаешь нашего брата. Он успешно наживается на опасности и считает себя бессмертным.

— Я скучаю по нему. Надеюсь, он приедет в город. Если он вдруг окажется в Лондоне, попроси его заглянуть ко мне.

Лукас замялся. Помедлив, он наклонился ближе к ней:

— Он не приедет в город, Амелия. Это слишком опасно, — и, когда она в замешательстве уставилась на него, с явной неохотой добавил: — За его голову объявлена награда.

Амелия не сразу поняла смысл слов Лукаса. А уразумев, в ужасе вскричала:

— Власти выдали ордер на его арест?

— Дело обстоит гораздо хуже. Определенные силы разрабатывают проект приостановки действия хабеас корпус — правила, которое гарантирует личную неприкосновенность. Если Питту удастся добиться этой приостановки, превратив ее в закон, и Джека схватят, он рискует никогда больше не увидеть свет божий.

Амелия вскочила:

— Такой закон никогда не примут! Это основное право личности — знать, в чем тебя обвиняют. Подобная приостановка подразумевает, что почти каждого можно будет бросить в тюрьму, используя любой предлог, даже без предъявления обвинения!

— Верно, именно это и может произойти. И чем в таком случае мы будем отличаться от Франции? — Лукас тоже поднялся. — Кроме того, Джека разыскивают по подозрению в государственной измене. За это преступление полагается виселица.

Амелия взяла брата за руку.

— Вы держите связь с Уорлоком. Почему же вы не можете как-нибудь отменить эту объявленную награду?

Подумать только: если Джека схватят, он может отправиться на виселицу!

— Уорлок сказал, что поможет Джеку, но только если Джек поможет ему.

— И что это значит? — испуганно воскликнула Амелия.

— Это значит, что наш дядя может быть безжалостным. Это значит, что он хочет заполучить Джека в свою команду.

Взвинченная до предела, Амелия принялась мерить шагами комнату. Неужели Уорлок мог оказаться таким подлым? Ведь Джек был его племянником!

— Уорлок и тебе дает какие-то задания?

Лукас подошел к ней.

— Нет, Амелия. Я помогаю этим беднягам бежать из Франции, потому что верю в подлинную свободу — такую, которая позволяет человеку откровенно высказываться за или против своего правительства, не опасаясь за свою жизнь — или жизнь близких.

Она сжала его в объятиях.

— Прости, что спросила. Но я так боюсь за Джека, я боюсь и за тебя тоже! — И, крепко обнимая Лукаса, Амелия подумала о Саймоне, за которого боялась даже больше, чем за своих братьев. Потом подняла взгляд на Лукаса. — Я должна тебе кое-что сказать. Я волнуюсь и за Гренвилла, но не потому, что он потерял жену.

Лукас явно напрягся, выпуская Амелию из объятий, на его лице застыла суровая маска.

— Что ты имеешь в виду?

— Я начинаю думать, что он втянут в войну точно так же, как и ты!

Выражение лица Лукаса не изменилось, и это удивило Амелию.

— Так ты считаешь, что Гренвилл — что-то вроде агента? — недоверчиво спросил он. — С чего ты это решила?

— Его мучают ночные кошмары, Лукас, причем во сне он говорит по-французски и кричит что-то о крови и смерти. Он держит один заряженный пистолет в письменном столе, внизу, и другой — у своей кровати. Как-то ночью раздался стук — ставня где-то расшаталась. Гренвилл понесся к двери, сжимая пистолет, словно собирался отразить атаку французских солдат! — воскликнула Амелия. — Вчера вечером я рассказывала мальчикам сказку на ночь. И услышала, как Гренвилл кричит в своих комнатах. Я подумала, что с ним случилось нечто ужасное, и, когда зашла к нему, он навел на меня пистолет!

Лукас крепко схватил ее за руку.

— Не могу поверить, что ты вторглась в его покои. Слава богу, ты не пострадала!

— Что ты об этом думаешь? — требовательно спросила она.

— Я думаю, что он временами бывает странным типом. Все вокруг знают, что он — отшельник, предпочитающий городу пустынные земли на севере страны. Я даже слышал сплетни о том, что он немного не в себе. Возможно, он потерял рассудок от горя?

Амелия пристально смотрела на брата, не веря своим ушам. И как это Лукас мог додуматься до такого?

— Или, быть может, его кто-то шантажирует или что-то в этом роде. — Брат пожал плечами. — Но я никогда не слышал, чтобы Гренвилл отстаивал какие-то политические взгляды.

Амелия медленно покачала головой.

— Почему ты пытаешься внушить мне, что он — всего лишь погруженный в меланхолию безумец? Я слышала, как он громко звал кого-то по имени Дантон. Джулианна рассказала мне о Жорже Дантоне и его казни. Я уже начинаю думать, что Саймон жил во Франции и знал Дантона, что они были друзьями!

— Просто невероятно, как вам удалось сделать такой вывод! — воскликнул Лукас. — Если ты хочешь утешить Гренвилла, Амелия, это одно дело. Он, безусловно, убивается по своей жене. Но прийти к таким безумным выводам — это совсем другое. Лучше оставь все как есть.

И тут Лукас посмотрел куда-то мимо нее.

Амелия затылком почувствовала на себе чей-то взгляд и медленно обернулась.

Саймон стоял в дверном проеме, вежливо улыбаясь. Интересно, и давно он здесь?

— Добрый день, Грейстоун. А я все гадал, когда же вы заедете, — спокойно сказал Саймон.

— Гренвилл. — Лукас наклонил голову, а потом бросил на Амелию предостерегающий взгляд.

Никакой другой взгляд не мог быть более понятным: она ошибалась. Ей не стоило верить в то, что пришло ей на ум. Она была просто ошеломлена.

Саймон неторопливо вошел в комнату.

— Не хотите ли бокал вина? Мне кажется, сейчас — самое время, — предложил он. Потом любезно обернулся к Амелии: — Мисс Грейстоун? Пожалуйста, распорядитесь, чтобы Ллойд принес бутылку моего лучшего кларета.

Амелия переводила взгляд с брата на хозяина дома, опасаясь чуть ли не драки. Но потом осознала, что никакой драки не будет. Саймон не глядел прямо на Лукаса — и Лукас тоже не смотрел ему в глаза.

— Я приехал, чтобы справиться о своей сестре, — объяснил Лукас.

— Понимаю, я ждал, что вы захотите сделать именно это.

Потрясенная услышанным, Амелия попятилась из гостиной.

Лукас и Саймон знали друг друга, причем намного лучше, чем оба делали вид.


Когда Амелия вышла, Саймон подошел к двери и открыл ее, чтобы убедиться, что экономка не подслушивает. Но ее там не было. Помрачнев, Саймон закрыл дверь и повернулся к Лукасу. Грейстоун холодно посмотрел на него в ответ.

Саймон вспомнил свою последнюю беседу с Лукасом. Они пропустили по бокальчику прошлым летом, когда Саймон ненадолго вернулся на родину. Тогда они говорили только о событиях во Франции и о том, как они отразились на Великобритании. В сущности, насколько помнил Саймон, они никогда не обсуждали личных вопросов за эти три года или что-то вроде того с тех пор, как стали тайными союзниками в шпионской деятельности под руководством Уорлока.

— Она вот-вот раскроет вас, — заметил Лукас.

— Я слышал. Она щедро потчевала вас историями о моем странном поведении.

Саймон хотел казаться безразличным, поэтому небрежно подернул плечами. Но Амелия была самой решительной женщиной, которую он знал, и Саймон начинал всерьез опасаться, что она не станет отбрасывать факты, которые сами плыли ей в руки. Да и его поведение этому не способствовало. У Саймона все внутри сжималось от страха при воспоминании о том, как прошлым вечером он приставил пистолет к виску Амелии.

— Она что-то подозревает.

— Да, подозревает, — тихо подтвердил Саймон. Визит Грейстоуна к своей сестре нисколько не удивил его. Саймон ожидал, что Грейстоун рано или поздно навестит Амелию и будет рьяно возражать против ее решения стать экономкой в этом доме. — Ваша сестра довольно любознательна и очень умна.

Лукас подошел к нему.

— Вы утратили всякий здравый смысл, когда привели ее в свой дом. Но, откровенно говоря, Гренвилл, в данный момент мне совершенно все равно, узнает ли Амелия, чем вы занимаетесь. Меня беспокоит то, что вы подвергли ее опасности, пригласив в свой дом. — Его серые глаза сверкнули.

Внешне Саймон оставался спокойным. Но Лукас только что высказал его собственные опасения.

— В каком смысле?

— В каком смысле?! — взорвался Грейстоун. — Прошлым летом радикалы здесь, в городе, пытались использовать Амелию в борьбе против Джулианны! — Саймон вздрогнул от неожиданности, а Лукас в ярости продолжил: — Джулианну просили шпионить для якобинцев. Когда она отказалась, Амелии и нашей матери стали угрожать. Именно поэтому Гарретт находится при них неотлучно!

— Я не знал, — медленно произнес Саймон. Он по-прежнему пытался держаться хладнокровно, но почувствовал, как вспыхнул до корней волос. Неужели он с самого начала не понимал, что лучше держаться от Амелии подальше, что, приблизив ее к себе, он подвергал ее серьезной опасности? Лукас наверняка встревожился бы еще больше, узнай он, насколько опасно для его сестры общество Саймона. Но Гренвилл предпочел его успокоить: — Вам не о чем волноваться. Я попросил, чтобы она заняла этот пост ради моих детей. Мои враги не знают, что нас связывает большее, чем отношения работодателя и экономки. Мои недруги не догадываются, что ее можно использовать против меня, если они пожелают.

Лукас вспыхнул:

— Ах да, вот мы наконец-то и добрались до причины, которая приводит меня в ярость! Что же именно вас связывает, если не отношения работодателя и экономки?

— Она — моя соседка, и мы — друзья.

— Забавно! Амелия ни разу не упомянула, что вы — друзья! Разве вы забыли о самом уместном определении? — издевательски бросил Лукас.

Эти слова озадачили Саймона, но он и виду не подал, что удивлен. Впрочем, Лукас так же рьяно отстаивал честь Амелии десять лет назад, когда запретил Саймону приезжать к ней. И вероятно, теперь пришло время поговорить с братом Амелии начистоту.

— Грейстоун, мы никогда не обсуждали то, что произошло десять лет назад.

— Нет, не обсуждали. Когда Уорлок познакомил нас несколько лет назад, в этом не было ни малейшего смысла. Так много лет минуло с тех пор, что разговор о прошлом казался неуместным и провокационным. Моим главным приоритетом была война, но в ту пору я не знал, что ваша жена умрет и вы тут же поспешите вернуть Амелию в свою жизнь.

— Вы говорите так, словно мои намерения постыдны. Вы не правы.

— Амелия простодушна, несмотря на свои годы. — Глаза Лукаса грозно вспыхнули. — Она всегда будет безоговорочно верить на слово каждому — даже вам. И в довершение всех бед вы потеряли жену и глубоко опечалены. Поэтому она сочувствует вам, независимо от того, как черство и неуважительно вы обошлись с ее чувствами десять лет назад! И я знаю, что вы собираетесь воспользоваться этим в своих интересах. Я предупреждаю вас: дотронетесь до нее хоть пальцем — будете иметь дело со мной! Я погублю вас!

Саймон напрягся:

— Вы — патриот. Вы никогда не выдадите меня врагам.

— Вы в этом так уверены? Только прикоснитесь к ней, и сразу поймете, что я — ваш злейший враг.

И Саймон понял, что Лукас не шутит.

— Я пригласил Амелию в мой дом только ради моих детей — не для того, чтобы оскорбить ее или бесчестно поступить с ней. Я во многом раскаиваюсь, Лукас. Я сожалею, что преследовал Амелию десять лет назад, — признался Саймон. Но у него язык не повернулся бы сказать, что он сожалеет о времени, которое они провели вместе. — Но даже тогда я слишком сильно уважал Амелию, чтобы воспользоваться ее наивностью. И естественно, сейчас я питаю к ней не менее сильное уважение.

Саймон говорил уверенно, но его сердце оглушительно колотилось. Прошлым вечером он был на волосок от того, чтобы заняться с ней любовью. С тех пор его неотступно преследовали воспоминания об Амелии, лежавшей в его постели.

— Вы разбили ей сердце! — закричал Лукас.

Напряжение парализовало Саймона.

— Я уже сказал, что раскаиваюсь. Мы с Амелией обсудили прошлое и договорились забыть об этом. Я очень переживаю за своих детей, Грейстоун. И попросил ее занять это место вовсе не сгоряча. Я долго обдумывал это решение. После смерти леди Гренвилл мне понадобился кто-то, кому я смог бы доверить заботы о детях — и в то время, когда я нахожусь в стране, и в период моего отсутствия. И если однажды я не вернусь, то, по крайней мере, буду умирать с сознанием того, что Амелия находится здесь и делает все в интересах моих детей.

— На словах все звучит замечательно, — заметил Лукас. — Но с каких это пор человек вашего круга водит «дружбу» со своей экономкой? И с каких пор двое влюбленных когда-то друг в друга людей могут игнорировать прошлое, которое их связывало?

— Это — не обычное соглашение, — кивнул Саймон. — Но можете вы, по крайней мере, признать, что она замечательно ладит с детьми и мои дети отчаянно нуждаются в ней? Признать то, что я абсолютно прав, доверяя ей их будущее?

— Ей нужны свои собственные дети, — категорично возразил Лукас. — И я собираюсь немедленно приступить к поискам мужа для нее.

Саймон ощутил потрясение, а потом и тревогу. Решение Грейстоуна найти Амелии мужа испугало его.

— О, да это вас не устраивает, как я погляжу!

— Нет, напротив. — Саймон заставил себя улыбнуться. — Я склонен согласиться с вами, Грейстоун. Она заслуживает своей собственной семьи.

Но в эту минуту Саймон мог думать лишь о своих детях. А как же Уильям и Джон? Как же Люсиль?

И как он справится без Амелии?

— В самом деле? — Лукас подошел ближе. — Я хочу взять с вас слово, Гренвилл, что вы не притронетесь к ней. Вы должны пообещать, что не подвергнете ее опасности.

Саймон поймал себя на том, что колеблется. Все, о чем он мог думать в этот момент, — это то, как он сжимал Амелию в объятиях вчера вечером. Сейчас он помнил лишь необычайную, приводящую в исступление потребность быть с ней, это абсолютное безрассудство… В кольце ее ласковых рук не было никакой войны и смерть не шла за ним по пятам.

— Вы не можете дать мне подобное обещание? — потрясенно вымолвил Лукас.

Саймон вспыхнул.

— Мои намерения благородны, — заявил он, осознавая, что не должен позволить очередному моменту безрассудной страсти захватить их. Амелия заслужила большего, чем он когда-либо мог ей дать. — Да, я даю вам слово. Я буду относиться к Амелии с глубоким уважением, которого она, безусловно, заслуживает.

Но даже сейчас, произнося это, Гренвилл понимал, что где-то в глубине души очень не хотел давать такое слово. Зато следующее его обещание шло уже от чистого сердца.

— Я буду беречь ее, Грейстоун. Клянусь. Я умру, лишь бы не подвергнуть ее опасности.

— Хорошо.

Лукас обернулся, когда в дверь постучали и на пороге появился Ллойд с сервировочным столиком. За слугой в комнату вошла Амелия — бледная, с широко распахнутыми, лихорадочно горящими глазами. Ее взгляд снова заметался между братом и Саймоном.

— Боюсь, мне пора, — засобирался Лукас. — Наслаждайтесь своим кларетом, Гренвилл. Амелия, проводи меня.

Она с облегчением перевела дух.

— Как я понимаю, обошлось без кровопролития. Весьма признательна вам за это, — промолвила она, с тревогой взглянув на Саймона.

— У меня нет ни малейшего желания ссориться с вашим братом, — сквозь зубы процедил он и, смягчившись, добавил: — Почему бы вам действительно не проводить гостя до дверей?

Еще раз бросив на него встревоженный взгляд, Амелия обернулась к Лукасу. Саймон молча наблюдал, как они направились к двери. Потом налил бокал вина и разом опрокинул в себя все его содержимое. Его первая клятва сильно смахивала на ложь. Вторая казалась дурным предчувствием.


Закрыв дверь гостиной, Саймон повернулся и посмотрел на себя в венецианское зеркало, висевшее над маленьким мраморным столиком с позолоченными ножками. Почти наступила полночь. Гренвилл одел и стал, не отрываясь от своего отражения, застегивать черный бархатный сюртук. Затем выбелил лицо асбестом — материалом, напоминающим мел, слывшим излюбленным средством многих аристократок, — и слегка накрасил губы. А еще водрузил на голову рыжевато-золотистый парик.

Саймон выглядел очень странно, даже нелепо, — и совсем не был похож на графа Сент-Джастского. Он не сомневался, что эта маскировка выдержит испытание и не позволит окружающим узнать его.

Что же касается задачи ускользнуть из дома, не будучи замеченным, то Саймон все предусмотрел. Ранее, этим вечером, Саймон поделился с Амелией опасениями по поводу якобы начавшегося у Джона жара. Амелия ответила, что ему это показалось, но Саймон твердо стоял на своем: он думает, что младший сын нездоров. И поспешил заверить Амелию, что ему будет спокойнее на душе, если она этой ночью побудет с мальчиками некоторое время — только чтобы убедиться, что Джон здоров. Когда же Амелия засомневалась, опасаясь подниматься наверх, Саймон поспешил сказать, что будет читать в своем кабинете, — и пообещал не путаться у нее под ногами.

Гренвилл застегнул все пуговицы на черном сюртуке и мрачно улыбнулся своему экстравагантному отражению. На протяжении нескольких часов Амелия ни на шаг не отойдет от Джона, Саймон в этом не сомневался. Это позволит ему улизнуть из дому незамеченным и в причудливом облике. А по возвращении он быстро переоденется в конюшне.

План казался не идеальным, но должен был сработать.

Вполне удовлетворенный своим видом, Саймон взглянул на бронзовые часы, стоявшие на каминной полке. Он опаздывал. Встреча с Марселем должна была состояться в полночь, и за оставшиеся десять минут Саймон не успевал добраться в условленное место. Но так и было задумано. У Саймона не было ни малейшего желания приходить в таверну первым.

Гренвилл задул освещавшие комнату три свечи и выскользнул из кабинета в темный коридор. Он не взял с собой даже тонкой свечи и потушил огонь в камине.

Оседланная лошадь уже ждала его в конюшне — конюх поклялся держать язык за зубами.

Саймон зашагал вниз по коридору. Вестибюль тоже был погружен во тьму, хотя Саймон не собирался выходить через парадную дверь. Он хотел покинуть дом через двери, ведущие из бального зала на террасу, как сделал это несколько дней назад на рассвете. Добраться до конюшни можно было и из расположенных за террасой садов.

