Читать онлайн Новому человеку – новая смерть? Похоронная культура раннего СССР бесплатно

Анна Соколова
Новому человеку — новая смерть?
Похоронная культура раннего СССР

Предисловие

Эта книга стала результатом исследования продолжительностью почти 10 лет. Оно началось как попытка найти ответ на вопрос о том, почему в привычном мне окружении семьи и близких тема смерти никогда не обсуждалась открыто и даже неизлечимые болезни, такие как рак или СПИД, назывались иносказательно — «эта болезнь». Табу всегда вызывает живой интерес, и за последние годы я имела возможность удовлетворить его сполна. Я много узнала о смерти, о похоронных практиках и обычаях, научилась свободно говорить на эту тему с незнакомыми людьми и многое поняла о том, с чем была связана невозможность говорить о смерти среди моих близких и знакомых.

Работе над этой книгой сопутствовали огромная поддержка и интерес со стороны моих коллег и друзей. Я хочу поблагодарить Сергея Мохова, Михаила Алексеевского, Ксению Трофимову, Павла Куприянова, Михаила Лурье, Игала Халфина, Артема Кравченко, Викторию Смолкин, Джека Сантино за многие часы плодотворных обсуждений моего исследования. Нинель Саввишна Полищук оказала мне неоценимую услугу, предоставив доступ к своему личному исследовательскому архиву.

Все это время моим исследовательским домом был Институт этнологии и антропологии имени Н. Н. Миклухо-Маклая Российской академии наук, который я хочу поблагодарить за поддержку моих исследований. Я также благодарна фонду Фулбрайта, Европейскому университету Виадрина (Франкфурт-на-Одере, Германия) и лично профессору Андрею Портнову. Время, проведенное в университетах Гарварда, Боулинг-Грин и Виадрина, позволило серьезно переосмыслить подход к исследуемой проблеме: в первую очередь перестать экзотизировать советский опыт и начать интерпретировать его в контексте более широкого круга процессов, происходивших в других культурах в этот же период. Поддержка Российского научного фонда (проект № 17-78-10208) позволила не только спокойно вести исследование, но и выступить на многих международных конференциях и получить ценные комментарии и советы от коллег из разных университетов.

Хочу выразить огромную благодарность работникам читальных залов архивов, в которых я работала: Государственного архива Московской области (ГАМО), Центрального городского архива Санкт-Петербурга (ЦГА СПб.), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива экономики (РГАЭ), Центрального государственного архива города Москвы (ЦГА Москвы), Государственного архива Владимирской области (ГАВО). Несмотря на иронию, с которой они воспринимали интересующие меня сюжеты, они всегда шли мне навстречу и оказали множество больших и маленьких услуг на этом долгом пути.

Я хочу отдельно поблагодарить Катерину Кузнецову и Ольгу Трефилову за неоценимую помощь в подготовке рукописи. Также выражаю глубокую признательность издательству «Новое литературное обозрение» и лично Сергею Елагину, который поддерживал меня на всех этапах работы, терпеливо ждал и всегда верил в то, что работа над книгой будет закончена.

Огромную благодарность я испытываю к моей семье, которая не просто терпеливо сносила все мои размышления о советских покойниках, но и старалась по мере сил быть включенной в мою работу. Мой муж был самым внимательным читателем моей рукописи с самых ранних набросков до ее последнего варианта.

Это огромная работа, которую он проделал с искренним чувством соучастия, за что я безмерно ему благодарна. Мои дети, родившиеся и выросшие, пока я писала эту книгу, научились не только принимать мою работу, командировки и погруженность в себя, но и относиться с юмором к предмету моего исследования. Мои родители и брат никогда не утрачивали скепсиса по поводу моего исследования, что уже само по себе заставляло меня постоянно двигаться вперед. Без этой поддержки я никогда не смогла бы дойти до конца этой работы.

Но больше всего я благодарна мой дорогой бабушке, которая родилась в самый разгар описываемых мной событий, в 1926 году, прожила долгую и счастливую жизнь и стала для меня образцом независимости и внутренней свободы. В ней я всегда находила поддержку самым авантюрным своим начинаниям, и она продолжает вдохновлять меня и сейчас, даже после своей смерти. Ее памяти я посвящаю эту книгу.

Введение

Десемантизация смерти: «Остается туша гниющего мяса. Какое к ней может быть разумное отношение?»

«...Среди городских обывателей создавалось явно антисоветское и чуть ли не погромное настроение. Это настроение еще усилилось тем, что все попы забастовали, отказываясь совершать обряды и богослужения»! — так описывает корреспондент газеты «Безбожник» последствия «поповской стачки» в Перми в 1918 году. Отказ священников совершать обряды стал результатом конфликта пермского епископа и Губчека. Во время напряженного противостояния верующих и коммунистов обе стороны поочередно устраивали митинги. В результате на большевистском митинге была принята резолюция, «резко осуждающая поповскую противосоветскую работу и стачку попов, требующая от попов немедленного прекращения стачки и просьбой к Сов. Власти принять меры, чтобы попы на время стачки были бы лишены продовольствия, ибо — „кто не трудится, тот да не ест“»2. Священники потерпели поражение и были вынуждены прекратить стачку. Отказ священников совершать обряды практически парализовал жизнь в городе, и революционная власть была вынуждена требовать прекращения стачки и возобновления богослужений, чтобы восстановить порядок.

Сегодня сложно представить себе, что 100 лет назад семейные обряды (крестины, свадьбы, похороны) занимали в обществе совсем иное, гораздо более важное место. Как видно из истории «поповской стачки», в российском обществе начала XX века эти ритуалы не находились в приватной сфере, как сейчас, а были в гораздо большей степени публичным социальным действием. Похоронный ритуал, которому посвящена эта книга, не только предполагал участие большого круга лиц помимо родственников покойного, но и становился общественным событием', его наблюдали, обсуждали, описывали в дневниках и письмах десятки людей, никак не связанных с умершим. Люди легко «считывали» социальный контекст происходящего — кем был покойный, каковы были его общественное и материальное положение, отношения с родственниками и даже политические взгляды. Похоронный ритуал, таким образом, был не только приватным религиозным обрядом, но и социальным актом.

Будучи неотъемлемой частью общественной жизни рубежа ХІХ-ХХ веков, семейные обряды имели ярко выраженный сословный и конфессиональный характер. Каждая смена семейного статуса, будь то рождение ребенка, свадьба или смерть, должна была оформляться ритуально в рамках той конфессии (и прихода), к которой принадлежала семья, в соответствии с сословными традициями. Хоронить должны были на кладбище той конфессии, к которой был приписан умерший. Такая тесная связь семейной обрядности с религиозными и сословными правилами также усиливала социальный характер похорон, делая их не только семейным, но и общественным событием.

В течение всего советского периода общество, в особенности городское, претерпело многочисленные изменения, связанные не только напрямую с большевистской идеологией, но и с отходом от традиционного уклада, отказом от сословной организации, урбанизацией, развитием промышленности. Для моего исследования важно отметить серьезные изменения в похоронных практиках, которые переместились, наряду с другими обрядами жизненного цикла, из публичной сферы в приватную. Важнейшим следствием этого процесса стало то, что непосредственный сценарий проведения похоронного ритуала более не обусловлен ни тем положением, которое занимает семья покойного в обществе, ни формальной принадлежностью к той или иной конфессии, а зависит лишь от воли и благосостояния самого покойного или его близких. Более того, в городах похороны стали практически незаметны. Пропали похоронные процессии с колесницами и факельщиками, публичный вынос тела и прощание с покойным, стали необязательными религиозные обряды; по виду катафального транспорта мы больше не можем ничего сказать о покойном и о том месте, которое он занимал в обществе; небольшие по-своему уютные конфессиональные кладбища в городской черте сменились огромными кварталами новых кладбищ в пригородах. Почти исчезли и другие социальные приметы смерти — нет больше специальной траурной одежды или даже отдельных символов траура, нет объявлений о смерти и похоронах, практически исчез жанр газетных некрологов.

Похоронная культура русских, как и других народов бывшего Союза, стала не просто более универсальной, простой, аскетичной. Умирание, смерть и похороны — из закономерного итога любой жизни и явления, которому соответствует понятное каждому поведение, превратились в череду событий, вызывающих неловкость у их свидетелей, поскольку никто больше не имеет четкой, прописанной и проверенной поколениями программы действий, которая вписывала бы смерть и похороны в социальный контекст. Экспликация похорон в общественной жизни минимизирована настолько, что даже табуированная сама по себе надпись «ритуал» на автобусах-катафалках уменьшилась до незаметной таблички, а подчас и вообще отсутствует. Даже этот эвфемизм стал для нас «неудобным».

Такого рода вытеснение смерти из публичного пространства происходит даже в такой нейтральной области, как академические исследования. Пока я работала над этой книгой, я чувствовала «неудобство» избранного мной предмета исследования постоянно. Впервые заинтересовавшись темой смерти, я решила поступить в аспирантуру, но профессор посоветовал мне выбрать более жизнерадостный сюжет. Я была настойчива, поступила в аспирантуру в другой институт, защитила диссертацию, но и впоследствии регулярно встречала смешки и разговоры, суть которых сводилась к вопросу: «Вы молодая девушка, зачем же вы изучаете такие вещи?» Когда я приходила в архивы с официальным письмом, в котором было написано, что я ищу материалы о похоронной культуре, архивисты не задумываясь отвечали, что в их архиве таких материалов нет и быть не может, а позже, когда материалы всё же находились, они лишь скептически пожимали плечами. Эти вопросы и косые взгляды выглядели так, будто я изучаю какую-то редкую девиацию, что-то из ряда вон выходящее, что-то на грани приличия, а не то, что обязательно случится с каждым. Постоянно приходилось сопротивляться представлению о маргинальности избранного мной сюжета, доказывать, что эта тема не только допустима, но и является базовой для понимания нашего общества.

Несомненно, вытеснение похоронных практик из публичного пространства не уникальная черта только российского общества. Филипп Арьес полагал, что вытеснение смерти, или «перевернутая» смерть, является важнейшей чертой современности, которая «изгоняет смерть, если только речь не идет о выдающихся деятелях государства. Ничто не оповещает в городе прохожих о том, что что-то произошло. <...> Смерть больше не вносит в ритм жизни общества паузу. Человек исчезает мгновенно. В городах всё отныне происходит так, словно никто больше не умирает»3. Еще жестче эти изменения определяет Жан Бодрийяр: «...сегодня быть мертвым — ненормально, и это нечто новое. Быть мертвым — совершенно немыслимая аномалия, по сравнению с ней всё остальное — пустяки. Смерть — это антиобщественное, неисправимо отклоняющееся поведение. Мертвым больше не отводится никакого места, никакого пространства/времени, им не найти пристанища, их теперь отбрасывают в радикальную утопию — даже не скапливают в кладбищенской ограде, а развеивают в дым»4.

Однако, сравнивая похоронные практики крупных российских городов с тем, какое место занимает смерть в других индустриальных и постиндустриальных странах, можно увидеть, что там похороны в гораздо большей степени, чем у нас, продолжают быть вписаны в социальный контекст и в повседневность. Так, например, в некоторых штатах Америки правила дорожного движения отдельно регулируют действия водителей при встрече с траурным кортежем. Так же как при встрече с полицией, «скорой» или пожарными, водитель должен остановиться и пропустить похоронный кортеж, маркированный специальными лиловыми лентами. Во многих европейских странах городские газеты постоянно публикуют некрологи и извещения о смерти частных лиц, а объявления о смерти и похоронах вывешиваются не только на дверях дома, но и по всему району, где жил умерший. Ничего подобного нет в России уже на протяжении 100 лет.

Я полагаю, что истоки данной особенности современной похоронной культуры в России следует искать в советском периоде и она является не результатом случайного совпадения обстоятельств, а продуктом функционирования базовых концептов, лежащих в основе советского проекта в целом. Анализ практик обращения с мертвым телом в раннесоветский период может, таким образом, служить своеобразной линзой, фокусирующей широкий круг социальных, культурных, политических феноменов. Анализ советской похоронной культуры позволяет объяснить те из них, которые ранее казались исследователям непроницаемыми, странными, парадоксальными. Как я покажу ниже, то, что казалось результатом простой некомпетентности и глупости или идеологической оголтелости, социального дирижизма и зловещей манипуляции людьми, в действительности было некоторым набором внутренних черт советского проекта, которые структурировали его изнутри, заставляли развиваться в определенном направлении. Эти отличительные признаки советского проекта были связаны не столько с социалистической идеологией нового режима, сколько с принципиально новыми антропологическими константами, лежавшими в основании нового миропонимания, в соответствии с которым действовали большевики.

Утопический проект строительства нового общества предполагал формирование нового совершенного человекаб, который будет свободен от изъянов, с которыми он жил в прежнем мире. Образ этого человека, который должен будет жить в прекрасном мире коммунизма, порождал новую интерпретацию человека, вокруг которой формировалось общество будущего или по крайней мере представление об этом обществе. Не будет преувеличением сказать, что важнейшей частью этой интерпретации было новое понимание человеческой мортальности. Подчеркнуто атеистическое мировоззрение сторонников большевизма предполагало принципиально новое понимание факта конечности человеческой природы. Старые категории, базирующиеся на христианском представлении о бессмертии души, последующем воскресении из мертвых, были неприемлемы для нового режима, что вызывало необходимость переосмысления всего комплекса представлений о человеческом бытии, пусть даже новые идеи разделяло и меньшинство населения.

Новое понимание человеческого бытия и мортальности было отнюдь не периферийной характеристикой социального порядка, создаваемого большевиками. В конце концов, сколь бы утопичными ни были идеи реформаторов, от факта физической конечности земной жизни каждого человека никуда не уйти, а Гражданская война и сопутствовавшие ей эпидемии постоянно напоминали об этом печальном факте. Впрочем, гораздо более важной является роль смерти как важнейшего общественного явления. Для того чтобы похоронная культура и практики обращения с мертвыми телами и их утилизации могли послужить для анализа и понимания советского общества, мы должны рассматривать смерть и мортальные практики не с точки зрения метафизических представлений и не как набор частных семейно-родственных переживаний, а как социальный акт.

Рассматривая смерть и практики обращения с мертвым телом как социальное явление, я исхожу из положения, что смерть не только является прекращением биологической жизни, но и формирует набор базовых практик, определяющих и структурирующих поведение коллектива. Вслед за Робертом Герцем и Арнольдом ван Геннепом я предлагаю сосредоточить внимание на переходном характере похоронных обрядов. Наряду с другими переходными обрядами ритуалы обращения с мертвым телом не только и даже не столько обеспечивают успешный переход самого умершего в иной мир, сколько способствуют смене статуса тех, кто остался в живых. Каждый член общества, принимающий участие в обряде, таким образом не только вносит свою лепту в отделение умершего от общности живых, но и обретает вместе с тем новый статус, сначала связанный с ограничениями переходного периода (траур), а потом с успешной реинтеграцией в сообщество живых6. «Каждая перемена статуса человека при движении из группы в группу предполагает серьезную перемену в отношении общества к нему — перемену, которая происходит постепенно и требует времени, простого факта физической смерти недостаточно, чтобы смерть была сполна осознана: образ умершего всё еще остается частью существующего миропорядка и отделяется от него мало-помалу в ходе целой серии разлук. Мы не в состоянии сразу признать того, кто умер, мертвым: слишком сильно он слился с нами и слишком много мы вложили в него самих себя, да и жизнь в коллективе формирует связи, которые в один день не оборвешь»7.

Однако социальная сущность мортальных практик этим не исчерпывается, поскольку смерть любого члена общества образовывала прореху в ткани общественных отношений. С точки зрения Герца, смерть уничтожает не просто человека, но социальную сущность, созданную в процессе длительных отношений между людьми8. Эта сущность стала результатом долгой и кропотливой работы всего коллектива, поэтому общество, сталкиваясь со смертью одного из своих членов, не просто теряет одну из своих составных частей — смерть подрывает сами устои существования общества, для восстановления которых требуются усилия и время9. Группе нужны действия, чтобы сфокусировать внимание своих членов, чтобы направить работу их воображения в определенное русло, чтобы заставить их поверить в то, что общество может продолжать существование после этого вызова! 0. «Смерть как общественный феномен представляет собой двунаправленный и болезненный процесс медленного разрушения и синтеза. И лишь когда этот процесс завершен, социум, вновь обретя покой, может праздновать победу над смертью» 11. Смерть разрушает целостность общества, фрагментирует его, заставляет заново пересмотреть его и пересобрать как новую жизнеспособную сущность. Похоронные практики, таким образом, являются механизмом перманентной «пересборки» социальной ткани 12. Именно поэтому, «какой бы момент религиозной эволюции мы ни рассматривали, понятие смерти всегда связано с понятием воскресения, а за изгнанием следует новая реинтеграция» 13. Для социального сознания смерть является не одномоментным событием, а отдельным эпизодом социального процессам.

Томас Лакер развивает идеи, высказанные в начале XX века ван Геннепом и Герцем. В своей работе, символически названной «Работа мертвых», он утверждает, что «смерти в культуре уделяется время, потому что требуется время для того, чтобы прореха в социальной ткани была залатана и чтобы мертвые выполнили свою работу по созданию, восстановлению, утверждению или же нарушению социального порядка, частью которого они были» 15.

По мнению Лакера, именно практики обращения с мертвыми телами, забота живых о мертвых является признаком того, что мы как биологический вид вышли из природы в культуру, именно это является нашим базовым отличием от других видов 16. Мертвое тело, полагает Лакер, имеет значение везде и всегда, вне зависимости от религиозных или идеологических обстоятельств, и даже при отсутствии каких бы то ни было убеждений вообще. Он полагает, что это фундаментальное значение мертвого тела в культуре обусловлено тем, что «живым нужны мертвые гораздо больше, чем мертвым нужны живые», потому что «мертвые создают социальные миры» 17. Проводя постоянно эту работу, мертвые создают нашу цивилизацию_18. Похоронный обряд и другие практики обращения с мертвыми телами являются наиболее консервативным элементом культуры, поэтому, когда в них происходят изменения, они всегда имеют какое-то значение — они свидетельствуют о внутреннем развитии общества, о том направлении, в котором оно движется, и о том, как меняется его самосознание19. Именно поэтому стремительные изменения практик обращения с мертвыми телами, произошедшие в раннесоветское время, так важны для понимания всего советского проекта и того, какие именно изменения происходили в обществе на самом глубинном уровне.

Смена доминирующего дискурса с христианского на марксистский радикально меняет и трансцендентные основания, лежавшие в основе представлений о человеке. Фридрих Энгельс, один из основоположников нового учения, так определяет сущность человеческой смерти: «Смерть есть либо разложение органического тела, ничего не оставляющего после себя, кроме химических составных частей, образовывавших его субстанцию, либо умершее тело оставляет после себя некий жизненный принцип, нечто более или менее тождественное с душой, принцип, который переживает все живые организмы, а не только человека»20. Но много ли людей, которые способны оставить после себя «принцип, который переживет все живые организмы»? По Энгельсу, вывод из этой посылки был очевиден: поскольку таких людей, способных оставить после себя «жизненный принцип», единицы, то для большинства смерть — лишь разложение физического тела на набор «химических составных частей», и тогда обряд похорон для них просто не имеет никакого смысла. Но что значит признать, что смерть человека — это тотальный конец? Как в таком случае прощаться с умершими? Зачем нужны похороны как таковые?

Ответ на эти вопросы не был простым даже для самых идейно выдержанных атеистов и большевиков. Писатель Викентий Вересаев посвятил поиску ответов на эти вопросы отдельную работу. Ясно видя пропасть, которая открывается перед мыслящим человеком при отказе от традиционной трактовки похоронного ритуала, Вересаев выражается максимально прямолинейно: Умирает человек. В прежнее время похоронный обряд имел совершенно ясный смысл. Люди собирались к гробу умершего, чтобы помолиться за упокой его души: сам труп представлял из себя нечто таинственное и священное, как храм, в котором жила бессмертная душа человека. А «храм оставленный — все храм». Для нас, в настоящее время, живой человек есть лишь известная комбинация физиологических, химических и физических процессов. Умер человек — данная комбинация распадается, и человек, как таковой, исчезает, превращается в ничто. Остается туша гниющего мяса. Какое к ней может быть разумное отношение? Такое же как при жизни человека — к его отбросам. Говоря словами кн. Андрея Болконского в «Войне и Мире», следует взять эту тушу за голову и за ноги и бросить в яму, чтоб она не воняла под носом. Как к отбросам, с отвращением, и относится к трупу всякая живая тварь, кроме человека. Мы же кладем это разлагающееся тело в ящик определенной формы, обтянутый красной материей, ставим у ящика почетный караул, сменяющийся через каждые десять минут (подумаешь, — нашли, что караулить!); для вящего почета несем до могилы, кряхтя и обливаясь потом, тяжелый ящик на плечах, а сзади едут пустые дроги. Играет музыка. Для чего все это? Какой в этом смысл?21 Однако «работа мертвых», т. е. социальная роль практик обращения с мертвыми телами, бинарна. Для мертвых ее смысл заключается в обряде перехода из мира живых в мир мертвых. Христианский обряд, о котором писал Вересаев, тесно связан с представлением о бессмертии души, которая покидает тело умершего человека для того, чтобы продолжить свою жизнь в вечности. В то же время для живых похоронные практики играют важнейшую терапевтическую роль, помогая нам адаптироваться к ситуации утраты и, пережив ее, вернуться к прежней жизни. Вересаев, как и раннесоветские пропагандисты и публицисты, признает эту бинарность. Он призывает отказаться от первой части, связанной с идеей продолжения жизни за гробом, но сохранить терапевтическую роль обряда, насытив ее новым содержанием.

Однако опыт показывает, что обе эти функции похоронных практик тесно связаны и одна не работает без другой. Если отказаться от первой части, признать умершее тело лишь «тушей гниющего мяса», разрушится и вторая, терапевтическая составляющая похорон. Похоронный ритуал, даже исполненный в соответствии с лучшими его образцами в советской культуре, не приносит облегчения и успокоения. Вот как В. Вересаев описывает пустоту и фрустрацию от присутствия на «красных» похоронах:

Умерла старая партийная работница. <...> В большом Красном зале Московского Комитета РКП, на Большой Дмитровке, на красном возвышении среди огромного ковра стоял гроб. По углам ковра — четыре больших пальмы, вокруг их кадок — белые хризантемы. Вечер. Яркое электричество, тишина, пустой зал. Почетный караул. Это было красиво и величественно, — эти четыре неподвижно вытянувшиеся, строгие фигуры на страже останков умершего своего товарища. Гуськом, неслышно, вереницею посетители шли вокруг гроба и выходили обратно в ту же дверь. <...> Приходили новые друзья. Остановятся перед гробом, смотрят на покойницу. Потом отойдут, сядут у стены, как мы, и сидят, и смотрят. Нет сил так сидеть, в этом бездеятельном, ни на что не отвлекаемом молчании. Чувствуется, — нужно что-то делать, нужно всем соединиться в каком-то общем, всех объединяющем деле, в чем-то, что дало бы выход теснящему сердце горю.

Так было весь вечер, и всю ночь, и весь следующий день, и всю следующую ночь. На третий день хоронили. <...> С десяти часов посторонних удалили из зала, последний час предоставлено было провести с покойницею ее друзьям и близким. И опять мы сидели в молчании, и не знали, что делать, и, не отрывая глаз, смотрели в лицо умершей. И еще сильнее чувствовалась потребность в чем-то, что дало бы выход тому, что было в душе22.

Хотя атеистические взгляды большевиков предполагали, что похоронный обряд можно легко очистить от религиозной составляющей, на практике оказалось, что просто и безболезненно удалить из него семантику, связанную с переходным характером похорон, невозможно. Оказалось, что при отказе от семантики перехода, лежащей в основе похоронного ритуала, исчезает вообще всякий смысл обращения с мертвыми телами. Одновременно и сведение похоронной культуры к набору санитарных мероприятий, что представлялось наиболее радикально настроенным большевикам естественным следствием реформы, также не могло решить все вопросы, связанные с переосмыслением духовных практик. Между тем основы мировоззрения большевиков не давали возможности предложить никакой альтернативной трактовки факта человеческой мортальности и ее преодоления, кроме абстрактной «жизни в памяти потомков». Хотя эта суррогатная форма бессмертия получила большое развитие в советской массовой культуре, став, в частности, важнейшим основанием соцреализма в советской литературе23, ее символического содержания явно не хватало для создания работающего похоронного ритуала для простого советского человека. Дизайн, символика и процедура похоронного ритуала оставались крайне редуцированными, выхолощенными, никакого адаптивного потенциала, связанного с травмой смерти, они не несли:

Пришли на кладбище, поставили гроб на краю могилы. И начались — речи. Обычное похоронное хвалебное пустословие. И тупо, пусто становилось в голове от этих речей. Народу было много, — все кругом чернело народом. И каждая речь как будто отшибала от могилы по волне; кончалась речь, — и люди толпами устремлялись прочь. Не могли достоять полчаса, — а ведь шли, не отставали, всю далекую дорогу! После последней речи у могилы осталась небольшая кучка ближайших друзей...

<...> А возьмите вы похороны уже самых рядовых, простых граждан: какое тут непроходимое убожество, какая серость и трезвость обряда! И какая недоуменная растерянность присутствующих! Приходят люди — и решительно не знают, что им делать. Чувство, которое привело их к гробу, остается неоформленным, путей для его проявления не дается. В лучшем случае — плохенький, полулюбительский оркестр и опять — речи. Но что же можно сказать такого, что действительно бы потрясло сердца, о рядовом враче, транспортнике или металлисте? Будет набор напыщенных и преувеличенных похвал, которые будут только резать ухо своею фалыпивостью24.

При всех попытках насытить этот новый ритуал смыслами, сделать его менее «фальшивым» с каждым поколением он приобретал всё больше и больше характер ритуала власти. Не находя удовлетворения в этом новом обряде, большая часть населения либо воспроизводила в той или иной форме части традиционного (православного, мусульманского, иудейского и т. д.) обряда, либо совершала ряд действий по утилизации тела, не сформированный в единый обряд. Для того чтобы практики обращения с мертвыми телами продолжали работать как эффективный механизм пересборки коллектива, травмированного утратой своей части, необходим консенсус, заставляющий людей бессознательно действовать тем или иным образом при столкновении со смертью. Однако за прошедшие 100 лет лакуна, возникшая в раннесоветскую эпоху вокруг и внутри осмысления мортальных практик, не только не была восполнена, но и увеличилась. Процесс десемантизации смерти затронул и высоко идеологизированные группы большевиков. Этот процесс, понимаемый как стремительная потеря традиционных смыслов, связанных со смертью, и медленное, постепенное формирование новой семантики смерти, начавшись в раннее советское время, продолжает быть актуальным до сих пор. Наша растерянность перед смертью отчасти обусловлена опытом десемантизации смерти — одним из ключевых процессов в истории советской мортальности. Как отмечает Эткинд, состояние неопределенности и растерянности «разрушительно как для жизни выживших, так и для памяти о мертвых»25. Мы не знаем, как надо обходиться не только с теми, кто умер сейчас, но и с теми, кто умер уже давно и даже очень давно. Это непонимание способствует бесконечным войнам памяти вокруг погибших в советский период — в Великой Отечественной войне, в ГУЛАГе и т. д. При отсутствии единой семантики смерти не происходит «пересборки» общества, ведущей ко всеобщему примирению и восстановлению общности живых.

Внутренний смысл смерти как социального процесса состоит в том, чтобы «пересобрать» коллективное тело после утраты одной из его частей, сформировать в его членах уверенность в том, что опасность миновала, функции социума восстановлены и жизнь продолжается. В этом смысле нет принципиальной разницы между похоронами как индивидуальным и коллективным обрядом. В обоих случаях это обряд перехода. По утверждению Дугласа Дэвиса, хотя смерть разрушает социальное бытие, связанное с конкретным индивидом, в ответ на это, создавая «успешное» сообщество мертвых, которое отражает общество живых, общество регулярно воссоздает само себя26. Рассмотренная ниже история трансформаций ритуалов обращения с мертвыми телами показывает, что в Советской России старый обряд перехода был отвергнут как не соответствовавший новому пониманию человека, а новый не сформировался. Это говорит о том, что общество в целом не выработало механизм, который способствовал бы сохранению связи и воспроизводству социальных структур в ответ на угрозу, которую несет факт человеческой мортальности.

Рядовая смерть: советский проект и повседневные практики обращения с мертвыми телами

Предметом моего исследования стали изменения практик обращения с мертвыми телами в довоенном СССР. Хотя я включаю в свой анализ некоторые факты из дореволюционной и послевоенной истории, основным фокусом моего внимания стал период между 1917 и 1940 годами, поскольку именно в это время происходили основные изменения, связанные с формированием нового миропонимания советского человека. Конечно, похоронная культура включает в себя гораздо более широкий круг практик, в том числе похоронные и поминальные обряды, артикулированные представления о смерти и посмертном существовании и т. д. Однако, говоря о роли новых представлений о мортальности в советском проекте, я обращаюсь преимущественно к самым базовым практикам обращения с мертвыми телами и их утилизации, поскольку, на мой взгляд, именно этот круг практик в наибольшей степени испытывал влияние государства и был сформирован большевистскими представлениями о новом человеке и мире будущего. Это связано в первую очередь с тем, что из всего обширного комплекса похоронной культуры именно практики утилизации мертвых тел оказывались самыми доступными для государственного регулирования. Именно поэтому, как я полагаю, эти практики могут многое сказать о советском проекте в целом.

Рассматриваемый исторический период характеризуют сильные общественные и экономические потрясения, распад коллективных связей и быстрая деградация социальных структур. Эксцессы, спровоцированные потерей нормы, скачком социального насилия и сильнейшим социальным стрессом, не обошли и похоронную культуру. Однако целью моей работы является исследование нормативности советского проекта, поэтому я говорю о нормативных практиках обращения с мертвыми телами, оставляя в стороне те подчас экстремальные практики, которые были связаны с Гражданской войной, Второй мировой войной, эпидемиями, голодом и репрессиями. Несомненно, истории миллионов людей, погибших или пропавших без вести на полях сражений и в системе ГУЛАГа, похороненных чужими людьми в братских могилах вдали от дома, серьезно повлияли на советскую и постсоветскую культуру. Однако помимо этих смертей, ставших предметом изучения историков и отобразившихся в художественном творчестве, были и другие смерти — частные смерти обычных людей, умерших у себя дома или в больницах от старости, болезней и эпидемий. Эти смерти — естественный опыт, который переживает каждое поколение, жившее на земле, — не менее (если не более) важны для формирования похоронной культуры. Решение разнообразных вопросов, связанных с погребением близких родственников, которые вставали перед людьми в непростые раннесоветские годы, стало важнейшим опытом, сформировавшим современное российское общество не в меньшей степени, чем миллионы смертей насильственных. Именно вопросы, связанные с повседневными смертями от старости и болезней, становились основным предметом административного регулирования, и именно на этом материале мы можем видеть, какой видел новый режим похоронную культуру.