Саймону предстояло пересечь вестибюль, и он быстро, бесшумно метнулся вперед. Но стоило ему войти в западное крыло, как он затылком почувствовал опасность.

И ощутил чье-то присутствие.

Саймон немного повернулся, вглядываясь в темноту вестибюля, и застыл на месте. На противоположном конце зала стояла Амелия с подсвечником в руках, в котором горела одна-единственная свеча.

Он мог как нельзя лучше разглядеть Амелию, поскольку сам скрывался в тени, а ее фигура была ярко освещена. Но сама Амелия не могла его видеть — пока.

— Кто здесь? — задохнувшись от волнения и высоко поднимая свою тонкую свечу, произнесла она.

Что Амелия делала внизу? Саймон повернулся, чтобы потихоньку улизнуть, но не успел двинуться, как их взгляды встретились.

Амелия вскрикнула. Нагнув голову, Саймон бросился бежать по коридору, но не услышал шагов Амелии позади. Он стремглав выскочил из дома. Амелия не только видела его, Саймон не сомневался, что она его узнала!

Уже шагая по саду, он оглянулся на дом. Бальный зал по-прежнему был погружен во мрак. Саймон пригляделся и, не увидев нигде огонька маленькой свечи, облегченно перевел дух. Амелия не пошла вслед за ним.

Возможно — только возможно, — она приняла его за злоумышленника, тайно проникшего в дом, подумал он. Добравшись до конюшни, Саймон выругался сквозь зубы. Ему придется выдумать какой-нибудь благовидный предлог, заставивший его уехать из дому в полночь в столь причудливом виде, на тот случай, если Амелия узнала его.

Конюх подвел ему коня, старательно делая вид, что не замечает нелепого женоподобного одеяния хозяина.

Поблагодарив его, Саймон прыгнул в седло. Через мгновение он уже рысью уносился от конюшни. Выскочив на дорогу перед домом, Саймон увидел свет, горевший в одном из окон рядом с парадной дверью. Он не сомневался, что там стояла Амелия, наблюдая за ним. Он снова разразился проклятиями.

Она была так чертовски любопытна!

Саймон пришпорил мерина, пустив его легким галопом, и понесся вниз по дороге.

Ламберт-Холл остался позади, и Саймон заметил, что Лондон был большей частью погружен во тьму. Громадные дома, стоявшие по периметру квартала, скрывались в полумраке. Несясь по Мейфэру и оставляя позади величественные особняки и обычные городские дома, Саймон лихорадочно придумывал историю, которую мог бы рассказать Амелии. Конюх считал, что хозяин отправился в город, чтобы встретиться с приятелями. Но Саймон не сомневался, что Амелия никогда не поверила бы ничему подобному. И тут он подумал, что мог бы объяснить поздний уход из дому встречей с любовницей. Но даже в этом случае ему требовалось придумать повод для столь причудливого маскарада.

Саймон знал: Амелии будет больно узнать, что у него есть любовница. И он в который раз громко чертыхнулся.

Спустя полчаса Саймон добрался до таверны, в которой была назначена встреча со связным. Луна показалась из-за облаков, плывших по ночному небу, замерцали редкие тусклые звезды. Юный подручный конюха вышел из конюшни таверны, и Саймон передал ему узды мерина, вручив заодно и шиллинг за труды. Увидев изрядную сумму, мальчик в изумлении разинул рот.

— Держи моего коня поблизости, — распорядился Саймон. — Я могу выйти через пару минут, а могу задержаться на час.

— Да, милорд, — поспешил ответить мальчик.

— Где здесь черный ход?

Помощник конюха показал ему на угол основного здания:

— Вон там, милорд, но он ведет в кухню.

— Какой смышленый парень!

Саймон дал ему еще один шиллинг и быстро зашагал к черному ходу. Он не собирался заходить в таверну через парадную дверь, ведь в этом случае Марсель заметил бы его раньше, чем он увидел бы Марселя.

Все мысли об Амелии разом вылетели у Саймона из головы. Он забыл и о своих сыновьях. Сейчас главное для него лишь опасная игра, встреча с неприятелем, которая могла грозить ему смертью, если он не перехитрит противника.

Саймон вошел в таверну, и до него донеслось из кухни громыхание кастрюль и звяканье тарелок. Слуги не обратили на Саймона никакого внимания, только взглянули вскользь, пока он пересекал кухню. Расположенный за кухней зал был маленьким, узким и плохо освещенным. Проходя через него, Саймон слышал доносившиеся из общей комнаты сиплые голоса собравшихся завсегдатаев заведения.

Скрывшись в полумраке коридора, он остановился на пороге общего зала, внимательно рассматривая толпу. В комнате находились примерно две дюжины мужчин, пять-шесть официанток и проститутки. Даже не потрудившись взглянуть на женщин, он пробежал глазами по мужчинам и выделил четверых.

Эти четверо были джентльменами определенного рода. Саймон уставился на грузного седовласого человека, который пил ром или виски, зажимая в углу едва одетую официантку с пышными формами. Мужчина явно был пьян. Саймон тут же отказался и от этой кандидатуры.

Другой господин, в бледно-голубом сюртуке и белом парике, тоже казался изрядно выпившим. Саймон перевел взгляд на третьего джентльмена, который очень внимательно играл в карты с четвертым. Он изучал этих мужчин некоторое время, но оба были так поглощены игрой в покер, что ни один из них не поднял глаз от карт.

Саймон снова внимательно посмотрел на крупного седого мужчину. Тот был пьян до такой степени, что казалось, вот-вот упадет.

И тут Саймон почувствовал, что за ним кто-то следит. Он тут же скользнул взглядом по человеку в белом парике и бледно-голубом сюртуке. Джентльмен продолжал невозмутимо пить свой эль, но Саймон почти не сомневался, что он заметил его пристальный взгляд.

Саймон сделал шаг назад и скрылся в тени, не отрывая глаз от подозрительного господина. Тот теперь почти повернулся к нему спиной, наблюдая за играющими в покер джентльменами. Но перед тем как он сделал это, Саймон успел заметить бледный цвет лица мужчины и его крючковатый нос. Заметил — и застыл на месте, потрясенный.

Неужели это был Эдмунд Дюк?

Дюк, сотрудник Уиндхэма?

Саймон глубоко вдохнул, убежденный, что смотрит именно на Дюка, который, как и он сам, изменил внешность.

Уиндхэм занимал пост военного министра. В военном ведомстве действовал «крот». Педжет сказал, что тайный агент неприятеля работал в тесном контакте с Уиндхэмом.

Неужели Дюк может быть «кротом»? Дюк был Марселем?

Или Дюк был одним из людей Уорлока? И Уорлок послал Дюка шпионить за Гренвиллом?

Саймон не знал ответа ни на один из этих вопросов. Но он повернулся и бросился вниз по коридору, проскочил кухню и оказался на улице.

— Эй, парень! Приведи моего коня! — крикнул Саймон.

И секунду спустя он уже скакал прочь, обливаясь потом.

Глава 12

Амелия замерла, как изваяние. Она не могла сказать, когда именно прокралась в покои Гренвилла, но это было вскоре после того, как он ускользнул из дому, изменив внешность. С тех пор Амелия никак не могла обрести способность дышать ровно и спокойно.

И мысли не переставали лихорадочно метаться в ее сознании.

Она задрожала, кутаясь в шерстяную шаль. Почему Саймон ушел из дому в таком странном виде? Боже праведный, она едва узнала его!

Кресло, на котором сидела Амелия, было развернуто лицом к двери, ведущей в покои Гренвилла, — двери, в которую он должен был рано или поздно войти. Огонь ярко горел в камине слева от Амелии, в остальном же гостиная — и спальня Гренвилла — скрывались в темноте. На каминной полке стояли позолоченные часы с белым циферблатом. Чтобы различить время, Амелии стоило лишь немного повернуть голову.

Было уже почти полвторого ночи.

Весь прошлый час она прокручивала в голове поведение Гренвилла. Амелия продолжала обдумывать тот факт, что Саймон никогда не жил дома с семьей. Он утверждал, что часто бывает на севере страны, но никто и никогда не знал наверняка, где он находится, даже леди Гренвилл.

Амелия так боялась, что он впутался в какие-то военные игры…

Разве Джулианна не говорила ей, что французские шпионы рыскали по городу? Неужели Саймон пытался попасть в эти круги? Он был достаточно известен, но сегодня ночью никто не смог бы его узнать!

Амелия молилась, чтобы была какая-то иная причина, по которой Гренвилл так странно ускользнул ночью из дому. Она не уставала напоминать себе, что Саймон казался совершенно безразличным к тому, что творится на войне. Если он был частью шпионской сети Уорлока, размышляла она, тогда можно было только восхищаться его актерскими талантами. И это объяснило бы многое. Ночные кошмары, его упоминания о смерти, эти душераздирающие крики о Жорже Дантоне…

Амелия почувствовала, как к глазам подступили слезы. О, почему, Саймон, почему? Ей хотелось плакать. Он очень сильно изменился, он стал таким мрачным, а еще он боялся чего-то или кого-то… Если бы Гренвилл шпионил в пользу своей страны — а Амелия была не настолько глупа, чтобы не рассматривать этот весьма вероятный вариант, — тогда ему, безусловно, грозила некая опасность.

«Они пришли за мной…»

Амелия знала, что никогда не сможет забыть эту резкую, полную боли фразу, вырвавшуюся у него посреди ночного кошмара.

Амелия наконец-то смогла пошевелиться. И вытерла слезы рукавом. Нет, она явно опережала события, ставя телегу впереди лошади. Оставалась слабая надежда на то, что его странный облик объяснялся как-то иначе — например, Гренвиллу вздумалось отправиться в публичный дом или игорный зал. Существовало немало сомнительных мест, которые граф Сент-Джастский мог пожелать посетить, не будучи узнанным. Но Амелия всерьез сомневалась, что он стал бы пользоваться услугами проститутки. Не верила она и тому, что Саймон играл в азартные игры. А еще Амелия проверила ящик его письменного стола. Пистолет исчез. Гренвилл взял оружие с собой.

Ну в самом деле, разве он захватил бы пистолет, отправляясь в игорный зал? Она так не думала!

Кроме того, Амелия знала, что Джон не слег с простудой, как утверждал Саймон. Гренвилл, очевидно, хотел на время избавиться от нее. Тревога за сына была лишь уловкой Гренвилла, чтобы отправить ее наверх, убрать со своего пути, позволив ему спокойно ускользнуть в ночь.

Амелия задрожала от гнева. Но главным образом ею владел страх.

Как он мог подвергнуть детей такой опасности?

В прошлом году радикалы угрожали причинить вред ей и маме, если Джулианна не сделает то, что они хотят. У мужчин не существовало понятия чести — во всяком случае, сейчас, когда шла война. Если Саймон завяз в этом кошмаре войны и революции, жизни его детей были поставлены под удар. Амелия даже представить себе не могла, чем он занимался сейчас, в такой час в таком виде. Но она твердо намеревалась это выяснить. Она имела полное право вытрясти из него правду, когда он вернется. В конце концов, она отвечала за детей!

Если Саймон просто играл всю ночь напролет, ему придется честно в этом признаться, решила Амелия. Но она точно знала, что он не был с другой женщиной, тем более с проституткой. Он не поступил бы так с ней…

Амелия почувствовала, как затекли лодыжки, и поменяла положение. Скоро она спустится вниз, в кабинет, — только чтобы убедиться, что он еще не вернулся и не спрятался в своем обычном убежище. Идти спать она не собиралась. Впрочем, Саймон ушел всего час назад, и Амелия сомневалась, что он вернется в ближайшее время.

И вдруг, к своему удивлению, она услышала скрип половиц в коридоре. Амелия напряженно замерла, будто вросла в кресло, и, напрягая зрение, уставилась на закрытую дверь.

Саймон не мог вернуться так быстро, ведь правда?

Теперь она жалела, что не прихватила с собой пистолет, который Саймон держал в тумбочке у кровати. Сердце отчаянно заколотилось, страх буквально парализовал ее, стоило ей понять, что кто-то остановился напротив гостиной, по другую сторону двери. Амелия услышала, как поворачивается дверная ручка. Дверь скрипнула. Потом открылась, и какой-то человек вошел в комнату.

Амелия тут же узнала Саймона.

Он уже не прятался под странной одеждой. Его распущенные волосы спускались к плечам. Черный сюртук исчез. Не было ни пшеничного, с золотистым оттенком парика, ни белого цвета лица. Саймон закрыл дверь и направился в глубь гостиной, не замечая Амелию.

Ее сердце неистово стучало. Легче не стало, напряжение только усилилось, сковав все тело.

— Саймон…

Он резко остановился и обернулся к ней, даже в темноте было видно, как округлились его глаза.

— Вас не было так долго… — протянула Амелия. Она сомневалась, что смогла бы удержаться на ногах, поэтому даже не попыталась встать. У нее перехватило горло. Страх накрыл ее с головой.

Последовала долгая, мучительная пауза.

— Я так понимаю, вы ждете меня?

Как спокойно звучал его голос! Опершись на подлокотники кресла, Амелия с трудом поднялась. В лодыжках покалывало. А сердце сейчас колотилось еще сильнее.

— Я не ожидала, что вы вернетесь так поздно — или мне стоит сказать «так рано»?

Саймон медленно улыбнулся, скользнув непристойным взглядом по ее телу.

— Амелия, неужели вы думаете, что это разумно — встречаться со мной лицом к лицу ночью в моих личных комнатах?

— Вы меня не испугаете. Точнее говоря, я уже испугана, но я знаю вас достаточно хорошо. Я понимаю, что вы думаете смутить меня, рассматривая вот так бесстыдно.

— Думаю, вам стоит еще раз подумать, прежде чем затевать сейчас этот разговор, — все так же невозмутимо заметил он.

— Где вы были, Саймон? Куда делся ваш парик?

— Вы ведете себя как жена, а не как экономка. Не уверен, что у меня есть хоть малейшее желание отчитываться перед вами, — твердо стоял он на своем.

— Я беспокоюсь о ваших детях.

— Мой отъезд никак не связан с моими детьми.

— И все же, если им грозит какая-то опасность, я должна это знать! — неожиданно для себя самой повысила голос Амелия. И удивилась, осознав, как резко это прозвучало.

Саймон снова расплылся в улыбке.

— Я вышел прогуляться, пропустить стаканчик-другой, а вы пришли к выводу, что мои дети — в опасности? Мне кажется, теперь вы прикрываетесь ими, чтобы иметь возможность следить за мной?

Как же ей хотелось влепить ему пощечину!

— Не смейте передергивать! — закричала Амелия. — Я прекрасно видела, как вы уходили, а вы видели меня. Я видела ваш причудливый маскарад. Где же ваш рыжий парик, Саймон? Где черный сюртук?

— Что ж, ваша взяла! — грубо бросил он. — Сегодня ночью я отправился немного развлечься. Я был в игорном зале, немного выпил. А переоделся я потому, что не испытывал ни малейшего желания давать дюжине знакомых, на которых мне совершенно плевать, повод притворяться, будто они переживают о смерти леди Гренвилл!

— Я хочу вам верить, — воскликнула Амелия, — но вы взяли с собой пистолет! Я проверяла ваш стол.

Она почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

— В столь поздний час по улицам Лондона блуждают грабители! — огрызнулся Саймон. — Я не собираюсь с вами спорить. Повторяю, я отправился немного выпить. Да, я немного изменил внешность, но исключительно для того, о чем только что сказал, — вот и все. Независимо от того, что вы там себе придумали, я советую вам остановиться.

Амелия решительно бросилась к нему, и большим пальцем стерла пятно белой краски с его щеки.

— Вы воспользовались асбестом?

Саймон схватил ее за запястье.

— А вы заметили, что мы одни в моих покоях и сейчас темно и поздно?

Дыхание Амелии участилось.

— Чем вы занимаетесь, Саймон? Где вы были? Почему уходите из дому в таком странном наряде? И с какой стати решили отвлечь мое внимание, утверждая, будто Джон заболел? Вы что — шпион?

Паника наполнила ее душу.

Помрачнев, Гренвилл в упор взглянул на нее:

— Я не обязан докладывать о каждом своем шаге, Амелия, ни вам, ни другим — ни сейчас, ни когда бы то ни было. Советую вам смириться с тем, что я сказал, пока я на самом деле не рассердился.

И он отпустил ее руку.

— Когда вы сблизились с Уорлоком? Десять лет назад вы даже не упоминали о нем! Помнится, вы рассказывали мне, что попросили Уорлока присмотреть за мальчиками, пока вы находились на севере. Но вы ведь действительно были на севере, Саймон?

Слезы потекли по ее щекам.

— Вам стоит покинуть мою спальню, отправиться в свою постель и забыть о том, что произошло этой ночью. — И его голос стал резким. Саймон по-прежнему не отрывал взгляда от лица Амелии.

— Вы накрасили губы. Вы выглядели форменным посмешищем! Вы никогда не показались бы на людях в таком виде, если, разумеется, вас не вынудили к этому обстоятельства! — в отчаянии вскричала она.

Гренвилл резко отмахнулся от нее:

— Уже поздно. Я устал. Вы тоже. Нам не стоит продолжать этот разговор сейчас — и определенно мы не можем беседовать здесь. — Угрюмо посмотрев на Амелию, он прошел мимо нее в свою спальню. — Спокойной ночи.

Еще больше встревожившись, Амелия бросилась за ним. Но на полпути к порогу спальни застыла на месте, потому что Саймон сбросил с себя батистовую рубашку.

Сердце Амелии гулко стукнуло. Во рту пересохло. Она так любила Саймона — и именно поэтому сходила с ума от страха за него… А еще она страстно желала его.

— Я хочу помочь вам, — прошептала она.

Саймон мельком взглянул на нее:

— Если вы сейчас не уйдете, мы оба знаем, чем все это закончится.

Амелия поймала себя на том, что неотрывно смотрит на его руки с крепкими, вздувшимися мускулами и твердую грудь. Она поспешила поднять взгляд на его лицо.

— Вы должны все мне объяснить. Не потому, что мы — друзья. И не потому, что мы — хозяин и экономка. А потому, что я люблю ваших сыновей и Люсиль и моя обязанность — беречь их. Как же я могу их беречь, Саймон, если вам грозит опасность?

— Мне не грозит никакая опасность. — Он сел на бархатную скамеечку в ногах кровати и снял сначала один сапог, потом — другой.

Амелия поняла, что ей стоит уйти. Саймон продолжал снимать с себя одежду — и ему ничего не стоило полностью раздеться перед Амелией, чтобы обратить ее в бегство. Но она не собиралась уходить до тех пор, пока Саймон не скажет правду — зачем он уходил из дому?

Саймон стащил с себя один чулок, потом — другой и, сидя на скамейке, посмотрел на Амелию. Его брови выразительно вскинулись.

— Я собираюсь раздеться.

Амелия никак не могла проглотить вставший в горле комок. Его торс был голым. Точно так же, как его икры и ступни. И как Амелия могла сейчас не вспомнить их разговор в его комнате в Сент-Джаст-Холле, после похорон?

— Вы не зайдете так далеко.

Саймон встал, скользнув взглядом по лифу ее платья.

— Вы просто удивительная женщина, Амелия. Поэтому-то я и пригласил вас в свой дом. Вы, вероятно, самая решительная женщина, которую я знаю.

Амелия старалась не обращать внимания на мускулистые руки и торс, — конечно, насколько это представлялось возможным.

— Тогда вы понимаете, что я не отступлюсь от вас, Саймон. Я имею полное право знать, чем вы занимаетесь среди ночи. Вы слишком странно себя ведете — и прекрасно это знаете.

Протянув руку, Саймон убрал выбившийся из прически Амелии завиток ей за ухо.

— Как я уже сказал, вы просто удивительны.

Она решила твердо стоять на своем, хотя ее сердце екнуло.

— Даже не пытайтесь обольстить меня! Вам нужно думать о детях. Если вы втянуты в какие-то опасные дела, тогда жизни ваших детей тоже оказываются под угрозой.

— Я ни за что сознательно не подверг бы своих детей опасности, Амелия. — Его тон стал резче.

— Тогда чем вы занимаетесь? О чем вы вообще думаете? — вскричала она.

— Я думаю, — многозначительно протянул он, — что я практически раздет, сейчас очень поздно и мне ничего не остается, как прекратить эту беседу, с большим удовольствием затащив вас в свою постель.

Амелия задрожала:

— Саймон!

— Вам когда-либо приходило в голову, что будет лучше, если вы не будете знать каждую деталь моей жизни? — Потянувшись к Амелии, он скользнул рукой по ее подбородку, потом пробежал пальцами вниз, к ее шее.

Искры желания уже раздувались в огромное пламя.

— Перестаньте. Это слишком важно. Вы подвергались сегодня ночью опасности?

Амелия была вне себя от волнения. В чем дело, неужели он колебался?

— Да. Но не той опасности, о которой вы думаете. Единственная опасность заключается в том, что вы — здесь, со мной. — И на его губах заиграла улыбка, взгляд стал тяжелым.

— Что происходит? Я знаю, что вы пытаетесь скрывать свою деятельность, Саймон! Вас кто-то преследует? Как я могу заботиться о ваших детях, если не знаю, что с вами происходит?

Он коснулся большим пальцем ее шеи, потом скользнул рукой вниз, к ложбинке между ее грудями.

— Я просто не в состоянии следовать за вашей логикой, Амелия. Ну как, скажите на милость, мой вечерний выход ради стаканчика горячительного влияет на благополучие моих детей?

Его прикосновения были невероятно возбуждающими. Но Амелия даже не попыталась отстраниться.

— У вас нет ни малейшего желания рассказывать мне, чем вы на самом деле занимались этой ночью, не так ли? Я в первую очередь забочусь о ваших детях, Саймон, а вы — о себе, любимом!

Его глаза загадочно замерцали.

— Вы правы. В настоящий момент я думаю не о детях — и прямо сейчас я забочусь в первую очередь не об их потребностях.

Сердце Амелии замерло, когда Саймон схватил ее за плечи и склонился к ней. Амелия хотела сказать, что ему не стоит целовать ее, — ведь речь шла об очень важных вещах. Она должна узнать правду! Но в глубине души Амелия ждала этого момента. Она предвкушала поцелуй Саймона.

Он сжал ее плечи еще сильнее и улыбнулся, а потом его губы прильнули к ее губам.

Амелия закрыла глаза, забыв обо всем на свете. И когда его губы принялись неистово терзать ее губы, тишину вдруг нарушил чей-то стон. На мгновение очнувшись, Амелия поняла, что стонала она сама.

Инстинктивно Амелия прижалась к Саймону еще крепче. Под своими ладонями она ощущала его горячие голые плечи. Все мысли разом вылетели из головы. Саймон сомкнул вокруг Амелии кольцо своих рук, и слишком поздно она поняла, что попала в его объятия. Когда поцелуй стал глубже, горячее, она скользнула руками по груди Саймона. Он издал стон, и Амелия затрепетала от столь явного выражения блаженства. Наконец, она ответила на его поцелуй, страстно, неистово, не сдерживая порыва, и ее пальцы скользнули вниз по его спине.

Он снова застонал и вдруг выпустил ее из объятий, тяжело и прерывисто дыша.

— Я поклялся Лукасу, что не трону вас!

Амелия покачала головой, на мгновение потеряв дар речи. Мысли лихорадочно метались в голове, тело пылало. Ну сколько же еще все это будет продолжаться?

— Амелия, вы должны уйти, — тоном не допускающим возражений приказал Саймон.

Разум наконец-то начал возвращаться к ней. Амелия сглотнула, все еще трепеща от пронзившей тело волны страстного желания, но не сдвинулась с места.

— Где вы были сегодня ночью, Саймон? — наконец-то сумела выжать она из себя. — Ответьте. Пожалуйста.

Саймон отступил от нее на несколько шагов, его грудь по-прежнему часто вздымалась.

— Вы когда-нибудь отстанете от меня, вы когда-нибудь уйдете? Вам вряд ли понравится то, что вы так хотите узнать, Амелия.

Она напряженно застыла на месте, и не только потому, что уловила в его тоне предостерегающие нотки. Неужели он сейчас признает, что уходил ночью не для того, чтобы просто выпить?

— Вчера вечером вы направили на меня пистолет, Саймон! Сегодня ночью вы ушли из дому вооруженным, сильно изменив свою внешность. И что я должна думать? — Амелия в отчаянии обхватила себя руками.

Саймон долго смотрел на нее, его широкая грудь все так же прерывисто вздымалась.

— Вы пришли к абсолютно неправильным выводам, — наконец сказал он. — Да, я подвержен приступам меланхолии. А вам когда-нибудь приходило в голову, что я до сих пор не оправился после смерти моего брата?

Амелия во все глаза смотрела на Саймона, но она по-прежнему не слишком ему верила.

— Вам уже известно, что я терпеть не мог свою жену. И все вокруг знают, что я — затворник. С чего же вы решили, будто я — патриот наподобие Бедфорда? Мне плевать на нашу страну, Амелия. Мне плевать на войну. — Его глаза потемнели и вспыхнули. — Уорлок — мой знакомый, а не мой шеф!

— Тогда где вы были ночью? — закричала Амелия. — Только не говорите мне, что выпивали в таком странном наряде!

— Я был с женщиной.

Амелия вздрогнула от неожиданности. До нее не сразу дошел смысл его слов.

— Это абсурд. Вы никогда не ходили по проституткам, и такое объяснение никак не вяжется с вашим причудливым маскарадом, — заявила она, но вдруг представила себе джентльмена, который меняет внешность, чтобы посетить публичный дом.

Вскинув брови, он пронзил ее многозначительным взглядом.

Амелии стало неловко.

— Саймон?

Он повернулся к ней спиной. Потом подошел к стоявшему напротив кровати гардеробу и вынул оттуда длинный восточный халат. Халат был темно-синий, в тонкую полоску и расшит золотом.

— Разве я сказал, что быт с проституткой?

Саймон резко, с грохотом захлопнул дверь гардероба. Его губы скривились в усмешке.

— Я никогда не хожу по проституткам.

«Он лжет», — подумала Амелия, приходя в странное отчаяние. Нет, он вернулся не с любовного свидания! Но перед мысленным взором вдруг настырно замаячила картина: Саймон в объятиях чувственной, красивой женщины. Амелия отогнала от себя эти мысли.

— Я вам не верю.

— У меня не было ни малейшего желания признаваться. Мне очень жаль, если причинил вам боль.

У Амелии перехватило дыхание.

— Если вы ходили к любовнице, зачем так изменили свою внешность?

Он замялся:

— Элизабет умерла совсем недавно, Амелия. Как бы это выглядело в глазах света, если стало известно, что я уже завел любовницу?

Выходит, у него действительно была женщина? Да возможно ли это? — с горечью подумала Амелия.

Впрочем, ведь это лучше, чем если бы Гренвилл оказался шпионом.

— Я не хотел причинить вам боль, — повторил он.

Амелия вдруг произнесла шепотом:

— Но ведь вы хотите меня.

— Да, хочу. Но это запретная тема, не так ли? Мы ведь договорились, что о романе не может быть и речи. Мы согласились, что главным будут интересы детей. Так что же мне оставалось?

Нестерпимая боль пронзила душу Амелии. Значит, Саймон был с другой женщиной? Это правда?

У Саймона была любовница.

— Мне жаль, Амелия. Мне очень жаль. Но почему вы все время шпионите за мной? — громко возмутился он. — Почему бы вам просто не оставить все как есть?

Амелия почувствовала, как на глаза навернулись слезы. Ей стало дурно. Она еле заметно покачала головой:

— Не могу поверить, что вы отправились к кому-то еще.

Лицо Саймона стало бесстрастным.

— Да и я не могу… Ну а теперь, пожалуйста, уходите.

Его голос прозвучал хрипло, словно к горлу Саймона тоже подступили слезы. Амелия бросилась мимо него к двери, но Саймон догнал ее и схватил за руку:

— Амелия! Простите. Я не собирался причинять вам боль. Вы заслуживаете гораздо большего, чем я когда-либо смогу дать вам!

Что это значило? Она вырвала руку, содрогаясь всем телом. Впрочем, разве ей не следовало ожидать чего-то подобного? Гренвилл разбил ей сердце десять лет назад, и теперь, думая о том, в чем он только что ей признался, ее сердце разбивалось снова.

— Вы мне небезразличны, — хрипло произнес он. — Я к вам привязан. И хочу, чтобы вы знали это.

— Если бы вы были привязаны ко мне, у нас не было бы этого разговора.

Он ничего не ответил. То и дело спотыкаясь, Амелия повернулась и пошла к выходу. Но помедлила у двери, схватившись за косяк. Как же это могло произойти?

— Теперь вы меня ненавидите? — прошептал Саймон.

Не в силах что-либо ответить, Амелия вышла за дверь.


Со слезами на глазах Амелия улыбнулась Люсиль, которая лежала в колыбели в кухне, пока слуги мыли тарелки, оставшиеся после завтрака. Это было суетливое, радостное утро. Сжав свои пухлые кулачки, Люсиль широко улыбнулась Амелии.

— Она думает, что вы — ее мать, — заметила Джейн, проходя мимо со стопкой грязных тарелок.

Амелия почувствовала, как мучительно заныло сердце. Она подошла к окну и широко распахнула его. В кухню ворвались свежий ветер и птичьи трели.

— Его светлость получил весточку от ее отца? — спросила миссис Мердок, повышая голос, чтобы перекричать кухонный гвалт. Она сидела на стуле около стоявшего в центре кухни стола и вязала крохотные носочки.

— Пока нет, — ответила Амелия. Сегодня ей было трудно дышать. Она совсем не сомкнула глаз прошлой ночью, только ворочалась с боку на бок, борясь с подступающими слезами, мучаясь от душевной боли и отказываясь верить в произошедшее. Саймон завел любовницу. Какая-то часть души Амелии просто не могла поверить этому даже сейчас! Но он сам признался в этом, да и сама Амелия увидела, как он украдкой ускользает из дому. И в его объяснении был смысл!

Она знала, что должна чувствовать облегчение, ведь Саймон не оказался шпионом, но ей было плохо. Он второй раз разбил ей сердце. Ну как она могла быть такой глупой?

— Он наверняка путешествует, — предположила миссис Мердок. — В противном случае он, по крайней мере, ответил бы на письмо.

— Малышка так прелестна, что он, несомненно, решит забрать ее, как только увидит, — сказала Джейн.

— Да, полагаю, его просто нет в городе, — согласилась Амелия. И тут же осознала, насколько печально прозвучал ее голос. Поспешив улыбнуться, она подошла к плите. — Фред, не думаю, что мне когда-либо доводилось видеть такую чистую духовку.

Веснушчатый паренек улыбнулся ей в ответ.

— Я могу поработать здесь еще, мисс Грейстоун, или почистить камин.

— Плита идеально чистая, а для камина у нас есть трубочисты, — ответила Амелия, потрепав его по рыжей голове.

— Что-то не так, мисс Грейстоун? — вдруг спросила миссис Мердок.

По-прежнему улыбаясь, Амелия повернулась к няне, которая перестала вязать и выжидающе смотрела на нее. Почувствовав, что сейчас ее могут отвлечь от грустных мыслей только заботы о ребенке, Амелия подошла к Люсиль.

— Со мной все в порядке, — сказала она, склоняясь над малышкой.

— Сегодня вы кажетесь уставшей, — заметила миссис Мердок.

Амелия снова улыбнулась Люсиль.

— Со мной все в порядке, — повторила она, когда Люсиль быстро схватила ее за палец и сжала его.

В этот самый момент в кухне вдруг повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь пением птиц за окном. Все разговоры разом смолкли.

Амелия в напряжении застыла на месте. Подняв взгляд, она увидела на пороге Саймона.

Амелия была потрясена. Насколько она знала, он сюда никогда не заходил.

Но сейчас он стоял на пороге, не сводя с нее глаз. Когда их взгляды встретились, он вежливо кивнул. Остальные присутствующие старательно делали вид, что не замечают его.

Амелия почувствовала, как упало сердце. Она наклонилась к Люсиль, стала поправлять воротник и рукава девочки. Зачем он пришел? Амелию тут же захлестнула волна паники.

Выпрямившись, она вдруг поняла, что Гренвилл стоит совсем рядом.

— Вы игнорируете меня? — спросил Саймон.

Амелия помедлила с ответом, смерив его долгим взглядом.

— Конечно нет, милорд. Какие-то проблемы? Желаете другое блюдо? Может быть, яйца были переварены или ветчина пережарена?

— Сегодня вы даже не заглянули в столовую.

— Этим утром я была слишком занята, — произнесла она и поспешно добавила: — Люсиль немного раскапризничалась.

Саймон молчал.

И тут Амелия поняла, что Саймон пришел именно к ней — и, пытаясь завязать разговор, оказался лицом к лицу с Люсиль. Повинуясь порыву, Амелия взяла ребенка на руки и обернулась к Гренвиллу:

— Но сейчас, как видите, она чувствует себя хорошо.

Саймон посмотрел на Амелию. Потом в первый раз взглянул на Люсиль:

— Она похожа на леди Гренвилл.

— Да, мы все так думаем. Она станет настоящей красавицей. — И Амелия стала бережно укачивать девочку.

Саймон пронзил ее глубоким взглядом:

— Я хочу поговорить с вами. Вы не могли бы зайти в кабинет?

В памяти Амелии тут же воскресла картина прошлой ночи.

— Я очень занята этим утром. Это может подождать?

Его лицо стало строже.

— Нет, мисс Грейстоун, не может.

— Ну что ж, ладно. — Не глядя на Саймона, по-прежнему держа Люсиль на руках, Амелия прошла через кухню к двери.

Он последовал за ней.

— Что вы делаете?

— Направляюсь в кабинет, милорд.

— Не могли бы вы передать кому-нибудь ребенка?

— Я предпочла бы этого не делать, — ответила она, так крепко прижав Люсиль к себе, что малышка заплакала.

Саймон подскочил от негодования.

Амелия вздохнула, на глаза вдруг навернулись слезы. Миссис Мердок вскочила, и Амелия передала ей ребенка.

— Я скоро вернусь, — сказала она, обращаясь то ли к няне, то ли к Люсиль. Потом обернулась к Саймону, который ждал ее, не скрывая раздражения.

Он кивнул ей, и Амелия пошла впереди него, направляясь в кабинет. Саймон молча следовал за ней. Когда они вошли в кабинет, он закрыл обе двери.

— Это что, так необходимо? — спросила Амелия.

— Как я понимаю, меня наказали за плохое поведение. — Он вперил в нее испытующий взор.

— Наказывают детей.

— Тогда дали нагоняй.

— Если вы желаете развлекаться со своей любовницей, это не мое дело.

— Но это затрагивает нашу дружбу.

— Чего вы хотите, Гренвилл? — задрожала Амелия. — Хотите моего прощения? Понимания?

Саймон помрачнел:

— Я не знаю, чего хочу… Но мне ненавистна сама мысль о том, что я причиняю вам боль, Амелия. Уверен, вы знаете это.

Она вдруг посмотрела ему в глаза.

— Я всегда доверяла вам, — честно призналась Амелия, — но теперь мне кажется, что вы не стоите моего доверия.

Он вздрогнул, будто от острой боли:

— Не стою.

Амелия не верила своим ушам.

Он отвернулся.

— Мне очень жаль, что вам пришлось узнать то, что вы узнали. Амелия? Пожалуйста, позаботьтесь о моих детях, а мои дела оставьте мне.

— Полагаю, я усвоила этот урок, — отозвалась Амелия, но, произнося это, она не переставала думать о его странном поведении. Почему он ждал налетчиков у входной двери посреди ночи? Почему спал, держа рядом пистолет? Был ли он знаком с Жоржем Дантоном? Почему ему снились кровь и смерть?

И в этот момент Амелия осознала, что делает ровно противоположное тому, о чем только что попросил Гренвилл. И отмахнулась от всех своих вопросов.

— Не могу поверить, что вы сразу же сдаетесь, — с иронией заметил он.

Амелия пожала плечами:

— Меня заботят только дети. Если им ничто не угрожает, я только рада, — заверила она, хотя ей очень хотелось плакать.

Саймон был мрачнее тучи.

— Еще я хотел сказать вам, что утром стал просматривать свою вчерашнюю почту. Я получил письмо от Саутленда.

Она застыла на месте.

— И что он намерен делать?

— Он написал, что заедет ко мне на этой неделе, но не дал понять, заберет он Люсиль или нет.

Колени Амелии подогнулись. Она была так измучена, что боялась упасть в обморок.

Саймон взволнованно приобнял ее.

— Вы бледны. Как вы себя чувствуете?

На какое-то мгновение Амелия крепко прижалась к нему. В его объятиях она чувствовала себя нежно любимой и полностью защищенной.

Но это была ложь.

Амелия отстранилась от него, прошептав:

— Это — все?

— Я потерял своего друга? — спросил Саймон.

Ничего не ответив, она направилась к двери.