Советский проект в основе своей был глубоко модернистским и как следствие — урбанным. Преимущественно городская рабочая среда была основной аудиторией РСДРП(б) еще до 1917 года. Невзирая на риторику о «смычке города и деревни», большевики, придя к власти, не сильно изменили это положение. Всё городское и новое в советском дискурсе было прогрессивным, в то время как деревенское, традиционное было отсталым, полным дефектов и пережитков. К области пережитков относилась и вся похоронная культура, в том числе кладбища, как часть прошлого мира с его кривыми улицами, сточными канавами и лаптями. Борьба с пережитками27 традиционной культуры была важнейшей частью работы по созданию нового человека и общества. Именно поэтому в фокусе моего внимания находится не сохранение народных традиций28, а процесс отхода от них. Я говорю о том, что происходит с похоронной культурой в городской среде, когда в результате растущей урбанизации смешивается городское и вчерашнее сельское население, а также о том, как изменяется похоронная культура в ситуации высокой социальной волатильности, когда люди оказываются за рамками привычной общинной и сословной жизни.

Советский проект по сути своей был интернационалистским и в некотором смысле наднациональным, не нацеленным на ту или иную конкретную национальную или этническую группу. Для людей, разрабатывавших и проводивших в жизнь похоронные реформы 1920-х годов, этническая специфика похоронной культуры не имела никакой ценности, а вводимые инновации должны были разрушить имеющиеся различия. Однако, несмотря на наличие среди чиновников Наркоматов здравоохранения, просвещения, коммунального хозяйства, Моссовета и Петросовета (Ленсовета), публицистов, пропагандистов и т. д., людей самой разной этнической и конфессиональной принадлежности, общая риторика при обсуждении похоронных реформ отсылала к обобщенному образу «русских похорон». В то же время большая часть имеющегося у меня материала касается Москвы и Петрограда (Ленинграда), подавляющее большинство населения которых к 1917 году состояло из русских православного вероисповедания. Несмотря на ограниченность материала, отдельные сведения по регионам с доминированием других этнических и конфессиональных групп говорят о том, что ситуация там не отличалась принципиальным образом от ситуации в Москве или Петрограде (Ленинграде). Поэтому, признавая всю условность и ограниченность такого подхода, я буду говорить в основном о русском населении, традиционно исповедовавшем православие. В контексте, подразумевающем отношения государства с религиозными конфессиями, я обычно использую слово «Церковь», как правило имея в виду не конкретно православную церковь, а в первую очередь церковь как социальный институт.

Похоронная реформа 1918 года

Изменения различных практик обращения с мертвыми телами происходили постепенно и неравномерно на протяжении всего советского периода. Однако, какими бы ни были эти изменения, все они имели общую точку отсчета. Триггером этих изменений стала похоронная реформа 1917-1918 годов, в основу которой легли несколько декретов, которые так или иначе были направлены не столько на изменение похоронных практик, сколько на секуляризацию семейной жизни.

Похоронный обряд, как и другие обряды жизненного цикла, в России до революции находился всецело в руках религиозных организаций. Как отмечает А. К. Байбурин, вероисповедание в Российской империи вообще было одной из важнейших социальных характеристик и уж точно имело большее значение, чем этничность29. Каждый человек должен был быть погребен в соответствии с правилами той конфессии, к которой он был формально приписан. Влияние религиозных общин распространялось не только на само погребение, но и на администрирование похорон, управление кладбищами, и, конечно же, сами общины распоряжались доходами от погребений. Помимо того, что Церковь осуществляла непосредственно отпевание, захоронение и надзор за кладбищами, она также ведала регистрацией смертей. Таким образом, похоронить человека (равно как и зарегистрировать новорожденного или жениться) без участия религиозного института было невозможно. В этом смысле быть «практикующим» атеистом, в буквальном смысле «внерелигиозным» человеком, в дореволюционной России было формально невозможно. Подробнее об этом будет сказано ниже.

По мнению социолога Тони Уолтера, конкретная форма, которую принимает похоронная культура в той или иной стране, определяется именно архитектурой управления погребением (или тем, кто контролирует и утилизирует мертвые тела)30. В дореволюционной России мертвые тела в этом смысле полностью принадлежали Церкви, и именно этот факт определял структуру похоронной культуры и обусловливал конкретный набор практик обращения с мертвыми телами. Именно на преодоление этого «поповского диктата» и была направлена атеистическая работа, связанная с похоронами. Так, в марте 1917 года В. Д. Бонч-Бруевич писал: Само собой понятно, что из этой основной реформы (государственной реформы отделения церкви от государства и школы от церкви. —А. С.) должны вытекать давножданные свободомыслящими людьми гражданский бракЗ 1 и гражданские похороны. <...> Хоронить наших покойников мы также можем гражданским порядком на любом из кладбищ без участия духовенства. Желающие же могут хоронить по-старому, с духовенством, но обязательность таких похорон должна быть отменена совершенно32.

Первым из декретов, косвенно касавшихся практик обращения с мертвыми телами, стал Декрет о гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния от 12 декабря 1917 года, который провозглашал создание в Советской Республике новой системы регистрации «актов гражданского состояния», т. е. браков, рождений и смертей. Главным и самым важным отличием новой системы от старой стало то, что факт смены семейного статуса теперь должны были регистрировать не церковные, а светские власти — «отделы записей браков и рождений при городской (районной, уездной или волостной земской) управе». Наряду с созданием системы гражданской (т. е. нецерковной) регистрации браков и рождений декрет предписывал передачу регистрации смертей «органам ЗАГС». Акты о смерти должны были регистрироваться в специальных книгах. Ранее эта функция входила в число обязанностей религиозных организаций. После издания декрета они обязаны были передать старые регистрационные книги в соответствующие городские, уездные, волостные и земские управы.

В первой строке декрета, предварявшей основные статьи, декларировалось: «Российская Республика впредь признает лишь гражданские браки». Декрет не просто создавал возможность для совершения любых семейных обрядов вне какой бы то ни было религиозной организации, но делал светскую их форму — регистрацию — единственной легальной. Естественным образом это делало бессмысленным деление кладбищ в соответствии с конфессиональной принадлежностью погребенных на них. Ни отметка о совершенном отпевании, ни принадлежность к конкретной конфессии или приходу более не имела значения — «учреждениям, ведающим кладбищами, отныне запрещается препятствовать погребению в черте кладбищ по обряду гражданских похорон»33.

Декрет о свободе совести, церковных и религиозных обществах от 20 января (2 февраля) 1918 года подтверждал, что акты гражданского состояния ведутся исключительно гражданской властью. Уточнялось, что «действия государственных и иных публично-правовых общественных установлений не сопровождаются никакими религиозными обрядами или церемониями», а «свободное исполнение религиозных обрядов обеспечивается постольку, поскольку они не нарушают общественного порядка и не сопровождаются посягательствами на права граждан Советской Республики»34.

Наиболее значимой частью похоронной реформы стал декрет Совета народных комиссаров РСФСР «О кладбищах и похоронах» от 7 декабря 1918 года. Декрет отменял разряды мест погребения, передавал все кладбища, крематорииЗб и морги, а также саму организацию похорон в ведение местных Советов, отменял оплату мест на кладбищах, устанавливал одинаковые похороны для всех граждан. При этом отмечалось, что религиозные обряды могут совершаться по желанию родственников и за их счет. Декрет еще раз подтверждал необходимость регистрации факта смерти в органах ЗАГС и делал невозможным погребение без выписки о регистрации. Не менее важным было и то, что с момента публикации декрета все частные похоронные предприятия, не прекращая своей деятельности, со всем их аппаратом, переходили в ведение местных Советов депутатов. Таким образом, всё похоронное дело в стране муниципализировалось. Декрет вводил похороны в систему социального страхования, перекладывая таким образом расходы на погребение трудящихся на плечи государства, которое должно было выплачивать пособия на погребенияЗ6.

Таким образом, похоронная реформа имела сразу несколько целей. Во-первых, она предполагала лишение Церкви и других «буржуазных» институтов юридического и фактического контроля над мертвыми телами. Созданная система отделов ЗАГС переводила регистрацию смертей в ведение местных Советов, а в результате муниципализации похоронных бюро, кладбищ, моргов и иных инфраструктурных объектов к ним переходил контроль за практическими аспектами погребения. Вследствие такого решения не только появлялась юридическая возможность для безрелигиозных похорон, но и существенно перераспределялись финансовые потоки, и Церковь лишалась важного источника дохода от совершения треб. Во-вторых, реформа имела целью сделать похороны единообразными и доступными для всех, поскольку не только уничтожала деление погребений на разряды, но и вводила пособия на погребение. Вместе с другими социальными услугами, такими как обеспечение рабочими местами, жильем, медицинским обслуживанием, похороны оказывались в числе «благ по умолчанию» для всех трудящихся стран ыЗ 7. Третьим следствием реформы была легализация и введение кремации, проект, который систематически блокировался Синодом до революции38.

Похоронные реформы в Европе в XVIII-XIX веках

Идея полностью реформировать устоявшиеся практики обращения с мертвыми телами может показаться несколько экстравагантной, хотя и отражающей общий революционный пафос большевистского движения. В действительности ни сама по себе похоронная реформа, ни попытка секуляризации похоронной сферы не были уникальными ни в российской, ни в мировой истории.

Постепенное реформирование похоронной культуры происходит во всех странах Западной Европы начиная с XVIII века. Хотя этот процесс был крайне неоднородным, в целом во всех странах он имел общее направление и сходные источники.

Вплоть до XVI века во всех христианских странах местом погребения служило прежде всего приходское кладбище39. Однако уже в раннее новое время ситуация постепенно меняется. Кладбища начинают медленно переноситься за пределы церковной ограды. Размышляя над изменением похоронной культуры этого периода, Сергей Мохов отмечает, что в западноевропейской культуре эти процессы были инициированы новым миропониманием, которое принесла Реформация: «Это становится возможным потому, что в протестантизме происходит пересмотр самого понятия святости (ее источника) и сакрального пространства. В протестантизме храмом является, по сути, любое физическое пространство, где собираются люди для того, чтобы прочитать Слово Божие: протестантизм переносит акцент на человека вместо предметов и мест отправления культа. Таким образом, церковная ограда утрачивает свой сакральный статус: отныне покойника можно хоронить не только в границах освященного храмового пространства»40. Тогда же под влиянием усиления роли нуклеарной семьи в противовес общине изменяется и внешний облик кладбищ. Захоронения становятся более ухоженными и регулярными.

Хотя определенные изменения появляются еще в XVI-XVII веках, до середины XVIII века большинство кладбищ оставалось под надзором церковных институтов и физически находилось всё еще внутри городов41. Постепенный или резкий выход похоронного дела из-под церковного контроля, так же как и перенос кладбищ за городскую черту, был связан с целым рядом причин, наиболее существенной из которых стало новое отношение к человеческой телесности. Тело человека перестает восприниматься как временное вместилище бессмертной души, как особый объект, имеющий Божественную природу, в отличие от тел животных. Человек начинает осмысляться и изучаться в одном ряду с другими живыми существами. И если тело человека не является уникальным, то и смерть человека больше ничем не отличается от смерти любого другого существа. Само тело начинает осмысляться преимущественно в терминах медицины, а не богословия, как это было на протяжении предыдущих столетий. Медикализация смерти, осознание ее в первую очередь как медицинского факта достигает апогея в эпоху Просвещения, когда мертвое тело начинает устойчиво восприниматься прежде всего как источник заразы и эпидемий. Растущее гигиеническое недоверие к мертвому телу становится важнейшим триггером переноса кладбищ за городскую черту42.

Урбанизация и начало промышленного переворота также внесли свою лепту в изменение общественных практик обращения с мертвыми телами. Растущая плотность населения в городах приводила к эпидемиям, росту смертности и всё большей перегруженности старых некрополей. Когда-то расположенные на городских окраинах, они постепенно были поглощены новыми городскими районами и не имели возможности расширяться. Церковные погосты, которые даже в городах носили общинный характер, перестали справляться со своими функциями.

Повсеместно в Европе кладбища начинают переноситься за городскую черту со второй половины XVIII века. В то же время появляются муниципальные кладбища, управление которыми осуществляет город, а не Церковь. С 1745 года парламент Парижа предписывает открывать новые кладбища только за городской чертой, в 1784 году муниципальное кладбище появляется в Вене. Иногда эти изменения отражаются даже в языке. Например, в английском языке старые кладбища, расположенные внутри церковных оград, обозначаются как churchyard, а новые, расположенные за городом или просто вне церковной территории, — cemeteries43.

Изменения, происходившие в разных странах неодновременно и в разной форме, были связаны преимущественно с появлением государственного регулирования похоронного дела. Во всех странах проведение похоронных реформ наталкивалось на жесткое сопротивление Церкви, которая на протяжении столетий выполняла функцию утилизации мертвых тел. Но в изменившемся обществе простое механическое воспроизведение старых похоронных традиций оказывалось невозможным. Чаще всего причиной этого становились социальные потрясения и различные драматические события, в ходе которых Церковь переставала справляться с этой функцией так же хорошо, как раньше. Речь в первую очередь идет о резком изменении территориальной и временной динамики смертности в Европе, иными словами — о таких изменениях, в результате которых в определенные временны'е отрезки в одном и том же месте вдруг начинало умирать существенно больше людей. Причиной этого могли быть войны, социальные конфликты, эпидемии, а также интенсивная урбанизация, сопровождавшая индустриальную революцию. В новых условиях имеющаяся инфраструктура не справлялась с утилизацией мертвых тел и требовалось срочное реформирование похоронного дела, однако Церковь была не в состоянии его произвести. Правительства разных стран постепенно принимали законы, которые должны были упорядочить похоронное дело, вывести кладбища за пределы городов и ввести санитарный надзор за погребением. Все эти законы ограничивали, хотя и в разной мере, контроль Церкви над похоронами. Во Франции толчком к проведению реформ становится Великая французская революция, в Англии — эпидемии и резкая урбанизация, в Германии — Реформация и Первая мировая война44.

Результатом этих изменений стала, с одной стороны, постепенная секуляризация практик обращения с мертвым телом, а с другой — возникновение похоронного дела как отдельного института и его профессионализация. В то же самое время возрастает интерес к кремации, которая в течение второй половины XIX века легализуется в большинстве европейских стран.

Этот процесс продолжался во всем западном мире на протяжении XVIII-XX веков и способствовал созданию нового социального порядка. Как отмечает Томас Лакер, «те, кто в XVIII, XIX и XX веках изменил то, как хоронили и именовали мертвых, или кто выступал за сжигание их в высокотехнологичных печах, ощущали себя вовлеченными в процесс разрушения мира, который они унаследовали от Средневековья и сражений Реформации, и строительства нового мира». Этот процесс носил дуальный характер. «С одной стороны, они воплощали в жизнь разрушительный проект, стремясь уничтожить единство обширной некрогеографии и сокрушить поддерживающие ее институты, которые Церковь навязала, в частности, Европе. Ощущая мертвых основой Церкви и ее могущества, они полагали, что лишение клерикального контроля над мертвыми ослабило бы институциональную власть религиозных организаций и расчистило бы почву для чего-то нового. С другой стороны, было множество созидательных программ: мертвых можно было задействовать при образовании новых мемориальных общин, при установлении нового гражданского порядка или при выдвижении определенных политических или социальных требований. Всё это стало возможно — христианская революция, частичная отмена ее результатов и создание чего-то нового — именно благодаря тому, что долгое время удавалось задействовать мертвых. Мертвые обладают влиянием в современную эпоху, потому что они влияли на реализацию других проектов в другие эпохи в течение длительного времени (longue duree)»45.

Нормативное регулирование и похоронные реформы в Российской империи

Аналогичные процессы происходили и в России. Как и многие другие изменения, первые реформы похоронного дела были связаны с Петром I, до которого похоронное дело находилось вне всякого государственного регулирования, а все захоронения осуществлялись на переполненных приходских или монастырских кладбищах. Как и в других случаях, Петр стремился приблизить российские реалии к европейским. Указы 1722 и 1723 годов предписывали устраивать новые кладбища не около приходских храмов, как это делалось раньше, а «по европейскому образцу» — за городом в сухих местах. Старые кладбища должны были быть закрыты, а могильные камни с них следовало использовать на «всякое строение». В целях экономии древесины предписывалось делать гробы из пиленых досок и запрещалось выдалбливать гробы-колоды. Хотя кладбища и другое похоронное имущество продолжало находиться в руках Церкви, духовных управлений и национальных общин, Петр впервые ввел светский ритуал погребения — особый церемониал похорон военных и государственных деятелей, включавший почетный караул, духовой оркестр, прощальный салют. Тело покойного в этом случае не несли на руках и не везли на санях, а водружали на специальный катафалк-колесницу46.

Очевидно, проблема переполненности старых приходских кладбищ не была решена указами Петра, поскольку аналогичные указы об их закрытии, уничтожении и открытии новых кладбищ за пределами городов издавались позже, при Елизавете в 1748 году и при Екатерине в 1771 году47. Рост городов и миграционные процессы в результате Русско-турецкой войны 1768-1774 годов обнажили санитарные проблемы, связанные с похоронным делом. С 1771 года Синод запрещает хоронить на приходских кладбищах во всех городах России. В городских пределах на территории соборов, монастырей и крепостей можно хоронить лишь духовенство, выдающихся светских особ и военачальников. Так же как и 150 лет спустя после прихода к власти большевиков, старые кладбища должны были быть закрыты для захоронения и перепланированы в площади и скверы, обнесены оградами и обсажены деревьями, но на практике на территории многих из них появились жилые дома и дороги. Взамен закрытых кладбищ создаются новые — на выгонных землях близ городских границ. Указ Сената 1771 года предписывал располагать новые кладбища на расстоянии не менее 100 саженей (213 метров) от последнего жилого строения в городе. Этот же указ предписывал обносить все кладбища забором или земляным валом «для удержания скотины, чтоб оная не могла заходить на кладбища, лучше поделать около вала рвы поглубже и пошире»48.

Новые кладбищенские пространства отражали изменившиеся общественные отношения и образ жизни живых людей. Они имели геометрическую планировку, ровные дорожки и аллеи, колодцы и фонтаны, туалеты. Они гораздо больше напоминали современные им города, чем старые погосты. В центре располагались храм и дома причта, при входе — богадельни. Между могилами пролегала сеть дорожек-улиц. «Деление могильной земли по стоимости на разряды уподоблялось стоимости участков под строительство в настоящем городе — чем ближе к центру, тем дороже. Выработалась и иерархия мест захоронения, начиная от алтаря и кончая границами кладбища»49.

Следующим этапом государственного регулирования стала унификация тарифов на погребение. Хотя сами принципы иерархии тарифов и мест захоронения были общими для всех кладбищ страны, конкретные расценки зависели от решения приходских служащих. При этом цены на отдельных кладбищах, преимущественно монастырских, достигали невероятных размеров. В 1834 году было опубликовано «Повеление императора Николая I о цене на могилы», которое должно было решить эту проблему и унифицировать тарифы в городах империи. В действительности решение вопроса затянулось на несколько лет — только в 1841 году Святейшим синодом было издано «Положение по благоустройству православных кладбищ», в соответствии с которым все участки на кладбищах были разделены на фиксированные разряды. Этот документ определял также предельно допустимые тарифы на погребение по каждому разряду. «Положение» разделяло земли на монастырских кладбищах на 5, а на городских — на 7 разрядов, престижность и стоимость которых зависела от удаленности участка земли от храма и центра кладбища. Первые два разряда не имели фиксированных цен, поскольку «во внеразрядных местах плата от 100 руб. и дороже». К ним относились участки у храмов. 3-й разряд стоил 20 рублей, 4-й — 10 рублей, 5-й — 5 рублей, 6-й — 50 копеек, 7-й — бесплатно. Он предоставлялся для захоронений умерших в тюрьмах, больницах, богадельнях и самых бедных жителей. Бесплатно на могиле можно было установить только простой деревянный крест, остальные надгробные памятники также имели свою тарифную сетку. Этот принцип тарификации просуществовал в России до самой реформы 1918 года50.

Оплата по этим тарифам не была только платой за услугу, а скорее выступала в качестве паевого взноса, связывавшего родственников покойного институциональными отношениями с администрацией конкретного кладбища. Эти отношения закреплялись в удостоверении о погребении, выдаваемом администрацией кладбища, в которое вносился регистрационный номер погребения, имя покойного, дата похорон и разряд погребения. Акцизная марка, которая клеилась на удостоверения, легитимировала эти отношения. Взнос, который делали родственники умершего в кассу кладбища, регулировал участие, ответственность и обязанности сторон по уходу за захоронениями и поддержанию кладбища в должном виде. В обязанности вкладчиков (т. е. родственников) входило следить за сохранностью памятников и оград на могилах. После того как памятник ветшал и приходил в негодность, администрация кладбища снимала с себя ответственность по уходу за захоронением и могла производить новые захоронения на нем. Таким образом, договор действовал лишь до тех пор, пока родные интересовались погребением 51.

Вносившаяся при погребении плата фиксировала срок, в течение которого персонал кладбища брал на себя заботы по уходу за могилой. Все отношения между родными покойного и персоналом кладбища вместе с обитателями строений на нем (могильщиками, сторожами, рабочими и прислугой, богаделками52) могли осуществляться лишь через кладбищенскую контору.

Запрещалось также привлекать к работам на кладбище третьих лиц, т. е. независимые конторы, без согласования с администрацией. Даже для того, чтобы собственноручно благоустраивать могилы своих близких, например «теплить на них лампады, очищать от мусора, украшать цветами, приобретенными на стороне», необходимо было уведомить контору кладбища и действовать в соответствии с ее указаниями5З.

Таким образом, погребальные тарифы, распределенные по разрядам, были не просто сборами, но оформляли отношения, в соответствии с которыми родственники передавали часть прав на захоронение администрации кладбища. Последнее, в свою очередь, брало на себя заботы по уходу за могилами и устанавливало монополию на производство работ и единолично получало доход от них. При этом полученные доходы распределялись таким образом, что покрывали работы на бесплатные захоронения, общее благоустройство кладбищ; также от них производились отчисления на сирот и бедных духовного звания54.

Через 16 лет после унификации тарифов на погребение произошла общая кодификация похоронного законодательства, которое составило 5-ю главу Устава Врачебного в редакции 1857 года. В целом Устав обобщал предыдущие разрозненные указы о содержании кладбищ, предписывая открывать кладбища за городом, отдельно для православных и представителей иных конфессий. Кладбища должны были быть огорожены насыпью и рвом, иметь церкви или часовни. Устав отдельно прописывал, что «кладбища при каждом городе устрояются общим иждивением обывателей его», подчеркивая таким образом тот факт, что кладбищенское дело является общим благом, а значит, их состояние зависит от участия каждого из членов сообщества. Устав также определял необходимую глубину могил, расстояние между ними55. Впоследствии с небольшими изменениями этот Устав переиздавался в 1899 и 1905 годах. Устав 1905 года уточнял, что участки, отведенные под кладбища, не могут быть использованы для других целей, а старые, опустевшие кладбища не могут быть использованы под застройку или сельскохозяйственную деятельность56.

Таким образом, сложилась система нормативного регулирования, в соответствии с которой все практики обращения с мертвыми телами оказались разделены между несколькими акторами. Родные умерших, совершая погребение на том или ином кладбище, вносили взносы в его пользу, становясь его членами-пайщиками. Духовные власти владели кладбищами, в их ведение входил уход за ними, выдача разрешений на погребение. Доход от погребений шел на содержание причта кладбищенского храма (настоятеля, дьяконов), работников кладбища (писаря, могильщиков, сторожей, садовника, уборщиков) и благоустройство территории кладбища. Сама же кладбищенская земля принадлежала городу или общине. Вопросы об устройстве, планировке, расширении кладбищ решались губернаторами. Ремесленная управа выдавала разрешения на изготовление похоронных принадлежностей. К середине XIX века стало ясно, что духовные власти мало пекутся о порядках на некрополях и большая часть забот ложится на владельцев кладбищенской земли — городские власти — думу или управу. Размеры каждого кладбища, прирезка к нему земли находились в ведении губернаторов, которые должны были согласовывать свои действия с епархиальным советом и получать разрешение Министерства внутренних дел. Для помощи в надзоре за старыми и большими кладбищами с середины XIX века стали вводить кладбищенские попечительства, занимавшиеся сбором средств и обустройством некрополей. Эти попечительства брали на себя часть функций духовного ведомства: уборку территории, оплату работы служащих, вместе с духовенством они выдавали разрешения на захоронение. Попечительства действовали и как похоронные агентства, возлагая на себя все хлопоты по устройству похорон. При кладбищах также часто находились богадельни, в которых проживали от 5 до 30 человек, в основном престарелых священников, их вдов и просто пожилых женщин57.

На вторую половину XIX века в России приходится бурный промышленный рост и, как следствие, ускорившаяся урбанизация. Тысячи семей перебираются в быстро растущие города, отрываются от общинного образа жизни и полностью меняют свою жизнь. В Западной Европе эти события происходили значительно раньше, существенно изменив похоронное дело и его нормативный статус. Теперь те же процессы коснулись и России. Города росли, с притоком в них населения росла и абсолютная смертность58. Старые кладбища, лишенные возможности расширять свою территорию, переполнялись, оставаясь при этом в пределах старых городов. Их санитарное состояние ухудшалось. Кладбища в конце XIX века «были крайне запущены. За деньгами, которые получала церковь за погребальную деятельность, никто не следил. Часто кладбища были переполнены, могилы хаотично раскиданы по территории, список захороненных людей велся неаккуратно»59. Даже в столице империи, Санкт-Петербурге, состояние кладбищ было удручающим. Мария Львовна Казем-Бек, урожденная Толстая (1855-1918), начальница Института благородных девиц в Казани и Санкт-Петербурге, дневниковые записи которой охватывают последние десятилетия XIX и начало XX века, вспоминала: Митрофаньевское кладбище громадно; мы шли версты полторы или две, прежде чем достигли могилы, приготовленной для Саши, и в течение всего пути, куда бы ни обращался наш взор, всюду мы видели только одинаковые деревянные кресты и маленькие кучки земли, возвышающиеся над водой... Быть похороненной на таком кладбище — все равно что быть брошенной в болото, утонуть в грязной воде, исчезнуть в бесконечном множестве могил... Отыскать знакомый крест почти нельзя...60

Причины ужасающего антисанитарного состояния большинства кладбищ даже в крупнейших городах страны крылись в сложной и неоднозначной системе администрирования. Введенное ранее разделение сфер ответственности между церковными и гражданскими властями к концу XIX столетия, с ростом городов и изменением поведения их жителей, становилось фактором скорее деструктивным, тормозящим и разрушительным. Кроме того, в это же время стремительно развивалось частное похоронное дело, которое к концу XIX века превратилось в сильный самостоятельный экономический институт и интересы которого вступали в конфликт с интересами кладбищенских служащих, стремившихся к удержанию монополии на управление кладбищами и их благоустройство. Решение проблемы предполагало диалог между городскими и церковными властями, а также частными похоронными ремесленниками. Но в таком диалоге Церковь была заинтересована менее всего.

По общему мнению, захоронения на кладбищах служили средством обогащения клира кладбищенского храма, который умело его использовал и приумножал. Так, например, в предисловии к монументальному компендиуму «Русский провинциальный некрополь», созданному по заказу великого князя Николая Михайловича, говорится: «Эти правила (правила, установленные церковной кладбищенской администрацией. —А. С.), „всецело направленные лишь к тому, чтобы получить как можно более денег с публики при всяком случае", предупреждают, что „могилы с крестами и памятниками сохраняются до 30 лет", а затем продаются (так прямо и сказано) другим лицам, если только их не будут посещать родственники погребенных и служить по ним панихиды, обращаясь для этого к кладбищенскому духовенству»61.

Подобный подход клира кладбищенского храма был следствием тех отношений между родственниками умерших и конторой кладбища, которые были описаны выше. Паевое участие родственников в делах кладбища предполагало, что именно кладбищенский персонал является основным актором благоустройства кладбищ, удерживающим монополию на производство работ и получающим доход от них. Однако с момента унификации тарифов на погребение обстоятельства существенно изменились. Если в середине XIX века никто не посягал на эту монополию, она устраивала всех, то уже к 1880-м годам как светские власти, так и частные предприниматели были заинтересованы в перестройке всей системы.

В 1887 году Московской городской думой была образована «Комиссия для рассмотрения вопроса об устройстве новых кладбищ и об участии города в надзоре за правильным производством погребений и всех вообще вопросов, относящихся до упорядочивания кладбищ, существующих в Москве». Комиссия не инициировала существенных изменений в похоронном деле, но зафиксировала проблемы состояния кладбищ второго по величине города империи: Комиссия нашла, что кладбища неблагоустроены, не имеют плана захоронения, содержатся не в должном порядке, хотя кладбища имеют значительные доходы, которых было бы достаточно на покрытие, чтобы содержать их в порядке. На четырех кладбищах, а именно на Даниловском, Пятницком, Лазаревском, Миусском, 7 разряда, предназначенного для бесплатного погребения беднейших жителей гор. Москвы, не существует. Некоторые кладбища, как например, Даниловское, весьма переполнены. <...> Вместе с тем комиссия признала, что Гор. Управление не может принять самостоятельно какие-либо меры для упорядочения кладбищ, ибо они не находятся в его заведывании, обратила внимание на отсутствие санитарного надзора и находила желательным устройство новых кладбищ Город. Управлением62.

Рассмотрев доклад комиссии, дума ходатайствовала перед правительством о подчинении всех кладбищ Москвы столичному санитарному надзору, а также о том, чтобы средства, собираемые конторами кладбищ, тратились на их благоустройство. Часть кладбищ была признана комиссией переполненными, однако городская дума отклонила ходатайство об их закрытии. Комиссия, таким образом, стремилась, с одной стороны, ввести внецерковный санитарный контроль за состоянием кладбищ, а с другой — обязать духовенство значительно больше заботиться о порядке и внешнем виде кладбищ. В конечном счете церковным властям было предписано обнести кладбища «приличными оградами», провести размежевание территорий, проложив дорожки и обозначив зоны с разными разрядами, и увеличить таксу на погребение, для того чтобы собирать больше средств для благоустройства кладбищбЗ. Хотя эти меры реализовывались постепенно вплоть до революции, они не смогли существенно изменить положение дел. Все те же самые проблемы — переполненность кладбищ, плохое их состояние, отсутствие оград и учета захоронений и т. д. — отмечались и при проведении реформы в 1918 году.

Еще одной проблемой помимо проблемы состояния кладбищ стали отношения причта кладбищенских храмов с частными торговцами похоронными принадлежностями. К началу XX века частная торговля этими предметами приобрела большой размах и частные торговцы заняли устойчивое положение на рынке. С конца XIX века в больших городах появляются лавки гробовщиков и похоронные бюро, а к началу XX века они работают уже практически во всех городах64. Всего за два десятилетия до революции похоронное дело достигло серьезных масштабовбб, однако его полноценное развитие существенно тормозилось тем, что клир кладбищенских храмов делал всё от него зависящее, чтобы не допустить независимых частных агентов к работе на кладбищах. Несомненно, это приводило к серьезным конфликтам. Так, в марте 1914 года группа московских торговцев похоронными принадлежностями обратилась к депутатам Государственной думы и митрополиту Московскому и Коломенскому Макарию за защитой «от натиска духовного ведомства»66. Как видно из материалов дела, кладбищенское хозяйство превратилось для клира кладбищенского храма в настоящий бизнес: «На Лазаревском кладбище, например, причт сдает в аренду под дома кладбищенскую землю, принадлежащую городу. На Ваганьковском кладбище о. Н. Н. Любимов устроил целую фабрику для изготовления крестов, памятников, решеток и пр. Между могилами поставлена кузница. Для расширения своего предприятия о. Любимов проектирует купить лесное имение и поставить на нем лесопилку, которая должна будет обслуживать надмогильными крестами всю московскую епархию»67. «Торгово-промышленные заведения» на кладбищах занимались не только производством похоронных принадлежностей, но также и скупкой и перепродажей монументов68. При этом приходской клир не просто наращивал обороты своего бизнеса, но и активно препятствовал работе конкурентов. Для этого использовались как экономические инструменты давления, так и методы, которые мы сегодня назвали бы черным пиаром. На кладбищах были «введены своего рода таможенные пошлины», которыми облагались сторонние конторы. Таким образом, пользоваться услугами кладбищенских предприятий было в несколько раз дешевле. При этом кладбищенские служащие считали, что эта разница объясняется не введенными ими же пошлинами, а крохоборством частных торговцев: «Кладбищенские конторы, кроме объявлений в газетах, раздают прихожанам летучки с такими примечаниями: „заказы в конторе несравненно выгоднее, чем у барышников-торговцев за воротами кладбища"». Используя доступ к церковной прессе, духовенство стремилось очернить торговцев в глазах прихожан:

К услугам духовенства духовные журналы, в роде «Церковности», где ремесленники и торговцы по изготовлению памятников и пр. обзываются развратниками, пьяницами и т. п. Делается все это с целью опорочить ни в чем не повинных тружеников и приумножить собственные доходы. Между прочим, четырьмя ремесленниками подана жалоба на «Церковность» по обвинению этого органа в клевете в печати.

По-видимому, даже таких радикальных мер оказывалось недостаточно, и отдельных «ремесленников» просто приказывали не пускать на кладбища69.

Так же как и Комиссия Московской городской думы, торговцы видели единственный путь решения проблемы в «передаче в ведение города всех московских кладбищ». Торговцы активно апеллировали к светским судебным властям, и суды, как правило, принимали решения в их пользу. Одновременно торговцы сетовали, что торговая деятельность духовенства происходит «вопреки ясному запрету церковных канонов <...> которыми пресвитерам и клирикам не дозволено заниматься откупами и торговлей, и вопреки многочисленным указаниям светских законов»70, однако эти аргументы оказывались гораздо менее действенными.

Материалы дела о конфликте между торговцами и кладбищенским духовенством подробно очерчивают размах «коммерческой деятельности нашего кладбищенскаго духовенства»:

Обороты кладбищенского духовенства достигают огромных размеров. Так, например, Ваганьковское кладбище в год делает около 100.000 руб. оборота71.

На земле Ваганькова кладбища, от самых врат по дороге к церкви, непосредственно рядом с могилами, открыты 3 склада под навесами для продажных монументов, 2 открытые площадки для них же, малярная мастерская, контора садоводства. И в южной части кладбища <...> каменная кузнечная мастерская, с горном, слесарной и сборочной <...> каменнотесной мастерской под навесом, шлифовальная мастерская, паяльная, казарма для рабочих, оранжерея, парники, огороды декоративных растений. При означенных заведениях содержится штат, доходящий по временам до 50 человек72. Эта коммерческая деятельность не «имеет никаких приказчичьих и промысловых свидетельств», а следовательно, за нее не платятся налоги, хотя она и не подпадает под налоговые льготы для духовенства. Несомненно, в случае судебного или налогового разбирательства духовенство должно было бы заплатить немалый штраф73. При таком размахе коммерческой деятельности состояние Ваганьковского кладбища вполне могло бы быть образцовым, однако свидетельств о том, что оно существенно отличалось от остальных в лучшую сторону, у нас нет.

Как видим, похоронное дело в течение XVIII и XIX веков в России развивалось в целом в том же направлении, что и в других странах Европы, хотя и с известным отставанием. Необходимость проведения реформ в этой области была обусловлена не только общей деградацией контролируемой Церковью похоронной сферы, но и растущей напряженностью между церковными и светскими участниками похоронного дела. В России первое предложение о такой реформе было внесено на рассмотрение в 1909 году, но было блокировано Синодом74. Вскоре, в 1913 году, в Министерстве внутренних дел был разработан новый похоронный устав, в котором предлагались пути выхода похоронной сферы из сложившегося кризисного состояния. В целом проект нового устава предлагал изменения, которые в той или иной степени уже были реализованы в других европейских странах. В отличие от более ранних указов о похоронном деле, собранных во Врачебном Уставе, новый документ был отдельным «Постановлением об устройстве кладбищ и крематориев, о погребении и регистрации умерших». Отметим, что статьи Врачебного Устава представляли собой свод отдельных разрозненных постановлений и указов, принятых различными монархами в период с первой половины XVIII по середину XIX века. Положения этих статей никак не аргументировались. Многие статьи регулировали не столько процесс погребения умерших, сколько действия духовенства в этой ситуации. В новом же проекте вопрос о захоронении умерших ставился принципиально иначе — так, как это было обозначено в его преамбуле, в которой погребение усопших рассматривалось прежде всего как санитарная проблема. В силу этого все нормативные положения, согласно проекту, должны были в первую очередь «согласовываться с данными современной гигиены», в то время как статьи, «касающиеся обрядов, устройства церквей на кладбищах, обязанностей священников», должны были быть исключены как «собственно к санитарному делу не относящиеся». Примечателен и другой пассаж, в котором отмечалось, что «существенным пробелом действующего у нас законодательства, с точки зрения современных взглядов на это дело, является отсутствие в нем каких-либо указаний на допустимость или недопустимость способа захоронения путем сожжения трупов, а также отсутствие установления обязательной регистрации умерших для всех хотя бы губернских городов Империи»75. Преамбула включала также пространный обзор «законоположения иностранных государств» — Австро-Венгрии, Англии, Германии, Италии, Франции, перечень современных санитарных требований к устройству кладбищ, исторический обзор практики кремации, историю ее введения в разных странах Европы и статистику по кремации в разных странах с 1878 года. Отдельные разделы были посвящены юридическому обоснованию допустимости практики кремации и необходимости регистрации умерших. Основной текст положения состоял из четырех глав, определяющих устройство кладбищ, правила погребения, кремацию и регистрацию умерших76. Существенным новшеством Постановления по отношению к более раннему Врачебному Уставу стало перераспределение зон ответственности в вопросе о контроле над мертвыми телами и передача их от церковных властей гражданским. Гражданским властям предоставлялись полномочия регистрировать и вести учет смертей; новая практика кремации, противоречившая позиции Синода, также оказывалась под контролем светских властей. Таким образом, проект, если бы он был одобрен, создал бы отдельный сегмент похоронной сферы, полностью независимый от религиозных институтов.

Таким образом, накануне 1917 года основные противоречия в вопросе о похоронном деле были связаны с противостоянием гражданских и церковных властей. Церковные власти стремились сохранить монополию как на само кладбищенское пространство, так и на символическое и юридическое оформление практик обращения с мертвыми телами. Светские власти, в свою очередь, стремились получить контроль над санитарным состоянием кладбищ, что должно было разрешить проблему их плачевного состояния. Проект нового положения был представлен на рассмотрение Государственной думы в 1914 году, но также был блокирован Синодом77. Дальнейшее рассмотрение этого вопроса было отложено в связи с начавшейся Первой мировой войной.

Нельзя сказать, что Церковь просто закрывала глаза на существующие проблемы. Церковь осознавала, что она играет важную институциональную роль в социальной работе по утилизации мертвых тел. Однако механизм церковной бюрократии был готов к реформам не более, чем неповоротливая машина всего государства. Церковь ограничивалась тем, что подробно прописывала права различных действующих сторон внутри похоронной сферы. Так, в «Настольной книге для священно-церковнослужителей» очерчивался тот спектр услуг, которые могла предоставлять «контора по устройству похорон», и те сферы, в которые она вторгаться не имела права. К первым относилась доставка гробов и принадлежностей к ним (подушки, саваны, одежды для умерших, катафалки, подушечки для знаков отличия), услуги носильщиков, прислуги, организация присутствия полиции в случае такой необходимости, транспортировка тела на кладбище, обустройство могил на кладбище. К действиям, которые не могли входить в сферу деятельности контор, относились «поручения по постановке покровов на усопших, свечей, подсвечников, как для панихид, так и для отпеваний, <...> венчиков и разрешительных молитв»78. Церковь также старалась всеми возможными способами сдержать выход похоронной культуры за пределы обрядовой сферы, особенно противясь использованию похорон как политической площадки, в частности запрещая наносить надписи на траурные венки79.

Определенная потребность в изменении похоронных практик ощущалась до революции и внутри самой Церкви. Об этом свидетельствуют, в частности, документы Поместного собора Православной церкви 1917-1918 годов. Одним из важных вопросов, обсуждавшихся на заседаниях Подотдела Поместного собора о погребении и поминовении, был вопрос о кремации. Традиционное отрицание нового вида погребения перемежалось здесь с утверждениями, что «отношение к сожжению не должно быть безусловно отрицательным и слишком категорическим»80. Разногласия в данном вопросе были столь сильны, что Подотдел решил воздержаться от принятия самостоятельного решения, отложив его до будущего (но так и не состоявшегося) обсуждения на общем заседании Отдела о церковной дисциплине, в который входил Подотдел о погребении и поминовении.

Таким образом, к началу второго десятилетия XX века городские власти и частные предприниматели сходились в мнении, что церковное доминирование в похоронном деле необходимо ограничить. Более того, и сама Церковь ощущала необходимость изменений в похоронной сфере. Однако Первая мировая война, общенациональный кризис и последовавший коллапс государства не дали развиться секулярным тенденциям похоронного администрирования. Между тем большевики и создаваемое ими новое идеологизированное государство, хотя и использовали радикально отличную риторику, фактически этим продолжили проводить в жизнь политику секуляризации похоронного дела. Как мы увидим ниже, инициативы советской власти в области похорон лишь внешне выглядели «революционно», в действительности же многие положения нового похоронного законодательства отсылают к дискуссиям и инициативам дореволюционной поры.

Последствия похоронных реформ и советский микрокосм

В отношении похоронного дела ни методы реформ большевиков, ни их конкретное содержание не были уникальны. Фактически основные положения реформы 1918 года уже содержались в проекте «Постановления об устройстве кладбищ и крематориев» 1913 года и лежали в русле тех изменений, которые происходили во всех странах Европы в этот период. Однако если методы и идеи большевиков и не были уникальны, то результаты оказались поистине невиданными. Если осенью 1917 года в российских городах существовала хотя и имевшая изъяны, но в целом работавшая похоронная система, то уже к весне 1918 года в главных городах страны похоронное дело и кладбищенское администрирование пришло в абсолютный упадок и негодность. Морги и больницы были переполнены трупами, непогребенные тела лежали на кладбищах, могильщики саботировали работу, на кладбищах селились люди и пасся скот, получить документы на погребение было крайне сложно. Распад затронул абсолютно все сферы, ставшие объектом утопического реформирования 1917-1918 годов81, и похоронное дело здесь стало не исключением, а, наоборот, — одним из наиболее ярких примеров стремительной деградации муниципальной сферы. Но если последовавший в первой половине 1920-х годов переход к НЭПу и позволил восстановить многие сегменты муниципальной сферы, то попытка восстановить старые порядки в кладбищенском хозяйстве и при этом воспроизвести модернизированные дореволюционные схемы в новых реалиях, которая была предпринята в 1923 году, не привела к существенному улучшению ситуации. Кладбища продолжали находиться в упадке. Истории похоронного кризиса 1919 года, путям выхода из него, а также подчас парадоксальным результатам этих усилий посвящена глава 4 этой книги.

Вопрос о том, почему предпринятая в 1920-е годы попытка утилитаристской реформы похоронного администрирования не улучшила, а еще больше усугубила тяжелое положение этой важной сферы жизни, не имеет однозначного ответа. С одной стороны, поставив в центр всей реформы задачу удалить Церковь из похоронного обеспечения, большевики игнорировали внутреннюю логику похоронной культуры и ту инфраструктурную роль, которую в ней играла Церковь. Идеологи реформ в соответствии с общим направлением своих мыслей полагали, что похоронное дело является лишь инструментом обогащения Церкви, которая манипулирует родными умерших для извлечения сверхприбылей. При этом в восприятии большевиков отношения между Церковью и родственниками умерших находились в плоскости веры и обрядов. Деление похорон на разряды представлялось им проявлением социального неравенства, свойственного сословному обществу Российской империи.

Фактически они полагали, что Церковь в этой конструкции является отжившим паразитическим элементом, который можно просто изъять из нее, не повредив работу всего механизма. При этом они игнорировали реальную функцию, которую выполняла Церковь. В той многоакторной конфигурации, которая сложилась в похоронном деле к началу XX века, роль Церкви отнюдь не была связана исключительно с обрядами или религиозной верой. Гораздо важнее был тот факт, что работа похоронного дела как интегрированного социального института была тесно связана с Церковью, в ведении которой находились экономические основы похоронного дела. Система разрядов погребения, хотя и была связана с идеями церковного благочестия, которые делали места около церкви более ценными, чем места на периферии кладбища, на практике была нацелена на то, чтобы за счет более дорогих разрядов обслуживать более дешевые и бесплатные, а также создавать фонд для благоустройства и санитарного обслуживания кладбищ. Похоронное дело в этой системе действовало как полноценный социальный институт, подчиненный институциональной логике, в основе которой лежал концепт общего блага, доступ к которому получали все семьи, ставшие членами-пайщиками кладбища. Вступая в эти отношения, они заключали договор именно с Церковью в лице кладбищенского причта. Таким образом, на практике, механически удаляя из этой системы Церковь и связанное с ней разделение на разряды, реформы разрушали похоронное дело как институт. Неудивительно, что, после того как сами основы похоронного дела были уничтожены, всё кладбищенское хозяйство молниеносно пришло в упадок.

Если посмотреть на реформу и ее последствия с такого ракурса, то, на мой взгляд, легко объяснить упадок и деградацию, последовавшую за муниципализацией похоронного дела. Однако это не объясняет, почему в похоронном деле не произошло возврата к прежней системе, как, например, в системе образования в 1930-е годы. Почему после попытки восстановить диверсифицированные тарифы на погребение и вернуть кладбища в управление общин верующих, которая была предпринята в 1923 году, состояние кладбищ существенно не улучшилось?

Я полагаю, что причины этого лежат не во внутренней логике и изначальной концепции реформ. Как уже было сказано раньше, общая логика реформ, основные ее идеи в целом следовали тому вектору, который был намечен еще до 1917 года. Конечно, конкретная схема реформ, проведенных большевиками, стала более жесткой, чем та, которая могла быть при прежнем режиме. По-видимому, при более мягком варианте реформирования основной акцент мог быть сделан не на механическом изъятии Церкви из системы, а на постепенном и более плавном перераспределении полномочий между светскими и религиозными властями, притом что основные положения реформ по сути были бы такими же. Более того, позже пытаясь спасти положение и скорректировать санитарные последствия провалившейся реформы, большевики пойдут именно на такое компромиссное смягчение своей антиклерикальной позиции.

С наступлением новой экономической политики власть идет на определенные компромиссы и в похоронной реформе. Так, вводятся новые диверсифицированные тарифы, которые зависели от классовой принадлежности покойного: чем дальше социальное происхождение покойного было от большевистских идеалов, тем выше был тариф. Часть кладбищ сдавалась в аренду общинам верующих, в обязанности которых входил уход за захоронениями и общее благоустройство. Однако новые введенные тарифы и допуск религиозных общин на кладбища просуществуют недолго. С середины 1930-х годов похоронное дело выпадает из системы государственного обеспечения и регулирования. После принятия в 1936 году Сталинской конституции, декларировавшей создание бесклассового общества, новая система тарифов, основанная на принадлежности к тому или иному классу, отменяется. Кладбища передаются в ведение местных Советов, и всякий надзор за ними и их финансирование прекращаются. Одновременно с этим практически прекращается работа похоронных бюро и производство похоронных принадлежностей. Вся отрасль, которая еще недавно, даже после реформы 1918 года, полноценно функционировала, лишается централизованного управления и распадается. Похоронное дело распределяется между отдельными акторами, которые занимаются им по совместительству с какой-то иной, официальной деятельностью.

Превращение похоронного дела в набор практик самообеспечения, происходившее повсеместно начиная со второй половины 1930-х годов, не может быть объяснено исключительно как следствие реформ 1918 года. Я полагаю, что объяснение этому факту можно найти, если посмотреть на развитие практик обращения с мертвыми телами не с точки зрения похоронного администрирования и работы похоронных бюро, а с другого, возможно, менее очевидного ракурса, учитывающего городское планирование и то место, которое в нем занимала новая практика кремации. Речь об этом пойдет в главе 2.

Подобная смена оптики показывает, что проблемы в похоронном деле были связаны не с тем, что в новых принципах похоронного администрирования были скрытые дефекты, а в том, что для нового человека в том новом мире, который строится после революции, место для смерти было вообще не предусмотрено. Утопия, населенная здоровыми людьми, болезни которых могут быть побеждены, если построить правильную систему здравоохранения, и чей голод навсегда может быть удовлетворен, если синтезировать еду прямо на заводах, обречена не только вытеснять смерть, но и всячески не замечать ее. Неудивительно, что в новых советских городах, спроектированных для жизни в новом мире, для кладбищ просто не находится места, а новой практикой обращения с мертвыми телами становится очищающая кремация, которая превращает неуместный труп в два килограмма стерильно белой пудры. Всё старое, умирающее, больное — это характерные эпитеты прошлого, побежденного мира, которые существуют в настоящем лишь в форме пережитков, с которыми необходимо бороться. Сам по себе проект создания нового человека представлялся не как синтез, создание «с нуля», а как его «собирание» из уже существующих элементов через постепенное и планомерное очищение от идей прошлой культуры, «пережитков»82. Новый мир и новый человек в советской риторике всегда связаны с понятиями здоровья, молодости, витальности. Характернейшим образом это демонстрируют парады физкультурников, на которых стройными рядами, демонстрируя молодые здоровые тела, шествуют те самые «новые люди», съехавшиеся со всего Союза83.

В вытесняющей смерть утопии кладбища — эти громоздкие и символически нагруженные пространства смерти — выглядят в высшей степени неуместно. В символьном пространстве нового советского города кладбищу места не находится вообще (его место занимает напоминающий фабрику крематорий, вписанный в оптимистичный заводской ландшафт, см. главу 2). Между тем в реальной жизни, в которой событие смерти происходит каждый день, вписать это событие в советский нарратив (нарратив частного, семейного ритуала или нарратив города с его публичными шествиями и коллективными манифестациями) оказалось задачей поистине нерешаемой. Это отчетливо видно в риторике советских идеологов, касающейся новой практики «красных» похорон, о которой пойдет речь в главе 1 книги. Хотя очевидно, что старые похоронные практики, тесно связанные с христианским вероучением, не подходят для убежденных коммунистов, новые найти сложно, да и сама необходимость их не очевидна. Должна ли смерть коммуниста быть обставлена какими-то «коммунистическими обрядностями» или лучше переработать его тело в какое-то полезное сырье — мыло или удобрения, как это происходит после смерти животных? И если обряд все-таки нужен, то что, собственно, он символизирует, раз смерть человека — это всего лишь начало распада его тела на множество микроэлементов? Пытаясь найти новую форму для не вполне понятной цели, идеологи упирались в пустоту.

В дискуссию о новых обрядах, в том числе и о похоронном, включаются видные большевики. Троцкий в книге «Культура переходного периода» в 1923 году отводит отдельный раздел апологии новых «красных» обрядов, включая и похоронный. В региональной прессе в течение всех 1920-х годов повсеместно публикуются заметки с подробным описанием «красных» похорон. Сама эта дискуссия о новых похоронах на страницах газет и брошюр, на диспутах и заседаниях, экскурсии в крематорий и мавзолей — свидетельство рефлексии общества, которое напряженно ищет новую форму прощания с мертвыми телами, которая отражала бы новые, создающиеся на глазах представления о человеке и социальных отношениях. Одновременно это и признак расширяющегося вакуума, нарастающей неудовлетворенности теми решениями, которые возникают в ходе эволюции советского проекта.

Нерешительность советских идеологов в деле повсеместного внедрения «красных» похорон сталкивается с прямым запросом «снизу». Рядовые рабочие и крестьяне ищут новые формы, которые могли бы заполнить вакуум и неудовлетворенность людей в процессе десемантизации смерти. И в этом случае они вынуждены давать прямой ответ на вопрос, который для них самих не так очевиден. Прекрасный образец такого рода дает фельетон Михаила Кольцова «Мое преступление» 1926 года:

Сегодня пришли ко мне два брата Каравайченковы, два великана в пимах и малицах, дышали на меня морозом, здоровьем и волнением, донимали меня полтора часа, слушали мои заверения и не ушли, пока не выговорились и не доказали своей беды.

Приехали братья из Вологодской губернии по земельному делу судиться от деревни за очень нужные клинья с какими-то очень дерзкими выселками. А заодно зашли по точному адресу, на особой бумажечке за голенищем, к Кольцову Михаилу — получить от него список безбожной советской литургии для умерших честных беспартийных крестьян. А также полный порядок красных октябрин и наименование революционных вождей для крестьянских младенцев на каждый день в году.

Не знаю, какой шустрый селькор твердо убедил деревню, что у меня безбожная литургия есть и напечатана и продается за полтора рубля. Посланцы были тверды, настойчивы, совали полтора рубля, ввиду отказа предлагали пожертвовать полсотни на Красный Крест, а главное — доказывали безвыходность положения.

— Выручите, дорогой партийный товарищ! Нам ведь не зря адрес даден — толковый человек давал. В вас видим спеца по этому делу! Нам и на клинья наплевать, пропади они к черту, но только в сельсовет доставить красные списки на безбожные требы: вся деревня стонет. Поп — первейший спекулянт, без меня, говорит, не обойдетесь. Даже старики почти никто не верует, но все же литературка непременно нужна для помощи. У нас комсомол — сущие молодцы-пройдохи, за все ребятки берутся. Но сами поймите: без поваренной книжки — ни хоронить, ни октябрить. Дверь узка в могилу, а вот и той нет. Мертвым телом хоть забор подпирай. И в сороковины, когда поминать, — ни речей, ни песен не приготовлено: такая обида с пустыми руками возвращаться, прямо до слез. Поп засмеет, все каркал, что без него не обойдемся, вот и выходит правда!

Я убеждал Каравайченковых, что все это ерунда и сущие пустяки. Что не в обрядах дело, а в избе-читальне, в ликвидации неграмотности, в сельскохозяйственном кооперативе, в комитете взаимопомощи, в коллективной запашке, в борьбе с самогоном, в тракторе, в агрономе, в газете, в кино, в кольцевой почте. Г ости мерно кивали маятниками голов, полностью подтверждали. Но младший не удержался и, потупив глаза, неспокойно перебил:

— Фабричных все-таки с похоронным маршем провожаете. Крестьянство в полном тоже праве жить по новой форме. Обойдение в правах получается.

Ходоки вышли вместе со мной, и я, передовой, свободный от предрассудков и прочего такого человек, совершил акт мещанства и интеллектуальной отсталости в масштабе целого села. Помогал в писчебумажном магазине покупать портреты вождей, красные абажуры, ленты, лозунги, плакаты: «Соблюдай чистоту», «Кончил дело — уходи», «Все в Осоавиахим», заведомо зная, что названные предметы послужат для устройства каких-то безбожных литургий, советских отпеваний и красных поминок.

Может быть, картон «Кончил дело — уходи» будет колыхаться в головах у покойника. Может быть, затейливая картинка с самолетами и противогазами будет красоваться над почтительно склоненными головами новобрачных. Может быть, плакат «Просят не курить» будет торчать перед голубыми глазками неграмотного новорожденного младенца... Все равно! Пусть. Я пошел на преступление и пока не раскаиваюсь в нем.

Потому что братья Каравайченковы из вологодской деревни забирали свои самонужнейшие покупки со спокойной радостной твердостью.

Они знали, что делают, и не мне было смущать их ясные, обдуманные затеи. Потому что мне казалось настоящим мещанством и настоящей интеллигентщиной отвращать людей от их безусловно революционных действий, конкретных поступков во имя далекой, пока бесплотной идеи.

Потому что, если затерянные лесные труженики хотят выбраться из ямы тьмы и суеверий, надо не приказать им прыгать, а подставить ступеньку или подать руку помощи84.

Несмотря на активную поддержку видных большевиков, проект «красных» похорон с очевидностью провалился. По самым смелым подсчетам, по новому обряду хоронили не более 7-8% умерших, при этом некоторой части из них новые похороны полагались «по званию», а не были сознательным решением покойного или его родных. Невостребованность «красных» похорон как нового универсального похоронного обряда говорит о том, что предложенная новыми идеологами рефлексия была непродуктивной, не давала готовых схем и не порождала никаких императивов. Новые «красные» похороны не только не дали никаких «организованных, закрепленных форм для выражения чувства»85 и не привели к «готовым, художественно-закрепленным руслам для проявления теснящихся в душе чувств»86, но и ставили в тупик, вызывая «мысль об убогости современного нашего похоронного обряда»87. Люди, для которых «старые обряды» остались в прошлом, идейные атеисты и коммунисты, оказались в тупиковой ситуации. С одной стороны, природа советской утопии полностью исключала наделение смерти не только позитивным, но каким-либо вообще смыслом. С другой — в ситуации утопической, десемантизированной смерти (и провоцируемой этой ситуацией травмы) механизм адаптации к ней, подразумевающий восстановление семантики коллективно переживаемой смерти, также не мог сформироваться. Хорошо видно, как сначала в высокоидеологизированных сообществах, а потом и в масштабах всего советского общества адаптивный механизм похорон переставал работать, вследствие чего похороны как социальный акт все больше и больше теряли свою функцию.

Смерть в новой десемантизированной парадигме оказывается бесконечной пустотой, которая снимает все привычные социальные ограничения. Недаром именно в 1920-е и 1930-е годы в среде коммунистов происходит много самоубийств. Восприняв новую экономическую политику как предательство революции, перестав ощущать надежду на скорейшее наступление нового коммунистического будущего, многие даже самые преданные адепты революции предпочли покончить с собой. Жизнь без надежды оказаться в новом мире не имела смысла, и никаких культурных или социальных механизмов, препятствовавших самоубийству, также не оставалось. Как отмечает Кеннет Пинноу, в этот период самоубийства рассматривались не как личная экзистенциальная драма, а как отдельная проблема, требующая внимания со стороны Советского государства, большевистской партии и множества экспертов. Выстраивая модель для противостояния этому разрушительному явлению, большевистский аппарат предлагает рассматривать суицид как социальный дефект, общественную проблему, возникающую при столкновении старого мира и нового, проблему, которая, как и смерть, должна исчезнуть с появлением нового мира. Неудивительно поэтому, что после формального провозглашения «общества будущего» в 1936 году вопрос о самоубийствах и их причинах полностью исчезает из советского публичного дискурса88.

Современные исследования смерти и умирания, равно как и наш личный опыт, говорят нам о том, что каждый здоровый индивид стремится адаптироваться к факту конечности собственной жизни. Для описания этой адаптации социальный психиатр Роберт Джей Лифтон предлагает использовать концепт символического бессмертия (symbolic immortality). По его мнению, здоровые люди стремятся сохранить ощущение непрерывности жизни или бессмертия с помощью определенного набора символических средств. В тех же случаях, когда это чувство развито недостаточно или эти средства не работают, они испытывают психическое оцепенение и глубокие эмоциональные трудности. По мнению Лифтона, достижение чувства символического бессмертия является необходимым условием психического здоровья. Лифтон описывает пять механизмов, при помощи которых люди достигают чувства символического бессмертия и использование которых позволяет существенно снизить уровень тревожности, связанный с осознанием своей смертности, взять свою мортальность под контроль. Одним из механизмов достижения символического бессмертия, который описывает Лифтон, является творческое действие, основанное на осознании того факта, что работы художников, писателей и музыкантов продолжат свое существование и после смерти создателей89. Именно такой механизм — жизнь в памяти потомков — становится основным способом адаптации к факту смерти в советском обществе. Жизнь в памяти потомков становится нормативным вариантом советского символического бессмертия, что было сполна реализовано в произведениях социалистического реализма, в которых индивидуальная смерть всегда проходила процедуру символической формализации («умер на посту», «умер во имя идеалов», «погиб в борьбе» и т. д.) и встраивалась в механизмы памяти. Как показала Катерина Кларк в своем исследовании советского романа, смерть (или угроза смерти) героя занимает особое место в соцреализме:

В советском романе герой либо действительно умирает и продолжает жить символически, либо он умирает символически и продолжает жить в реальной жизни. Но различие между «символическим» и «фактическим» теряет свое значение, когда признаётся, что в обоих случаях самое важное значение смерти — символическое. Любая индивидуальная смерть просто имитирует парадигмы, которые можно найти в великих моментах советской истории — революции, Гражданской войне и т. д. В частности, поскольку герой умирает телесно, но живет в духе, этот акт является всего лишь отражением Идеи — смерти Ленина в 1924 году, которая в Советском Союзе является высшей точкой отсчета для любого обряда легитимации, и также утверждает все ритуалы смерти и преображения. Смерть героя — просто отражение предшествующей и более существенной формы. Этот факт способствует необычайной степени деперсонализации в изображении героя. Живет ли он после смерти или нет, не имеет большого значения, поскольку индивидуальная трагедия не является исторической трагедией90.