— Амелия, — окликнул ее Саймон, — я хочу сказать еще кое-что. Вы должны забыть, что когда-то видели меня покидающим дом ночью, не говоря уже о том, что я был необычно одет.

Она обернулась, чтобы взглянуть на него. А Саймон добавил:

— И вы не должны делиться моим признанием ни с кем.

Ну разумеется, Гренвилл не хотел, чтобы к старым сплетням добавлялась новая, подумала она, и слабо кивнула:

— Я буду держать язык за зубами.

И когда Саймон посмотрел на нее так решительно, что ее сердце подпрыгнуло в груди, Амелия поспешила удалиться.

Глава 13

Амелия только что получила очень приятные новости — ее сестра и леди Д’Аршан решили навестить ее! Все утро Амелия была в скверном, подавленном настроении. Она не только думала о любовной интрижке Саймона, но и волновалась, что в любой момент в доме может появиться Саутленд, который заберет у них Люсиль.

Снимая передник, Амелия поблагодарила Ллойда за известия.

— Не могли бы вы подать нам какие-нибудь закуски? — попросила она его. Впрочем, ее больше не беспокоило то, что она была лишь экономкой. Она хотела как следует встретить свою сестру.

День только-только начинался. Саймон ушел из дому до ланча, предупредив, что будет обедать с какими-то приятелями. Амелия даже не посмотрела в его сторону, и Саймон в итоге повернулся и ушел. Мальчики перекусили в классной комнате, и теперь оба осваивали науку верховой езды в компании тренера. Что и говорить, Джулианна не могла выбрать лучший момент для визита.

Амелия поспешила в большую торжественную краснозолотистую гостиную, куда Ллойд уже проводил женщин. Проходя через вестибюль, она заметила стоявший там коричневый дорожный сундук и подумала, не собирается ли Саймон уезжать. Сердце ее екнуло, и она замерла на пороге роскошной комнаты. Ни одна из гостий еще не успела сесть, и при появлении Амелии обе разом обернулись и просияли улыбками.

Амелия сразу забыла о терзавших ее страданиях и боли.

— Я так счастлива видеть вас обеих! — воскликнула она.

Глаза Джулианны стали круглыми.

— С тобой все в порядке?

Амелия не ответила, предпочтя сначала крепко обнять сестру. Только сейчас она в полной мере осознала, какую боль причинило ей предательство Саймона! Она обернулась к Надин, борясь с навернувшимися на глаза слезами. И когда та стиснула ее в ответных объятиях, Амелия мельком взглянула на их отражение в зеркале, висевшем на стене.

На Надин, миниатюрной, необычайной красоты брюнетке, было ослепительное васильково-синее платье, в ушах и на пальцах сверкали маленькие сапфиры. Джулианна надела сегодня темно-красный наряд и рубины. Обе гостьи предпочли обойтись без париков: длинные локоны Надин были завиты и завязаны синей лентой, а на голове Джулианны сидела замысловатая красно-золотистая шляпка с белым кружевом. Обе гостьи улыбались и, очевидно, пребывали в хорошем настроении. Амелия же была одета в серое хлопковое платье, сидевшее на ней как мешок. Она казалась бледной, изможденной. Драгоценностей Амелия не носила, а ее волосы были заплетены в одну унылую косу.

— Я была так рада услышать, что ты — в городе! — улыбнулась Надин. — Но я удивилась, когда узнала, что ты заняла это место в доме Сент-Джаста!

Подруга вопросительно посмотрела на Амелию.

Амелия перевела взгляд на Джулианну, но та лишь невинно хлопала глазками. Было ясно, что сестра все разболтала Надин. Призвав все свое самообладание, Амелия взяла Надин за руку и сильно сжала ее ладонь.

— Я знала Гренвилла много лет. Он быт моим соседом с незапамятных времен. Мы даже флиртовали с ним когда-то давным-давно. Когда я пришла на похороны его жены, мне стало понятно, что его детям отчаянно требуется помощь. Я не могла повернуться к ним спиной.

С уст Джулианны слетел странный звук.

Мельком взглянув на нее, Надин спросила Амелию:

— И как ты ладишь с детьми?

Взгляд подруги был оживленным и заинтересованным, но тактичная Надин ни за что не стала бы спрашивать о так называемом «флирте», и Амелия знала это.

— Они справляются с ситуацией замечательно, делают большие успехи. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились с мальчиками, когда они пораньше вернутся с урока верховой езды. И вы обязательно должны увидеть Люсиль, — бодро проговорила Амелия, но почувствовала, что ее улыбка дрогнула. Боль по-прежнему нестерпимо терзала сердце. Саймон снова предал ее. И это она сама оказалась настолько глупой, чтобы поверить ему во второй раз.

Джулианна потрепала ее по плечу.

— С Люсиль все в порядке? Что-то случилось?

Амелия сглотнула застрявший в горле комок.

— Саутленд наконец-то связался с нами. Он заедет на этой неделе. Правда, он не дал понять, заберет Люсиль или нет.

Джулианна с тревогой посмотрела на Амелию:

— Я знаю, ты всем сердцем полюбила девочку, но было бы лучше, если бы ее забрал родной отец.

— Я знаю, — согласилась Амелия, и боль, то и дело пронзавшая ее сердце, только усилилась. Без Люсиль дом уже никогда не будет прежним.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на малышку, — сказала Надин. — Сомневаюсь, что у меня когда-нибудь будут собственные дети, но я все равно просто обожаю малышей!

Амелия посмотрела на подругу. Они очень сблизились за прошедшую зиму. Надин стала постоянной гостьей в поместье Грейстоун.

Когда-то она была помолвлена с Бедфордом — они дружили с детства. Теперь Надин и Джулианна были лучшими подругами, а к Бедфорду Надин относилась как к брату. Она приехала в Великобританию лишь прошлой весной — почти два года назад она попала в самую гущу парижского мятежа. Ее сочли погибшей. Надин предпочитала особо не откровенничать о времени, которое провела во Франции в период революции. Но она по-прежнему была рьяно увлечена политикой и предана эмигрантам, бежавшим из ее родной страны. Амелия не сомневалась, что до собственного бегства подруга активно помогала соотечественникам покинуть Францию.

Надин не скрывала, что война полностью изменила ее жизнь. Она потеряла свой дом, свою мать, своих друзей. А заодно и утратила всяческий интерес к замужеству. Теперь у нее совершенно не было времени на поклонников.

— Когда ты наконец-то влюбишься, обязательно изменишь свое мнение насчет детей, — авторитетно заявила Джулианна.

Надин улыбнулась в ответ, явно не веря в то, что когда-нибудь сможет влюбиться.

— Возможно. Но до этого времени я собираюсь наслаждаться статусом близкой тетушки твоей дочери и, быть может, для Люсиль и сыновей Гренвилла. — Она взглянула на Амелию. — Даже притом, что мы с Сент-Джастом — соседи, я никогда с ним не встречалась. Он дома?

После побега из Франции семья Д’Аршан переехала в округ Сент-Джаст в Корнуолле.

Амелия ощутила новый укол острой боли.

— Он уезжает, возможно, на день. Я ничего не знаю…

Джулианна схватила ее за руку:

— Что он натворил?

Амелия почувствовала, как на глаза навернулись слезы.

— Я — такая дурочка!

Надин перевела взгляд с одной сестры на другую, а потом протянула Амелии свой носовой платок.

Амелия промокнула глаза.

— Надин, это было нечто большее, чем флирт. Когда мне было шестнадцать, Саймон преследовал меня, добиваясь моего расположения, и я влюбилась в него до безумия. Но однажды он покинул Корнуолл, чтобы никогда не вернуться.

— Мне очень жаль, — с сочувствием произнесла Надин.

— Я решила навсегда выбросить его из головы. Я забыла все, что было связано с ним. С тех пор прошло десять лет. Но когда мы снова встретились на похоронах его жены, у меня создалось впечатление, будто ничего не изменилось. Его дети были не единственными, кто нуждался во мне. Гренвилл сам нуждался во мне, а я не могла ничего с собой поделать. Я должна была вмешаться в эту ситуацию, утешить его. И я заняла предложенное мне место, каким бы неприличным это ни казалось в глазах общества. — Амелия снова смахнула слезы с глаз.

Джулианна приобняла сестру.

— Он заигрывал с тобой? — В тоне Джулианны ясно слышалась ярость.

— Да, заигрывал, — ответила Амелия и отстранилась от сестры, чтобы сесть.

Обе гостьи тоже опустились в кресла, Джулианна снова обняла сестру за плечи, а Надин взяла ладонь Амелии в свои руки.

— Что же произошло? — в отчаянии спросила Джулианна.

— Вчера я случайно застала его, уходившего из дома в полночь. — При воспоминании об этом сердце Амелии снова мучительно заныло. — Я была удивлена — он тщательно изменил внешность, правда. Я так испугалась, что он пошел по стопам Бедфорда! Но когда спустя час я откровенно поговорила с ним, он признался, что на самом деле был с любовницей. Джулианна, что мне теперь делать?

Насторожившись, Джулианна опустила руку.

— Он вышел из дому замаскировавшись?

— С какой стати он стал бы менять внешность ради встречи с любовницей? — недоуменно заметила Надин.

Взгляд Амелии заметался между сестрой и подругой. Они обе явно встревожились.

— И его не было всего час? — спросила Джулианна.

— В общей сложности час и пятнадцать минут или что-то вроде того, — ответила Амелия, начиная догадываться, о чем подумали ее гостьи. И кратко добавила: — Он взял с собой пистолет и изменил внешность почти до неузнаваемости — к тому же выбелил асбестом лицо!

Джулианна вскочила:

— И он утверждал, будто был с любовницей — или с женщиной дурной репутации?

Амелия тоже поднялась.

— Гренвилл сказал, что у него есть любовница, Джулианна. Он твердо дал понять: он не интересуется развлечениями в публичном доме и никогда не был с проституткой.

Джулианна медленно покачала головой.

— Я могла бы ему поверить, если бы он сказал, что ходил к проститутке. Ни один мужчина не стал бы задерживаться в обществе такой женщины. Но любовница? И ты хочешь сказать, что он изменил внешность, взял пистолет и ушел из дому среди ночи ради того, чтобы провести несколько минут с возлюбленной?

— Может быть, он — просто плохой любовник? — не без юмора вставила Надин.

— Он — не плохой любовник, — машинально брякнула Амелия.

Обе в изумлении уставились на нее.

Амелия залилась краской.

— Он уходил не для того, чтобы встретиться с любовницей, — сделала вывод Джулианна. — Только не на полчаса, не в маскировке, не с пистолетом.

— Возможно, тебе стоит рассказать мне, что происходит на самом деле, — твердо добавила Надин.


Когда Джулианна с Надин ушли, Амелия вернулась в гостиную, плотно закрыв за собой обе двери. Оставшись в одиночестве, она подошла к дивану и в изнеможении упала на него.

Она лежала какое-то время, не в силах пошевелиться, чувствуя полнейшее внутреннее опустошение.

Как она могла поверить даже на мгновение, что Саймон встречался с другой женщиной?

Амелия растянулась на диване и сбросила туфли, и так долго сдерживаемые слезы наконец-то потоком хлынули из ее глаз. Конечно же прошлой ночью Саймон ходил не к любовнице. Джулианна с Надин были правы. Даже если бы Саймон боялся сплетен, он ни за что не прибегнул бы к такому маскараду — и не вернулся бы домой так быстро. К тому же, если бы Саймон был с другой женщиной, она наверняка уловила бы запах духов.

Значит, скорее всего, он действительно был в опасности.

Амелия поведала о всех своих подозрениях сестре и подруге, в мельчайших деталях описав странное поведение Саймона. Реакция Надин испугала ее. Слушая рассказ Амелии, подруга становилась все бледнее и бледнее.

— Он знал Дантона, — кратко резюмировала Надин. — Я в этом уверена. Дантона казнили совсем недавно, именно поэтому Гренвилла и мучили кошмары о нем.

Эти слова всерьез испугали Амелию.

Саймону, должно быть, грозила серьезная опасность, если он предпочел причинить ей такую боль вместо того, чтобы поведать правду.

И сейчас Амелия поняла, что должна была сделать. Раз уж Саймон не хотел быть с ней честным, у нее не оставалось иного выхода, кроме как самой докопаться до правды, даже если бы для этого пришлось шпионить за ним. Если бы в данный момент Амелия не была так измучена, она бы без промедления приступила к выполнению своего плана, начав со скрупулезных поисков в его кабинете.

Но, как говорится, Рим не сразу строился.

В доме Гренвилла Амелия имела полную свободу действий. Ей наверняка не раз еще представится возможность тщательно обыскать его стол, кабинет и личные покои. Амелия закрыла глаза.

С одной стороны, ей стало легче. С другой — она была так испугана…

Но сейчас у Амелии, по крайней мере, было два человека, которым она могла довериться. Надин сообщила ей, что по-прежнему поддерживал связь с многочисленными друзьями во Франции. Она обещала крайне осторожно, втайне, навести справки, не называя имен и не подвергая Саймона еще большей опасности, чем та, в которой он уже оказался. Бедфорд настаивал на том, что ничего не знает о Саймоне, но Джулианна собиралась хорошенько надавить на него и выведать правду.

И в тот самый момент, когда Амелия, вконец измучившись, задремала, в дверь гостиной постучали. Амелия с трудом отогнала от себя тяжелые мысли, села на диване и вздохнула:

— Да?

В двери показался Ллойд.

— Прошу прощения за вторжение, мисс Грейстоун, но у вас новый гость. Здесь — мистер Том Трейтон, он желает вас видеть.

Очередная волна страха накрыла Амелию.

Когда-то Том Трейтон был другом семьи — и поклонником Джулианны. За годы дружбы он бывал в поместье Грейстоун сотни раз. Но Том был отъявленным радикалом, даже до революции. И совсем недавно не только поддерживал якобинцев, но и активно работал на них в интересах Французской республики. Амелия знала это, потому что когда-то Джулианна работала с ним, пытаясь помочь французам уничтожить свою же страну. Том был так глубоко втянут в войну, что прошлым летом британские власти даже арестовали его. По доброй памяти Джулианна умолила Бедфорда помочь в его освобождении. Она боялась, что Тома повесят как предателя родины.

Сейчас Амелии очень не хотелось принимать его. Она устала и никак не могла избавиться от страха — она не была уверена, что сумеет разобраться с этим странным визитом. Странным, поскольку Джулианна больше не дружила с Томом. Даже несмотря на то, что сестра способствовала его освобождению, она упомянула в разговоре, что Том стал слишком опасным политическим активистом, и с тех пор считала его врагом.

Но это было несколько месяцев назад.

Почему Том вдруг заявился с визитом? Он изменил свои политические пристрастия? Или это был лишь обычный светский визит? Амелия понимала, что должна пригласить Тома войти и выяснить, был ли он все еще старым другом — или стал новым врагом.

— Проводите его сюда, пожалуйста, — сказала она Ллойду.

Том вошел в комнату, и Амелия направилась к нему, улыбаясь.

— Ллойд, благодарю вас. И вы можете закрыть дверь. — Она взяла руку Тома в свои ладони. — Какой приятный сюрприз!

Но стоило им взглянуть друг другу в глаза, как сердце Амелии яростно заколотилось.

Том был ровесником Джулианны, на четыре года моложе Амелии. Это был блондин среднего роста, по-мальчишески привлекательный. Сегодня на Томе красовались белый парик, светло-коричневый бархатный сюртук и бронзового цвета бриджи.

— Привет, Амелия. Я услышал, что ты заняла место экономки Гренвилла.

Амелия была озадачена, потому что этот факт явно радовал Тома. Или ей это только показалось?

— Привет, Том. Сколько лет, сколько зим! Рада тебя видеть. Когда я встретила детей Сент-Джаста на похоронах, мое сердце разрывалось от жалости к ним. Вскоре после этого Гренвилл обратился ко мне с предложением.

— Прекрасно представляю тебя в роли экономки — я не хочу тебя обидеть, просто хочу сказать, что ты всегда управляла поместьем Грейстоун самым превосходным образом, — беспечно заметил Том. — И к тому же ты знала Гренвилла много лет.

Амелия немного встревожилась. Ведь он ничего не должен был знать об оставшемся в прошлом романе.

— Гренвилл был моим соседом, сколько себя помню. Как поживаешь, Том? Ты теперь практикуешь в Лондоне?

Том был адвокатом.

— Здесь, в городе, к нам обращаются не так много обвиняемых в контрабанде, — рассмеялся он. — Так что я по-прежнему работаю дома. И все же я очень полюбил Лондон. Здесь так много можно увидеть и так много сделать! А как ты? Тебе нравится в городе? Мне всегда казалось, что тебе больше по душе жизнь в деревне.

Амелия гадала, сколько же будет продолжаться эта светская пустая болтовня.

— Я люблю деревню и скучаю по дому, но я люблю и город. Хотя у меня здесь нет ни минутки свободной, чтобы выйти прогуляться, потому что ужасно занята делами этого дома, я лишь навестила Джулианну, — сболтнула она и тут же пожалела об этом.

Том улыбнулся:

— И как поживает графиня?

Амелия застыла в напряжении.

— У нее все замечательно. Надеюсь, ты не дуешься на нее, Том. Джулианна счастлива в браке.

— Да, она любит его светлость, и у них ребенок. — Он пожал плечами. — Я очень любил ее когда-то. Я счастлив за нее.

Амелия надеялась, что он говорит правду.

— Как дела у твоей матери? Ты уже виделась со своими братьями? Как я понимаю, у них все в порядке?

— Маме, безусловно, очень нравится в городе. Гарретт каждый день возит ее на прогулку по окрестностям или в парк. — Амелия нерешительно помедлила. — Оба моих брата поживают хорошо.

Она решила не вдаваться в подробности.

— А Гренвилл? Могу себе представить, как он горюет по своей покойной жене. Ты поступила смело, Амелия, устроившись к нему на работу в такой ситуации.

— Сейчас сложное время, — ответила она, понимая, что разговор по-прежнему движется к опасной теме.

— Гренвилл должен ценить усилия, которые ты прилагаешь ради него и его семьи, — задумчиво промолвил Том. — А ты печешь детям те кукурузные мафины, которые обычно готовила?

— Здесь есть повар, и я еще не дала ему этот рецепт. — Она начинала волноваться еще больше.

— Тебе обязательно стоит поделиться с ним рецептом. За это мальчики будут просто обожать тебя.

Внезапно Амелия поймала себя на том, что больше не может продолжать этот разговор ни о чем.

— Почему ты приехал? Я могу чем-то тебе помочь?

— В некотором смысле мы — соседи. Я хотел убедиться, что ты справляешься со своей должностью. Говорят, Гренвилл — довольно тяжелый человек. Это правда?

— Откуда мне знать? — кратко ответила она.