Новая мортальная рамка, создающая символическое бессмертие и преодолевающая смерть через декларацию жизни в делах и в памяти потомков, до определенной степени работала как адаптивный механизм. Однако она полностью оставляла в стороне собственно материальность смерти, ее фактичность — наличие трупа и необходимость совершать над ним определенные и непростые действия, а также брать на себя обязательства по уходу за материальными объектами, связанными с покойниками (кладбищами, могилами, памятниками). Парадигма «дел, живущих в памяти потомков» сглаживала социальную травму десемантизации смерти, но лишь частично: физическая и символическая компоненты смерти: кладбища, ритуал, вообще вся похоронная инфраструктура — оставались за ее пределами, более того, еще больше обессмысливались, поскольку для дел, живущих в памяти потомков (единственно ценное, что оставляли мертвецы), они не были необходимы (за исключением, конечно же, общественно значимых мемориалов, таких как мавзолей Ленина, некрополь у Кремлевской стены и т. д., выполняющих функцию точки сборки советского супер коллектива).

Начавшись в 1917 году при внимательном наблюдении и большом интересе со стороны нового государства, трансформации похоронной культуры раннесоветского периода происходили при постепенно ослабевающем интересе и отходе государства от регулирования этой сферы. Новое понимание человека и общества привело к обессмысливанию смерти не только как личного, но и коллективно переживаемого события, попытки же найти новые смыслы («память потомков») оказались успешными лишь частично.

В раннесоветском обществе единственным способом адаптивного переживания смерти стало ее отрицание (например, через вытеснение частной смерти и связанной с ней семантики из общественных пространств или такими радикальными способами, как суицид), в том числе отрицание, которое парадоксальным образом было реализовано через концепт символического бессмертия («жизнь в памяти потомков»). Новая мортальная рамка постепенно свела на нет вопрос о том, каковы должны быть «хорошие» практики обращения с мертвыми телами, — вопрос, который так волновал умы советских идеологов, публицистов, сельских и рабочих корреспондентов еще в начале 1920-х годов. В последующих главах этой книги будут рассмотрены утопические проекты реформирования похоронной культуры, представлявшиеся значимыми в момент прихода к власти большевиков, а также будет показано, как к середине 1930-х годов каждый из них постепенно потерял свое значение для государства и полностью растворился в новых реалиях эпохи зрелого сталинизма.

Глава 1 Похоронный футуризм: похороны протестные, революционные и статусные

Когда мой муж узнал, что я изучаю советскую похоронную культуру, он ненадолго замолчал, а потом сказал: «Ты знаешь, я очень хорошо помню, как умер Брежнев. Нас отпустили из школы, я сидел дома и смотрел трансляцию похорон по телевизору. Помню, как несли гроб, начали опускать его в могилу, а потом с жутким грохотом уронили его. И всё загудело... Все сирены и гудки, которые были в стране, — все начали гудеть». Хотя представление о том, что гроб с телом Брежнева при похоронах уронили, по всей видимости, можно отнести к области фольклора, его широкое распространение свидетельствует о том, насколько запоминающейся стала эта церемония для современников. Действительно, пышные похороны советских вождей — первое, что приходит в голову при разговоре о советской похоронной культуре. Очереди при прощании с Лениным в 1924 году, давка на похоронах Сталина в 1953 году, захоронения в Кремлевской стене, оружейные залпы и заводские гудки — об этом писали в газетах, показывали по телевизору, передавали из уст в уста или, напротив, умалчивали. Советские торжественные похороны, будь то похороны члена ЦК или председателя колхоза, привлекали внимание еще и потому, что они невероятно контрастировали с простыми и минималистичными похоронами простого советского человека.

В этой главе я покажу, что истоки особого церемониала похорон советских «вождей», генетически связанного с общей революционной повесткой России рубежа XX века и процессами конструирования особой большевистской субъективности, лежат в XIX веке. Для этого я прослежу генеалогию практики политизированных публичных похорон в Российской империи до 1917 года, покажу, как развивалась эта практика в послереволюционные годы и каким было отношение к «красным» похоронам.

Революционное движение и практика публичных похорон

Частные похороны в дореволюционной России были строго конфессиональными. В дополнение к описанной во Введении системе похоронного администрирования, в которой важнейшую роль играли религиозные институты, сам способ погребения и обряд также были строго детерминированы конфессиональной принадлежностью умершего. Для лиц православного вероисповедания это означало, что похоронить человека без священника, минуя церковное отпевание, было практически невозможно91_. Обязательным было участие священника в похоронной процессии. Регламентировалось и само устройство похоронной процессии, надписи на траурных венках, внешний вид и одежда умершего92. Другой важнейшей чертой похоронной культуры в дореволюционной России был ее публичный характер. Разделенные на разряды и чины погребения в зависимости от сословной принадлежности и благосостояния умершего, похороны, в какой бы среде они ни происходили, редко когда были частным семейным делом. В крестьянских похоронах вся община оказывалась включена в похоронные ритуалы, помогая семье умершего с приготовлением поминок, уборкой дома, выносом тела и рытьем могилы. В городах торжественная траурная процессия, следовавшая от дома умершего к церкви и на кладбище, становилась заметным общественным явлением. Публичность похорон позволяла близким и родственникам умершего продолжать действовать как представителям своей сословной группы, хоронить человека не только как члена семьи, но и как члена общины или сословия. Количество лошадей, пышность убранства и траурной колесницы свидетельствовали о благосостоянии семьи и том уважении, которое родственники оказывают покойному, заказывая похороны по тому или иному разряду. Однако к середине XIX века становится очевидно: публичные похороны обладают еще одной функцией, актуализирующейся за пределами собственно похоронного обряда и узких сословных групп. Формируется особый, параллельный основному похоронно-поминальному обряду набор практик, посредством которых стали выражаться смыслы, изначально этому обряду не присущие. Речь идет об использовании похоронного обряда как средства политической манифестации.

Использование публичных похорон для политических манифестаций, без сомнения, стало следствием нарастания внутренних конфликтов в российском обществе. Усиление цензуры, последовательный отказ от конституционных реформ, с одной стороны, и рост революционного движения, с другой, оставляли всё меньше и меньше возможностей для открытого политического высказывания. В поисках площадки для сравнительно безопасного политического действия общество не случайно обращается именно к похоронам, в которых как таковая обрядовая функция всё чаще совмещалась или даже замещалась перформативной93. Такое использование похорон не было уникальным явлением. Так, например, во второй половине XVIII века во Франции была отмечена волна «похоронных бунтов», когда городская беднота использовала похороны как предлог для выступлений и добивалась удовлетворения определенных политических требований94.

Похороны не случайно становятся уникальной публичной площадкой для политического высказывания в ситуации отсутствия политических и гражданских свобод. Несмотря на строго прописанный церемониал православных похорон, сама по себе традиционная практика публичного выражения скорби создавала дополнительные возможности для высказывания. Многообразие символики на похоронах, траурные венки с лентами, традиция плачей и причитаний, сама по себе похоронная процессия и надгробные речи — всё это давало множество возможностей для того, чтобы выразить свою позицию, а главное — позволяло открыто собираться огромной толпе единомышленников. К привычным символам могли добавляться и специфические — отсылающие к биографии покойного или его взглядам. Так, на похоронах Достоевского «женские курсы хотели вместо венков нести на подушках цепи <.. .> в память того, что он был закован в кандалы»95.

Такого рода тенденции способствовали, в свою очередь, введению новых формальных ограничений в похоронном ритуале. Так, практика использовать траурные венки для политических лозунгов приводит к официальному запрету на «ношение венков с надписями или без оных, а равно и иных знаков и эмблем, не имеющих церковного или государственно-официального значения», «при следовании погребальных шествий в церковь для отпевания и на кладбища для погребения»96. Данный запрет был наложен специальным синодальным распоряжением и, по свидетельству современников, стал прямым следствием проведения на похоронах политических демонстраций97. После похорон И. С. Тургенева в дополнение к этому был введен запрет нести гроб до кладбища на руках98.

Отдельные случаи, когда похороны проводились с нарушением устава Русской православной церкви, фиксируются исследователями с середины XIX века. Первые же случаи подобного рода свидетельствуют о том, что обнаруживается устойчивая тенденция к использованию похорон как удобной площадки для выражения оппозиционной политической позиции: похоронная процессия стихийно превращалась в политическую демонстрацию, при этом лозунги часто украшали траурные венки, а шествие оканчивалось так называемой гражданской панихидой, т. е. речами, произносимыми на кладбище у могилы. Поводом для неклассических похорон во всех этих случаях был общественный резонанс, связанный с личностью, обстоятельствами и/или самим фактом смерти усопшего. В похоронах такого типа принимали участие лишь отдельные слои общества — в первую очередь студенты и другая «прогрессивно настроенная молодежь», — которые устраивали «гражданскую панихиду» или демонстрацию стихийно. Такие похороны сильно отличались от классического православного погребения. Однако в некоторых случаях, например на похоронах Некрасова, гражданская панихида сочеталась с церковным отпеванием. В других — например, при погребении многих революционеров, погибших в 1905 году, — церковное отпевание отсутствовало. Объединяло все эти случаи также то, как реагировала власть и общество на смерть этих людей еще до их похорон. После известия о смерти человека, на похоронах которого могла пройти манифестация, власть принимала меры, чтобы снизить возможный резонанс, утаить маршрут перемещения тела или место отпевания, сделать похороны как можно менее людными, вводила дополнительные обязательные занятия в университетах и т. д.

Возможно, первыми публичными похоронами, привлекшими особое внимание властей и ставшими поводом для стечения огромного числа людей, стали похороны А. С. Пушкина в январе 1837 года. Хотя во время похорон Пушкина не выдвигались политические лозунги, проститься с поэтом пришло более 50 тысяч человек, а антифранцузские настроения, распространившиеся в связи с французским подданством Жоржа Шарля Дантеса, побудили власть, опасавшуюся массовых беспорядков в связи с похоронами, попытаться эти беспорядки предотвратить. По всей видимости, именно стремление властей предотвратить беспорядки на похоронах, а также то, что против Пушкина наряду с другими участниками дуэли было заведено уголовное дело в связи с запретом дуэлей, «неблагонадежность» поэта и его слава вольнодумца при жизни стали причиной того, что его отпевание было в последний момент тайно перенесено из Исаакиевского собора99 в небольшую Конюшенную церковь. Само отпевание состоялось в час ночи, и спустя три дня гроб с телом поэта был перевезен для захоронения в Святогорском монастыре под Псковом со специальным предписанием: «Чтобы при сем случае не было никакого особливого изъявления, никакой встречи, словом никакой церемонии, кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворянина» 100.

Усилия властей, направленные на то, чтобы похороны Пушкина были как можно более тихими и малолюдными, увенчались успехом, но этот эпизод следует рассматривать скорее как прелюдию публичных политизированных похорон в России. Хотя, по мнению В. Г. Короленко, лишь тайные похороны («Тело самого Пушкина, как известно, было выволочено из Петербурга подобным же образом (так же, как тайно вывозили тело Грибоедова. —А. С), бесчестно и тайно») 101 позволили сдержать массовые публичные выступления в 1837 году. Как бы то ни было, исследователи однозначно сходятся в том, что первыми по-настоящему особенными похоронами стали похороны Н. А. Некрасова в 1887 году 102. По мнению исследовательницы «красной» обрядности Н. С. Полищук, «первыми „невиданными... и по многолюдству, и по внешнему виду" были похороны Н. А. Некрасова (декабрь 1887 г.). Именно на них впервые была нарушена традиционная структура траурной процессии: священник — колесница с покойным (или гроб на руках) — провожающие. На похоронах Н. А. Некрасова процессию „стихийно" возглавила толпа молодежи с несколькими огромными венками, „украшенными надписями"...»103.

По воспоминаниям В. Г. Короленко, бывшего свидетелем этих похорон, то действие, которое производили работы Некрасова на молодежь, сделало неизбежным выступления на его похоронах: Когда он умер (27 декабря 1877 г.), то, разумеется, его похороны не могли пройти без внушительной демонстрации. В этом случае чувства молодежи совпадали с чувствами всего образованного общества, и Петербург еще никогда не видел ничего подобного. Вынос начался в 9 часов утра, а с Новодевичьего кладбища огромная толпа разошлась только в сумерки. Полиция, конечно, была очень озабочена! 04.

Новый ритуал публичного политического прощания развивается на протяжении всей второй половины XIX века. Похороны актера Александра Мартынова (1860), писателей Добролюбова (1861), Достоевского (1881), Тургенева (1883), Салтыкова-Щедрина (1889) и Шелгунова (1891) сопровождались демонстрациями с участием десятков тысяч людей. Напор толпы, по воспоминаниям современников, был столь силен, что полиции приходилось лишь отступать в сторону. Поняв, что «публичные похороны харизматических идеологов-мыслителей стали неотъемлемой чертой русской общественной жизни» 105, власти старались делать всё возможное для того, чтобы свести к минимуму политическое содержание публичных похорон и/или не допустить распространения информации о них. Так, например, после смерти Тургенева, который скончался после продолжительной болезни во Франции, «шеф полиции Плеве запретил распространять какую бы то ни было информацию о маршруте поезда, дабы избежать „торжественных встречА также принимались меры к тому, чтобы рассеять общественный ажиотаж вокруг похорон. Некий офицер в то время написал, аргументируя необходимость цензуровать репортажи газетных корреспондентов, посылаемые в Петербург: „Нет сомнения, что они будут телеграфировать в Санкт-Петербург о том, что тело Тургенева проследовало через Псков, и о встрече его в городе, и я заранее уверен, что они попытаются придать всем этим вещам как можно более широкое и торжественное значение, значение, которого они в действительности не имеют“» 106.

Хотя наиболее известными были и остаются публичные похороны писателей и общественных деятелей, уже во второй половине XIX века в политическую демонстрацию могли перерасти и похороны менее известных людей. В апреле 1876 года похороны бывшего студента Медико-хирургической академии Чернышева, умершего от туберкулеза после двух лет, проведенных в тюрьме, переросли в политическую демонстрацию при участии студентов Академии и женских курсов. Это событие было воспринято властью столь серьезно, что ему было посвящено отдельное совещание с участием императора Александра II, великих князей, наследника цесаревича, министров внутренних дел и юстиции, шефа жандармов, петербургского градоначальника Ф. Ф. Трепова и др. В качестве одной из мер для предотвращения подобных выступлений в будущем предлагалось «установить законодательным порядком то, что существует во всех государствах, — именно предоставить полицейскому начальству право своей властью установлять и объявлять известного рода правила или запрещения касательно соблюдения внешнего порядка и благочиния, с тем притом, чтобы установлены были в законе и наказания за нарушения подобных полицейских распоряжений»_107.

Поводом к манифестации могли стать и похороны человека совсем далекого от политики. Так, в 1903 году в Петербурге на фоне сложных отношений с учителями покончил с собой воспитанник одной из гимназий. «Тогда 8 класс возмутился и решил устроить демонстрацию. По всем гимназиям были разосланы приглашения прибыть на похороны и в день их со всех концов города явились толпы гимназистов. <...> Шествие выстроилось грандиозное. Один из очевидцев уверял, что позади гроба развевалось знамя с надписью „еще одна жертва педагогической рутины А На Литейном мосту шествие было остановлено полицией и отрядом казаков; приказа разойтись молодежь, конечно, не послушалась, и произошла свалка. Гроб, который несли на руках, опрокинули в грязь, в ход пошли кулаки и нагайки и — шествие было разогнано <.. .> много арестованных и сильно пострадавших» 108.

Так или иначе, но ко второй половине XIX века использование похорон известных людей для политических выступлений воспринималось скорее как норма; и полиция, и власти предвидели такого рода выступления и готовились к ним. Ко времени Первой русской революции в 1905 году это была уже хорошо сложившаяся практика гражданского и политического неповиновения, которая в ситуации революции приняла невероятный размах. Как отмечалось в 1910 году в «Вестнике Европы» в статье, посвященной смерти и похоронам С. А. Муромцева, «со времени политического „пробуждения" России похороны тех, кто „поднялся над морем посредственности и оставил след в сознании нации", становятся общественными событиями огромной важности» 109.

Описание похорон публициста и теоретика народничества Н. К. Михайловского в феврале 1904 года свидетельствует о том, что канон политических похорон к этому времени окончательно сформировался: Собралась толпа народу, какой я не видел с похорон Тургенева: городовой, окинув площадь опытным взглядом, сказал мне, что здесь от четырех до пяти тысяч человек. Множество студенток и курсисток (одна страшнее другой!). И что было запрещено после похорон Тургенева: весь долгий путь до Волкова кладбища гроб несли на плечах (так что блеск светлого металла был виден издалека и со всех сторон); взявшись за руки, студенты образовали вокруг гроба широкую цепь, тогда как другая толпа учащихся обоего пола шла впереди и всю дорогу пела «Святый Боже» и «Вечная память» [И для пробы: «Не бил барабан». — Ф.]. Сзади, на катафалке, покрытом балдахином, висел — среди прочих — венок из голубых металлических цветов, украшенный белыми лентами, на которых можно было прочитать надпись: «От сидящих в доме предварительного заключения». На балдахине слева — другой крест, увитый красными лентами с надписью: «От интеллигентного пролетариата». За катафалком следовали три подводы, доверху груженные венками (в основном — металлическими) с лентами. Полиция (в том числе конная) была сама любезность и ни во что не вмешивалась, так что царил образцовый порядок НО.

Отдельный интерес в этом описании представляет упоминание песни «Не бил барабан...», которую наряду с традиционными православными песнопениями пели манифестанты. Эта песня — русский перевод написанного в 1816 году Чарльзом Вольфом стихотворения «Погребение сэра Джона Мура в Корунье», выполненный в 1825 году И. И. Козловым и названный им «На погребение английского генерала сира Джона Мура». С 1820-х годов стихотворение стало популярным романсом, музыку для которого написал композитор А. Е. Варламов. Довольно быстро новый романс завоевал популярность в военных кругах и начал использоваться как траурный марш. В 1870-е годы поэт А. А. Амосов написал новые стихи на музыку этого широко известного траурного марша. Позднее, в 1890-е годы, текст песни был переработан так, что «песня зазвучала во втором лице множественного числа — речь в ней уже идет от имени тех, кто вслед за безвременно погибшими продолжает борьбу за правое дело»111. Именно в этой редакции старый романс получил большую известность, став одним из главных революционных гимнов в России, популярность которого в революционном движении могла сравниться разве что с «Марсельезой»:

Вы жертвою пали...

Вы жертвою пали в борьбе роковой
Любви беззаветной к народу,
Вы отдали всё, что могли, за него,
За честь его, жизнь и свободу!
Порой изнывали по тюрьмам сырым,
Свой суд беспощадный над вами
Враги-палачи уж давно изрекли,
И шли вы, гремя кандалами.
Идете, усталые, цепью гремя,
Закованы руки и ноги,
Спокойно и гордо свой взор устремя,
Вперед по пустынной дороге.
Нагрелися цепи от знойных лучей
И в тело впилися змеями,
И каплет на землю горячая кровь
Из ран, растравленных цепями.
А деспот пирует в роскошном дворце,
Тревогу вином заливая,
Но грозные буквы давно на стене
Уж чертит рука роковая!
Настанет пора — и проснется народ,
Великий, могучий, свободный!
Прощайте же, братья, вы честно прошли
Ваш доблестный путь, благородный 112

Эта песня стала символом революционной борьбы задолго до прихода к власти большевиков. По воспоминаниям Н. К. Крупской, именно ее стихийно запели большевики во главе с Лениным в Женеве 10 января 1905 года, узнав о Кровавом воскресенье: «Собравшиеся почти не говорили между собой, слишком все были взволнованы. Запели „Вы жертвою пали...“, лица были сосредоточены. Всех охватило сознание, что революция уже началась... что теперь совсем уже близко то время, когда „падет произвол, и восстанет народ, великий, могучий, свободный... “»113 Неудивительно, что именно эта песня звучала во время похорон жертв Февральской революции в Петрограде 23 марта 1917 года. Эта же песня звучала на Красной площади во время похорон Ленина 27 января 1924 года в самом первом небольшом деревянном временном мавзолее! 14. Перепечатка и хранение, не говоря уже о публичном исполнении этого похоронного марша в дореволюционной России, сулили серьезные проблемы. Так, например, рассказ А. Серафимовича «Похоронный марш», в котором толпа манифестантов распевает «Мы жертвою пали», послужил причиной ареста 9-й книги сборника товарищества «Знание», в котором он был напечатан. Судебная палата постановила наложить арест на все экземпляры 9-й книги сборника товарищества «Знание», а страницы с рассказом уничтожить! 15. Таким образом, когда манифестанты воспроизводили всем известную мелодию на слова «Не бил барабан...», всем было понятно, что они таким образом пытаются исполнить «Вы жертвою пали...», заменив революционный текст первоначальным. Такое использование марша показывает, что даже звуковой ряд нового похоронного обряда к 1904 году был уже сформирован.

Образцовый порядок, поддерживавшийся без участия полиции на политизированных похоронах с десятками тысяч участников, часто отмечают мемуаристы, более того, именно в отсутствии полиции они видят причину порядка («Полиция почти отсутствовала и порядков не наводила, а потому он был образцовый»! 16). В отдельных случаях во время событий 1905 года организаторы похорон прямо требовали от властей удалить полицию от похоронной процессии. Так, во время Севастопольского восстания 1905 года организаторы похорон погибших рабочих выдвинули требование, «чтобы на пути следования процессии не присутствовал ни один полицейский чин, чтобы народ не видел ни одного полицейского или военного мундира»! 17. Как пишет У. Никелл о похоронах Ф. М. Достоевского, «эта спонтанная, органичная реакция, выходящая за рамки распоряжений правительства, а порой и прямо противоречащая им, свидетельствовала о политической самостоятельности русского общества и дала правительству понять, что оно не властно удержать символический смысл смерти Достоевского в узде официальной идеологии»! 18. Именно возможность не соблюдать ограничения, устанавливаемые официальной идеологией, придавала публичным похоронам такую силу. При этом политизация похорон совсем не воспринималась как прерогатива какой-то конкретной политической силы. В отдельных случаях политизированы могли быть и похороны монархически настроенных граждан. Так, директор Императорских театров Владимир Теляковский описывает похороны пензенского губернатора С. В. Александровского 14 февраля 1907 года также как глубоко политизированные. Он утверждает, что «между венками был один венок от Союза русского народа и будто на лентах было кровью написано. Священник говорил проповедь с политическим оттенком. Была масса присутствующих и венков»!19.

Революция 1905 года стала катализатором изменений в том числе в похоронной сфере: после нее огромное число похорон стали носить уже открыто политический характер. Наиболее ярким примером такого рода стали похороны студента Н. Э. Баумана 20 октября 1905 года в Москве 120: «...к полудню около Училища собралось до пятнадцати тысяч человек. Вынос тела состоялся в двенадцать часов дня, причем процессия проследовала в таком порядке: впереди всех вслед за гробом шла организованная из студентов и рабочих боевая дружина, замыкавшаяся санитарным отрядом, организованным из студентов и курсисток; далее следовали флагоносцы, неся флаги и знамена с различными надписями; процессию замыкали студенты с венками от различных революционных и оппозиционных организаций и частных лиц. В качестве охранителей порядка ехали студенты, одетые в маршальские костюмы. Процессию сопровождали все собравшиеся к Техническому Училищу, причем большинство имели в петлицах и на головных уборах красные ленты. Демонстранты несли лозунг, который в советские времена из фотографий тщательно вычищался: „требуем созыва Учредительного собрания'*» 121.

Ил. 1. Похороны Николая Баумана. Искры. Иллюстрированный художественно-литературный журнал. № 41. 18 ноября 1905 г.

Гражданские похороны и возможность отказа от церковных обрядов

Хотя политический подтекст был наиболее яркой чертой публичных похорон, не менее важным был их открытый выход за пределы православного обряда. Большая часть публичных похорон не была нерелигиозными и тем более антирелигиозными. Политические лозунги, гражданская панихида у могилы, многолюдность и стихийность сочетались в них с церковным отпеванием, пением «Вечной памяти» и присутствием духовенства. Так, например, похороны известного деятеля либерального направления и сторонника конституционной монархии первого выборного ректора Московского университета князя С. Н. Трубецкого в Москве и Петербурге в октябре 1905 года сочетали в себе и революционную, и православную символику: «Невский залили толпы в сопровождении духовенства: несли на руках один профессорский гроб, направляясь к вокзалу: впереди же шло море зелени; развевались кровавые атласные ленты» 122. «Алые ленты венков, ярко оттеняя зелень листьев, проливались над морем черных голов. Перед каждой церковью обнажались головы и многочисленные хоры пели „Вечная память". Во главе процессии на длинном древке несли пучок алых цветов, и ленты, ниспадая, развевались» 123. «Было много красных венков, и все время пели „Марсельезу", впечатление страшно сильное» 124. Похороны рабочих и рядовых революционеров также зачастую начинались с церковного отпевания, продолжались торжественной процессией с венками, знаменами и песнями (как революционными, так и церковными песнопениями), в которой могли участвовать и священники, и заканчивались гражданской панихидой на кладбище:

Это было несколько странное шествие: за крышками и венками впереди шел поп с хором, за ним хор рабочих — человек пятьдесят-шестьдесят, а потом несли два красных гроба, за которыми на версту растянулась черная лента провожающих; когда пел церковный хор с попом, наш хор, конечно, молчал; лишь только поп кончал свое пение, наш хор начинал «Вы жертвою пали в борьбе роковой», и церковные хористы подпевали 125.

Иногда рабочим приходилось требовать от священников участия в похоронах «жертв царизма». Как отмечает Н. С. Полищук, отказ многих священников от проведения панихид по жертвам царизма, очевидно, в значительной мере объяснялся нежеланием вступать в конфликт с местными властями. <...> Так, например, священник села Малого Толкиша Чистопольского уезда Казанской губ. в конце октября 1905 г. отказался служить панихиду по павшим борцам потому, что «ему не приказано о таких людях молиться». Когда крестьяне обратились к нему вторично, «он снова отказался, указывая, что нет предписания, хотя его совесть и не запрещает этого» 126. Тем не менее священников заставляли отпевать и совершать панихиды: Во время молебна в типографии 127 присутствовали все рабочие, которые заставили попа и дьякона отслужить панихиду по усопшим за свободу. Во время панихиды подняли красное знамя и стали петь «Вечную память» погибшим за свободу. Поп не докончил панихиды и бросился бежать, а за ним и дьякон 128. Вовлечение священников в революционную процессию описано в воспоминаниях участников траурной демонстрации железнодорожников Новониколаевска в годовщину Кровавого воскресенья 9 января 1906 года, которая в целом имела форму революционных похорон:

.. .вдруг над толпой вырастает гигантская фигура рабочего, и его звучный голос покрывает весь шум. «Товарищи! — кричит он, — давайте заставим попа отслужить панихиду по убиенным!»

— Панихиду! Панихиду! — как буря загудела толпа. Сколько ни старались отговорить от этой затеи — не помогло. Вся масса со знаменами и марсельезой двинулась к железнодорожной церкви, и вмиг она вся была битком набита.

Откуда-то притащили попа, и сколько он ни упирался, ему не помогло, — и дрожащими руками натянул он облачение и заплетающимся от страха языком начал служить панихиду, поминая «в междуусобной брани погибших».

— Нет, батя, ты пой «царем невинно убиенных!» — говорили рабочие. Поп с быстротой курьерского поезда отмолотил панихиду, и толпа, удовлетворенная, двинулась из церкви по улицам, прилегающим к станции!29. Сочетание публичных политических похорон и православных традиций встречалось не только в политически активной и протестной среде. Священники также использовали этот прием. Выше уже шла речь о похоронах пензенского губернатора в 1907 году, на которых священник «говорил проповедь с политическим оттенком». Однако политические взгляды духовенства были различными, и не всё духовенство поддерживало программу Союза русского народа. Так же как и остальные подданные империи, в соответствии со своими личными взглядами священники могли принимать участие в политизированных похоронах отдельных людей. Так, например, после убийства в 1906 году экономиста, политического деятеля, члена Партии кадетов и депутата 1-й Государственной думы М. Я. Герценштейна священник кафедрального Софийского собора в Вологде Тихон Шаламов, отец писателя Варлама Шаламова, выступил в соборе с речью и отслужил панихиду по погибшему. Убийство Герценштейна было организовано террористами, связанными с правомонархистским Союзом русского народа, и помимо политического имело еще и антисемитский характер. Его похороны сопровождались массовыми выступлениями и демонстрациями. Таким образом, выступая с проповедью, Шаламов затрагивал самые острые вопросы того времени. Речь Тихона Шаламова вызвала большой общественный резонанс, была перепечатана в местной либеральной газете «Северная земля» 130. По утверждению историка В. Есипова, «прямых санкций за эту горячую „крамольную" проповедь со стороны епархиального управления не зафиксировано, но без последствий она не могла остаться: карьера о. Тихона затормозилась, он остался на службе в Софийском соборе четвертым, рядовым священником. Затем, в 1917 году, был выведен за штат и так и не удостоился, с учетом хотя бы своих миссионерских заслуг, сана протоиерея» 131. Аналогичный случай зафиксирован на похоронах Петра Монтина, погибшего во время Бакинской стачки 1904 года. Хотя во время этих похорон организаторы отказались от отпевания («Тов. Монтин, будучи живым, вел борьбу с ненужной обрядностью и мы не позволим себе оскорблять его память поповским отпеванием»), священник всё же участвовал в прощании: Тут же наспех была организована вооруженная охрана, конечно, из своих товарищей, выработан порядок шествия. Наконец, близкие товарищи на руках вынесли гроб Монтина. Тысячи обнажили свои головы, шествие двинулось. Несколько товарищеских хоров огласило воздух печальными молитвами. В сотне шагов от станции шествие остановили. Устроили небольшую арену (sic!) и священник в облачении стал говорить речь. <...> В конце он призвал всех отдать товарищу последний долг. Сильно подействовала на массы речь священника. После передавали, что <...> он был наказан лишением сана 132.

Сложное переплетение различных политических течений, светского, антирелигиозного, нерелигиозного и церковного, еще раз подчеркивает неоднородность новой практики публичных политических похорон и указывает на то, что она использовалась широко, а не внутри какого-либо одного идейного направления. В этом смысле ситуацию можно представить как сложную мозаичную картину отношений православия и революционного движения, которая во всей полноте открылась после Февральской революции 1917 года. В эссе «Революция как Красная Пасха» Б. Колоницкий показывает, что в 1917 году революция отнюдь не всеми воспринималась как тотальный отказ от религии: «Одни священники упорно продолжали „поминать" царя в церкви, даже рискуя потерять свободу, другие же украшали себя красными бантами, и не всегда это было проявлением оппортунизма. Символы революции проникали и во внутреннее убранство церквей, верующие энтузиасты революции прикрепляли красные ленты к иконам. Для сторонников и для противников революции восприятие грандиозного переворота было нередко не только политическим, но и глубоким религиозным переживанием» 133.

Присутствие нетрадиционных, необрядовых символов, таких, например, как алые ленты, и тем более пение «Марсельезы» придавало похоронам оттенок вольнодумства и революционности. Примечательно, что традиции российских публичных политических похорон во многом сходны с теми образцами, которые дала Великая французская революция. Французский историк революционных праздников Мона Озуф отмечает присутствие во всех революционных торжествах трагической, мрачной ноты. Начиная с 1772 года «смерть окончательно становится средоточием революционных праздников». Среди всех революционных торжеств именно торжественные траурные церемонии (похороны Мирабо, Вольтера, Марата и др.) получают наибольший резонанс и затмевают важнейшие сконструированные торжества, такие как Праздник Федерации. При этом центральное место в таких церемониях отводится массовому шествию. Участники шествия движутся в колоннах, с флагами и транспарантами. Материя кроваво-красного цвета, которая используется в оформлении процессии, символические предметы, траурные ленты, воинские почести и военный оркестр — всё это непременные атрибуты таких церемоний!34. Хотя прямых свидетельств о стремлении воспроизводить эти образцы у нас нет, значение опыта Великой французской революции для революционного движения в России несомненно, так же как и очевидно сходство важнейших структурных элементов похоронных практик!35. Безусловно, демонстративный отказ от привычных христианских религиозных церемоний, инициированный лидерами Французской революции, также очень схож с идеями, сложившимися внутри некоторых течений русской революции.

Возможно, единственным случаем открыто и провокационно нерелигиозных похорон стали похороны Льва Толстого в ноябре 1910 года. В церковных и государственных кругах не раз обсуждались будущие похороны известного писателя после его отлучения от Церкви в 1901 году и заранее воспринимались как проблема. По мнению У. Никелла, синодальный акт об отлучении Толстого от Церкви был призван очернить Толстого и тем самым подорвать его нравственный авторитет. Однако на практике он не только не умалил его популярности, но, напротив, способствовал ее росту. Поэтому вопрос о том, как именно пройдут похороны Толстого, становился не только частным делом семьи, но и важным политическим вопросом. Когда в 1901-1902 годах Толстой серьезно заболел, этот вопрос обсуждался на самом высоком уровне. Первым решением Синода было похоронить Толстого по христианскому обряду, но с отправлением лишь тех ритуалов, которые предназначены для неверующих. Однако спустя небольшое время было принято другое решение — предпринять всё возможное, чтобы Толстой мог быть похоронен как обычный православный. «Победоносцев распорядился, чтобы подле умирающего Толстого присутствовал священник, дабы в последнюю минуту склонить писателя к возвращению в лоно православной церкви — а, возможно, и просто сфальсифицировать его покаянную исповедь. Рассчитывая, что священника оставят с Толстым наедине, авторы плана предполагали затем сообщить всему миру, что на смертном одре писатель покаялся — вне зависимости от его реального решения» 136.

Несомненно, сама возможность нерелигиозного погребения в случае со Львом Толстым создавала важный прецедент для тех, кто стремился к переменам и требовал ослабления надзора за частной жизнью. Настроения общества властям были хорошо известны: когда стало ясно, что Толстой умирает, на станцию Астапово было направлено сразу несколько человек, которые должны были убедить писателя примириться с Церковью. Примирения, однако, не произошло. Более того, перед своим уходом и смертью писатель оставил подробные инструкции насчет своих похорон, которые не предусматривали никакого участия в них Церкви. Толстой был похоронен 10 (23) ноября 1910 года в Ясной Поляне при участии нескольких тысяч человек без церковного отпевания вне кладбища.

Ил. 2. Похороны жертв революции на Марсовом поле. Процессия петроградских печатников. Искры. Иллюстрированный художественно-литературный журнал. № 14. 16 апреля 1917 г.


После известия о болезни и смерти Толстого власть на всех уровнях предпринимала многочисленные меры для того, чтобы похороны писателя не переросли в масштабные политические выступления. «Гроб везли в никак не помеченном багажном вагоне особого поезда, а станции, через которые он следовал, оцепляли либо удаляли с них людей» 137. Несмотря на все предосторожности, смерть Толстого вызвала широкий отклик молодежи в Москве и других городах. Студенты и курсистки в течение нескольких дней пытались устроить демонстрацию в память о Толстом, но все их попытки были пресечены полицией 138. Хотя похороны и смерть Л. Н. Толстого активно использовались для политической агитации 139, главным источником протеста стало отлучение писателя от Церкви и невозможность совершить привычные религиозные обряды. Студенческие волнения в связи с похоронами Толстого были протестом против отлучения его от Церкви. Хотя сам писатель отрицательно относился к проведению религиозных обрядов на своих похоронах, группы студентов и курсисток в больших городах пели «Вечную память» 140 и пытались организовать панихиду по усопшему. В большинстве церквей они встречали отказ, и панихида была организована только в армянской церкви в Санкт-Петербурге 41.

Похороны жертв революции на Марсовом поле

К 1917 году практика использования похорон для политической агитации воспринималась всеми политическими силами как канон и значимая часть политической жизни в условиях цензуры.

Похороны Некрасова, Толстого, жертв революции 1905 года были новаторскими прежде всего с точки зрения организации похоронной процессии. Несмотря на политизацию, все они оставались индивидуальными (хоронили какого-то одного человека), а могилы не превращались в политически значимые памятники. В противовес этому похороны жертв Февральской революции 1917 года были превращены в масштабное политическое, мемориальное и художественное действо.

Инициатором торжественных похорон выступил А. Ф. Керенский. Первоначально жертв революции предполагалось похоронить на Дворцовой площади. Против этой идеи активно высказывался Максим Горький, который 6 (19) марта предложил для этой цели площадь Казанского собора!42. В результате 10 (23) марта архитекторы И. А. Фомин и Л. В. Руднев представили Совету рабочих депутатов «картины-проекты фантастических памятников „жертвам", однако не на площади Зимнего дворца, а на Марсовом поле, и это произвело такое впечатление, что наконец „товарищи" сдались и решили, что погребение состоится там» 143. По свидетельству художника Александра Бенуа, в подготовке знамен для погребального шествия принимали участие художники Марк Шагал, Мстислав Добужинский, Георгий Нарбут и др. 144

Ил. 3. Похороны жертв революции на Марсовом поле. Вид братской могилы у спуска. Искры. Иллюстрированный художественно-литературный журнал. № 14. 16 апреля 1917 г.


Для организации похорон была создана «комиссия по похоронам жертв революции», которая разработала особый «церемониал похорон жертв революции», а также отпечатала тираж информационных листовок для граждан Петрограда.

Похоронная процессия была организована в колонны, которые двигались из шести различных пунктов. На Марсовом поле были вырыты четыре братские могилы для 184 человек. Красные гробы с телами погибших укладывались в могилы в строгом геометрическом порядке при помощи специальных приспособлений, при этом в честь каждого из погибших Петропавловская крепость салютовала пушечным выстрелом. На трибуне находились ветераны революционного движения В. И. Засулич, Г. А. Лопатин, В. Н. Фигнер 145.


Французский посол Морис Палеолог в дневнике подробно описывает впечатления от похорон:

Сегодня большая церемония на Марсовом поле, где торжественно погребают жертв революционных дней, «народных героев», «мучеников свободы». Длинный ров вырыт вдоль поперечной оси площади. В центре трибуна, задрапированная красным, служит эстрадой для правительства.

Сегодня с утра огромные, нескончаемые шествия с военными оркестрами во главе, пестря черными знаменами, извивались по городу, собрав по больницам двести десять гробов, предназначенных для революционного апофеоза. По самому умеренному расчету число манифестантов превышает девятьсот тысяч. А между тем ни в одном пункте по дороге не было беспорядка или опоздания. Все процессии соблюдали при своем образовании, в пути, при остановках, в своих песнях идеальный порядок. Несмотря на холодный ветер, я хотел видеть, как они будут проходить по Марсову полю. Под небом, закрытым снегом, и под порывами ветра эти бесчисленные толпы, которые медленно двигаются, эскортируя красные гробы, представляют зрелище необыкновенно величественное. И еще усиливая трагический эффект, ежеминутно в крепости грохочет пушка. Искусство инсценировки врожденно у русских 146.

Ил. 4. Похороны жертв революции на Марсовом поле. Гробы в братской могиле. Искры. Иллюстрированный художественно-литературный журнал. № 14. 16 апреля 1917 г.


В 1917-1919 годах на площади был воздвигнут памятник «Борцам революции» по проекту архитектора Л. В. Руднева, а само Марсово поле было переименовано в площадь Жертв Революции 147. Позже там продолжались захоронения партийных и советских деятелей, в том числе М. С. Урицкого и В. Володарского. Захоронения на Марсовом поле продолжались до 1933 года.

Мемориальный комплекс на Марсовом поле стал первым революционным некрополем в России. После Октябрьского переворота большевики также следуют традиции хоронить там деятелей революционного движения. Аналогичный некрополь возникает у подножия Кремлевской стены в Москве, где были торжественно захоронены погибшие в боях в октябре 1917 года. Хотя революционные похороны в Москве имели куда меньший эффект, чем похороны на Марсовом поле, именно этот некрополь станет впоследствии главным политическим некрополем страны, а протокол траурных мероприятий для тех, кто был удостоен «кремлевского» захоронения, надолго будет определять канон статусных похорон. Идея строительства особых революционных некрополей, стремление собрать тела всех выдающихся деятелей эпохи в одном месте, по всей видимости, возникли под определенным влиянием духа Французской революции. Парижский Пантеон, основанный в 1791 году как «усыпальница великих людей, которые погибли за свободу Франции», был, по-видимому, первым некрополем такого рода. Примечательно, что так же, как и многие значимые объекты раннесоветского периода, французский Пантеон был перестроен из здания церкви. Влияние идей и конструктов Великой французской революции не ослабело и в период «зрелого сталинизма», а сама идея строительства аналога французского Пантеона продолжала быть актуальной. В 1953 году после смерти Сталина одновременно с решением о бальзамировании и сохранении его тела ЦК КПСС принимает решение о сооружении в Москве «монументального здания — Пантеона — памятника вечной славы великих людей Советской страны». В этот новый мемориал планировалось перенести не только саркофаги с телами Ленина и Сталина, но и «останки выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства, захороненных у Кремлевской стены, и открыть доступ в Пантеон для широкой публики» 148. В 1954 году был проведен конкурс архитектурных проектов 149, а построить мемориал предполагали на месте Государственного универсального магазина (ГУМ) на Красной площади. Однако с приходом к власти Хрущева и отходом от политики сталинизма этот проект был заморожен.

Продолжая традицию, заложенную в марте 1917 года в Петрограде, захоронения у Кремлевской стены в Москве вплоть до середины 1920-х годов делали коллективными. Первое захоронение в октябре 1917 года, так же как и похороны жертв революции в Петрограде, вызвало много вопросов, в первую очередь относительно того, действительно ли все торжественно похороненные в братских могилах поддерживали лозунги, под которыми их хоронили. Процедура опознания тел и установления того, к кому принадлежит каждый из погибших — к защитникам старого режима или революционерам, по-видимому, в действительности не была проведена достаточно аккуратно! 50. Из 240 человек, захороненных у Кремлевской стены в 1917 году, точно были известны по именам лишь 57. Однако братские могилы символически объединяли захороненных в них в некоторое единство людей, отдавших жизнь за общие идеалы. Дальнейшие захоронения в братских могилах продолжали демонстрировать это единство. Однако в действительности эти захоронения уже не объединяли людей, умерших в одном сражении. В разные годы в коллективных могилах у Кремлевской стены были торжественно захоронены Инесса Арманд (1920), Джон Рид (1920), Вацлав Воровский (1923), Виктор Ногин (1924) и Петр Войков (1927). Отсутствие индивидуального захоронения отнюдь не свидетельствовало о неуважении к умершему, напротив, захоронение в братской могиле революционного некрополя воздавало ему высшие почести, означало признание его заслуг в общем деле революции. Именно поэтому среди захороненных в общих могилах были не только отдельные известные большевики, но и группы людей, имена которых известны сейчас только узким специалистам, — рядовые рабочие, члены вооруженных формирований периода революции и т. д. Они погребены в революционном некрополе не как отдельные личности, а как часть большого и мощного революционного человеческого потока.

Ил. 5. Кремлевская стена. Открытка. Из личного архива автора Коллективные захоронения продолжались вплоть до 1927 года и закончились после открытия первого крематория в Москве. После этого прах видных государственных деятелей, кремированных в Донском крематории, захоранивался непосредственно в Кремлевской стене. Всего в Кремлевской стене захоронено 115 урн с прахом и, в отличие от похороненных в братских могилах, это всё известные люди. Среди них Г. К. Орджоникидзе, С. М. Киров, А. М. Горький, Н. К. Крупская, И. В. Курчатов, С. П. Королёв, Ю. А. Гагарин, А. Н. Косыгин, М. В. Келдыш, А. В. Луначарский, Ю. Ларин, Л. Б. Красин, К. Цеткин.


Традиция политической агитации через похоронные ритуалы не исчезла после прихода большевиков к власти. Так же как при политизированных похоронах XIX века, во время прощания и похорон В. И. Ленина зимой 1924 года траурные венки были увиты большим числом лент с политическими высказываниями. Так, 44% текстов на траурных венках 151, принесенных в Колонный зал Дома Союзов, содержали прямые политические лозунги: «Бессмертен Ленин в коллективном разуме пролетариата»; «Знамя диктатуры рабочего класса, поднятое тобой, в надежных руках!»; «Тело вождя мы навеки хороним, но дело его никогда». Позже в СССР в целях политической агитации использовались также смерть и похороны С. М. Кирова: прошли многочисленные собрания на заводах, где были приняты коллективные заявления в связи с произошедшими событиями. Эти заявления, чаще всего обращенные лично к Сталину, содержали многочисленные политические призывы бороться «с классовым врагом» и «охранять жизнь вождей, как знамя на поле битвы» 152. К политической агитации во время похорон прибегала и оппозиция второй половины 1920-х годов. Так, гражданская панихида у могилы советского дипломата А. А. Иоффе в ноябре 1927 года в Москве стала одной из последних открытых манифестаций левой оппозиции, во время которой Троцкий произнес последнюю публичную речь перед высылкой из СССР153.

В течение 1917-1918 годов аналогичные революционные некрополи — коммунистические площадки и кварталы — возникают на кладбищах по всей стране, а торжественные захоронения на них также производятся по образцу похорон на Марсовом поле. Таким образом, перформативный потенциал публичных похорон не исчезает и после победы революционного движения. Он позволяет не только превращать похороны в безопасную публичную агитацию, но и создавать по всей стране особые публичные локусы, репрезентирующие единство и силу революционного движения, деятели которого готовы пожертвовать собой ради победы общего дела.

Однако в мире большевистской утопии новый похоронный ритуал приобретает и еще одно, более важное и неожиданное значение. Для революционеров, носителей атеистических взглядов, традиционная семантика похорон как обряда перехода из мира живых в вечный мир умерших была совершенно чуждой. На смену вере в «воскресение мертвых и жизнь будущаго века» в христианском понимании приходит идея строительства мира «светлого будущего» и нового человека, во имя которых приносятся — здесь и сейчас — многочисленные жертвы в ходе революционной борьбы. Каждая жертва, таким образом, приближает новый мир, а революционные похороны становятся публичной манифестацией акта его создания 154. Похороны, лишенные христианской семантики воскресения, похороны материалистические, представляющие смерть как абсолютный конец, влекущий за собой биологический распад человеческого тела «на сумму микроэлементов», превращаются в витальный акт, в акт создания прекрасного мира будущего. Писатель Александр Серафимович так описывает этот «похоронный футуризм» в финале рассказа «Похоронный марш»:

Десятки тысяч людей шли, пели гимн смерти, и торжественно и могуче из могильного холода и погребального звона вырастала яркая, молодая, радостная жизнь, и сверкала на солнце, и играла на лицах тысяч людей, и народ, густо черневший вдоль улиц, несмолкаемо и исступленно приветствовал их.

Кровавая дымка подобралась и растаяла. Исчез приторный привкус и острый, раздражающий запах.

Солнце сияло, и город снова зашумел тысячами задержанных звуков 155.

Ил. 6 и 7. Траурные венки в колонном зале Дома Союзов по случаю смерти Ленина. Фото из книги: Ленину. 21 января 1924. М., 1925


Аналогичным образом в сборнике «У Кремлевской стены», описывающем появление и становление главного революционного некрополя, первое осуществленное в нем в октябре 1917 года захоронение описывается как столкновение старого и нового, на фоне противоборства которых совершается таинство рождения мира и человека будущего, скрепленное с похоронным обрядом глубинными связями; в этом таинстве скорбь по ушедшим товарищам преломляется и трансформируется в новое, витальное чувство. Новый мир как будто вплывает в реалии мира старого на волнах этой похоронной процессии: Так встретились на Красной площади, у Братских могил, два мира — старый, одряхлевший и новый, полный веры в правоту своего справедливого дела. Реакционные церковники не могли понять, что пробудившемуся народу, разорвавшему цепи многовекового гнета, не нужны теперь ни молитвы, ни попы, ни сказки о загробном царстве. Не могли понять, что этот народ, в котором проснулись гигантские творческие силы, хочет сам строить свое светлое будущее на земле!56.

Безбрежная лавина рабочих, работниц и солдат залила улицы и площади. В их суровых песнях звучали горе утраты, вера в правоту своего великого дела, в победу светлого будущего. Как победный гимн, гремело пророчество: «Кто был ничем, тот станет всем». Многие «бывшие» не рискнули появиться в эти часы на улице и отсиживались дома. «Ворота больших домов на запоре, — писали «Известия Московского Совета», — за железными решетками толпятся существа, на лицах которых написаны испуг и любопытство... Приближаются новые людские лавины, сурово блестит лес штыков Красной гвардии... Расступайтесь! Новый мир идет!» 157

Таким образом, новые похороны становятся не только площадкой для политического высказывания, но и включаются в процесс создания мира будущего. Их семантика, как и семантика смерти, смещается в сторону утопии. Эта парадоксальная функция революционных похорон и самих захоронений переводит их из мортального регистра в витальный. Обе эти черты революционных похорон в наибольшей степени проявились при захоронении В. И. Ленина и нашли отражение в практиках, связанных с сохранением его тела, создавших уникальный, совершенно особый мортальный локус. Несомненно, похороны Ленина были исключительным событием, воспроизведение которого в виде новой практики не предполагалось, и едва ли эти похороны сами по себе оказали серьезное влияние на организацию похорон других известных большевиков, за исключением похорон Сталина в 1953 году. Несмотря на тот интерес и отклик, который вызвали похороны Ленина, едва ли они могли стать образцом для подражания для рядовых коммунистов и комсомольцев. В этом я не согласна с А. К. Байбуриным, который считает похороны Ленина прецедентными для формирования «красных» похорон!58. Факты «красных» похорон фиксируются задолго до 1924 года, а похороны, описанные до 1924 года и после, не имеют существенных отличий, которые позволили бы говорить о такого рода влиянии. Бальзамирование и сохранение тела Ленина было единичным событием, повторить которое простому человеку было невозможно, да и сама эта идея отсутствовала в публичном дискурсе того времени. Хотя практики, связанные с захоронением Ленина, не оказали существенного влияния на похоронную культуру в целом, в них нашли отражение важнейшие тенденции раннесоветской похоронной культуры и революционных похорон.

Беспрецедентные для новой истории Европы похороны Ленина отчетливо высветили вопросы, которые стояли перед победившими революционерами. Какие смыслы могут и должны выражать похороны революционера, и особенно — революционера такого масштаба? Как партия может существовать без своего главного лидера и может ли она продлить его жизнь через особый похоронный обряд? Могут ли похороны «вождя мирового пролетариата» включать в себя какие-то элементы старого похоронного обряда и можно ли полностью отказаться от старых форм в принципе, создав свои, новые, никак не напоминающие старые? Наконец, какую роль должно играть захоронение революционного лидера в общественной и политической жизни страны?


Ил. 8. Приложение «Парад» к журналу «Мурзилка». № 11. 1927 г. Москва. Издание «Рабочей газеты». Государственный музей истории Санкт-Петербурга, Санкт-Петербург


Исследователи, которые анализировали этот эпизод как самостоятельное событие, в первую очередь обращали внимание на религиозные и политические аспекты решения о консервации и экспонировании тела Ленина. Но в контексте настоящего исследования не так важно, формировался ли вокруг сохраненного тела Ленина политический или квазирелигиозный культ и стал ли он аналогом почитания христианских мощей или иных религиозных практик!59. Более важным в контексте изучения утопической семантики смерти и похорон является наблюдение А. Юрчака, что важнейшей целью бальзамирования тела Ленина была консервация формы тела, сохранение подвижности суставов и пластичности тканей, т. е. витальных характеристик, отличающих живой организм от мертвого 160. Мавзолей, таким образом, должен был стать местом констатации факта жизни, а не факта смерти Ленина. Именно эта функция позволяла мавзолею стать «колыбелью свободы всего человечества», как гласил один из лозунгов, предложенных Московским комитетом партии по случаю смерти Ленинаїбі. Продленные на неопределенное число лет и не оконченные до сих пор, похороны Ленина становятся залогом, инструментом творения нового мира. «Ленин — солнце грядущего», — гласил другой лозунг 162. И как солнце питает новую жизнь, так и обращение с телом великого вождя революции, парадоксальным образом сочетающее мортальные и витальные практики, питает рождение новой жизни и человека будущего:

Еще на первомайской демонстрации 1924 г. по бокам Мавзолея были вывешены траурные знамена СССР и Коминтерна. 1 августа 1924 г. под звуки похоронного марша новый Мавзолей был открыт для посещения трудящимися. Слишком свежа была боль утраты... Но усыпальница вождя уже превратилась в нечто большее, чем просто место скорби. Страна Советов, решительно ломая старый мир, с энтузиазмом строила новый. И каждый понимал, что социализм, построенный в боях, будет лучшим памятником Ленину. Сюда, к Мавзолею, приходили, чтобы не только почтить память учителя, но и вдохновиться на великие революционные дела 163.

«Жизнь без обряда — как квас без изюминки» — какой должна быть новая гражданская обрядность?

Резонансные, провокативные похороны революционеров и — позже — жертв революции в обеих столицах демонстрировали желание создать новый, альтернативный, построенный на антитезе похоронный обряд для борцов за революцию и строителей нового государства. Новый обряд должен был сочетать в себе две важные черты: декларацию приверженности новому строю и отказ от религиозных символов. Если политическая составляющая нового похоронного ритуала была к этому времени уже хорошо разработана, то нарочито безрелигиозный характер похорон можно считать в какой-то мере большевистской новацией. Именно в том, чтобы освободить семейную обрядность от религиозного контроля, сделать возможными светские, «безрелигиозные» родильные обряды, свадьбы и похороны, большевистские идеологи видели свою главную задачу. Декреты советской власти 1917-1918 годов, регулировавшие погребальные практики (декреты «О гражданском браке, о детях и о ведении книг актов состояния» от 12 декабря 1917 года, «О свободе совести, церковных и религиозных обществах» от 20 января (2 февраля) 1918 года, «О кладбищах и похоронах» от 7 декабря 1918 года), имели целью отменить конфессиональный контроль над семейной (и, в частности, похоронной) обрядностью 164. Многолетняя сословно-иерархическая система похорон, регулировавшая на государственном уровне стоимость и устанавливавшая статус погребения и предписывавшая обязательность религиозного похоронного обряда, была упразднена. Участие церкви в похоронах не только перестало быть обязательным, но и в некоторых случаях стало крайне затруднительным, особенно если покойный или кто-то из членов его семьи был человеком партийным 165.

Хорошо развитая традиция политических манифестных похорон и решительный антиклерикализм новых властей формировали запрос на особую безрелигиозную коммунистическую обрядность как в партийной среде, так и среди сочувствующих большевикам. В первые годы после революции опыты «коммунистического ритуала» носили стихийный характер. Однако уже к концу Гражданской войны сформировались основные сценарии так называемых «красных» крестин, «красных» свадеб и «красных» похорон 166. В 1920-е годы идея создания новой обрядности (равно как и праздничной культуры) становится частью государственных агитационных кампаний по атеистической пропаганде и движения за новый быт. Обряды становятся своеобразной демаркационной линией между старым и новым миром, что отражается в публицистике того времени 167.

Ил. 9. Похороны со звездой. 1928 г. Фотограф неизвестен. Из личного архива автора


Новое понимание человека было неразрывно связано с реконцептуализацией человеческого бытия, смерти и посмертного существования. Если атеистическое общество отвергает религию и посмертное существование души, то какое идейное наполнение должен иметь похоронный обряд в этом случае? Нужны ли вообще обряды (в том числе и похоронный) новому коммунистическому обществу? Эти вопросы активно обсуждались в публицистике 1920-х годов. В осмыслении того, какими действиями должны сопровождаться рождение человека, изменения его социального статуса при жизни и его смерть в новом коммунистическом обществе, не было единого, четкого мнения. Горячим сторонникам новой обрядности Троцкому и Вересаеву противостоял председатель Союза воинствующих безбожников Емельян Ярославский, занимавший умеренную позицию.

По мнению Ярославского, необходимо было учитывать организующую и политическую роль «демонстративных революционных похорон» 168, обусловленную в первую очередь задачами антирелигиозной пропаганды. Он считал, что чрезмерное, почти религиозное значение, которое порой придавалось «красным» похоронам, формализованный ритуал, «чуть ли не требник коммунистический»169, не только искажал первоначальный смысл и задачи новых обрядов, но и позволял идейным оппонентам задать закономерный вопрос: как можно бороться против старой церковной обрядности, создавая одновременно новую, в которой коммунисты «уже перещеголяли православных» 170. Внимание молодых активистов к революционным похоронам порой доходит до абсурда:

Я как-то получил записки от одного застрелившегося комсомольца. Так этот комсомолец написал десяток предсмертных записок, и главной его заботой было: «похороните меня с музыкой, с такими-то обрядностями, произнесите на моей могиле речи». Он умирал — умер по пустяку, потому что заразился венерической болезнью, и вместо того, чтобы пойти к хорошему врачу, который бы ему сказал, что можно вылечиться и ничего тут в этом страшного нет и не надо из-за этого кончать самоубийством, — он умирает. Он пишет целый план, как его хоронить, кто должен речи произносить и т. д.171

Это, по мнению Ярославского, «страшная чепуха», с которой нужно бороться. Но существуют и «обратные перегибы», связанные с полным отрицанием похорон как таковых, с которыми также необходимо бороться:

Я знаю, у нас, среди коммунистов, есть товарищи, которые высказываются решительно против революционных похорон. Один товарищ даже написал завещание: когда я умру, я завещаю мой труп отдать в мыловарню и сделать из него мыло, а то у вас развивается «коммунистическое двоеверие». Вы, мол, боретесь против обрядности, а сами установили массу всяких обрядностей... 172 В своих выступлениях перед членами Союза воинствующих безбожников Ярославский не дает определенного конструктивного ответа по поводу того, какова должна быть работа активистов в области новой обрядности и «красных» похорон: «Вот эти обрядности и не надо крепко устанавливать, не надо их фиксировать, надо, чтобы здесь было известное творчество масс, революционное творчество, а вовсе не устанавливать ритуал каких-то октябрин, похорон и т. д.»173 Полагаясь на абстрактное «творчество масс», Ярославский ограждает подведомственный ему Союз воинствующих безбожников от необходимости активно участвовать в пропаганде новых обрядов и бороться с религиозной обрядностью.

Иной позиции придерживался оппонент Ярославского, харизматичный лидер коммунистической молодежи Лев Троцкий. По его мнению, именно церковная обрядность «держит на привязи» не только верующих, но даже и неверующего или маловерующего человека. Новое Советское государство дало рабочему классу юридическую возможность не соблюдать церковные обряды, но простому человеку куда сложнее оторваться от старой обрядности, чем государству. «Жизнь трудовой семьи слишком монотонна и этой монотонностью своей истощает нервную систему» 174, поэтому пролетарской семье совершенно необходимо отмечать как-то важные события, происходящие в ней. Советское государство уже выработало свои новые праздники, символы, «свою новую государственную театральность». В частной жизни ситуация совсем иная — революционным членам семьи нечего противопоставить традиционной церковной обрядности. Поэтому активное стремление комсомольской молодежи заменить старую церковную обрядность новой, революционной, советской являлось наиболее открытым, простым и эффективным способом борьбы за новый быт в семье.

Ил. 10. Похороны героя-красноармейца. 1920-е гг. Из личного архива автора Отмечая огромную ценность эстетической, художественной, эмоциональной составляющих обрядов, Троцкий осуждает радикальное отрицание новых обрядов и обрядов вообще:


Жизнь человека, обнаженная от музыки и пения, торжественных собраний, радостных или грустных, смотря по случаю, по поводу, по причине, — будет скучной, пресной. Она и есть квас без изюминки. Так нам, революционерам, коммунистам, которые хотят не ограбить жизнь человека, а обогатить ее, поднять ее, разукрасить, улучшить, нам ли выплескивать из кваса изюминку? Ни в коем случае! <...> Поэтому кто говорит, что в бытовой работе никакой обрядности, понимая под обрядностью не церковные фокусы, а коллективные формы выражения своих чувств, настроений, — тот хватает через край. В борьбе со старым бытом он расшибет себе лоб, нос и другие необходимейшие органы 175.