— Брось, Амелия, всем известно, что он жил отдельно от своей жены. Я даже слышал, что он ходит во сне. Ты уже заставала его гуляющим в поздний час, замечала, что он странно себя ведет? — Том рассмеялся так, словно этот разговор развлекал его.

Ее сердце кольнула тревога. Амелия нисколько не сомневалась, что теперь Том расспрашивал ее всерьез.

— Конечно нет, — ответила она и вдруг рассердилась. — А ты все еще радикально настроен, Том?

Его глаза удивленно распахнулись, но улыбка не дрогнула.

— Я не предаю своих принципов, Амелия. Я не склонен резко менять свои убеждения, как Джулианна.

Никакие другие нападки не могли быть более очевидными.

— У Джулианны очень твердые принципы. Она верит в свободу для всего человечества — не только для бедных и угнетенных.

— С каких это пор ты стала увлекаться политикой?

Амелия пропустила его вопрос мимо ушей.

— Насколько я понимаю, ты поддерживаешь Францию, даже несмотря на то, что она находится в состоянии войны с нашей страной?

— Насколько я понимаю, ты стала роялисткой — совсем как твоя сестра? — в тон ей, уже без улыбки, заметил Том. — Могу себе представить, о чем вы с Гренвиллом разговариваете… Вам ведь есть что обсудить?

Амелия в изумлении открыла рот.

— Что это значит?

— Десять лет назад я был рядом, Амелия, — на тот случай, если ты забыта. Мы с Джулианной были друзьями, когда Гренвилл ухаживал за тобой.

Амелия была потрясена. Надо же, а она совсем забыла об этом!

— Не могу понять, почему ты решил поднять эту тему. Это весьма не по-джентльменски с твоей стороны.

— Ага, воистину — дыма без огня не бывает!

— Что все это значит? — закричала она.

— Ты когда-либо встречала Анри Журдана? — все так же серьезно спросил Том.

Амелия не имела ни малейшего представления, о ком он говорил. Но почувствовала, что должна быть особенно осторожной с ответом.

— Я была достаточно снисходительна, чтобы смотреть сквозь пальцы на твою размолвку с моей сестрой. Но ты пришел в этот дом с явно провокационными намерениями. У меня нет ни малейшего желания продолжать это общение. Всего доброго, Том.

— Журдан ведь приходил к Сент-Джасту, верно?

— Всего доброго. — Амелия подошла к двери и распахнула ее. Ее тело била дрожь, но Амелия старалась не подавать виду. — Ллойд! Пожалуйста, проводите мистера Трейтона до дверей.

Она обернулась к Тому:

— Прошу, не заставляй меня запрещать тебе визиты в этот дом.

Тот ухмыльнулся в ответ:

— И с чего бы тебе так поступать? — Он шутливо отсалютовал Амелии, неспешно проходя мимо нее. — Смотри, как бы потом не пожалеть об этом.

Ллойд отправился проводить Трейтона до двери, и Амелия посмотрела им вслед. Только когда дверь за Трейтоном закрылась, она стиснула руки и в изнеможении опустилась на ближайший стул.

Что же привело к этой стычке?

И кем был этот Анри Журдан?

Амелия не могла ответить на эти вопросы, но понимала, что полагаться ей теперь стоило только на интуицию. Том был врагом, и он почему-то охотился на Саймона.


Было уже очень поздно, а Саймон до сих пор не вернулся.

Амелия нервно прохаживалась по его кабинету. Днем Саймон прислал записку, сообщив, что не вернется к ужину и, возможно, даже не успеет пожелать мальчикам спокойной ночи. Он ничего не объяснил, и час назад мальчики легли спать.

Амелия решила, что будет следить за Гренвиллом, чтобы выяснить правду о его деятельности. Но ей была ненавистна сама мысль о том, чтобы рыться в его личных вещах. Это шло вразрез с моральными принципами. И все же за прошедший час Амелия обыскала все ящики его письменного стола. И не обнаружила ничего настораживающего — за исключением того, что пистолет исчез.

Саймон ушел из дому в первой половине дня. Почему он счел необходимым разгуливать средь бела дня с заряженным пистолетом?

И Амелия решила: когда Саймон вернется, она вытрясет из него правду, чего бы ей это ни стоило.

Но страх и сомнения опустошили ее. Амелия буквально рухнула за стол, в изнеможении опустив голову на его обтянутую кожей поверхность.

— Как я понимаю, вы снова не ложитесь спать, дожидаясь меня?

Вздрогнув, Амелия вскочила. В дверном проеме стоял Саймон.

Она затрепетала от волнения:

— Да, я дожидалась вас.

Саймон окинул взглядом ее фигуру. Дорожный сундук, который Амелия видела сегодня утром в вестибюле, как оказалось, предназначался ей. Он был полон одежды, которую купила для нее сестра. Подумав, Амелия решила, что может уступить желанию сестры и взглянуть, что Джулианна приобрела для нее. В конце концов, ей надоело походить на прачку или горничную. Просмотрев вещи, Амелия переоделась в розовое парчовое платье с сердцевидным вырезом и рукавами три четверти. Саймон поднял взгляд.

— Какой приятный сюрприз, Амелия… Мне нравится это платье.

Ошибки быть не могло: в глазах Саймона сияло восхищение.

— Джулианна оставила мне небольшой гардероб. — Амелия почувствовала, что покраснела. — Мне надоело выглядеть как прачка.

Улыбка Саймона стала еще шире, а его тон — мягче.

— Вы никогда не выглядели как прачка. Вы прекрасны, — произнес он.

Амелия схватилась за край стола.

— Благодарю вас, — выдавила она из себя. — Вы пытаетесь отвлечь мое внимание?

— А разве вас нужно отвлекать? — Саймон вошел в кабинет, оставив дверь открытой. — Представить себе не могу, почему вы — здесь, не говоря уже о том, почему вы — за моим столом. Но почему-то мне не кажется, что я прощен за свое распутное поведение прошлой ночью.

Амелия облизнула пересохшие губы.

— Не было никакого распутного поведения.

Саймон тут же встрепенулся, а она добавила:

— Мы оба знаем, что вы уходили из дому прошлой ночью не ради встречи с любовницей.

— Я не собираюсь с вами спорить. Но уверяю вас, по-прежнему веря в меня, вы совершаете ошибку, — невозмутимо отозвался Саймон, но все же остановился в нескольких шагах от стола, явно насторожившись.

— Вам, должно быть, грозит большая опасность, если вы пошли на такую ложь.

— Сегодня произошло нечто, о чем я еще не знаю? — Его голос по-прежнему звучал спокойно. — Вчера ночью вы определенно поверили моему признанию — и, между прочим, я сказал чистую правду.

Амелия решила сразу перейти к делу, не вдаваясь в логику рассуждений, которая привела ее к подобным выводам.

— Мне угрожали сегодня — здесь, в этом самом доме.

Глаза Саймона округлились.

— Что-о-о?!

— Мне угрожал радикал, Саймон, и он явно интересовался вами.

Саймон побледнел. Потом в несколько шагов одолел разделявшее их расстояние. Амелия стояла, не шелохнувшись; он обошел стол и схватит ее за запястье.

— Что случилось?

— Вы помните Тома Трейтона?

— Это имя кажется мне отдаленно знакомым…

Амелия нетерпеливо перебила:

— Его отец — сельский сквайр. Сам Трейтон — адвокат, практикующий в Пензансе. А еще он был другом Джулианны и моей семьи. Непосредственно от Джулианны мне известно, что совсем недавно он находится здесь, в Лондоне, пытаясь свести на нет военные усилия нашей страны. Прошлым летом его арестовали, и Джулианна боялась, что его обвинят в государственной измене. Она убедила Бедфорда помочь Тому, и того выпустили на свободу. Сегодня днем он приехал ко мне в гости. Но на самом деле явно хотел поговорить о вас.

— Что он хотел знать?

— Он спрашивал меня, не знаю ли я кого-то по имени Анри Журдан.

Саймон побелел как полотно.

— Я начинаю всерьез бояться! — вскричала Амелия. — Саймон, кто такой Журдан? Чем вы на самом деле занимаетесь здесь, в городе? Что вы делали прошлой ночью?

Он резко вдохнул.

— Что вы ему сказали, Амелия? Что вы ему сообщили?

Я не стала даже отвечать ему, сразу отправила из этого дома восвояси!

Их взгляды встретились, и Амелия заметила в глазах Саймона страх.

— Если вас когда-либо спросят об этом снова, знайте, что Журдан — мой кузен. Он живет здесь время от времени, но сейчас его нет в городе!

Саймон отвернулся от нее и стал в волнении мерить шагами комнату.

Амелия бросилась за Саймоном, схватила его за руку. Он обернулся к ней.

— Если я должна лгать ради вас, с удовольствием это сделаю, но неужели я не имею права знать, что происходит?

— Я сказал бы вам все, если бы мог! — судорожно закричал он. И схватил ее за плечи. — Мне не стоило привозить вас в Лондон!

— Я хочу находиться здесь! Я люблю Уильяма и Джона! Я люблю Люсиль! Я нужна им! — Амелия почувствовала, как слезы наполняют глаза. И чуть не выпалила: «Я люблю вас! Я нужна и вам тоже!» — Мы в опасности, Саймон?

Он еще сильнее сжал ее плечи.

— Я намерен позаботиться о вашей безопасности и о безопасности детей. Я сделаю все возможное…

Вдруг он затих.

Амелия не знала, что делать. Саймон явно страдал от нестерпимой душевной боли.

— Я умею хранить тайны.

Она сжала его щеку, почувствовав под пальцами загрубевшую кожу.

Саймон взглянул ей в глаза:

— Вы не должны отягощать себя бременем моих тайн, Амелия, и в этом можете мне безоговорочно верить.

Амелия не понимала, почему же Саймон не может сказать ей, что происходит.

— Вы замешаны в военных действиях? Возможно, так, как Лукас, или так, как Бедфорд?

Он покачал головой:

— Начиная с этого момента Гарретт будет сопровождать вас повсюду, куда бы вы ни пошли, даже если это будут мои сады!

— Кто такой Журдан? — снова попыталась добиться ответа Амелия.

— Это мой кузен из Франции, — твердо повторил Саймон, но от нее не укрылось, что он явно колебался перед тем, как ответить.

— У вас есть родственники во Франции? — удивилась Амелия.

Он облизнул губу.

— Большинство из них умерло.

Амелия в отчаянии взглянула на него:

— Нам нужно будет принять здесь вашего кузена?

— Амелия, не давите на меня! Черт возьми! Я не могу отвечать на все эти вопросы. Но знайте одно: я позабочусь, чтобы вы были в безопасности, — хрипло произнес Саймон. В его глазах заблестели слезы, и он добавил: — Я позабочусь и о безопасности детей — даже о Люсиль, пока она остается с нами.

Сердце Амелии переполнилось любовью.

— Я знаю, — отозвалась она, проведя пальцами по его подбородку.

Саймон взял ее ладонь, перевернул и коснулся губами в порыве безрассудной страсти. Он целовал руку Амелии снова и снова…

— Что бы я делал без вас? Что бы я делал без вашей веры? — Саймон вдруг замолчал и посмотрел ей в глаза. — Я действительно лгал, Амелия. Прошлой ночью я не был с другой. Да и как я мог быть с другой женщиной, если вы — та, кого я хочу, та, кем я восхищаюсь?

Камень упал с души Амелии — и страстное желание тут же вспыхнуло с новой силой.

— Я знаю. Саймон… я всегда буду верить вам. Для меня это так же естественно, как дышать.

Он вскрикнул, не веря своим ушам. А потом резко притянул Амелию в свои объятия, и она подняла лицо, ожидая его поцелуя. И Саймон прильнул к ее губам — яростно, жадно, со всепоглощающей страстью. Амелия ответила на его поцелуй с тем же неистовством.

Но тут Саймон вдруг отпрянул, прервав бесконечное, пылкое мгновение страсти.

— Я просто не в состоянии сдерживать себя, — резко бросил он, — только не теперь, не сегодня ночью.

— А я вам этого и не позволю! — вскричала Амелия. — Я тоже боюсь этого, но вы мне далеко не безразличны.

Саймон замер, тяжело дыша. На какое-то мгновение Амелия испугалась, что сказала что-то не то. Но потом Саймон снова привлек ее в свои объятия, терзая ее губы и настойчиво увлекая к дивану. Не прерывая поцелуя, он одним толчком закрыл дверь кабинета. Амелия крепко прижалась к Саймону, когда он положил ее на диван.

Он прервал свои ласки, облокотившись на диван одним коленом.

— Ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе дать.

— Я хочу всего, что ты можешь мне дать. — Взяв его ладонь, Амелия провела ею по своей обнаженной шее.

Его глаза сверкнули.

— Амелия, я уже причинил тебе боль, и если ты потом будешь сожалеть…

— Сожалений не будет, — ответила она, распахивая рубашку Саймона и обнажая его твердую грудь и мускулистый живот.

Платье Амелии уже расстегнулось, и Саймон замер, глядя ей в глаза. Амелия скользнула ладонью по его ребрам, окончательно отдавшись пылкому желанию. Она закрыла глаза, чувствуя, как нахлынуло острое желание, и, застонав, скользнула рукой по животу Саймона вниз, к его тазу. Кожа Саймона напоминала бархат, хотя и была обжигающе горячей.

Он продолжал отчаянно целовать ее губы, когда Амелия осмелилась скользнуть рукой еще ниже. И стоило ей коснуться его мужского естества, ощутив горячую твердость, как настойчивая потребность быть с ним стала нестерпимой. С уст Амелии слетел хриплый, подобный рыданию крик.

Задыхаясь от желания, Саймон резко дернул лиф Амелии вниз, скользя губами по ее шее, груди… Амелия неистово сорвала с него сюртук, потом помогла избавиться от бриджей. Ее юбки задрались выше талии, и Саймон улыбнулся ей, сверкая горящими, потемневшими глазами. Она хотела попросить его поторопиться. Она хотела признаться Саймону, что любит его. Но вместо этого, глядя ему в глаза, чуть не теряя сознание от волнения и безрассудства, она скользнула рукой между их телами и направила его воплощенную твердость себе навстречу. У Саймона перехватило дыхание, и в следующий миг он резко заполнил ее…

Амелия обвила его шею руками и застонала от наслаждения.

Глава 14

Амелии показалось, что она почувствовала легкое прикосновение губ Саймона к своему виску. Она, несомненно, спала, не так ли? По мере того как она медленно пробуждалась, ее замешательство нарастало. И внезапно она осознала, что находится в объятиях Саймона — и они лежат в ее постели. Амелия почувствовала, что Саймон встал. Сон тут же слетел с нее.

Вчера вечером они занимались любовью снова и снова. Невероятная, непостижимая разумом радость наполнила душу. Амелия сощурилась, потому что они были в ее спальне, а за окном еще не рассвело. Саймон подбирал свою одежду и одевался.

Амелия вспоминала, как они занимались любовью на диване в кабинете, наконец-то дав волю своей взрывоопасной страсти. Это было одновременно и умопомрачительно, и чудесно. Ничто в ее жизни не казалось еще столь же правильным и естественным.

Позже они прокрались наверх, в ее спальню. Они занимались любовью снова — и снова… И каждый раз с неистовой, безрассудной и в высшей степени волнующей страстью.

Амелия с наслаждением потянулась, поглощенная глубиной своей любви. Она никогда и никого не любила вот так, обреченно подумала она. Амелия знала, что никогда не перестанет любить Саймона, — собственно, она никогда и не переставала его любить. И все же к ее глубокой радости примешивалось отчаяние.

Ему грозила опасность. Ее подозрения, судя по всему, были ненапрасными, но Саймон отказывался хоть что-нибудь признавать! Единственное, что она знала наверняка, — то, что Саймон чего-то боялся и считал необходимым позаботиться о том, чтобы она и дети были в безопасности. Но от чего или от кого исходила эта опасность?

— Саймон? — прошептала Амелия, услышав шуршание его одежды.

Он сел на кровать в наполовину расстегнутой рубашке и коснулся лица Амелии.

— Я не хотел тебя будить. Доброе утро, — улыбнулся он. Ее сердце тяжело перевернулось в груди. Улыбка Саймона была такой нежной, такой заботливой — и Амелия тут же вспомнила его пылкие, буквально испепеляющие страстью взгляды прошлой ночью.

— Все в порядке. Ты пытаешься ускользнуть? — спросила Амелия, стараясь скрыть свою неуверенность за легкомысленным и непринужденным тоном. Ну разумеется, Саймон не собирался ускользать от нее, во всяком случае, не после той невероятной страсти, которую он демонстрировал прошлой ночью!

Его глаза удивленно распахнулись.

— Да, я собираюсь ускользнуть из твоей спальни — но вовсе не потому, что хочу покинуть тебя. Я лишь пытаюсь защитить тебя. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, что мы провели ночь вместе. Я не хочу порочить твою репутацию.

Сейчас Амелия не могла поверить, что еще совсем недавно питала какие-то сомнения в отношении Саймона. И все-таки она не могла избавиться от чувства неуверенности.

— Я думала, что ты вполне мог захотеть сбежать от меня.

— С какой стати мне хотеть сбежать от тебя? — Казалось, он был искренне озадачен.

— Потому что тебе стыдно, потому что ты чувствуешь себя виноватым, потому что ты жалеешь… — ответила Амелия.

Какое-то время Саймон молча смотрел на нее. Потом тихо спросил:

— А тебе стыдно? Ты жалеешь?

— Я знаю, мы решили всеми силами противиться тому, что в итоге все-таки произошло, но я не могу жалеть о ночи, которую мы провели вместе. Это была лучшая ночь в моей жизни.

Его глаза потемнели.

— Ты действительно не шутишь?

— Я говорю чистую правду! — с жаром воскликнула Амелия.

Саймон наклонился ближе и провел рукой по ее волосам, скользнув по затылку.

— То, что произошло прошлой ночью, значит для меня гораздо больше, чем ты можешь себе представить. — Его тон был резким от едва сдерживаемых эмоций. — Я лишь хочу…

И Саймон вдруг замолчал.

Любовь, наполнявшая ее душу, стала, казалось, еще сильнее. Амелия коснулась его лица.

— Чего ты хочешь? Ты о чем-то жалеешь?

Саймон ничего не ответил, и от Амелии не ускользнуло его замешательство.

— Да, жалею. — Он взглянул ей в глаза. — Ты заслуживаешь большего, чем это. Мы оба знаем, что ты не должна быть просто моей любовницей. Ты заслуживаешь собственного дома и собственной семьи, а не тайной связи. Я нанял тебя в качестве экономки, но ты оказалась в моей постели!