Впрочем, при столь высокой оценке новой обрядности Троцкий, как и Ярославский, не считает, что она должна устанавливаться «сверху», поскольку это неминуемо приведет к бюрократизации этих новых явлений. Основой для появления новых обрядов должно стать коллективное творчество масс с привлечением художественной, артистической инициативы. Этот процесс может занять несколько десятилетий, но в результате выведет «на дорогу новых, одухотворенных, облагороженных, проникнутых коллективной театральностью форм быта» 176. Впрочем, в отличие от Ярославского Троцкий считает, что за этими процессами необходимо пристально следить и осторожно направлять их в нужное русло, в частности, «всякие новые формы, зародыши новых форм и даже намеки на них должны попадать на страницы печати, доводиться до всеобщего сведения, пробуждать фантазию и интерес и тем толкать коллективное творчество новых бытовых форм вперед» 177.

Троцкий отмечает, что среди всех революционных обрядов сложнее всего дело обстоит с погребением, поскольку «новая театральная обрядность, пропитанная революционной символикой» выступает на сцену только в случае похорон высокостатусного человека, лишь в этих случаях появляются красные знамена, ружейные залпы и революционный похоронный марш. В остальных же случаях консервативно настроенные родственники получают преимущество и совершается религиозный обряд.

Наиболее радикальную позицию по вопросу семейной обрядности занимал писатель и публицист В. В. Вересаев. В своем очерке 1926 года «Об обрядах старых и новых (к художественному оформлению быта)» он рассматривает преимущественно самый трудный случай новой обрядности — «красные» похороны. Вересаев отмечал: «Великое, совершенно незаменимое значение обряда заключается в том, что переполняющие нашу душу чувства он направляет в определенное русло и этим до чрезвычайности облегчает проявление наших чувств» 178. Прежняя, церковная обрядность великолепно справлялась с этими задачами, сейчас же, когда старый ритуал потерял актуальность, «на его месте не осталось ровно ничего» 179. «Безрелигиозные» обряды, складывающиеся стихийным образом, Вересаев считал неспособными справиться с этой задачей, поскольку они «поражают, убивают душу своею убогостью и бездарностью»180. Вересаев последовательно рассматривает несколько «красных» похорон, в которых довелось участвовать ему самому либо его близким друзьям. Первые — похороны старой партийной работницы. Похороны были не рядовыми: прощание проходило в большом Красном зале Московского комитета РКП, был заказан оркестр, деятельность и репутация покойной позволили произнести достаточно содержательные речи во время гражданской панихиды на могиле. Несмотря на это, похороны оставили ощущение гнетущей пустоты. Вересаев отлично отдает себе отчет в том, что при похоронах рядовых граждан, пусть и самых достойных, ситуация еще хуже. Именно поэтому сущность новой обрядности не должна исчерпываться ее провокативностью и революционностью, поскольку со временем она станет привычным делом и перестанет вызывать какие бы то ни было эмоциональные переживания 181. «Нужно нечто разнообразное, сложное и величественное. Нужен ритуал, нужно определенное „действо"»I82. Необходимо употребить весь творческий потенциал Советского государства, задействовать лучших, наиболее талантливых его граждан, «новых Пушкиных, Скрябиных, Станиславских», для того чтобы создать, срежиссировать новую обрядность. И пусть сначала этот новый ритуал будет выглядеть несколько комично 183, со временем к нему привыкнут — и он будет выполнять свою основную роль, ибо «главнейшее значение его» (обряда как такового. — А. С.) в том, что он, «с одной стороны, дает людям готовые, художественно-закрепленные русла для проявления теснящихся в душе чувств, — с другой же стороны организует сами эти чувства, направляет, просветляет и углубляет их» 184. Вересаев идет даже дальше: «Представьте, как было бы прекрасно, если бы вместо разных для каждой религии <.. .> по всему миру <.. .> — везде были бы одни и те же светлые, утверждающие жизнь, полные веры в будущее обряды, такие же для всех общие, как клич: „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"» 185

Несмотря на большой интерес к новой практике кремации среди большевиков 186, практически во всех обсуждениях новой похоронной обрядности речь о ней не идет. Чаще всего новая похоронная обрядность рассматривается в применении к традиционному трупоположению. Однако и при анализе модерной практики кремации возникает вопрос о необходимости нового ритуального обрамления. Известный архитектор-авангардист К. С. Мельников в своем проекте, представленном на конкурс строительства Донского крематория, сделал основной акцент не на архитектурных деталях и эскизах, а на внутреннем идейном наполнении проекта. По его мнению, «незначительный успех крематорного дела в Европе да и в других странах, объясняется тем, что еще не найдена форма крематорного погребения»\%7 и именно архитектурная форма крематория должна создавать сам новый кремационный обряд. В некотором смысле проект, который предлагал Мельников, своим возвышенным отношением к новой действительности близок концепции Вересаева. Мельников полагает, что кремационное погребение не должно, как это бывает в большинстве случаев, маскироваться под более привычный обряд трупоположения, а значит, после прощания гроб не должен опускаться в открывающийся в полу люк. Архитектор полагает, что должна быть создана новая форма, которая позволит создать иной обряд, не имитирующий традиционный, но соответствующий основным «признакам самого дела». К таким важным признакам кремации Мельников относит экономию и механизацию, но прежде всего — медлительность и чинность. И именно в медлительности и чинности он находит основные признаки культа, будь то религиозного или гражданского. Общая форма любого погребального обряда, по его мнению, «состоит в торжественности, величии — покойник является центром всего ритуала». Именно поэтому колесница катафалка должна быть запряжена лошадьми («Я не видел покойника, ведомого на автомобиле», — отмечает симпатизирующий техническому прогрессу архитектор), а всей процессии должна быть свойственна медленность, «так как быстро скачущих похорон тоже не замечено» 188.

В проекте крематория Мельникова, действительно, сама архитектурная форма создает похоронный обряд:

Три портала, прикрытых как вуалью стеклянными сенями, ведут в зал. Два боковых из них, чтобы не нарушать торжественности процессий — проходят через ожидальни. Внутри, по середине зала, возвышение, ярко освещенное через купол.

Поставленный гроб на возвышение и окруженный близкими родственниками, виден со всех точек зала. После окончания обряда и прощаний с покойником, делается сигнал к захоронению.

И в то время, когда гроб будет медленно опускаться, сила дневного света начнет тускнуть при помощи опускания верхнего купола.

Продолжение опуска гроба видно через стекла под возвышением, в котором в этот момент, когда кругом будет густой полумрак — зажигается яркий электрический свет.

Всем присутствующим отчетливо и ясно виден гроб и его движение к печи.

Процесс сжигания присутствующие, циркулируя по полумаршам лестниц под возвышением, наблюдают через контрольное окно, и, после окончания, пепел, ссыпанный на их глазах в капсюль — запечатывается родственниками.

Психологические воздействия заканчиваются одновременно с реальными действиями и тем самым замыкается и конец КРЕМАТОРНОГО ПОГРЕБЕНИЯ j_89.

Что собой представляли «красные» похороны?

Приведенные выше размышления публицистов и политиков о том, какими должны были стать новые обряды жизненного цикла, конечно, во многом были основаны на осмыслении в действительности имевших место случаев «красных» похорон, свадеб и «крестин». Однако в этих текстах новые обряды представлены абстрактно, и по ним трудно судить о том, что они собой представляли на самом деле и насколько и кем они были востребованы. Изучение этой темы затруднительно еще и потому, что многие этапы эволюции похоронного обряда в первые советские годы плохо документированы и их приходится восстанавливать по кратким заметкам и некрологам в местной печати, дневникам и мемуарам. Эти публикации дают нам редкую возможность посмотреть на феномен «красных» похорон глазами современников и понять, какова, с их точки зрения, была прагматика нового обряда, какие его элементы представлялись особенно важными и как он воспринимался окружающими.

Ил. 11. Похороны с оркестром. Из личного архива автора


Несмотря на стремление большевистских идеологов к способу погребения, равному для всех, в действительности похоронный обряд в Советском Союзе 1920-х годов отличался большим разнообразием. В отличие от дореволюционного похоронного обряда, который был полностью регламентирован Уставом Русской православной церкви и зависел от сословносоциального статуса умершего, различные «типы» советского похоронного обряда не были связаны напрямую (или, по крайней мере, полностью) с тем, какое место в иерархии занимал человек. Значительно отличаются не только похороны активных коммунистов и «бывших» людей, но и городских и деревенских, рабочих и служащих, более и менее обеспеченных людей. К сожалению, по причине сильной идеологизированности советского общества многие источники, относящиеся к истории и трансформациям похоронного обряда 1920-х годов, которыми мы располагаем, в значительной степени тенденциозны. Чаще всего они преувеличивают значение новых, революционных форм обрядности и оставляют в стороне свидетельства сохранения традиционных форм. Анализ дневниковых записей и воспоминаний рисует более сложную картину.

Судя по газетным публикациям того времени!90, каждый случай коммунистических похорон воспринимался местными сообществами как событие резонансное. «Красные» похороны собирали большое количество любопытных — до нескольких тысяч человек, «пришедших посмотреть, как коммунисты хоронят своих товарищей без попа и заунывного пения, без кутьи, поминок и плакальщиц» 191. В похоронах принимали участие не только жители того населенного пункта, где жил умерший (часто — рабочие-сослуживцы с фабрики или завода), но и жители окрестных деревень, как идейно близкие (рабочие, комсомольцы, коммунисты), так и простые крестьяне и беспартийные рабочие, «и не только что молодежь, но и мужики, и бабы все пошли, даже старухи и те пошли смотреть» 192. Корреспонденты часто отмечали, что число участников и зрителей похорон превышало число людей в церкви даже на большие религиозные праздники, например на Крещение и Пасху.

Организаторами «красных» похорон чаще всего выступали комсомольцы, реже — местная ячейка партии. Также к участию в похоронах могли привлекать военные оркестры. Подготовка к похоронам начиналась заранее. Активисты готовили знамена, разучивали похоронные марши и «на флаг нашивали черный материал — в честь траура» 193.

В назначенный час организаторы собирались в помещении Союза молодежи или у дома умершего. В доме у гроба покойного стоял почетный караул.

Сама церемония представляла собой торжественное шествие на кладбище: «Впереди шли музыканты, потом комсомольцы несли красный гроб, и за телом шли комсомольцы и коммунисты с флагами» 194. Революционные песни и похоронный марш перемежались торжественной музыкой в исполнении оркестра.

Кульминацией похорон была так называемая гражданская панихида — торжественно-траурные речи, в которых говорилось о жизненном пути умершего. Чаще всего гражданская панихида проходила на кладбище у могилы, но дополнительные речи могли произносить также у дома покойного или у клуба. Гроб опускали в могилу под ружейные залпы и звуки оркестра. Хотя все имеющиеся у нас источники единодушны в том, что гражданская панихида и/или торжественные речи были центральным эпизодом «красных» похорон, они описаны весьма фрагментарно. Не вполне понятно, в какой именно момент произносились речи, кто их произносил, какие локусы воспринимались как наиболее подходящие для остановок процессии и/или речей. По всей видимости, для речей выбирались значимые места, связанные с трудовой биографией покойного, или одни из немногочисленных «советских» локусов в небольших поселениях — клуб или сельсовет. Более того, вполне вероятно, что наряду с теми действиями, которые фиксируются в заметках, похороны сопровождались и другими, традиционными, которые в источниках не упоминаются либо как нежелательные, либо как обыденные действия, которые были частью традиции. Так, например, в источниках не упоминаются поминки либо эта практика осуждается за пьянство. Однако не стоит делать из этого вывод о том, что на «красных» похоронах поминки никогда не проводились.

Местом захоронения обычно являлось кладбище, хотя в отдельных случаях использовался иной локус, семантически связанный с новой властью, например Парк имени 20-летнего юбилея РКП(б) 195. Присутствовала непременная революционная символика — гроб красного цвета 196, красные повязки на рукаве, красные флаги. Несомненно, символичным являлось не только захоронение в парке, но и остановка траурной процессии у сельского клуба. На обратном пути с кладбища могли также идти строем, маршируя под музыку 197.

В некоторых публикациях 198 описывается и «заочный» ритуал. В этом случае также проводили гражданскую панихиду, произносили памятные речи и пели похоронный марш. Смерть товарищей могла становиться поводом для сбора добровольных пожертвований для увековечения памяти погибших.

Новый, стихийно формировавшийся ритуал, резко контрастировавший с традиционными похоронами, в котором «всё было для крестьян ново и ошеломляюще» 199, по-видимому, действительно производил сильное впечатление на окружающих200:

Никогда я не видывала ничего такого интересного, как на этот раз, когда музыка заиграла, — я даже испугалась, — так громко и хорошо, что все оцепенели. <.. .> Когда пришли домой, то только и разговора было, что про похороны. Все пять верст только и говорили об этом201.

Ил. 12. Похороны героя-красноармейца. 1920-е гг. Из личного архива автора Впечатление, несомненно, усиливалось из-за отсутствия на похоронах духовенства:


.. .бабы — те говорят, что всем хороши коммунистические похороны, только одним плохи — батюшки нет! Если бы был батюшка, то кажись все стали бы хоронить как Ваганову жену. Мне самой эти похороны понравились куда лучше, чем по-церковному. Там батюшка гнусавит себе что-то под нос, и не разберешь ничего интересного; зароют в землю, с тем и конец, а так, как коммунистов хоронят, и умереть не страшно и приятно202.

Знамена, песни и оркестр вместо причитаний и плакальщиц в похоронной процессии, по-видимому, несколько меняли восприятие похорон, делая их менее депрессивным мероприятием:

Зарывали, хоронили,
И никто не плакал,
Потому что хоронили
По-советски, с флагами. 203

По всей видимости, именно присутствие музыки и песен в рядовом похоронном ритуале так сильно отличало его от традиционных похорон. Это создавало ощущение торжественности происходящего, которого, по-видимому, так не хватало людям, особенно во время скромных сельских похорон.

Другим существенным отличием новых похорон от традиционных была используемая на них цветовая гамма. Как отмечает Н. С. Полищук, «традиционная цветовая гамма траурных процессий в селе и в городе тоже была контрастной, но более спокойной, так как контраст этот создавался за счет сочетания светлых и темных тонов. Одежда провожающих, как правило, была темной (предпочтение отдавалось черной). Похоронные же атрибуты могли быть светлыми. В сельской местности они обычно были естественного белого цвета: некрашеные гроб, полотенце или кусок холста на иконе, открывающей процессию, полотенца или новины, на которых несли гроб. Похоронные атрибуты в городе были значительно разнообразнее и богаче: траурная колесница (катафалк) с балдахином и факельщиками в длинных пальто и цилиндрах белого или черного цвета, такие же попоны на лошадях; венки из живых и искусственных цветов (в том числе фарфоровых), а также серебряные, металлические, из бисера и др. венки с белыми, черными, синими лентами с надписями; гирлянды из зелени и цветов, букеты и т. п. За счет цветов, венков, букетов и гирлянд цветовая гамма траурной процессии в городе была менее строгой, чем в селе, но всегда приглушенной»204. В противоположность этому в цветовой гамме новых похорон доминировали красный и черный цвета. Помимо красных флагов, гроба, обитого красным кумачом, красных лент, нарукавных повязок и головных уборов красной могла быть даже одежда, в которую одет покойный205. При этом, если присутствие красного цвета в траурной процессии и в отделке гробов воспринималось скорее нейтрально, то покойники, одетые в красные одежды, вызывали по крайней мере недоумение: «Когда в церковь на Пресне рабочие принесли мужа Е. Салтыковой, священник обратился к ней с упреком: „Что ты его одела в красную рубашку, как разбойника“»206. В соответствии с традиционными представлениями о важности правильной похоронной одежды свидетели таких похорон сомневались в их успешности: «.. .толпа, — по свидетельству очевидца, — гудела. Шли разговоры: как его, крещеного человека будут хоронить без попа, да примет ли его земля, одетого в красную одежду. Раздавались соболезнования, возмущения... »207 В отдельных случаях неприятие новой практики находило выражение во вполне традиционных фольклорных нарративах о недовольстве покойного своим погребением:

Вот уже дней пять как по городу циркулирует нелепый и явно контрреволюционный вымысел о Бурылинском кладбище.

Весь вымысел заключается в том, что на кладбище появился будто бы какой-то таинственный дух, который ровно в 12 ч. ночи воет, плачет и просит снять с него красное и надеть белое.

Этот дух присваивается недавно умершему советскому деятелю В. Е. Баранову, которого, как известно, похоронили без попов и не в белом саване, а в красном и со знаменем «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! »208.

В заметках видно, что проведение похорон по новому «обряду» воспринималось как вызов. Например: «Революционные похороны — прямой ответ ее родителей, беспартийных рабочих Кольчугинского завода. „По какой дороге пошла — пусть той и кончит" — сказал ее отец-рабочий»209. В данном случае позиция отца умершей не вполне ясна, поскольку выражение «пойти по дорожке» обладает некоторой двусмысленностью, обусловленной отрицательными коннотациями устойчивых выражений из ассоциативного ряда плохо кончить, свернуть на кривую дорожку, свернуть с правильного пути, стать на (ложный) путь. Напряжение сохранялось даже после похорон:

Похороны вышли торжественные, с речами, с пением революционных песен. «Благочестивые» старушки ограничились ахами и охами. Но я долгое время был неспокоен, боялся, как бы не вырыли деревенские кликуши труп девочки и не забросили куда-нибудь в канаву210.

Ил. 13. Дети на похоронах. Из личного архива автора Зачастую новый похоронный обряд четко разделял деревенское общество на два лагеря — стариков и баб, всё еще «увлеченных поповским дурманом», и молодежь, которая приходит к выводу, «что с музыкой лучше, чем с попом»211. Тем важнее для агитаторов были примеры, когда пожилые люди меняли свои убеждения: так, 65-летний крестьянин Г. В. Блохин, принесший председателю ВИКа (волостного исполнительного комитета — низового советского органа) заявление: «Запиши в книге, чтоб в случае моей смерти меня родственники без попа хоронили. На родственников и не глядите, они еще в поповской обман верят»212.


Интересно, что именно в середине 1920-х годов в крупных городах Советского Союза возникла практика «пионерских похорон», когда дети-пионеры хоронили своих сверстников сами, без участия взрослых213. Основной источник информации об этой практике — публикации в детской и взрослой региональной периодике. В заметках, написанных деткорами, пионерские похороны предстают как результат детской самодеятельности, при этом активность детей такова, что родители как бы отходят на второй план — они пассивны, полностью передают инициативу в руки товарищей покойного ребенка: «Дети 1920-х гг. в точности копируют взрослый красный похоронный обряд, воспроизводя и структуру, и набор ритуальных ролей (исполнители песен, траурные риторы, и вакантные/нулевые роли — отсутствие священников), и колористическую гамму, и музыкальное сопровождение. У детей, живущих в крупных промышленных центрах, в частности Ленинграде, был опыт наблюдения за публичными показательными похоронами революционеров»214. Это свидетельствует о достаточно серьезном отклике, который получила идея «красных» похорон среди отдельных групп населения, прежде всего внутри сильно идеологизированных сообществ.

Однако революционные похороны детей воспринимаются неоднозначно. Этому вопросу посвящена дискуссия, которая развернулась в 1927 году на страницах газеты «Голос текстилей». Автор заметки «Нужны ли обряды?» отмечает, что торжественные революционные похороны маленьких детей вызывают недоумение: «Эва, коммунисты-то! Даже грудных детей с музыкой, как героев, хоронят! — язвили рабочие». Один из читателей, соглашаясь с такой оценкой, отвечает ему: «Тот, кто хоронит двухлетних детей с музыкой и, идя за гробом, распевает „Вы жертвою пали", не понимает значения наших красных похорон»215.

Несмотря на то что авторы газетных заметок старались очертить как можно более широкий круг лиц, похороненных по новому обряду, — это не только коммунисты и комсомольцы, но и дети, и старики, и беспартийные, и рабочие, и крестьяне, — «красные» похороны всё же оставались скорее политической манифестацией крайне узкого круга политизированной молодежи и в 1920-е годы широкого распространения не получили216. По газетным заметкам, «красные» похороны устраивались преимущественно для представителей идеологизированных групп — комсомольцев217, коммунистов218 или членов их семей219. Анализ дневниковых записей 1920-х годов также свидетельствует о том, что подавляющее большинство упоминаний о «красных» похоронах вне зависимости от личной оценки автора также относится к случаям погребения лиц с активной политической позицией. Активные коммунисты — партийцы, комсомольцы, пионеры — составляли небольшую прослойку в обществе 1920-х годов. Число комсомольцев, партийцев и пионеров было невелико, хотя и имело тенденцию к увеличению. В 1922 году по всей стране насчитывалось 514 800 членов партии, в 1923 году — 485 600, а к 1924 году число членов партии выросло до 699 700 человек при общем населении СССР 135 506 000 человек220. По всей видимости, реальная степень распространения «красных» обрядов соотносима со средним числом «революционной молодежи» в Советской России того времени.

Распространение «красной» обрядности среди населения позволяет оценить статистика по Тамбовской губернии. По данным ГубРКИ, за 1924 год в Рассказовской волости было зафиксировано 7 случаев гражданских похорон, 2 — октябрин, 13 — рождений без крещения, 2 комсомольские свадьбы, 30 случаев свадеб без венчания. За первый квартал 1927 года во всей губернии в целом было зафиксировано 13 октябрин, 35 «красных» свадеб и 9 гражданских похорон221. Данные, приведенные выше, по всей видимости, относятся в первую очередь к сельскому населению. Показательно, что статистика по Москве за 1925-1926 годы разительно отличается: На всю Москву в 1925 г. из 66.541 (общее число зарегистрированных актов гражданского состояния за год в городе. —А. С.) приходится 34.791 (52,3%) актов, освященных религией, и 31.750 (47,7%) — безбожных. В 1926 г. соотношение таково: из 74.092 (100%) церковных приходится — 36.523 (49,3%) и безбожных, уже больше, — 37.506 (50,7%)222.

Автор очерка отдельно также приводит статистику по религиозным и нерелигиозным похоронам: в 1925 году «без церковного погребения обошлись» 39,9%, а в 1926 году — 40Д%223.

Как следует интерпретировать эту статистику? Означают ли эти цифры, что попытка создать и распространить новую обрядность провалилась? И предполагалось ли вообще ее распространение за пределами круга «настоящих коммунистов»? Некоторые факты говорят в пользу того, что данные практики изначально воспринимались как элитарные, уместные только для «прошедших обращение» — настоящих коммунистов. Но такой подход разделяли не все. В 1923 году в журнале «Безбожник у станка» была опубликована серия заметок. Первая из них — письмо П. Я. Хлынова, атеиста из Московской губернии, в котором рассказывается об отказе местной ячейки партии участвовать в организации и проведении гражданских похорон его беспартийного соседа-атеиста. В результате сосед был похоронен «с попами». Корреспондент «Безбожника у станка» считает, что местная ячейка партии поступила неверно, отказавшись участвовать в похоронах беспартийного «хотя бы с целью агитации», поскольку «партия должна бы помочь, должна научить, как обходиться без попов во всех таких случаях»224. Спустя несколько номеров журнал опубликовал ответное письмо, в котором говорилось: «Ячейка отказ мотивировала тем, что „гражданские похороны не должны теперь быть редкостью". Может быть и „не должны", но надо считаться с фактами: в деревне они, все-таки, редкость»225. Корреспондент, подписавшийся как Городской, считает решительно неверным отказ ячейки партии от участия в похоронах, поскольку «нужно пользоваться всяким случаем и поводом, чтобы убеждать крестьянство в бесполезности, ненужности поповского участия в жизни и смерти и в прочих делах. Надо отказаться от излишней „застенчивости", надо действовать по своей инициативе. Тогда гражданские похороны, действительно, не будут редкостью, а паразиты-агенты небесных царей — лишены будут возможности вытряхивать у бедняков, порой, последние крохи»226. В то же время позиция отрицателей всякой обрядности также, по-видимому, учитывалась и в известной степени сдерживала распространение «красных» похорон. В записи от 14 мая 1928 года историк Иван Шитц приводит такое свидетельство:

В день похорон Цурюпы извозчик, слегка выпивший, рассказывает про своего «башковитого» товарища, который был в большевиках два года, но теперь вышел; этот самый товарищ зазвал его, извозчика, на собрание памяти Цурюпы, где вступил в спор с оратором. Оратор заверял собравшихся, что «личность» не имеет значения, а ее «останки» — вроде как навоз (в передаче извозчика). Ну, товарищ и прицепился. «А коли навоз, зачем же его в Москву везли; между прочим из-за него в Курске четыре поезда стояли, въехал этот навоз казне в копеечку»227.

То, что может вызвать вопросы у современных исследователей, было очевидно для современников. Интуитивное понимание, в каких случаях «красные» похороны будут уместны, может свидетельствовать о том, что за короткий промежуток времени новый ритуал вполне укоренился и стал в определенных кругах традицией. Без полувекового развития политических манифестных похорон в рамках российского революционного движения такое вряд ли было возможным.

Уже с первых лет советской власти формируется круг лиц, для которых «приличными» считаются коммунистические, «красные» похороны с речами и ружейными залпами. Одновременно возникает более высокий разряд похорон для высших партийных функционеров, которых погребают в некрополе у Кремлевской стены. Современниками было очевидно, кому положены статусные похороны у Кремлевской стены:

На Кузнецком мосту встретил скромную погребальную процессию. Несколько машин. Автобус. Это хоронят Чичерина, и не на Красной площади, а на каком-то кладбище, словно главбуха треста средней руки228.

Когда в 1924 году умирает Ленин, теоретический и, в общем, маргинальный вопрос о необходимости создания нового похоронного ритуала выступает на передний план. Хотя мало кто из рядовых советских граждан мог прогнозировать вариант сохранения тела вождя, в среде простых партийцев, по всей видимости, было распространено мнение, что похороны Ленина должны радикально отличаться от похорон в «старом» мире. Об этом свидетельствуют материалы небольшого сборника «Дети дошкольники о Ленине», который был составлен из материалов детского творчества, разговоров и игр, собранных группой психологов, которые в течение пяти дней после смерти Ленина собирали материал о реакции детей в 45 детских дошкольных учреждениях Москвы на смерть и предстоящие похороны. Дети задают воспитателям множество вопросов о том, как именно будут хоронить Ленина, и эти вопросы обнаруживают сомнение в том, что его можно хоронить «по-старому»:

— Тетя Соня, а, правда, Ленина по всему городу повезут и будут показывать?

— А в церковь Ленина повезут?

— Ему на гроб коммунисты будут класть по червонцу на свечку?

— Ну, и не так. Он и не хочет, чтобы его отпевали.

— А ведь его не будут отпевать?

— А будет у Ленина крест на могиле?

— Нет, у коммунистов крестов не бывает.

— Есть ли у Маркса крест на могиле?

— А крест на могиле будет?

— А на кой?229

Несмотря на интуитивное понимание нового похоронного ритуала, инерция традиционного похоронного обряда остается крайне значимой даже в высоко идеологизированной среде. Похороны активных революционеров могли содержать значимые элементы религиозного ритуала. Так, например, при торжественных революционных похоронах красноармейцев Н. Зайцева и Ф. Лаврентьева, погибших при подавлении антибольшевистского крестьянского восстания во Владимире в марте 1918 года, тела покойных в соответствии с православными обычаями были укрыты саванами, а на головы им были положены венчики230. В прессе первых послереволюционных лет неоднократно упоминается, что вместе с траурным маршем «Вы жертвою пали...» на похоронах поется «Вечная память». Впрочем, при чтении заметок складывается впечатление, что это церковное песнопение настолько плотно вошло в канон революционных похорон, что во многом перестало восприниматься как религиозное231. В 1918 году концерт-митинг памяти Урицкого в ЕІетрограде провели на 40-й день после его смерти232. Хотя на уровне общественных и партийных отношений традиционный ритуал чаще всего всё же воспринимался как пережиток, на уровне индивида он сохранялся. 20 мая 1923 года в Москве в некрополе у Кремлевской стены был похоронен советский полпред Вацлав Воровский. Организацией похорон по заказу Моссовета занималось товарищество «ЕІохоронное дело». Хотя в целом похороны прошли благополучно, за ними последовала долгая переписка между заказчиком в лице ЕЕохоронного отдела Московского коммунального хозяйства233 и организаторами похорон. ЕІроблема состояла в том, что товарищество выставило слишком большой счет за организацию похорон. Большую часть вопросов так или иначе удалось решить, однако в одном пункте стороны никак не могли договориться:

Ил. 14. Деревенские похороны. Из личного архива автора


По вопросу о фуре с можжевельником, которая, как указано в визе т. Баша, являлась ненужной и не заказывалась, представитель т-ва указывает «в момент сдачи заказа фура действительно не заказывалась, но потом дополнительно, неизвестно кем была затребована по телефону так как предполагалось по пути шествия процессии разбрасывание живых цветов, вследствие чего таковая была выслана»234.

Разбрасывание еловых веток по ходу похоронной процессии — один из важных элементов похоронного обряда, который призван обезопасить мир живых от той скверны, которую приносит в него смерть. Конечно, эта семантика была глубоко чужда организаторам похорон Воровского, но среди близкого круга партийцев, которые занимались похоронами, нашелся человек, который отдал распоряжение о заготовке фуры с ветвями, — распоряжение, отсылающее к архаической символике ели, ветки которой используют в традиционном похоронном обряде.

Спустя год после смерти Ленина дети обнаруживают готовность реализовывать вполне традиционные практики, такие, например, как регулярное поминовение покойного на его могиле:

Ленин

Умер он, трудясь беспощадно,
И Ленина клич не умрет никогда.
Он любит нас и мы его любим
И ходим к нему на могилу всегда
(ученик школы 1-й ступени 235, Москва, 1925) 236.