И прежде чем Амелия успела возразить, он добавил:

— Ты заслуживаешь всего лучшего, что только может предложить жизнь. Но вместо этого я втянул тебя в самые низкие, самые отвратительные стороны своей жизни, Амелия. Я поклялся себе, что никогда не сделаю ничего подобного, и все же именно это я и сотворил.

Амелия не совсем понимала его. И тут же встревожилась:

— Выходит, ты все-таки жалеешь о том, что произошло между нами?

— Я не жалею, что мы занимались любовью, — ответил Саймон. И замялся. — Но я жалею о том, что обесчестил тебя, Амелия, ведь именно это я и сделал.

Он взял ее девственность и, судя по всему, не собирался предлагать ей руку и сердце. Амелия совсем растерялась, не зная, что думать, что чувствовать, что говорить… Это было не совсем правдой, но она сказала:

— Мне двадцать шесть. Я не думала о браке долгие годы. И мне совершенно все равно, что мы стали любовниками, не будучи мужем и женой. Ты небезразличен мне, Саймон.

Поэтому я хочу присутствовать в твоей жизни — как в хорошие времена, так и в плохие.

Он снова долго, сосредоточенно смотрел на нее.

— Я по-прежнему потрясен твоей преданностью, Амелия, потому что я не сделал ничего, чтобы заслужить ее. Почему? Почему ты так хочешь помочь мне?

Амелия не могла признаться Саймону, что любит его.

— Нас связывает нечто по-настоящему важное, — тихо произнесла она.

— Да, это верно. Эта связь существовала десять лет назад, и, очевидно, время не разрушило ее, — серьезно, без улыбки согласился он.

И Амелия вдруг почувствовала себя такой же неуверенной, как была когда-то, шестнадцатилетней девчонкой.

— Не думаю, что течение времени вообще как-либо на нее повлияет.

— Я — эгоистичный ублюдок, не так ли? У меня такое ощущение, будто я воспользовался тобой. И прекрасно это понимаю. — Саймон вдруг притянул ее к себе и стиснул в объятиях.

Это была вспышка нежной привязанности, осознала Амелия, прижимаясь к нему. Но она не понимала, почему Саймон не предложил ей руку и сердце. Она явно была ему небезразлична. Он не раз говорил, что нуждается в ней. А его детям нужна была мать. К тому же Саймон был вдовцом. Так что же его удерживало?

И тут Амелия поймала себя на том, что боится: Саймон просто не хочет жениться на ней. И что было еще хуже, теперь стало очевидно, что она хотела от него большего, чем тайная любовная связь. Саймон ведь сам сказал, что ей едва ли подходит роль просто любовницы.

— Мне лучше уйти, — вдруг тихо произнес он. — Скоро — пять, и слуги начнут вставать.

— Я — единственная, кто поднимается до шести, — возразила озадаченная Амелия, внезапно ощутив укол острой боли. Но всепоглощающая любовь в ее душе осталась. Амелия знала, что эта любовь не исчезнет никогда.

Саймон поцеловал ее в щеку и встал.

— Мы можем поговорить позже. Амелия… Если ты вдруг решишь, что все же жалеешь о произошедшем, не бойся честно сказать мне об этом.

Амелия сумела выдавить из себя жалкую улыбку и, прижимая одеяло к груди, посмотрела вслед уходящему Саймону. Потом снова откинулась на подушки. Она была влюблена до беспамятства, но все равно ощущала некоторое замешательство. Амелия вдруг застыла от ужаса, предположив, что оказалась не слишком искусной любовницей. И внезапно испугалась, что Саймон снова причинит ей боль.

Но она не хотела потерять его. Разве их нынешние отношения не были лучше, чем совсем ничего?

И Амелия решительно отбросила одеяло. Она знала, что уже не сможет заснуть. А поэтому стоит начать день пораньше.


Спускаясь через полчаса вниз, Амелия не переставала спрашивать себя, когда же сможет выкинуть из головы мысли о ночи, которую они провели вместе. Понимая, что в доме еще никто не проснулся — за исключением, разумеется, Саймона, — она прошла по центральному коридору и заглянула в кабинет. Дверь оставалась открытой, и Амелия улыбнулась, вспоминая, как они бежали из этой комнаты вчера вечером, впопыхах приводя в порядок свою одежду и старательно делая вид, будто все в порядке. Они медленно, стараясь не шуметь, выскользнули из кабинета, совершив стремительный рывок к лестнице. А потом, задыхаясь от смеха, со всех ног кинулись в ее спальню.

Кабинет был пуст — Саймон, судя по всему, еще оставался наверху, — и Амелия машинально вошла внутрь, чтобы привести в порядок диван, на котором они в первый раз занимались любовью.

Чувствуя, как радость от свершившегося перекрывает ее прежние сомнения, она поправила подушки, и тут за окном что-то мелькнуло. Амелия выглянула в окно. Солнце уже встало, осветив все вокруг первыми утренними лучами. Розы распахнули свои бутоны. И вдруг Амелия заметила какого-то человека, стоявшего у окна!

От ужаса она на мгновение застыла на месте, а потом кинулась к столу Саймона и дернула ящик, в котором лежал пистолет. Схватив оружие, Амелия обернулась. Подняв пистолет, она увидела, что человек прижимается лицом к стеклу.

От потрясения у нее перехватило дыхание.

— Амелия! — одними губами проговорил он.

Это был Джек, ее давно потерянный брат!

Джек, за голову которого была назначена щедрая награда.

Амелия махнула рукой в сторону западного крыла дома и выбежала из кабинета. Она распахнула двери первой попавшейся гостиной — роскошной золотисто-красной комнаты — и тут же закрыла их за собой. Только тут Амелия осознала, что все еще сжимает в руке пистолет Саймона. Пробежав через гостиную, она открыла двери террасы. Джек торопливо вошел в комнату, широко улыбаясь сестре.

Не успела она открыть рот, чтобы как следует отчитать непутевого братца, как тот кинулся к ней. Ловко выдернув пистолет из ее руки, Джек рывком притянул Амелию в свои крепкие объятия и стал кружить по комнате — до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание.

— Пистолет заряжен, — переводя дух, предупредила Амелия, опасаясь, как бы он не выстрелил.

Джек пренебрежительно рассмеялся и отпустил ее, положив пистолет на маленький стол.

— С каких это пор ты носишь с собой оружие?

Амелия уставилась на брата. Его лицо казалось бронзовым от ветра и моря, батистовая рубашка под скромным коричневым сюртуком была распахнута на груди, золотистые волосы растрепались, а под бриджами вместо чулок и туфель красовались ботфорты. На поясе Джека висел ремень с мешочком для пороха и кобурой, в которой Амелия ясно рассмотрела большой пистолет-карабин.

— А с каких пор ты носишь с собой оружие? — воскликнула она.

— Ты что, не рада меня видеть? — ухмыльнулся Джек. И прежде чем Амелия успела ответить, удивленно вскинул рыжевато-коричневую бровь. — Хм, а ты не похожа на экономку, хотя, если подумать, и на мою благоразумную старшую сестру тоже.

Амелия почувствовала, как щеки вспыхнули румянцем. Сегодня она действительно надела восхитительное бледнорозовое шелковое платье в мелкий цветочек, едва ли подходящее для экономки. Кроме того, она заколола вверх половину волос, а остальные локоны аккуратно расчесала и оставила ниспадать на плечи. Вдобавок к этому Амелия буквально сияет от счастья. В этом, разумеется, был повинен Саймон.

Джек слыл бессовестным ловеласом, и Амелия боялась, что он догадается о произошедшем прошлой ночью.

— Я счастлива видеть тебя, и ты это знаешь, — ответила она. — Лукас рассказал мне о награде за твою голову, Джек.

Брата это, казалось, совершенно не волновало.

— Только не вздумай читать мне сейчас нотации! С чего это ты так разоделась в пять утра?

— Джулианна прислала мне одежду. Если честно, я работаю не покладая рук, заботясь о бедных детях Гренвилла. И мне надоело смотреть на себя в зеркало и видеть, что я похожа на жену торговца рыбой!

— Как поживают дети Гренвилла, Амелия? И кстати, как поживает сам Гренвилл?

Амелия насторожилась:

— Мы с Лукасом уже обсудили эту тему. Он согласился с тем, чтобы я заняла место экономки Гренвилла. Его дети потеряли мать, Джек. А еще есть крошка, Люсиль, которая даже не приходится ему дочерью. В данный момент у девочки никого нет.

— У нее есть ты.

— Да, это так.

Джек вздохнул:

— Я прибыл в город вчера вечером. Лукас рассказал мне все — включая то, что ты чересчур увлеклась работой в доме Гренвилла. Амелия, я не забыл, как он разбил тебе сердце, хотя это и было много лет назад. Я не забыл, как ты плакала в своей спальне. Не забыл, как хотел выследить его и прикончить! Я был потрясен, когда Лукас сообщил мне, что ты стала его экономкой. А теперь я просто не могу удержаться от того, чтобы не заметить: ты никогда не выглядела красивее.

Щеки Амелии запылали еще ярче.

— Это всего лишь платье!

Брат пронзил ее взглядом.

Амелия скрестила руки на груди, собираясь защищаться.

— Ты уже видел Жаклин? — спросила она, вспоминая о дочери Джулианны.

— Даже не пытайся сменить тему, Амелия. Кстати, а где Гренвилл? Я был бы не прочь переброситься с ним парой слов.

Амелия встревожилась. Джек славился своей вспыльчивостью. И он не шутил, когда только что заявил, что десять лет назад хотел прикончить Саймона. Амелия нисколько не сомневалась: в том, что касалось этой темы, Джек не стал бы вести себя столь же невозмутимо и здраво, как Лукас.

— Он, видимо, спит. Не думаю, что с моей стороны было бы разумно будить его.

Глаза брата удивленно распахнулись.

— Боже праведный, и ты еще рассматриваешь подобную возможность? Разумеется, ты не можешь заявиться к нему без приглашения — или все-таки можешь? Да что здесь вообще такое происходит?

Джек стал догадываться об их отношениях, подумала Амелия, начиная паниковать.

— Ты ошибаешься. Я даже не думала подниматься наверх и будить его. Естественно, это было бы совершенно неприлично.

— Твое платье — вот что совершенно неприлично. Точно так же, как твоя должность экономки Гренвилла.

— Я уже говорила это Лукасу, скажу теперь и тебе. Я не могу бросить его детей в такой момент. Они слишком привыкли к тому, что я управляю их домом. Я слежу за их питанием, проверяю, как движется их учеба, и рассказываю им сказки на ночь!

— В самом деле? — насмешливо фыркнул Джек. — Я собираюсь остаться здесь до тех пор, пока Гренвилл не спустится вниз. Я хочу с ним поговорить.

— Джек, ты не можешь допустить, чтобы он увидел тебя. — Амелия пришла в ужас. Она была уверена, что Джек собирался устроить Саймону допрос и решить, остаются ли их отношения в рамках приличий.

— Гренвилл меня явно не испугает, Амелия, — с безграничным высокомерием бросил брат. — Я умудряюсь удирать от двух военных флотов с тех пор, как объявили режим блокады. Думаю, я смогу ускользнуть от Гренвилла и его дружков, если ему когда-нибудь вздумается выдать меня властям!

— Ты — везунчик, Джек, но, боюсь, сам этого не понимаешь.

Он пристально посмотрел на нее:

— Не бойся за меня.

Амелия подошла к брату и коснулась его руки.

— Конечно же я боюсь за тебя. — Она понизила голос. — Сколько раз ты отправлялся к французским берегам, выгружая товары, на которые наложен запрет, когда британский флот уже маячил на горизонте? Сколько раз, Джек?

Брат смотрел на Амелию так, будто она говорила что-то забавное.

— Я не хочу, чтобы ты волновалась обо мне. У меня странное чувство, будто сейчас у тебя хватает забот и без меня.

— Боже милостивый, так я права! Ты бросаешь якорь, чтобы выгрузить товары, когда британские сторожевые корабли находятся в пределах досягаемости!

— Разве я развлекался бы так, если бы они не гнались за мной?

Амелия испытывала неодолимое желание влепить легкомысленному братцу звонкую пощечину.

— Это — не пустяковая игра, черт возьми! Если тебя когда-нибудь арестуют, то обязательно обвинят в государственной измене, Джек. Я до смерти боюсь, что ты попадешься в руки нашего флота, точно так же, как до смерти боюсь того, что Лукаса схватят на французской земле французские власти!

Джек внезапно притянул Амелию в крепкие братские объятия.

— Я тоже тебя люблю, — сказал он и, отпустив ее, добавил: — Откровенно говоря, я тоже беспокоюсь о Лукасе. Ему следует прекратить помогать эмигрантам, Амелия. Во Франции правит террор. Там теперь не осталось ни малейшего представления о жалости или справедливости. Каждого, кто хоть как-то связан с подозреваемым в государственной измене, отправляют на гильотину, и это означает, что во Франции каждый божий день бессмысленно гибнут женщины и дети. Если Лукаса схватят на французской земле, не будет даже судебного разбирательства. Его бросят на растерзание толпе или отправят на гильотину.

Амелии стало дурно, к горлу подкатила тошнота.

— Не уверена, что он все еще работает с эмигрантами во Франции.

— Работает, — откровенно бросил Джек. — До меня даже дошли слухи, что твоя подруга Надин Д’Аршан активно помогает сообществу французских эмигрантов, работая во Франции. Надеюсь, что это не так. Если она хочет помочь своим соотечественникам, то может делать это и здесь, как только они благополучно высадятся на наши берега. Лукасу следует делать то же самое.

Амелия была удивлена:

— Надин действительно очень увлечена политикой, но она никогда не намекала на то, что вообще что-то делает ради помощи беженцам из Франции. Ты, должно быть, ошибаешься.

— Надеюсь, что это так, — отозвался Джек.

Амелия какое-то мгновение молча смотрела на него. Потом решилась:

— Наверное, ты можешь помочь мне, Джек. Я беспокоюсь о Гренвилле.

Он тут же вскинулся:

— Ага, так я прав! Здесь все не так просто, как кажется на первый взгляд. Ты — едва ли его экономка, раз так беспокоишься о нем!

— Мы — друзья! — закричала Амелия. — Он — в опасности, и его детям тоже может грозить опасность — он сам признал это. Но он больше ни в чем не хочет признаваться. Я думаю, что он может быть шпионом!

Схватив Амелию за руку, Джек притянул ее ближе.

— Лукас сказал мне, что ты в чем-то его подозреваешь. — Он пронзил ее взглядом. — Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что он признал грозящую ему опасность?

— Он упомянул о том, что должен позаботиться о безопасности детей. Но когда я прямо спросила его, не шпион ли он или что-то в этом роде, он уклонился от ответа, а потом сменил тему.

Странный свет замерцал в глазах Джека.

— Тебе стоит держаться от этого подальше, Амелия. Я не хочу, чтобы ты была хоть как-то втянута в эту войну, даже не напрямую.

— Я и так уже втянута — из-за тебя, из-за Лукаса, а теперь еще и из-за Саймона! — в отчаянии бросила она.

— Ах, так теперь он еще и Саймон! Я так и знал — ты вся сияешь, потому что снова влюбилась в него, — упрекнул он.

Амелия отстранилась от брата.

— Да, я люблю его, Джек. Точно так же, как люблю его детей. Он в беде. Ты можешь помочь мне выяснить почему?

Его лицо стало напряженным.

— Если бы я не знал, какая ты чопорная и благопристойная — какая ты благоразумная, — я решил бы, что у вас любовная интрижка!

Она вспыхнула:

— Не говори глупостей!

Джек не прервался и невозмутимо продолжил, будто не слышал ее:

— Но я знаю тебя, Амелия, ты никогда не стала бы любовницей. Хвала Создателю за это! Но с какой стати Лукас позволил тебе остаться здесь? Почему бы вам с мамой не остановиться у Джулианны? Если твой распрекрасный Саймон в опасности, то и вам грозит беда.

— Я не брошу его и детей! — воскликнула Амелия. — Так ты тоже думаешь, что ему что-то грозит?

И Джек очень осторожно ответил:

— Я не знаю.

Брат хмуро посмотрел на нее, и Амелия почувствовала, как мысли лихорадочно пронеслись в его голове. Ах, как жаль, что она не могла прочитать эти мысли!

— Он говорил о том, что вот-вот покинет город? — после долгого молчания спросил Джек.

Амелия покачала головой:

— Нет, он ни словом не упоминал о том, что уедет из города. Да и зачем ему уезжать? А если он все же уедет, не будет ли это означать, что он отправился во Францию, как Лукас?

— Нет, не будет. Это ничего не будет означать.

— Он редко бывает в Лондоне — вот что я слышала! — Амелия вдруг испугалась, что Саймон собрался уехать в самое ближайшее время. И все же он не сказал ей ни слова. — А Лукас назвал тебе все причины, по которым я так волнуюсь?

— Он обмолвился о каком-то странном поведении Саймона, его ночных кошмарах, непонятных хождениях туда-сюда, — ответил Джек.

Напряжение сковало Амелию. Лукас с Джеком очень долго и обстоятельно обсуждали Саймона — она нисколько не сомневалась в этом.

Лицо Джека исказилось гримасой.

— Проклятье! Я не планировал задерживаться в городе еще на один день. Но мне стало интересно, удастся ли что-нибудь выяснить о Гренвилле. Ты пробудила мое любопытство. Представить себе не могу, с какой стати он решил, что здесь, в городе, его подстерегает опасность, — независимо от того, связаны его действия с войной или нет.

— Спасибо, Джек, — с чувством ответила Амелия. И крепко сжала его в объятиях.


«Как же трудно сосредоточиться на неотложной задаче», — мрачно подумал Саймон.

Еще не пробило и десяти утра, а он уже сидел за столом в своем кабинете, якобы изучая какие-то счета. Но на самом деле он пытался решить, как же ему поступить с Марселем. Журдан только что получил еще одно послание с требованием явиться на встречу — судя по штампу, письмо было опущено в почтовый ящик у какого-то магазинчика на Пэлл-Мэлл. Теперь Саймону ничего не оставалось, кроме как снова как следует замаскироваться или отправить на встречу со связником Журдана кого-то вместо себя. Оба плана были слишком рискованными. Как следует все обдумав, Саймон остановился на втором варианте, решив послать секретные сведения Марселю через курьера, которому мог бы доверять.

Но Саймон никак не мог сосредоточить внимание на предмете своих интриг. Все его мысли занимала Амелия.

Саймона мучило колоссальное чувство вины. Амелия была добродетельной, честной, порядочной аристократкой, а он использовал в своих интересах ее привязанность к нему и притяжение, существовавшее между ними. Это было недопустимо. Но в то же время Саймон не жалел о ночи, которую они провели вместе. Амелия сказала, что это была лучшая ночь в ее жизни, и, вне всякого сомнения, эта ночь была лучшей и в его жизни тоже.