Подавляющее большинство жителей Советской России, однако, продолжали хоронить «по-старому» и не испытывали большого энтузиазма по поводу революционных похорон. Например, в дневниках художника Александра Бенуа мы находим откровенное отрицание нового обряда и даже отвращение к нему: Меня будит похоронный марш: опять хоронят коммуниста у нашего Николы Морского. Через несколько минут раздаются звуки Интернационала, очевидно над могилой (ах, как я ненавижу эту пошлятину!). Одно это раскрывает суть всего движения, а еще через несколько минут эскорт почета возвращается под самую развеселую дребедень237.

Для приверженцев традиционной обрядности в 1920-е годы возникали самые неожиданные препятствия. Так, например, юрист Николай Таганцев 23 июня 1921 года пишет в своем дневнике:

Пришел девятый день, сходил к Симеонию на Моховую, служил отец Сергий; на кладбище после похорон я и до сих пор не попал за отсутствием средств передвижения. На панихиде были почти только свои, потому что в газетах оповестить о панихидах невозможно238.

Ил. 15. Деревенские похороны. Из личного архива автора


Между тем атеистические кампании и репрессии против представителей Церкви не сделали традиционный православный похоронный обряд недоступным. Так, например, в 1919 году возможны были не просто традиционные похороны, но даже лития перед Московским университетом на похоронах профессора239. Похороны Александра Блока в 1921 году также были публичными (даже массовыми) и совершались по православному обряду. Более того, «вдоль Невского на домах были расклеены белые бумажки [на которых] мелким шрифтом [было] напечатанное извещение: умер Александр Блок, панихиды тогда-то, похороны там-то тогда-то»240.

Впрочем, в некоторых случаях религиозные похороны были хотя и возможны, но крайне нежелательны по конъюнктурным соображениям. Как было сказано выше, для определенного круга лиц коммунистические похороны становятся практически обязательными. Впрочем, это не означает, что не происходило «дублирующей»241 религиозной церемонии, информация о которой не должна была просочиться в прессу:

На днях умер Россолимо (невропатолог). Его «одобрили» (Семашко), но, по-видимому, родные его отпевали. Газетное известие о его похоронах составлено так: вынесли к памятнику Пирогова, Семашко и др. сказали речи; на могилу возложены венки. Вся промежуточная стадия от Пирогова до могилы (где она?) скрыта от читателя. К чему эта нелепая маскировка?242

Для рядового советского гражданина церковные похороны члена семьи в конце 1920-х годов могли стать причиной неприятностей. Так, главный герой романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» умирает в 1929 году, и его близкие отказываются от его отпевания из-за соображений, что это может навредить его вдове и детям: Обычай сжигать умерших в крематории к тому времени широко распространился. В надежде на получение пенсии для детей, в заботе об их школьном будущем и из нежелания вредить положению Марины на службе отказались от церковного отпевания и решили ограничиться гражданскою кремацией243.

В 1920-е годы похоронный обряд разделяет старый и новый мир, старый и новый быт: прошлый мир, полный религиозных обрядов и предрассудков, и будущий мир «коммунистического завтра». В каких случаях радикальные новации в похоронном обряде и дискуссии, связанные с ним, маркировали распад одной из самых важных и консервативных поведенческих традиций в условиях высокой социальной турбулентности, а в каких — прямо провоцировали его, остается вопросом, требующим дальнейшего исследования. Ведь в то время, как подавляющее большинство населения продолжало хоронить своих покойников по традиционному, во многом связанному с православной культурой похоронному обряду, небольшая, но наиболее активная в политическом и социальном отношении прослойка общества находила для себя неприемлемым хоронить своих товарищей традиционным образом, по-старому, «с попами и церковным пением». Но именно эта, хотя и сравнительно небольшая группа — революционная молодежь, партийцы, комсомольцы, пионеры — определяла общественный идеал. Впрочем, начиная с 1930-х годов интерес идеологов к новой обрядности неожиданно ослабевает и возрождается лишь в 1960-е, когда возобновляется активный поиск нового способа адаптации к скорби в условиях государственного атеизма. В 1930-е проблема такой адаптации была всего лишь отложена, но не решена.

Быть большевиком — при жизни и после смерти

Итак, гражданские, «красные» похороны были распространены мало и большей частью среди активных коммунистов — членов партии, комсомола или пионерского движения244. Более того, коммунистические активисты не стремились к экспансии данной практики за пределы своей узкой группы. Это свидетельство того, что «красные» похороны (и «красная» обрядность в целом) представляли собой в 1920-е годы специфическую большевистскую практику, которая имела особое значение, выходящее за пределы собственно похорон. Этот ритуал, который берет свое начало в революционных похоронах XIX века, активно использовался при погребении жертв революционных событий 1917 года. Однако и после успешного Октябрьского переворота он не утратил своей роли. «Красные» похороны, организованные комсомолом и ячейками РКП по всей стране, воспроизводили все основные черты старых революционных похорон. Красные гробы, ленты и флаги, оружейные залпы и речи на могиле — всё это подчеркивало преемственность этой практики по отношению к похоронам значимых деятелей революционного движения в прошлом, а слова похоронного гимна «Вы жертвою пали в борьбе роковой» свидетельствовали о том, что революционная борьба продолжается и те, кого хоронят сегодня, — ее новые жертвы. В небольших, особенно деревенских, сообществах «красные» похороны для представителей немногочисленных партийных ячеек были также важным способом мирно говорить о своих идеалах, предлагать альтернативную традиционной картину жизни. В то же время для самих большевиков это было одним из способов конструирования собственной новой идентичности, новой советской субъективности (самости).

Ил. 16. Похороны с оркестром. Из личного архива автора


Говоря о внутренней рефлексии молодых членов партии как последовательном процессе создания новой большевистской субъективности, Игал Халфин и Йохан Хелльбек отмечают, что это становление воспринималось изнутри как процесс полного внутреннего перерождения245. Этот процесс включал в себя последовательную работу над собой, которая заканчивалась ритуализованным вступлением в ряды партии. Важность этого дня — вступления в партию — была столь велика, что он воспринимался многими новыми ее членами как день нового рождения. Хотя этот тезис и требует дальнейшей проработки, для нас важно, что на надгробных памятниках 1920-1930-х годов указывалась, помимо даты смерти, не дата рождения, а дата (или год) вступления в партию246, были случаи, когда указывались все три даты. Коммунистический похоронный обряд, обрамлявший смерть такого рода новых людей, неизбежно приводил к созданию особых локусов, объединявших членов нового общества и после смерти. Коммунистические кварталы и площадки на советских кладбищах становятся местами, в которых уместно проведение новых советских ритуалов. Не случайно именно внутри них в 1970-е годы создаются мемориалы Великой Отечественной войны. В то же время они семантически выделяются, очерчивая границы нового коммунистического мира в более традиционном пространстве старых кладбищ.

Новое понимание человека и конечности его существования, лежащее в основании коммунистических ритуалов, создает и другую коллизию. Если с физической жизнью человека его бытие полностью прекращается, под вопросом оказывается не только необходимость ритуала похорон как таковая, но и потребность в могиле. Имеют ли хоть какой-то смысл ее поддержание и посещение? Будет ли иметь какое-то значение индивидуальное захоронение в общинном мире будущего или коммунистические некрополи должны образовать некое общее место памяти, важное для потомков? Вопрос о том, как следует обращаться с революционными захоронениями, был неизмеримо более сложным и многомерным, чем вопрос о том, каковы должны быть практики обращения с мертвыми телами и обряды. Ведь обряд — это то, что происходит здесь и сейчас, а коммунистические площадки и другие захоронения останутся надолго, переживут переходный период и продолжат существовать в мире будущего.

В сентябре 1924 года на дереве внутри коммунистического квартала Ваганьковского кладбища появилось стихотворение рабочего Мухина, в котором автор обращается к проблеме вандализма на коммунистических некрополях:

Братьям на встречу...

На братских могилах растет пустота,
В изделиях видно, одна простота;
И частные лица срывавшие зло
Топчат могилки чтоб их не было
Стараясь изделатъ могилки в равнину,
Думая этим открыть их вину;
В камне сорвали вкрепленный портрет,
А кто все проделал виновного нет.
Вам пролетария слово скажу...
Как видеть невежу сейчас укажу;
Идешь сбок могилок, братьев своих,
Увидишь сидящих злодеев на них;
Гони без оглядки... чтоб не было духа;
вот чем окончится эта разруха
.............
К вам приходящие,
Кто станет читать:
Коммунисты, молящие
Прошу не срьівать.247

Сообщение народовольца Коронина на заседании Общества старых большевиков также ставит вопрос о состоянии «дорогих могил». Кокорин начинает свое выступление с того, что вновь ставит вопрос о политической значимости революционного некрополя:

Что же может сказать и рассказать наше молодое поколение при виде разрушаемых скромных могил революционеров. Какой урок оно извлечет из создаваемого вандализма, основанного при явном попустительстве кладбищенской администрации и духовенства, враждебно настроенного против коммунистов. И не в праве ли оно, это поколение, послать нам горьчайший упрек — и справедливый упрек — в небрежении «коммунистического пантеона». Этим вынужденным выступлением, предисловием, я подчеркиваю психологическую ценность погребенных здесь революционеров248.

Он детально описывает состояние «коммунистического квартала» кладбища и те угрозы, которым подвержены захоронения:

На нем два ряда могил — это песчаные сыпучие холмики, без дерна, без каких-либо по бокам заграждений, вроде досок, без надписей; просто оголенные холмики, не могущие противостоять погоде, а тем более человеческой ноге, старательно утрамбовывающей могилы. Все совершается просто — хоронят, кладут цветы, венки — и этим заканчивается весь ритуал, а с ним и оканчивается дальнейшее внимание. О надзоре — никакого понятия, как будто не существует вражеского «кладбищенского» фронта, а между тем, могилы в окружении хулиганов и их родителей. Все, что приносится на могилы, постепенно исчезает или превращается в жалкие остатки249.

При этом, по словам Коронина, такому разрушению подвергаются лишь коммунистические захоронения:

По словам завсегдатаев кладбища, похищения венков, портретов и пр. происходит только на могилах «коммунистического квартала»; между тем, тысячи венков и других украшений православного культа, не малой ценности, крепко сохраняются и оберегаются кладбищенской администрацией. Следовательно, только этот «квартал» является, так сказать объектом местного хулиганства. И скорбно было слушать оброненное обывателем погоста слово: «Это — коммунисты». Значит, допустимо тайное оскорбление могил. Прислужники, сидящие у дверей конторы, недалеко ушли от кладбищенских бандитов и явно выражают озлобление: «Так, мол, и на-до»: Из ряда могил — скоро могил десять совершенно исчезнут. При каждом погребении сотни людей, не подлежащих процессии, взбираются на могилы, мнут их, песок осыпается и могилы оседают; при этом могилы уничтожаются погодой, а осенние дожди докончат разрушение. Что же нужно сделать, чтобы сохранить дорогие нам могилы? Как нужно уничтожить хулиганство у могил, — чтобы не было тайного огробления [sic!], — чтобы все было в целостности и сохранилось не дни, а годы250.

В описании Коронина «коммунистический квартал» кладбища предстает настоящим полем сражения на «кладбищенском фронте» между «озлобленным» и «извращенным» сознанием и «дорогими могилами» «коммунистического пантеона». Он становится не только местом декларации новых смыслов, но и местом сопротивления, столкновения старого мира и нового. Но важнее другое. И в пламенной речи Коронина, и в нескладном стихе Мухина могилы революционеров в первую очередь брошены своими же соратниками. В противовес остальным могилам, которые навещают родственники — представители старого мира, о «дорогих могилах» «коммунистического пантеона» должны заботиться не «частные лица», а «братья», «наше революционное молодое поколение». Могилы революционеров и коммунистов перестают быть индивидуальными захоронениями и становятся коллективным локусом, олицетворяющим победу нового мира над старым. Кладбище с индивидуальными захоронениями — это отживший институт, один из элементов в череде пережитков, от которых нужно избавиться. Неудивительно, что в восприятии Коронина «обыватели погоста» — это старые люди, представители прежнего мира, вступающие с большевиками в конфронтацию. Эту карту разыгрывает не только общество старых большевиков. В 1926 году, настаивая на скорейшем приведении в порядок кладбищ, Московское бюро краеведения направляет в Московское коммунальное хозяйство (МКХ) Моссовета письмо, в котором подчеркивается в первую очередь удручающее состояние могил революционеров. Через призыв привести в порядок эти могилы краеведы надеются благоустроить все кладбища города, но терпят поражение — идею сохранения могил революционеров невозможно было экстраполировать на все могилы «старорежимных» кладбищ251.

Коммунистические площадки — большевистские некрополи — часть коллективистской повестки молодого Советского государства. Эти захоронения не индивидуализированы, в них покоятся не отдельные люди, а символическая часть нового мира, который через эти локусы получает путь в жизнь. Поэтому на таких площадках так много коллективных захоронений людей, объединенных общим событием смерти, — «кремлевцев», «двинцев» и «самокатчиков» — групп участников вооруженных столкновений в Москве в октябре 1917 года, захороненных у Кремлевской стены. Порой на таких захоронениях вообще нет имен, указаны только обстоятельства их общей героической смерти — «жертвы белогвардейского мятежа».

Раз эти захоронения теряют индивидуальность, то забота о них становится делом партии. Настоящий, правильный коммунист, вступивший в партию и зарекомендовавший себя в борьбе за прекрасное будущее, должен был быть погребен в коллективном захоронении, и это не предусматривало индивидуального переживания, связанного с памятью. По этой причине должна была быть выработана общая мортальная и мемориальная политика, призванная не сохранять кладбище как институт, а создать систему коллективной памяти, поддерживающей и воспроизводящей самосознание партийцев. Дальнейшее развитие252 показало, что такого рода подход привел к тотальной деградации кладбищ, которые, как семантический мортальный локус, уступили место отдельным коллективным мемориалам, самыми важными из которых в позднесоветский период становятся повсеместно устанавливаемые мемориалы погибшим в Великой Отечественной войне. Могилы неизвестного солдата в чистом виде выражали идею коллективизма и отказ от индивидуальности — один солдат, не носящий никакого имени, олицетворял всех погибших, его могила создавала коллективное место памяти.

Глава 2
Смерть в утопии: кладбище в пространстве социалистического города

Советский проект перестройки человека и общества подразумевал также принципиальное изменение устройства городов, соответствующих обновленному обществу будущего. В 1920-е и начале 1930-х годов образ социалистического города будущего складывался в процессе утопического моделирования нового человека, основанного на новых представлениях о его потребностях и повседневных индивидуальных и коллективных практиках. Этот образ формировал новую советскую урбанность, предполагавшую воплощение широкого спектра теоретических и практических решений через практики городского управления. Это и перестройка старых и строительство новых городов, и создание новых типов производственных (промзоны) и жилых (дома-коммуны, типовые ячейки жилья) пространств, и разработка новых архитектурных объектов (фабрики-кухни, дома культуры, дома отдыха), и проекты городов-садов, и многое другое253. Реализуемый проект социалистического города представлялся предельно рациональным, даже утилитаристским. Однако десемантизация смерти, ключевой процесс в истории советской мортальности, наложила свой отпечаток на развитие раннесоветского городского планирования. Смерть либо вытеснялась из образа города будущего, результатом чего были утопические проекты городов без кладбищ, либо парадоксальным образом становилась частью производственной жизни через создание особых индустриальных объектов — крематориев.

Новый рациональный советский город

Вопрос о несоответствии старого устройства городов новому миру и необходимости преодоления разрыва между городом и деревней активно обсуждался марксистами со времени публикации работ «Положение рабочего класса в Англии» (1845) и «Анти-Дюринг» (1878) Фридриха Энгельса, т. е. задолго до Октябрьской революции254. Однако в СССР ко второй половине 1920-х годов теоретические размышления постепенно сменяются попытками решить эту проблему практически. В центре архитектурных дискуссий рубежа 1920-1930-х годов оказывается вопрос о планировке соцгородов — новых поселений, специально проектируемых так, чтобы стать средой формирования нового человека. Именно поэтому разрабатываемые градостроительные проекты предполагают жесткую идеологическую и функциональную детерминированность городской планировки и заполнения пространства городов. Центром нового города является промышленное предприятие, а повседневный быт должен быть устроен таким образом, чтобы, с одной стороны, повышать производительность труда, а с другой — формировать у жителей коммунистическое сознание и ценности. Всё, что есть в городе, должно быть предельно функционально. При этом обращает на себя внимание тот факт, что в публицистике и спорах советских урбанистов и дезурбанистов, в их градостроительных проектах и планах, несмотря на исключительно утилитарный подход участников дискуссий, кладбище как элемент городской инфраструктуры отсутствует255. Отсутствовало оно и в реализованных проектах соцгородов.

В статье архитектора Александра Зеленко «Город ближайших лет» в сборнике «Города социализма и социалистическая реконструкция быта» показано, какое скромное место отводили смерти и погребению архитекторы городов будущего. В центре города, описываемого Зеленко, находится вокзал, рядом с которым высится новая социалистическая гостиница, распределитель продукции и аэропорт. Сразу за площадью начинается парк, занимающий территорию всего города. По парку рассредоточены жилые дома, ясли, детские сады, школы. Далее расположена площадь для проведения демонстраций и иных общественных мероприятий, Центральный дом культуры и Советов. «Подальше от города, ближе к полям совхозов» находятся больницы, санатории, дома для престарелых. «А дальше — увы! — станет и крематорий!» — пишет автор256. Так, даже в подробном описании устройства города, включающем самые незначительные инфраструктурные объекты, кладбищу как необходимому объекту городского коммунального хозяйства места не остается.

Можно предположить, что отсутствие кладбищ в теоретических работах о соцгородах объясняется лишь тем, что этот вопрос был второстепенным по сравнению с задачей организации коммунального быта или освобождением женщин от «кухонного рабства». Однако кладбища не указаны и на генеральных планах новых городов257. Как отмечает Стивен Коткин, при строительстве Магнитогорска, образцового соцгорода, кладбище вообще не было заложено в проект. Более того, когда в 1929 году во время строительства будущего города разразилась эпидемия скарлатины, главный врач Магнитки обратился к начальству с просьбой об устройстве кладбища в санитарных целях, но получил отказ, мотивированный тем, что лучше будет в будущем построить в новом городе крематорий258. В романе-антиутопии Михаила Козырева «Подземные воды» архитектор Галактион Анемподистович Иванов и советский энтузиаст Юрий Степанович Бобров после долгого планирования, согласования в советских инстанциях и корректировки плана нового рабочего города, как выяснилось, забыли о том, что городу необходимо кладбище, и строителя, погибшего от несчастного случая, пришлось похоронить прямо на центральной площади:

На другое утро состоялись торжественные похороны. Похороны эти были обставлены всей возможной пышностью — и двумя оркестрами, и ротой красноармейцев, и венками, и речами, и делегациями от рабочих заречной стороны.

— Где ж хоронить-то будем, — беспокоился накануне архитектор. — Все, кажется, предусмотрел, а вот кладбища не предусмотрел. Надо бы прежде наметить. Где ж мы были-то...

Место для кладбища так и не было найдено, и хоронили тут же на площади перед зданием будущего исполкома, чтобы потом поставить на могиле памятник, указывающий всем и каждому из жителей нового города, что постройка его, как всякое человеческое дело, не могла обойтись без жертв259.

Примечателен сам факт, что советские теоретики и практики городского планирования допускали, что новые социалистические города, в которых будут проживать десятки и даже сотни тысяч человек, могут обойтись без кладбищ. Несомненно, отсутствие кладбища в генплане или на территории гигантской многолетней стройки Магнитогорска не означало его отсутствие в реальной жизни. Так, писатель Вениамин Каверин, много лет спустя вспоминая свою поездку в Магнитогорск в 1931 году, отмечал, что на стройке была высокая смертность:

...по будущему городу бродили, спотыкаясь, умирающие от голода, мертвенно-бледные женщины в не виданных мною чувашских или мордовских костюмах — жены или вдовы кулаков, работавших на стройках или тоже умиравших где попало. Кладбище росло скорее, чем комбинат260.

Столь показательный разрыв между теорией и реальной жизнью только подчеркивает периферийное место, которое занимали кладбища в градостроительных концепциях того времени.

Кладбища в старых городах

Если в теоретических работах по архитектуре и планировке новых городов и даже во время строительства кладбища можно было до определенного момента игнорировать, то в уже существующих городах оставить их без внимания было невозможно, поскольку все они имели большие исторические кладбища с многолетней, порой многовековой историей.

Старые города, с точки зрения большевиков, безусловно несли на себе печать отживших социальных отношений. Это выражалось как в отсутствии пространств, предназначенных для новых социальных институтов и отношений, таких как дома культуры или парки культуры и отдыха, так и в самом устройстве, картографии городов. Так, в упомянутом выше романе М. Козырева «Подземные воды» старый город с его узкими, кривыми и извилистыми мещанскими улочками противопоставляется проекту будущего города с широкими и прямыми проспектами. Утопическая рациональность города будущего при этом противостоит практической рациональности старого города, при планировке которого учитывались такие низменные факторы, как рельеф местности или роза ветров261. Историк Мальте Рольф в книге «Советские массовые праздники» показывает, как введение нового праздничного календаря и распространение таких коллективных практик, как демонстрации, привели к радикальному переустройству ряда советских городов262. Вот как рисует будущее советских городов статья 1931 года из журнала «Советская архитектура»:

...социалистическая реконструкция существующих городов СССР (Москва, Ленинград, Харьков и т. д.) <...> должна заключаться в систематическом, но экономически безболезненном выводе из городов по мере истечения амортизационных сроков промышленных предприятий, научных институтов, вузов, лабораторий, которые не связаны сырьевой базой или рынком потребления с этими городами. С другой стороны, должно быть прекращено всякое жилищное строительство внутри этих городов и всячески должно проводиться обзеленение всех свободных и освобождающихся частей их. И, наконец, уменьшившаяся в связи с этим потребность в новом жилище должна быть удовлетворена вне городской черты.. .263

В 1920-е годы кладбища оказались в ряду объектов, символизирующих старый мир и поэтому не вполне уместных в городской черте. Впрочем, во многих городах Советского Союза старые дореволюционные кладбища, заложенные когда-то на окраинах городов и даже за городом, оказались к этому времени глубоко внутри городской черты, и их дальнейшее расширение ограничивалось городской застройкой. Заложенные в XVIII веке на окраинах Москвы новые кладбища264 также постепенно вошли в городскую черту. Ко второй половине XIX века ситуация стала критической. Все московские кладбища были переполнены и плохо благоустроены. Дополнительные проблемы в состояние кладбищ вносил тот факт, что они находились в полном ведении духовенства, которое препятствовало всякому вторжению как светских властей, так и частных коммерсантов в кладбищенскую жизнь265.

Кладбищенские территории с обилием зелени, тихие и уединенные (пусть даже и пострадавшие в годы военного коммунизма и НЭПа), занимали особое место в городе того времени. Старые кладбища, оказавшиеся к этому времени внутри городской черты, попадают в число немногих зеленых пространств в быстро растущих советских городах. Однако с кладбищенскими территориями был связан целый комплекс проблем, тянувшихся еще с XIX века. Существенной проблемой было переполнение кладбищ, на кладбищах наблюдался «такой же кризис жилплощади, как и на настоящей жилплощади»266. Согласно данным, собранным отделом похоронно-санитарных мероприятий Москвы, предельная емкость больших московских кладбищ, на которых производилось 98% захоронений, составляла от 100 до 500 тел при условии захоронения в братских могилах267. Фактически это означало, что места на этих кладбищах хватает лишь для того, чтобы захоронить трупы, уже скопившиеся в больницах и моргах города к весне 1919 года. Для новых умерших места фактически не оставалось. Ситуация на других кладбищах, особенно монастырских, была еще более тяжелой.

Несмотря на широкие административные возможности Моссовета, проблема переполненности кладбищ продолжала решаться старыми методами — прирезкой новых территорий к старым кладбищам268. Новые территории, прирезавшиеся к кладбищам, находились за их формальными границами и зачастую использовались окрестными жителями под огороды269. Даже в самые трудные моменты Похоронный отдел (Отдел погребально-санитарных мероприятий) Московского коммунального хозяйства (МКХ) Моссовета270 не выступал с предложением об открытии новых кладбищ за городской чертой271.

Одной из важных тем заседаний Похоронного отдела МКХ с момента его создания и до ликвидации МКХ в начале 1930-х годов был вопрос о закрытии ряда кладбищ города, в первую очередь старых монастырских кладбищ272. Это было связано с их переполненностью, чреватой усилением эпидемий, а также с тем, что монастыри представляли собой капитальные сооружения с большим количеством помещений, которые можно было использовать как для вновь созданных советских организаций, так и с целью увеличения жилого фонда. На территориях московских монастырей расположились детские трудовые колонии273, школы, рабочие поселки, военные гарнизоны, трудовые лагеря и тюрьмы274, рабочие клубы и даже столовые275 и театры276. При этом новые постояльцы кладбищ порой не заботились о соблюдении даже минимальных приличий. Так, например, заведующий подотделом кладбищ Отдела погребально-санитарных мероприятий М. С. Р и Кр. Д. (Московского совета рабочих и крестьянских депутатов) И. И. Жуков 5 февраля 1920 года рисует поистине ужасающую картину повседневной жизни кладбища при Алексеевском монастыре:

Около клуба-театра, устроенного 76 внутренней охраны батальоном, где даются разные увеселения, почти ежедневно, от 7 часов вечера до 3-5 часов утра, кроме этого батальона еще другими представителями 210, 78 батальонов и частными лицами, посетителями являются преимущественно лица, не принадлежащими к воинскому званию, до 600 человек, и т. к. при этом клубе нет отхожих и [нрзб] мест, то посетителями допускается испражнения между могилами кладбища и вокруг этого дома, где расположен театр, что и замечается в большом размере утром после увеселений, тоже и замечено указанными выше осмотревшими кладбище лицами, что не успели убрать кладбищенскими сторожами, больше всего испражнений на дороге против бывшей трапезной, а также много кустов сломлено и сожжено277.

Живут в окружении могил и «бывшие люди»:

После обеда отправился в 6 ч. к князю на его новую квартиру в Новодевичьем монастыре; он занимает с прислугой маленькую комнату, бывшую келью, в заднем корпусе в правом углу монастыря. Князь меня встретил у ворот, прошли мимо могил Уваровых, Щербатовых (его отца и матери и др.) <...> Грустное впечатление производит житье среди могил; хотя некоторые памятники повалены, но, в общем, впечатление хорошее; у некоторых могил горят лампады278.

Всевозможные организации используют не только жилые помещения бывших монастырей, но и окружающие территории, в том числе и кладбища. Аналогичным образом заселяются и уплотняются все постройки, хоть сколько-нибудь пригодные для жизни, расположенные и на обычных городских кладбищах. В первую очередь это бывшие дома церковного кладбищенского причта, кладбищенские сторожки, гаражи и т. д. Новая практика проживания на кладбищах, особенно детей, требовала решения вопроса о том, насколько это безопасно с санитарной точки зрения. После многочисленных заседаний и экспертиз появляются санитарные нормы по обновлению и нецелевому использованию кладбищ279.

Если использование монастырских построек под жилой фонд и советские учреждения считалось нормальным (и в отдельных местах продолжалось до 1990-х годов), то заселение кладбищ воспринималось как временная мера, связанная с чрезвычайными условиями жизни во время Гражданской войны и военного коммунизма. Отношения с кладбищенскими поселенцами станут для «похоронных администраторов» Москвы проблемой на много лет вперед, поскольку люди и организации, обосновавшиеся на территориях московских кладбищ, не только не хотели переезжать, вопреки многочисленным ходатайствам МКХ о «выселении чужеродного элемента с кладбищ», но и подавали встречные ходатайства о закрытии кладбищ280. Таким образом, кладбища частично выводятся из «неэффективного» земельного фонда, они становятся местом жизни или работы людей, никак не связанных со смертью или похоронами.

Расширение функций кладбищенских территорий, очевидно, не сразу было принято населением. Наличие в архивах документов многочисленных экспертиз, заседаний и заключений о санитарной безопасности кладбищ свидетельствует о том, что функциональное переформатирование кладбищ было одной из многих новаций, относительно введения которой власть не нашла поддержки у населения. Показательно, что Гвидо Бартель в своей пропагандистской брошюре «Кремация», изданной МКХ в 1925 году, — отвлекаясь от основной темы — пропаганды кремации — посвящает целую главу обоснованию абсолютной безопасности традиционных кладбищ и трупоположения281.

Утрата Церковью своих позиций и, как следствие, контроля над вопросами смерти и кладбищенских территорий в кризисных условиях 1918-1920 годов привела к тому, что из ранее неэффективных территорий московских некрополей государство пыталось извлечь максимальную пользу. Утилитаризм времен острого топливного кризиса и кризиса снабжения проявился даже в том, что кладбищенские территории начали стихийно использоваться под сенокосы, а деревья, ветхие постройки на кладбищах и даже кресты — как дрова282: Вот два писателя (первоклассные из непримиримых) в приемной комиссариата нар<одного> просвещения. Комиссар К. — любезен. Обещает: «Мы вам дадим дрова; кладбищенские; мы березы с могил вырубаем — хорошие березы». (А возможно, что и кресты, кстати, вырубят. Дерево даже суше, а на что же кресты?)283

Друга Володю схоронили в Пасхальную среду на Семеновском кладбище. Там похоронены двое моих детей, Галя и Миша, умершие в 1898 и 1904 гг. Могилки их были огорожены деревянной решеткой с прочными столбиками, и увы! — нет уже этой загородки: в эту зиму и ее растащили на дрова, таковой же участи подвергнулись на кладбище всякие такие загородки. Крест на их могилке пока пощажен284.

«Похоронные администраторы» пытаются противостоять этому, но и они понимают, сколь высока потребность в дровах, в том числе работников кладбищ: Сегодня один из преподавателей командных курсов, человек лет 60, говорил мне, что отсутствие средств не дало ему возможности приобретать яблоки, в то время как другие жрали их десятками. И вот у него появилось желание украсть несколько яблок на базаре. Но если человека образованного тянет к себе так сильно яблоко, то что же должен испытывать бедняк, видящий недоступный ему кусок хлеба. Отсюда, быть может, и кража хлеба на базаре красноармейцами. Тогда как осуждать таких воров? Смотрю же я сам сквозь пальцы, когда сторожиха моего кладбища за неимением дров крадет кресты с кладбища для обогревания жилища и варки пищи285.