А еще в этой ночи было так много наслаждения, так много радости! Амелия не просто согревала его постель, она грела его сердце. Амелия была воплощением всего, чего он был напрочь лишен. Она была милой и доброй, честной и сердечной, участливой и бескорыстной. Саймон знал, что не сможет отказаться от нее — ни в качестве друга, ни в качестве возлюбленной.

И это осознание только подчеркивало их различия; он был законченным эгоистом.

Конечно, рано или поздно ему предстояло вернуться во Францию, и на этом их отношениям пришел бы конец. Саймон просто не мог представить, какое оправдание придумал бы для себя в этом случае. Но он никогда не напугал бы ее правдой.

Потому что прекрасно помнил, как Амелия смотрела на него…

Саймон отодвинул от себя бухгалтерские книги, которые будто бы просматривал. Амелия была проницательной и настойчивой. Она догадывалась о его шпионской деятельности. Как же теперь можно было убедить ее, что это не так? Саймон не хотел возлагать на ее плечи груз правды. Он не хотел, чтобы Амелия жила в постоянном страхе за него.

Это Саймон должен был стать тем, кто живет в постоянном страхе — за всех близких и любимых.

Кто-то вдруг постучал в дверь кабинета. На пороге стоял Ллойд — вместе с Себастьяном Уорлоком.

Саймон не смог скрыть охватившего его недовольства. Он поднялся им навстречу, а Ллойд бросился оправдываться:

— Мистер Уорлок настаивал, милорд. Прошу прощения за вторжение, но он сказал, что вы обязательно примите его, даже в столь ранний час.

Напряженность снова сковала Саймона. Он холодно улыбнулся:

— Благодарю вас, Ллойд. Пожалуйста, закройте дверь. И позаботьтесь, чтобы нам не мешали.

Уорлок неспешно вошел в кабинет, а Ллойд, попятившись, закрыл за собой дверь из черного дерева.

— Здравствуйте, Гренвилл. Я помешал?

— Я не люблю сюрпризы, — сказал Саймон. — Но вы, разумеется, всегда желанный гость в этом доме.

Оба прекрасно знали, что это была ложь.

Уорлок, одетый в черный бархатный сюртук и рыжевато-коричневые бриджи, выглядел удивленным. Опустившись в кресло перед столом, он заметил:

— Вы не прислали мне рапорт. Как прошла ваша встреча со связным Журдана?

С трудом сдерживая ярость, Саймон тоже сел. Он ненавидел, когда им управляли — будто дергали за веревочки марионетку!

— Он так и не появился, — солгал Саймон.

— В самом деле? — Уорлок удивленно вскинул брови. — Хм, это уже второй раз подряд. Это начинает меня настораживать.

Саймон почувствовал, как екнуло сердце, но постарался, чтобы ни один мускул не дрогнул на его лице. Он, разумеется, не собирался рассказывать куратору шпионской сети, что Марсель был Эдмундом Дюком — и «кротом».

А вдруг Дюк должен был шпионить за ним во время встречи с Марселем — по приказу Уорлока?

Неужели это было возможно?

Боже, да в эти нелегкие времена войны и революции было возможно все что угодно!

— А вы уверены, что не арестовали моего связного? — насмешливо спросил Саймон. — Потому что этот вывод так и напрашивается.

Уорлок закинул ногу на ногу.

— Мне придется побеседовать об этом с моими друзьями в Комитете по делам иностранцев. Надеюсь, мы не мешаем друг другу. Отсутствие связи между ведомствами так утомляет!

И не успел он договорить, как в дверь снова постучали.

Саймон настороженно замер. Он приказал Ллойду не мешать им — и теперь прекрасно знал, кто стоял за дверью.

И стоило ему подумать об Амелии, как дверь отворилась, и она, улыбаясь, заглянула в комнату.

— Саймон, я хотела узнать… — начала было Амелия. Но, увидев Уорлока, замолчала.

Сердце Саймона зашлось в исступлении, стремительно воспарило к небесам. Ему хотелось рывком притянуть Амелию в свои объятия и заняться с ней любовью — безрассудно, пылко… Но сейчас он не мог позволить себе ничего подобного, так что просто смотрел на Амелию во все глаза, восхищаясь ее красотой. Но, даже бросая восторженные взгляды в ее сторону, Саймон ощущал присутствие Уорлока, который поднялся и с интересом переводил взгляд с него на Амелию.

Саймон боялся, что выглядел сейчас окончательно потерявшим голову.

Амелия повернулась к своему дяде и улыбнулась.

— О, вот это да! А я и не знала, что у вас гость. — Она снова улыбнулась. — Мне очень жаль, что я вам помешала… Себастьян, какой приятный сюрприз!

И она залилась краской.

Уорлок быстро подошел к племяннице и поцеловал ей руку.

— Я так рад видеть тебя, Амелия! Я надеялся, что мне представится возможность поговорить с тобой после того, как мы с Гренвиллом закончим свои дела. Как поживаешь?

Как же Саймон не хотел этого разговора — совсем не хотел! Но Амелия ответила:

— У меня все хорошо, благодарю вас. Вы прекрасно выглядите, сэр.

Решив присоединиться к ним, Саймон обошел стол.

— Амелия, доброе утро. Возникли какие-то проблемы с детьми?

Она снова вспыхнула и не решилась поднять на него взгляд.

— У меня есть кое-какой вопрос, но это может подождать. — Амелия улыбнулась Уорлоку. — Буду с нетерпением ждать нашего разговора.

Она снова отвела глаза и поспешила выйти из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Амелия никогда не выглядела так хорошо, как сейчас, — задумчиво произнес Уорлок. — И все же она — всего лишь экономка в вашем доме.

Но она не напоминала ни одну из экономок, которых он знал, подумал Саймон. Она, скорее, была похожа на хозяйку дома.

— Амелия обожает моих детей — и Люсиль, — резко бросил Саймон. В его тоне послышалось предостережение.

— Я уверен, что она к ним привязалась. Точно так же, как уверен, что вам отчаянно требовалась подходящая экономка, учитывая состояние ваших личных дел. Мы можем вернуться к нашим неотложным вопросам? Вы договорились о новой встрече?

— Я продолжаю над этим работать, — вернулся Саймон к суровой действительности. — Но время истекает. Французы взяли Менен и Кортрейк неделю назад, это означает, что вторжение союзников во Фландрию вот-вот начнется. Я надеюсь встретиться со связным Журдана самое позднее завтра. Какую информацию я могу ему передать?

— Кобург попытается отвоевать оба города с сорока тысячами солдат.

Саймон постарался сохранить внешнюю невозмутимость. Интересно, Уорлок лгал? Бедфорд считал, что Кобург соберет шестьдесят тысяч, хотя это мнение было основано исключительно на слухах.

— Вы уверены в этом? — с подчеркнутым хладнокровием спросил Саймон. — Я должен передать Марселю точную цифру, в противном случае поплачусь головой.

— Я более чем уверен. Я бы не стал подвергать риску такого ценного агента, как вы, Гренвилл. Вы ведь знаете это?

Саймон не знал ничего подобного.

Уорлок добавил:

— Вы — мой самый ценный сотрудник. Вы находитесь в самом выгодном положении. Французы считают вас своим агентом, тогда как на самом деле вы принадлежите мне.

Себастьян улыбнулся, но его глаза не изменились. Он продолжил:

— Пока я не знаю, когда решу снова отправить вас во Францию. В сущности, чем больше я думаю об этом, тем больше осознаю, каким полезным вы можете оказаться здесь, в городе, подкидывая информацию, которую я предоставлю Марселю и другим находящимся в Лондоне якобинцам, а заодно и комитету с Робеспьером.

— Очень рад слышать это, — вымученно произнес Саймон, хотя его сердце оглушительно колотилось. Неужели существовала возможность больше не возвращаться во Францию? Он молился, чтобы так и было.

— Если вас раскроют, вы станете для меня бесполезным — и тем более не сможете пригодиться мне, если вас схватят и снова бросят во французскую тюрьму.

И в тот самый момент, когда Саймон подумал о бессердечии Уорлока, по другую сторону двери раздался глухой стук — словно кто-то, стоявший там, что-то уронил. Саймон застыл на месте. Амелия… Подойдя к двери, Уорлок резко распахнул ее — и в комнату едва не вывалилась его племянница.

Уорлок посторонился, и она споткнулась о порог. Саймон бросился вперед и успел подхватить Амелию, не дав ей упасть.

Оказавшись в объятиях Саймона, Амелия подняла на него глаза. Ее лицо было мертвенно-бледным.

«Она подслушивала нас», — подумал Саймон, потрясенный этой мыслью.

— Ну и ну! Судя по всему, склонность к шпионажу — наша семейная черта, — констатировал Уорлок.

Глава 15

Амелия в отчаянии вцепилась в Саймона.

Он сильно сжал ее руки, внимательно глядя на нее, и его лицо свело от напряжения. Тревога омрачила его взгляд.

Саймон был шпионом, как и подозревала Амелия. Но он был не просто шпионом — он был двойным агентом. И все-таки было еще кое-что, нечто неизмеримо большее…

— Мне стыдно за тебя, Амелия, — донесся до нее голос Уорлока. — Подумать только: шпионить за своим собственным дядей, кусать руку, которая так щедро тебя кормит!

Он явно насмехался над ней.

— Саймон, — окликнула Амелия. Но не успела она спросить его, действительно ли он был во французской тюрьме, — в его глазах мелькнуло предостережение. Саймон еле заметно покачал головой.

Сердце Амелии по-прежнему яростно колотилось. Неожиданно накатила слабость, к горлу подступила тошнота.

Уорлок закрыл за Амелией дверь. Затем она услышала, как Себастьян направился к ней, и в напряжении застыла на месте. Саймон отпустил ее, и медленно, трепеща от страха, Амелия повернулась и взглянула на своего дядю.

— Что это тебе вздумалось шпионить за нами? — холодно спросил Уорлок.

И не успела Амелия открыть рот, чтобы ответить, как Саймон встал между ними.

— Вы не имеете права говорить с ней подобным тоном. Я этого не потерплю.

— Боюсь, это не представляется возможным, — ответил Уорлок. — И вовсе не потому, что она — моя племянница. Речь идет о деле, которое касается нашей национальной политики, о деле государственной важности.

Амелия задрожала:

— Я и не думала шпионить.

Уорлок усмехнулся.

— Нет, дорогая, именно это ты и делала, — возразил дядя. — Ты нарочно осталась стоять за дверью, приложив к ней ухо. Мне хорошо известно, что ты — не радикалка, какой когда-то была твоя сестра. Так что отвечай: почему ты шпионила за Гренвиллом?

— Ты не обязана ему отвечать, — вмешался Саймон.

Амелия была вне себя от страха. Ее дядя никогда не казался ей таким холодным и таким властным — или таким беспощадным. Но поведение Саймона тоже ее пугало.

Он был тайным агентом, причем шпионил не только для Питта. Саймон вел какую-то ужасную игру, потому что французы считали его своим. Неудивительно, что он жил в постоянном страхе, ведь Амелия прекрасно знала, какая участь могла ожидать Саймона.

Ее била дрожь. Оказывается, Саймон был в тюрьме там, во Франции. Так вот почему он так изменился? Вот почему его мучили ночные кошмары?

Уорлок ждал ее ответа. И Амелия, осторожно подбирая слова, объяснила:

— В этом доме находятся три маленьких ребенка, которых я должна оберегать. Вот уже некоторое время я догадывалась, что с Саймоном что-то происходит. Ваши отношения с ним вызывали у меня множество вопросов. Так что — да, я решила подслушать.

— Не самое мудрое решение, — прокомментировал Уорлок. — Насколько я понимаю, другая моя племянница отзывалась обо мне не слишком-то восторженно?

Амелия вдохнула, прежде чем ответить:

— Вы превратили жизнь Бедфорда в сущий ад, Себастьян. Вы превратили в ад даже жизнь Джулианны. Да, она рассказала мне, как вы подбивали ее шпионить за Домиником! Как вы могли просить собственную племянницу сделать нечто подобное?

— Я хочу выиграть эту войну. Я не желаю, чтобы революция докатилась до наших берегов. И ради достижения этих целей я буду делать то, что должен, — даже если для этого необходимо будет вовлечь мою собственную семью в различного рода сомнительные дела. — Темные глаза Уорлока грозно сверкнули. — Так что можешь называть меня кем хочешь, но кто-то должен выиграть эту проклятую войну, кто-то должен позаботиться о безопасности этой страны!

Амелия беспомощно посмотрела на Саймона. Он сделал шаг по направлению к ней, и на какое-то мгновение Амелии показалось, что он собирается обнять ее. Но в самый последний момент, словно вспомнив об осмотрительности, Саймон опустил руку.

— Она будет держать это в тайне, я убежден, — решительно произнес он.

— Будет ли? И как долго? — язвительно заметил Уорлок. — Что ты успела услышать, Амелия?

Она замялась.

— Я так и думал, — категорично бросил дядя.

Амелия содрогнулась:

— Я никогда не предала бы Саймона! Я никогда никому не сказала бы о том, что узнала!

Но Уорлок был настроен скептически.

— Даже своей сестре? Или Лукасу?

Амелия вспыхнула. А вдруг Лукас мог помочь Саймону?

— Так вы советуете мне не говорить об этом никому — даже Джулианне или моим братьям?

— Чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Я ничего не советую, а приказываю тебе держать язык за зубами. Я прошу, чтобы ты мне это обещала.

Амелия снова затрепетала. Как она могла дать подобное обещание? Ведь Амелия знала, что Лукас помог бы Саймону, если бы она попросила его об этом.

— Я знаю, как ты предана своим родным, Амелия, — мягко добавил дядя. — Я помню тебя маленькой девочкой, когда твой отец бросил тебя почти двадцать лет назад. Ты стала главой семьи в семь лет. И я знаю, ты сделаешь все ради тех, кого любишь. В сущности, мне кажется, ты считаешь это своим долгом.

Уорлок говорил чистую правду. Но Амелия не могла припомнить, чтобы они с дядей обменялись хотя бы дюжиной слов за последние пять-шесть лет. Он едва знал ее теперь.

— Что ж, я польщена.

— Я не пытаюсь тебе льстить. Я лишь стараюсь объяснить тебе, что в этой войне мы все действуем на одной стороне. У тебя, Саймона и меня общие интересы и цели. И несмотря на то что твой братья и даже Джулианна тоже находятся на нашей стороне, чем меньше будет тех, кому известна правда о Саймоне, тем лучше.

— Я понимаю, — заверила Амелия.

— Но ты еще не дала мне слово, — с нарочитой беспечностью напомнил Уорлок.

Амелия почувствовала, как снова покраснела до корней волос. Ну как она могла пообещать не ходить со своей бедой к Лукасу? Она доверяла брату. Он всегда был на ее стороне. А вот дяде не доверяла вовсе.

Саймон взглянул на нее:

— Он прав.

— Она не даст мне свое слово, — сказал Уорлок Саймону так, словно Амелии не было в комнате. — Вы не хуже меня знаете: если ваши враги когда-либо поймут, как близка она вам, они сделают все что угодно, чтобы сломать ее.

Амелия пришла в ужас.

— Что это значит — они сломают меня? — воскликнула она.

— Нет, — поспешил возразить Саймон. — Амелия — моя экономка. Никто и никогда не будет думать иначе — и никто никогда не узнает, что ей известно что-то, представляющее интерес.

Амелия посмотрела на Саймона, который выглядел хмурым и несчастным, а потом перевела взгляд на дядю. На лице Уорлока застыло почти такое же выражение. И внезапно Амелия осознала, что ей тоже может грозить опасность.

— Отправьте ее обратно, в поместье Грейстоун, — предложил Уорлок. — И это — не совет. Я хочу, чтобы к завтрашнему утру ее здесь не было.

И, даже не попытавшись смягчить суровое выражение лица, он резко повернулся и вышел, даже не попрощавшись.

Амелия в бессилии рухнула на ближайший стул. Саймон вслед за Уорлоком прошел к двери и с громким стуком захлопнул ее. Затем обернулся к Амелии:

— Черт возьми, Амелия, ты зашла слишком далеко!

— Я не вернусь в поместье Грейстоун. Уорлок не управляет нашими жизнями! — заявила она.

— Зато управляет моей! — в сердцах воскликнул Саймон.

Амелия вздрогнула.

Саймон опустился рядом с ней на колени.

— И он прав. Ты не должна говорить обо мне кому бы то ни было. Ты теперь тоже в опасности — из-за меня.

Она взяла его за руку.

— Тогда мы будем вместе смотреть в лицо этой опасности. Ты — герой, и я люблю тебя.

Саймон глубоко вдохнул:

— Ты так заблуждаешься!

Амелия покачала головой и на мгновение прижалась к нему.

Саймон отстранился.

— Уорлок знает, что мы — любовники, Амелия. Я в этом не сомневаюсь. Если он способен распознать истинный характер наших отношений, это смогут сделать и мои враги, и тогда они будут преследовать тебя, чтобы причинить мне боль… — И он сокрушенно затих.

Амелия скользнула на пол и заключила любимого в объятия.

— Мы вместе встретим эту угрозу, — сказала она.

Саймон взял ее лицо в свои ладони.

— Я сделаю все, чтобы отвести опасность от тебя и от детей.

— Я знаю, — прошептала Амелия, нисколько не кривя душой.

Он поцеловал ее — обреченно, как умирающий.


Его сердце продолжало яростно колотиться. Крепко сжимая Амелию в объятиях (сюртук Саймона быт небрежно брошен на пол, а бриджи расстегнуты), он перекатился на бок. Но и теперь Гренвилл продолжал надежно держать ее в кольце своих рук.

Он никогда не нуждался ни в ком так, как в Амелии. Как же ему хотелось узаконить их отношения и увезти ее и детей подальше ото всех опасностей!

Некоторое время назад они скользнули в спальню Амелии, заперев за собой дверь.

— С тобой все хорошо? — судорожно прохрипел Саймон, когда наконец-то обрел способность говорить. Он так отчаянно спешил, сгорая от нетерпения заняться с ней любовью. — Амелия, ты довольна?

Она улыбнулась ему, и Саймон заметил на ее виске испарину.

— Я вела себя достаточно тихо?

Он улыбнулся ей в ответ. Несколько минут назад, когда Амелия достигла вершины блаженства, Саймону пришлось закрыть ей рот рукой — все-таки была еще только середина дня.

— Ты проявила достойную восхищения сдержанность, — прошептал он.

— Это было чудесно, Саймон, — тоже шепотом отозвалась Амелия, снова прильнув щекой к его груди.

Он погладил ее по волосам, чувствуя, как страстная эйфория постепенно спадает. Когда волна блаженства схлынула, Саймон вспомнил приказ Уорлока отправить Амелию домой, а заодно и все остальное, о чем недавно шла речь в кабинете. Его сердце упало.

Выходит, Амелия все знала?

Что она подумает о нем, когда наконец-то осознает всю степень того, чем он занимался?

Амелия подняла на него взгляд.

— Нам не стоит задерживаться здесь, Саймон, хотя мне уже все равно, застанут нас вместе или нет.

— А мне не все равно! — с жаром произнес он. — Никто не должен узнать, что мы — любовники, Амелия. Никто.

Боже, ей грозила такая опасность… И в этом целиком и полностью была его вина.

— Ты собирался когда-нибудь сказать мне правду? — спросила Амелия, ища глазами его глаза.

— Что ты успела услышать? — Внезапно у Саймона появилась надежда, что Амелия узнала лишь о его шпионаже для Уорлока, и теперь он горячо молился, чтобы ей не было известно больше — он желал этого по своим, глубоко эгоистичным причинам.

— Я слышала все, Саймон. Ты шпионил для нас, но французы думают, что ты шпионишь для них!

Все так же сжимая Амелию в объятиях, он ощутил ее дрожь.

Саймон уставился в потолок. Когда же она осознает, что на самом деле значит двойная игра, которую он вел? — подумал Гренвилл. Как только Амелия поймет, на что он способен, она наконец-то потеряет свою беззаветную веру в него. Амелия выскользнула из его рук и села на кровати. Чувствуя, как к горлу подкатила тошнота, Саймон тоже сел и стал застегивать бриджи.

— Ты был во Франции, — констатировала Амелия.

Это прозвучало как осторожное обвинение.

— Да. — Он не осмеливался взглянуть на нее.

— И долго ты там пробыл? Именно поэтому ты никогда не оставался дома со своими детьми, с Элизабет? Поэтому никто никогда не знал, где ты находишься и как с тобой связаться?

— По большей части я жил в Париже последние два года, служа чиновником в городском правительстве. Там я был известен как Анри Журдан — между прочим, он действительно был моим кузеном, его казнили вместе с большинством жителей Лиона и остальными моими французскими родственниками. — Он наконец-то смог поднять на Амелию глаза.

— Мне очень жаль, — потрясенно проговорила она, взяв его за руку. Лицо Амелии было мертвенно-бледным. — Как же тебя вообще угораздило впутаться в подобные интриги, Саймон, когда у тебя есть дети, которым ты так нужен? Выходит, ты и в самом деле беззаветный патриот?

Он выдернул у нее свою руку. В конечном счете Амелия все-таки осудила его.

— У меня было множество причин принять предложение Уорлока три года назад, когда он впервые обратился ко мне, и патриотизм оказался лишь одной из них. — Саймон взглянул Амелии в глаза. — Большинство моих причин были эгоистичными.

— Я в это не верю.

— Мои причины были эгоистичными, — повторил он.

— Ты любишь своих детей, — твердо произнесла Амелия. — Не могу себе представить, что ты мог вот так пожертвовать своими отцовскими чувствами!

— Я никогда не был хорошим отцом, — веско изрек Саймон, удивившись, как хладнокровно он это произнес. — Я держался от них на расстоянии, чтобы избегать Элизабет, совершенно не думая о том, что мои сыновья нуждаются во мне. Я успокаивал себя тем, что она была превосходной матерью и мое присутствие не имело значения.

Саймон равнодушно подернул плечами, но его сердце мучительно колотилось. Он продолжил:

— Уорлок предоставил мне благоприятную возможность найти оправдание моему длительному изгнанию из семьи, которое я и не думал нарушать. Почему бы мне было не принять это предложение?

Слезы наполнили глаза Амелии, и она снова взяла его за руку.

— Мне очень жаль, что твой брак не быт благополучным, Саймон. Мне кажется, что в противном случае ты никогда не отправился бы во Францию и мы бы сейчас не волновались, что французские агенты узнают о твоей работе на англичан или произойдет нечто худшее.

— И ты ведь действительно так думаешь! — удивленно воскликнул Саймон. Самоотверженная добродетель Амелии не переставала поражать его.

— Конечно, я так думаю. Саймон, насколько велика грозящая тебе опасность? Ты боишься только французов?

Саймон знал, что не может ответить Амелии честно. Он не хотел пугать ее еще больше.

— В данный момент мне не грозит никакая опасность, Амелия, поскольку Журдану полностью доверяют.

Амелия пронзила его долгим взглядом:

— Они уже сажали тебя за решетку.

Сердце Саймона оборвалось.

— Я своими ушами слышала, как Уорлок сказал, что ты не сможешь служить ему на совесть, если тебя схватят и снова отправят в тюрьму.

Саймон втянул в легкие побольше воздуха. Амелия была слишком умна, чтобы пытаться сбить ее с толку.

— Не стоит все время опекать меня, — сказала она, заметив его смятение. — Мы вместе находимся в этой сложной ситуации, и я — не дурочка. Я не хочу больше оставаться в неведении.

— Нет, ты не дурочка, Амелия, — сказал он. И сознался: — Да, они посадили меня в тюрьму.

Амелия казалась такой тихой, такой спокойной…

— Что произошло?

— Не имеет значения.

— Это имеет значение — это имеет значение для меня. Поэтому, пожалуйста, скажи мне, почему тебя посадили в тюрьму во Франции. Они поняли, что ты — англичанин?

Саймон облизнул пересохшие губы, мысли лихорадочно заметались у него в голове. Он мог опустить часть правды, но никогда не солгал бы Амелии, даже если она только что своим предположением дала ему блестящую возможность сделать это. Откашлявшись, он вновь обрел дар речи.

— Нет, они так и не обнаружили, что я — англичанин, — начал он. — Они продолжают принимать меня за моего кузена Журдана. Я совершил ужасную ошибку, Амелия. В прошлом ноябре я вернулся в Лондон, чтобы увидеть своих сыновей, потому что у Уильяма был день рождения. Я оставался в городе всего два дня. Но с того момента, как я высадился на берег в Бресте, стало очевидно, что за мной следят. Спустя три недели меня арестовали, обвинили в государственной измене и бросили в парижскую тюрьму. — Его голос неожиданно дрогнул. Саймон в мельчайших деталях вспомнил ту ужасную камеру и не нашел в себе сил продолжить.

Многотысячная толпа заполнила площадь.

Он сжимал железные прутья решетки, выглядывая наружу, вне себя от страха и отвращения.

И вдруг за его спиной раздались шаги. Он напряженно замер. Неужели они пришли за ним?

Толпа оглушительно ревела… снова. Острое лезвие только что получило еще одну жертву…

И запах крови ощущался повсюду.

С грехом пополам Саймон нашел в себе силы вернуться к рассказу:

— Мне предстояло перехитрить их — или отправиться на гильотину. Я должен был убедить их в том, что на самом деле являюсь Журданом — и что собираюсь отправиться в Лондон и навестить там своего кузена Сент-Джаста, а заодно и заполучить ценную информацию, которая поможет французам выиграть войну.

Теперь он снова боялся поднять глаза на Амелию.

Она привлекла Саймона к себе, прижав его лицо к своей груди. Потом ласково, словно он был ребенком, поцеловала в макушку.

— Теперь все хорошо. Ты — здесь, со мной, с детьми. Ты никогда больше туда не вернешься, и тебе не в чем оправдываться. Ты поступил так ради того, чтобы выжить, Саймон. Я понимаю.

Неужели она действительно понимала? Саймон не хотел от Амелии ничего, только ее понимания, но он даже не думал, не предполагал ни на мгновение, что она постигнет всю предопределенность его выбора. Он знал, что должен взять себя в руки.

Саймон сел прямо, словно собравшись с духом, и приобнял Амелию.

— Я не хочу, чтобы ты волновалась. Не хочу втягивать тебя в мои дела. Ты должна забыть обо всем, о чем узнала сегодня, Амелия.

— Теперь я волнуюсь еще больше, чем прежде, — прямо заявила она. — И я хочу помочь тебе, Саймон, а не прятать голову в песок, как страус.

— Мне помогает Уорлок. Никто не сделает этого столь же блестяще.

— Но ты не доверяешь ему полностью — так же, как и я.

Саймон твердо решил не лгать Амелии, поэтому не стал возражать. Но заметил:

— Уорлок абсолютно прав в одном. Вы с детьми должны вернуться в Корнуолл, пока никто не узнал правду о наших отношениях и не вздумал использовать тебя против меня.

Ее глаза изумленно распахнулись.

— Я никуда не поеду. Я не оставлю тебя здесь. В этой битве мы будем сражаться вместе.

Его сердце наполнилось любовью.

— В этой битве я буду сражаться один.

— Нет, я тебе этого не позволю! Когда ты снова попытаешься встретиться с французским агентом?

— Я не намерен делиться с тобой подобной информацией! — отрезал Саймон.

— Но ведь встреча состоится, не так ли? Я прекрасно слышала тебя и Уорлока, Саймон. Предполагается, что ты передашь им сведения о наших войсках. Именно это сказал Уорлок, ведь правда?

Саймон почувствовал, как кровь отлила от лица.

— Амелия, ты должна забыть все, что слышала!

— Как я могу это забыть? Ты собираешься встретиться с каким-то французским шпионом здесь, в городе, и если он догадается, что ты — не тот, за кого себя выдаешь, он может убить тебя!

Саймон привлек Амелию ближе.

— У моего связного нет ни малейшего повода для подозрений. Так что ты сейчас напрасно волнуешься. Я играю в подобные шпионские игры больше двух лет, Амелия, и успел накопить немалый опыт по части обмана.

— Я так боюсь, — прошептала она. — И я хочу помочь — всем, чем только могу.

— Ты уже помогаешь. По крайней мере, я знаю, что дети — в хороших руках. Ты даже не представляешь, как много значит для меня твоя преданность.

Амелия улыбнулась, и в этот самый момент из глубины коридора донесся плач Люсиль.

Она выскользнула из кровати, расправила юбки и подошла к висевшему над комодом зеркалу.

Саймон задрожал, чувствуя, как душа наполняется ответной любовью и невероятной благодарностью. Он с нежностью наблюдал, как Амелия поправляет растрепавшиеся волосы. Она была самой отважной и решительной женщиной, которую он когда-либо знал, и он не уставал признаваться себе, как сильно ее любит. Саймон не знал, сможет ли пережить, если с ней что-нибудь случится. В любом случае он должен был позаботиться о безопасности Амелии и детей.

Люсиль продолжала плакать. Улыбнувшись Саймону, Амелия поспешила прочь из комнаты.

Саймон медленно встал, поднял с пола свой помявшийся сюртук. Рано или поздно встретиться с Марселем наверняка придется, подумал он. Ну а пока нужно было отправить переданную Уорлоком информацию через курьера. Волна страха захлестнула Гренвилла. Оставалось только молиться, чтобы Кобург собрал для вторжения союзников во Фландрию всего сорок тысяч солдат. И все-таки эта цифра казалась пугающе низкой.

Уорлок был умен, и он нуждался в Саймоне. Саймон встряхнул свой сюртук и надел его, отметив, что Люсиль перестала плакать. Подойдя к зеркалу, он заново заплел волосы в косу. Лицо его по-прежнему было бледным, за исключением двух ярких пятен румянца на щеках и невероятно яркого блеска в глазах. Сердце Саймона отчаянно колотилось. Он понадежнее заправил рубашку в бриджи. Суровая реальность возвратилась, с удвоенной силой начав терзать его.

Уорлок был прав, когда сказал, что Амелия теперь слишком много знает. Поэтому для нее не существовало ни единой возможности оставаться в этом доме под одной крышей с Саймоном, тем более сейчас, когда они стали любовниками.

Саймону необходимо было отправить Амелию подальше из города — он должен был отказаться от нее, чтобы обеспечить ее благополучие и безопасность.

Сердце мучительно заныло. Саймон поправил кровать и, подойдя к двери, выглянул наружу. Коридор был пуст, Гренвилл поспешил выйти из спальни Амелии и бросился вниз по коридору. Но, проходя мимо детской, вдруг замедлил шаг. Саймон заглянул в комнату и увидел Амелию, которая стояла в центре детской и укачивала Люсиль на руках.

Сердце Саймона неистово заколотилось, и он остановился на пороге. Никогда еще ему не доводилось видеть столь прекрасной картины. Саймон вдруг остро осознал, что Амелия нуждается в собственном ребенке, — и понял, что хочет стать отцом этого ребенка.

Увидев его, Амелия тепло улыбнулась.

Саймон знал, что не должен входить в детскую. Люсиль не была его дочерью, а Амелия не приходилась ему женой. Но ноги отказывались повиноваться разуму, и он переступил порог комнаты.

— Можно войти?

— Конечно, — ответила Амелия.

Саймон подошел к ней и посмотрел в глаза. Потом помедлил — и устремил взгляд на Люсиль. Та заулыбалась. Он приобнял Амелию и вдруг поймал себя на том, что улыбается малышке в ответ.


На следующий день, сразу после ланча, Саймон вышел из дому. И сразу же после его ухода Амелия сняла передник и пулей вылетела из кухни. На ходу схватив легкую шаль, она бросилась прочь из дому, не сказав никому, куда идет и когда вернется. Уорлок пришел бы в ярость, если бы узнал, что Амелия собирается попросить помощи у своего брата. Встречаться с Лукасом в доме Уорлока на Кавендиш-сквер, где остановился брат, было чрезвычайно опасно. Но в данный момент Себастьяна дома не было, а Амелии требовалось незамедлительно поговорить с Лукасом. Она не думала, что Уорлок решит установить за ней слежку. И все-таки прошла пешком весь путь через Мейфэр к дому дяди на Кавендиш-сквер, вместо того чтобы воспользоваться кабриолетом Саймона.

Запыхавшись после долгой и быстрой ходьбы, она наконец очутилась около входа в дом, схватилась за дверной молоток. Стоял чудесный весенний денек, теплый и солнечный. Но сердце Амелии наполнялось не радостью и любовью, а страхом и тревогой. Саймону грозила беда.

«Неизвестно еще, в городе ли Лукас», — отчаянно подумала Амелия, постучав дверным молотком.

На стук наконец-то выглянула горничная и сообщила, что мистер Грейстоун в данную минуту принимает гостя.

— Он сказал, чтобы его не беспокоили, госпожа, — встревоженно добавила служанка.

Но Амелия шагнула через порог и прошла мимо нее.

— Мистер Грейстоун — мой брат. Мне можно войти.

Горничная, не скрывая недовольства, ушла. Амелия поспешила к закрытой двери, прислушиваясь к доносящемуся из гостиной гулу голосов. Ей необходимо было убедиться, что это не Уорлок разговаривает сейчас с Лукасом, хотя горничная и не упомянула о хозяине дома. Амелия прижала ухо к деревянной поверхности и вздрогнула. В гостях у Лукаса была Надин Д’Аршан!

Амелия резко распахнула дверь. Лукас и Надин сидели на диване, поглощенные разговором, который, похоже, был очень серьезным. Говорила Надин.

— Они должны прибыть пятнадцатого, если позволит погода. Прогноз обещает небольшой шторм. Мы можем… — Подруга прервалась, заметив Амелию.

Лукас обернулся, улыбаясь сестре и поднялся с дивана.

И у Амелии вдруг возникло четкое ощущение, что брат и подруга о чем-то тайно сговаривались, хотя она не успела понять, что именно они обсуждали.

— Я помешала? — Амелия вспомнила, как Джек настойчиво убеждал ее в том, что Надин все еще активно помогает людям, спасающимся бегством из Франции.

— Ты никогда не можешь помешать, — любезно отозвался Лукас. Но стоило ему внимательно посмотреть на сестру, как взгляд его проницательных серых глаз стал строгим — брат понял, что Амелия чем-то расстроена.

Надин взяла свою сумочку, собираясь уходить.

— Я забегу как-нибудь попозже. Всего хорошего, Амелия. — Она расцеловала ее в обе щеки. — А ты, я смотрю, вовсю пользуешься гардеробом, который прислала тебе Джулианна?

В ее тоне слышались задорные нотки.

Сегодня Амелия надела красивое канареечно-желтое платье.

— Если я помешала… — смутилась Амелия, и ее взгляд заметался между братом и подругой.

— Ничему ты не помешала. Я как раз собиралась уходить. — Надин улыбнулась Лукасу: — Весьма признательна вам за совет. — Она повернулась к Амелии: — Твой брат предложил мне несколько вариантов инвестиций в развитие рудника недалеко от нашего нового дома в округе Сент-Джаст.

Амелия в ответ только улыбнулась. Она не поверила Надин — нисколечко не поверила. Когда подруга ушла, Амелия закрыла дверь и взглянула на Лукаса:

— Она что, тоже шпионка?

— Что-о-о? — насмешливо фыркнул Лукас.

— Ведь она помогает переправлять сюда французские семьи, верно?

Улыбка исчезла с его лица.

— Амелия, Надин женщина, аристократка, которая пытается восстановить прежний образ жизни, обладая весьма ограниченными средствами. Я лишь проконсультировал ее по финансовым вопросам.

Амелия знала, что это была неправда. Если кто-то и нуждался в советах по поводу финансов, так это отец Надин.

— Ну разумеется, ты не смог отказать. Джек все еще здесь?

Во взгляде Лукаса мелькнуло раздражение.

— Он — в городе, и довольно об этом.

Амелия скрестила руки на груди.

— Оставаться здесь для него небезопасно?

— Да, весьма рискованно. — Лукас подошел к Амелии и взял ее за руку. — Ты явно чем-то расстроена — и это не из-за Надин или Джека.

— Я была права. Саймон — шпион, Лукас, и он в опасности.

Лукас побледнел. Но на его лице ясно отразилось недовольство, а не удивление.

— Лукас, я умоляю тебя помочь!

— Черт возьми, Амелия, почему ты не можешь оставить все как есть?

— А почему ты не удивился, что Саймон — шпион? Боже праведный, ты это знал!

Он вздохнул:

— Конечно же знал. Круг Уорлока узок, Амелия. Мы все знаем друг друга.

Она задрожала.

— А ты знаешь, что Саймон выдает себя за француза? — спросила Амелия.

Теперь наконец глаза брата изумленно округлились:

— Я вижу, ты этого не знал! А тебе известно, что он был в тюрьме во Франции? Знаешь ли ты о том, что, если французы заподозрят его в предательстве, он может оказаться там снова? — Она вдруг пришла в ярость. — Саймон должен встретиться с каким-то французом здесь, в городе, и передать ему ценную информацию о наших войсках! Я так боюсь за него!

Лукас схватил ее за руку, пр