Стихийный захват кладбищ советскими организациями и городскими обывателями не был единственной причиной изменения внешнего вида московских некрополей. Переосмысление функций кладбищ повлекло за собой изменение восприятия не только всей территории, но и отдельных объектов, находящихся на ней. Мрамор, гранит, плиты и склепы, чугунные решетки (ограды) — все эти символы вечности также оказались ненужными в новом мире. С наступлением НЭПа Похоронный отдел МКХ начинает реализацию залежей мрамора и гранита со своих складов286, а Госфонд использует надгробия и другие материалы с кладбищ на нужды молодого Советского государства — на облицовку зданий и мощение улиц и набережных287. Наряду с камнем вторично используются и металлы288.

Несмотря на то что функционеры и хозяйственники руководствовались соображениями целесообразности, такое решение вызывает оторопь обывателей: — Вот посмотрите на Большой театр. Его недавно заново облицевали. Так при этом до того заботились о художественной стороне дела, что не решились облицевать новыми камнями, которые дисгармонировали бы с возрастом здания.

Инженеры отправились на кладбище и отыскали там надмогильные плиты соответствующего года — и теперь видите, как хорошо вышло?

— Правда, правда, — прибавил он, видя, что я с совершенно ошарашенным видом смотрю на него289.

Смотреть на эти сваленные в кучу памятники нет сил. Сколько слёз на них было пролито, с какою любовью их ставили на вечные времена, и вот пришел хам и все снес. Зачем? Только для того, чтобы вдоль широкой улицы панели были бы обложены гранитом — и какие граниты! — и мрамором и приезжие туристы восхищались нашей культурой. А рядом в Олонецкой губ. 26 сортов мрамора. Сволочи. И все трусость подлая, желанье выслужиться, показать, что всем жертвует для коммунизма. А при чем тут коммунизм?290 Вдобавок ко всему инициатива по демонтажу памятников и надгробных плит зачастую сильно опережала реальные потребности строительства, и сваленные в огромные кучи прямо на кладбище монументы месяцами ждали дальнейшего использования:

Личным осмотром Рогожского кладбища в Москве установлено безобразное отношение со стороны Г орфинотдела и Mo crop дор отдела, которые не считаясь с возможностью своевременно использовать и вывезти с территории кладбища сваливают и разбивают надгробия и памятники, чем вызывают вполне справедливые нарекания не только религиозно верующих, но и всех тех, кто хозяйски относится к имуществу Госфонда и необходимому культурному порядку291.

В результате такого способа благоустройства города, естественно, ухудшалось и без того бедственное состояние кладбищ:

Кладбище превращено в каменоломню. Отовсюду доносится стук молотков о камень. Все склепы, памятники разворочены, в грудах лежат надгробные плиты, мраморные кресты; это все для городских панелей! Я увидала группы молодых граждан, обмеривающих памятник, и спросила, все ли склепы и памятники будут уничтожать. «Те, которые отбирает комиссия после постановления Президиума» (по-видимому горсовета)292.

Кладбища как общественные пространства советских городов

Говоря об изменении функций кладбищ в больших городах Советского Союза в 1920-1930-е годы, необходимо отметить, что кладбищенские территории стали в этот период одними из немногих зеленых зон в растущих городах. Лавинообразный приток населения в города, уплотнение жилого фонда многократно повысили нагрузку на рекреационные городские пространства. Как уже отмечалось, немногочисленные общественные пространства и зеленые насаждения, муниципализированные так же, как и кладбища, вскоре после революции, серьезно пострадали во время топливного кризиса первых лет советской власти. Попытки восстановить зеленый фонд не были достаточно эффективными, и к концу 1920-х дореволюционный уровень благоустройства городской среды так и не был достигнут. Однако в начале 1930-х ситуация меняется, поскольку вопрос озеленения и развития общественных пространств переводится в политическую плоскость. Рабочий «нуждается <...> в заслуженном отдыхе среди зелени и цветов»293. Началось стремительное озеленение городов, и всего за два года (1931-1932) были достигнуты дореволюционные показатели; более того, в Москве площадь зеленых насаждений увеличилась в 5 раз по сравнению с 1916 годом294.

Недостаток общественных пространств заставляет новых горожан использовать для отдыха любые зеленые насаждения, в том числе кладбища. Авторы дневников 1920-1930-х годов часто упоминают кладбища как места прогулок. На кладбищах гуляют как в одиночестве, так и в компании друзей295. Создается впечатление, что порой это превращается в развитую социальную практику:

С мешочками, пакетами, фанерными чемоданчиками, свертками, с «выпивкой», порой с пузатым самоваром, одеялами и подушками — всей семьей, со всеми домочадцами, включая кошку и собаку, отправляются ленинградцы на кладбище. Постепенно тьма окутывает кладбище и рабочий, размякший от еды и выпивки, усталый от криков, шума, хриплых шарманок, священных псалмов, спешит вернуться домой и заснуть мертвым сном после праздничного «отдыха»296.

Такого рода гулянья, конечно, родственниками похороненных воспринимаются отрицательно:

Кукуевское кладбище. Возвращались с могилы старицы моей, натолкнулись (я и Соня) на бесчинствующую молодежь. Рабочие, человек пять, один с гармошкой, с ними молодая женщина. Орали песни, потом стали плясать под гармошку, возле церкви, на одной из главных аллей кладбища. Сначала меня обуял гнев, но удалось подавить его. Я подошла и тихо сказала: «Милые мои, ведь тут горе человеческое. Горю, слезам нужна тишина, место ли тут гармошке и танцам». Один из парней с хорошим лицом спросил: «Вы тут схоронили кого-нибудь?» Я ответила: «Не я одна, смотрите, сколько тут схороненных, вон там две девушки плачут. Вы, может быть, не знаете еще этого горя, но придется ведь и вам хоронить». Другой парень перебил меня: «Мы не знали, нам сказали, что тут гуляйте. Что ж, мы можем и в другом месте». Гармонист, чтобы не сдаться сразу, брал еще на гармонике такты, но все замедленнее и тише. Девушка, которая смотрела на меня сначала как злой зверек, отвела глаза и задумчиво утупила их на соседнюю могилу. Другие тоже оглядывались, как будто только сейчас осознав, что они среди могил и что есть в мире смерть и горе297.

Рост городов и появление новых производств с рабочими поселками на их окраинах также требовали создания рекреационных пространств. При этом свободные территории для этого предлагалось изыскивать в наиболее санитарно неблагополучных зонах, расположенных, как правило, вокруг старых границ городов. Так, например, в январе 1926 года в отделе Московского коммунального хозяйства Моссовета прошло совещание, посвященное изучению перспектив расширения Москвы на юго-востоке, за территорией городских скотобоен. В ходе этого совещания были отмечены основные площадки, на которых предполагалось создать широкую полосу зеленых насаждений, отделяющую бойни от будущих жилых построек. Для этого предлагалось закрыть Калитниковское кладбище и Спасскую свалку, перепланировать их и использовать как парк298. Центром будущего парка должен был стать пруд на Калитниковском кладбище, с чем были связаны основные опасения отдела относительно санитарной безопасности. Несмотря на то что проект так и не был реализован, а кладбище работает до сих пор, Калитниковский пруд был выведен за территорию кладбища, расширен и превращен в рекреационную зону.

Наделение кладбищенских территорий смешанными и неопределенными функциями порой меняет их статус, делая их более маргинальными пространствами, чем они были раньше. По ночам большие темные пространства с множеством укрытий, особенно там, где сохранились старинные склепы, балдахины и усыпальницы, становятся местом бандитских сходок. Грабеж, разбой и хулиганство становятся постоянной головной болью кладбищенской администрации.

Винный «запасец» быстро истощается и близлежащие пивные берутся с боя, а семейный рабочий торопится «свернуть монатки» и вернуться домой. Боязно. Между могилами с темнотой появляются подозрительные тени, высматривающие добычу. Из полуразрушенных склепов доносятся визги и циничная брань299.

Для других кладбище становится просто местом совместной выпивки:

27 сентября. После обеда пошел на кладбище проведовать брата Алексея. Там нашел друзей, пьющих вино: Сплиндера и Саныпу Леонова. С ними и выпил хорошо. Под вечер опять работал до потемок. Пьяный больше не был. Поправляюсь. 28 сентябрь. По окончанию работы в мастерской опять пью на кладбище со Сплиндером и Васей (бывшим милиционером, уволенным из милиции за вино)300.

Десемантизация смерти на общественном уровне, стихийный захват кладбищ, дефицит общественных пространств приводят к полному уничтожению старого порядка на территории кладбищ, но не создают новые институциональные нормы и одобряемые образы поведения. Даже те посетители кладбищ, которые используют их (в соответствии с новыми веяниями) как общественное пространство, продолжают разрушать кладбища.

Территории городских кладбищ, и без того достаточно маргинализованные, в первые годы после революции начинают выполнять еще одну довольно зловещую функцию. Дневниковые записи 1918-1919 годов фиксируют слухи о многочисленных расстрелах на территории кладбищ:

Оказывается, однако, что расстрелы начались опять. В ночь с 8 на 9 (в 2 часа) на Трегубовской улице вели 4-х человек по направлению к кладбищу. Что это значит? — ясно: на кладбище расстреливаютЗО!.

Слышал, что в последнюю пятницу, в ночь, расстреляно 290 человек, в числе их, вероятно, и несчастный Лёша; казнь произведена якобы на Калитниковском кладбище одною латышкой. Правда ли? Мурашки ходят по телу, думая о такой массе убитых302.

Братские могилы на кладбищах становятся местом упокоения жертв революционного террора:

О последних минутах его мы ничего не знаем. Вероятно, тело его свалили на Калитниковское кладбище, куда обычно сваливают жертв террора. Вчера обо всем этом очень просто сказали Надежде Васильевне, узнавшей о его переводе на Лубянку и добивавшейся передать ему пищуЗОЗ.

Несмотря на попытки кладбищенской администрации остановить окончательное разорение кладбищ, уже летом и осенью 1919 года они полностью теряют свой довоенный вид304. Похоронный отдел, обладая крайне скудной информацией «по периферии», проводит обширную ревизию московских кладбищ и конных дворов. Результаты ревизии неутешительны:

Кладбище до сих пор в полном беспорядке: повсюду сухие листья, сломанные кресты, свалившиеся памятники, могильные холмы совершенно не оправлены, рытье новых могил, как общих, так и частных, происходит не по плану и расположение их поэтому неправильное, есть даже могила вырытая на дорожкеЗОб.

Еще тяжелее эту разруху было видеть обывателям — родным и близким похороненных на кладбищах:

[Скорбященское] Кладбище теперь имеет очень неприятный вид: деревья обглоданы лошадями, везде стоят пушки, ходят солдаты. Очень страшно там. Дорожек, как было прежде, нет, только по большой дорожке протоптана тропинка. Грязно; некоторые могилы растоптаны. Скверно!306 Начиная с 1923 года Похоронный отдел отдела благоустройства МКХ пытается навести порядок на кладбищах и привести эти территории в пристойный вид. На протяжении нескольких лет Отдел разрабатывает проекты благоустройства кладбищ. Весьма скромное финансирование работы Отдела и невозможность перевести его работу на хозрасчет307, как того требовали условия НЭПа, заставляет Отдел искать альтернативный способ решения проблемы. Его видят в ограничении захоронений на переполненных кладбищах внутри городской черты, благоустройстве территорий и превращении кладбищ в сады и парки308.

Идея превратить городские кладбища в сады, таким образом создав новые рекреационные пространства, с одной стороны, и решив проблему бедственного состояния кладбищ, с другой, на практике оказалась не столь легко реализуемой. Для ее осуществления требовалось проделать огромную работу по благоустройству кладбищенских территорий, существенно пострадавших в первые годы советской власти. Нужно было восстановить ограды вокруг кладбищ и зеленые насаждения, привести в порядок могилы и дорожки, создать непосредственно парковую инфраструктуру. Эта работа требовала больших вложений, но ни у МКХ, ни у Моссовета не было средств. Похоронный отдел МКХ имел бюджетный дефицит в течение всех 1920-х годов, и никаких свободных средств на благоустройство в нем тоже не было. Похоронный отдел был вынужден сам искать средства на восстановление заборов, дорожек и озеленение. Для получения «живых» денег Похоронный отдел принимает решение сдать все пригодные для этого кладбищенские площади в аренду под сенокосы. При этом помимо арендной платы арендаторы обязывались очищать свои участки от сорной травы и поддерживать на них минимальный порядок309. Кроме того, арендаторы были обязаны предоставлять Похоронному отделу определенное количество сена, что позволило обеспечить фураж для лошадей и наладить бесперебойную работу катафального транспортаЗ10.

Воинствующий атеизм уступает место практицизму: с целью уменьшить финансовое бремя, с одной стороны, и благоустроить территории, с другой, с наступлением НЭПа большая частьЗ 11 кладбищ сдается в аренду и переходит в управление религиозных общин. Это делается в надежде на то, что «благоустройство их улучшится, благодаря тому, что граждане по религиозным соображениям будут поддерживать внешний порядок»312. Данный эксперимент оказался удачным, и позже Похоронный отдел даже предлагал передать в управление общин верующих и остальные оставшиеся в его ведении кладбища, чтобы благоустроить их за счет религиозных общин, однако Моссовет не счел это целесообразнымЗ13.

Несомненно, чудовищное состояние кладбищ беспокоило не только Похоронный отдел, но и родственников умерших. Дневниковые записи тех лет свидетельствуют, с одной стороны, об огромных усилиях, которые предпринимали родственники, а с другой — о создании неформальной экономики погребения:

29 июня. В 10 ч. поехал в Алексеевский монастырь ради осмотра могилы родителей, которая никем не охраняется, подходя, случайно встретил монахиню, очищающую чью-то могилу, я ее спросил, не согласится ли ухаживать за моей могилой, она согласилась, я ей предложил 2 р. в месяц, которые тут же заплатил вперед до 1 сентября. Зовут ее Ксения, по фамилии Митина; вошел к ней в келью, в которой живут 3 монахини, платят 15 р. в месяц, доход добывают стеганием одеял и уходом за могилами.

1 сентября (19 августа). В 11-м часу поехал на Алексеевское кладбище и прошел прямо к могилам родителей; монахиня обложила памятник свежим дерном, часть которого была разворочена, очевидно, сапогами возчиков, сваливших около памятника каменные цоколи, я тотчас же прошел к моей монахине и сказал ей о повреждении; она тотчас же пошла к моей могиле, удивившись; поправила разрушенное, полила дерн из лейки и прибавила, что многие могилы без памятников, но зарегистрированные, срываются, если насыпь лежит на пути проводимой дорожки.

29 октября (16 октября). Ездил утром на кладбище, заплатил 2 р. за мои дорогие могилы.

9 декабря (26 ноября). Утром съездил на Алексеевское кладбище, заплатил монахине 2 р.; памятник цел, но песок не посыпан, монахиня говорит, что они ходить не смеют, т. к. на них будет налог за платную работу (!); много ли эти бедные женщины получают. Прошел к другой могиле, но не нашел ее! Вероятно, эти звери срыли насыпь314.

Однако в ситуации постоянной борьбы за выживание и при отсутствии рычагов влияния на ситуацию родственники погребенных мало что могли сделать, чтобы изменить положение. Больше шансов на успех, как казалось, имели общественные организации. Общество старых большевиков и Общество краеведов обращаются в МКХ с просьбой обратить внимание и привести в порядок могилы революционеров и деятелей культуры, захороненных на московских кладбищахЗ15. Похоронный отдел с энтузиазмом поддерживает их в стремлении заботиться о могилах и обращается со встречным предложением к обществу краеведов — взять на себя при организационном содействии Отдела благоустройства МКХ Моссовета благоустройство девяти основных кладбищ города316.

С точки зрения Похоронного отдела никакое благоустройство кладбищ невозможно до тех пор, пока вокруг них не будут восстановлены ограды. Это, с одной стороны, избавит кладбища от присутствия посторонних и скота, а с другой — позволит более эффективно ловить нарушителей порядка и приличий. На каждом из кладбищ создаются общества содействия благоустройству кладбищ, которые собирают добровольные взносы с родственников захороненных в фонд благоустройства кладбища317. Отметим, что данная мера полностью копировала дореволюционный порядок ежегодных взносов на содержание могил:

Такое безразличное отношение к приведению кладбищ в надлежащий порядок и благоустроенный вид со стороны вышестоящих органов поставило Похоронный П/отдел в безвыходное положение и само население пришло в этом к нему на помощь в изыскании средств на благоустройство кладбищ: с этой целью на кладбищах начали организовываться инициативные группы для сбора добровольных пожертвований на благоустройство кладбищ...318

Благодаря этой практике удалось за небольшой промежуток времени (с февраля по август 1929 года) собрать значительные суммы, позволившие начать работы по возведению каменных оград вокруг кладбищ. Несмотря на то что изначально в обращении Общества краеведов говорилось лишь об уходе за могилами выдающихся деятелей, Похоронный отдел стал решать задачи превращения московских кладбищ в парки, посчитав, что первым этапом на этом пути будет возведение оград и общее благоустройство территорий. Результатом несовпадения задач Общества краеведов и Похоронного отдела стала огромная неоплачиваемая работа, которую МКХ взвалил на Общество краеведов, и в августе 1929 года Общество отказывается от продолжения работ по благоустройству кладбищ, и они прекращаютсяЗ19.

Другим шагом на пути к превращению кладбищ в парки была перерегистрация могил. Эта мера преследовала сразу две цели. С одной стороны, через перерегистрацию могил было легче вовлечь родственников в добровольные общества содействия благоустройству кладбищ, увеличив тем самым денежные поступления в их фонды. С другой стороны, эта мера позволяла выявить непосещаемые могилы, что давало формальный повод для дальнейшего использования их территории либо под новые захоронения, либо для создания парка. В последнем случае по закону необходимо было перенести оставшиеся могилы. Однако информация о перерегистрации и переносе могил распространялась не очень активно, да и формальные инструкции исполнялись не всегда четко. Кроме того, людям было совершенно неясно, какие именно шаги нужно предпринять для оформления документов для перенесения могил и как именно осуществить сам перенос. Да и методы реализации проекта не являлись безупречными с этической точки зрения:

23 августа. МКХ (Моск. Коммунальное Хозяйство) упорядочивает кладбища, т. е. прокладываются дорожки, регистрируются могилы. Казалось бы все это хорошо и полезно. Но при этом беспощадно уничтожают старые могилы, сносят прелестные ампирные решетки (их целые горы нагорожены на задворках) — неужели они пойдут в лом или — не лучше — будут продаваться для современных могил? Уничтожали без разбору. Попалась генеральская могила, которую 10 человек разламывали две недели, насилу одолели. Некоторые могилы пытаются спасти, на них рядом с номером наляпана буква Ж, — Жаров, фамилия, отмечающая какого-то представителя охраны худож. памятников320. История превращения кладбищ в парки на практике оказалась сложнее, чем это представлялось вначале руководству МКХ и Моссовета. Зачастую регистрация могил, уничтожение бесхозных захоронений и разбивка дорожек для парка происходили одновременно без всякой внутренней логики и заканчивались, в сущности, ничем. Так, историк А. В. Орешников в своем дневнике подробно описал процесс регистрации могил своих родных, который занял восемь месяцев — с начала ноября 1928 года по конец июня 1929 года:

6 апреля (24 марта). В 1 ОТг ч. поехал в Алексеевский монастырь зарегистрировать могилы отца и матери; в правлении, помещающемся в упраздненном большевиками храме (там же кино и клуб), нашел сидящего за столом мужика, потребовавшего мои документы, которых я не захватил и хотел уходить, но он сжалился надо мной и поверил, что я ношу фамилию отца, дал мне жестянку с черной жидкостью и кистью и сказал, чтобы я сам пошел и поставил на памятнике Р 896, что я и отправился делать <...>. В выданной мне квитанции говорится, что могила должна быть приведена в порядок, т. е. посажены цветы, убрана решетка к 30 мая 1929 г. За регистрацию ничего не взяли321.

Когда процесс перерегистрации могил был завершен, кладбище уже было объявлено парком, но могилы при этом оставались в полной сохранности:

18 мая (5 мая) <...> проехал на Алексеевское кладбище; впечатление на меня произвело самое ужасное: ломают крупные металлические памятники, часовни, всюду обломки кирпича, грязь. Прошел в контору, где зарегистрировал мои могилы, но там сказали, что все передано в отдел Сокольницкого благоустройства, прошел туда — никого не оказалось, просили прийти в понедельник.

20 мая (7 мая). После занятий проехал на Красносельскую улицу в отдел Сокольницкого благоустройства, где сказал, что к 1 июня не успею привести в должный вид могилу, на что мне ответили, что можно запоздать, так как теперь с кладбища уносят металлические части. После службы ездил на Алексеевское кладбище, сговорился с артелью обложить могилу отца и матери дерном, убрать камни из-под решетки, которая будет снята, за 8 р.

29 июня (16 июня). В 12-м часу поехал на Алексеевское кладбище, теперь переименованное в Алексеевский парк, взглянуть на могилы, которые в том же виде, как я их видел последний раз322.

В некоторых случаях кладбища превращали в парки путем благоустройства, т. е. встраивали элементы парковой инфраструктуры — клумбы, лавочки и т. д., — не нарушая захоронения. Такие кладбища-парки могли существовать десятилетиями и сохраняются в таком виде до сих пор, как, например, Иерусалимское кладбище в Иркутске. Мемориальное Братское кладбище в Москве в 1926 году перешло из ведения Похоронного отдела в ведение Отдела садоводства, после чего долгое время кладбище представляло собой «вид парка с клумбами в цветах, правильно расположенными дорожками, по сторонам которого видны с надписями и тысячи без надписей могилы...»323. Кладбище было ликвидировано в 1932 году, но, хотя на значительной части его территории в 1936 году был разбит Детский парк культуры и отдыха Ленинградского района, в периферийных частях захоронения продолжались до конца 1940-х годов324.

Интересно, что в отдельных случаях на местах инициатива по закрытию кладбищ с целью более рационального использования территории наталкивалась на неожиданное сопротивление центра. Так, в 1926 году специальная коллегия Наркомздрава отказала Марийской автономной области в закрытии кладбища Краснококшайска (Йошкар-Ола) с целью постройки на его месте нового жилого квартала, аргументировав это тем, что с момента последнего захоронения не прошло положенных 45 (!) лет325. Требование соблюсти такой продолжительный срок без захоронений для обновления кладбища выглядит несколько странным, поскольку нормативные документы этого времени предусматривают гораздо меньшие сроки. Так, например, инструкция ВЦИК «О порядке устройства, закрытия и ликвидации кладбищ и о порядке сноса надмогильных памятников» предусматривает следующие ограничения: Полная ликвидация закрытых кладбищ и использование занятых ими участков земли под другие общественные нужды (застройка и проч.) разрешаются лишь по истечении 20 лет после последнего захоронения — для кладбищ, имеющих сухие почвы, и по истечении 30 лет после последнего захоронения — для кладбищ, имеющих сырые почвы. Досрочная ликвидация частично или полностью закрытых, а равно действующих кладбищ допускается в случаях государственной или местной надобности (новое плановое строительство, прокладка новых линий путей и проч.)326.

Таким образом, строительство нового жилого квартала, несомненно, могло рассматриваться как повод для досрочной ликвидации кладбища, а указание срока 45 лет, по-видимому, свидетельствует о какой-то иной причине остановки данных работ. Спустя некоторое время кладбище всё же было закрыто и переоборудовано в Центральный парк культуры и отдыха Иошкар-Олы327.

В 1923 году Похоронный отдел МКХ Моссовета окончательно закрыл для захоронений девять монастырских кладбищ Москвы, передав их в ведение Подотдела садоводства Отдела благоустройства МКХ Моссовета328. Из девяти кладбищ пять действительно со временем были переоборудованы в общественные пространства. На месте кладбища Скорбященского монастыря в 1935 году был открыт Детский парк № 1 (Новослободский парк), на месте кладбища Алексеевского монастыря в Красном селе — Пионерский парк329, на месте кладбища Покровского монастыря в 1934 году был открыт парк культуры и отдыха Ждановского района (Таганский парк), на месте некрополя Семеновского монастыря — Семеновский парк. На месте Симонова монастыря и его некрополя в 1930-е годы был построен Дворец культуры ЗИЛ, однако часть монастырских построек и стены сохранились до сих пор. Помимо монастырских кладбищ в Москве парком становится также Лазаревское кладбище — в 1936 году на его месте был открыт детский парк «Фестивальный». Детская и спортивная направленность новых парков объясняется, на мой взгляд, тем, что при общем дефиците общественных пространств полное отсутствие специальной детской и спортивной инфраструктуры ощущалось особенно остро. Отметим, однако, что годы открытия парков являются условными — в реальности парковая инфраструктура на бывших кладбищах создавалась вплоть до конца 1950-х годов.

Трансформация кладбищ в публичные общественные пространства происходила в то время не только в СССР. На рубеже XIX-XX веков изменение отношения к кладбищенским пространствам наблюдалось практически во всех европейских странах. В большинстве стран эта трансформация произошла несколько раньше, чем в Советском Союзе, и не была связана со сломом политической системы и революционными преобразованиями во всех сферах жизниЗЗО. Модерность, во многом навязанная обществу новым режимом, приводила к непониманию и отторжению инициатив власти. Советская «ликвидация кладбищ» до сих пор активно обсуждается в российском обществе, особенно в православных СМИ и публицистикеЗЗ 1. Чаще всего в этих публикациях открытие парков на месте кладбищ трактуется как серия актов богоборческого вандализма и надругательства над усопшими, как целенаправленная кампания по осквернению могил. Впрочем, как было показано выше, за ликвидацией кладбищ в большинстве случаев стояла не столько атеистическая пропаганда, сколько прагматика благоустройства быстро растущих городов, в частности посредством вынесения кладбищ за городскую черту, потребность в общественных рекреационных пространствах и рационализация землепользования.

Реализация этих идей, впрочем, была столь же непоследовательной и непродуманной, как и многие другие проекты молодой советской власти. Острое чувство неизбежного наступления новой счастливой и абсолютно другой жизни в ближайшем будущем побуждало, с одной стороны, воспринимать многие явления как «старые» и «отмирающие», с другой — подталкивало к не всегда продуманным действиям по реализации самых смелых и зачастую фантастических проектов. Как и многие другие такие проекты, идея переформатирования кладбищенского пространства никогда не была оформлена в виде строгого, подготовленного, реалистичного плана. Сродни генеральному плану строительства Магнитогорска, который не раз претерпевал радикальные изменения, когда само строительство уже давно шло полным ходом332, различные попытки переформатирования кладбищ, будь то их заселение или превращение в сады, парки и скверы, никогда не продумывались досконально и крайне редко доводились до конца. В большинстве случаев новые инициативы разрушали остатки кладбищенского благоустройства, не создавая развитых общественных пространств взамен.

История переформатирования и ликвидации кладбищ с целью создания на их месте садов и парков — яркий пример адаптации исторически сложившихся пространств и практик советским режимом. При строительстве нового мира для нового человека ряд градостроительных принципов и объектов старого времени оказались невостребованными. Эти устаревшие объекты, как не нужные более новому человеку, могли быть смело отброшены или радикально переформатированы. Такими объектами, связанными с миром прошлого и его пережитками, являлись усадьбы помещиков, дворцы, культовые здания — храмы, монастыри, мечети. Как бессмысленные «с марксистской точки зрения» они перестают функционировать в своем прежнем статусе и превращаются в те объекты нового режима, которых ранее не существовало или было недостаточно в старом мире. Так, например, церкви становятся клубами, музеями, планетариями — теми культурными объектами, которые в наибольшей степени связаны с идеями обновления и прогрессаЗЗЗ. Аналогичным образом и кладбища, не востребованные в парадигме нового марксистского мышления, становились одним из пережитков, который необходимо «изжить» в старой форме и переформатировать во что-то более «продуктивное».

Традиционное восприятие кладбища как «общины умерших», отношения с которыми не прерываются, но постоянно поддерживаются и обновляются во время ежегодного посещения могил в родительские субботы, равно как и идея «воскресения в телах», обусловливавшие необходимость сохранения тела покойного для последующего воскресения во время второго пришествия Иисуса Христа, несомненно, теряли смысл в системе нового мировоззрениями. Смена доминирующего дискурса с православного на марксистский меняет и трансцендентные основания восприятия кладбищ в целом и того, из чего они состоят, — индивидуальных могил. Если жизнь человека полностью заканчивается после его смерти, имеет ли индивидуальная могила смысл? Могила становится проблемой — зачем тратить силы, время и другие ресурсы на уход за ней? Зачем вообще приходить к «своим могилам»? Традиционные «родительские субботы» — дни посещения кладбищ в течение календарного года, связанные в первую очередь с представлениями о бессмертии души, — теряют смысл. Весь набор традиционных кладбищенских практик оказывается скомпрометирован и не востребован в новой системе ценностей. С утратой прежней роли индивидуального захоронения перестает работать и связанный с ней традиционный сценарий мортальных практик.

В новом мире из всех пространств, связанных с захоронениями, смысловую нагрузку несут только коллективные мемориалы павших за победу общества будущего — коммунистические площадки, речь о которых шла в главе 1. Такого рода захоронения становятся в гораздо большей степени мемориалами, чем могилами, и воспринимаются скорее как публичное место, пространство государственного церемониала, а не как часть кладбища. Именно так — как значимый публичный локус — функционирует некрополь у Кремлевской стены в Москве. Это не место скорби и уныния, не место для горевания и не место, где родственники вспоминают захороненных там людей. Это главный локус политического ритуала страны — здесь проходят демонстрации и парады, здесь принимают в пионеры, здесь находится «пост номер один» и трибуна — место единения народа и власти. Именно такой публичный политический локус формирует и захоронение погибшего рабочего у Горкома в романе «Подземные воды», цитаты из которого приводились в начале этой главы.

Деконструировав семантику базового компонента кладбища — могилы, новый миропорядок в конечном итоге деконструирует и кладбище как таковое. Кладбище как объект-пережиток трансформируется в публичные пространства двух типов — зеленые зоны для отдыха трудящихся и коллективные общественные мемориалы, где возникают коллективные переживания и формируется новый человек.

Между тем подобная утопическая интерпретация мортальных пространств, обессмысливавшая и вытеснявшая событие индивидуальной смерти, имела существенный изъян. Даже в прекрасном мире будущего люди не будут жить вечно, и помимо прекрасных парков и скверов, новых домов и заводов, дворцов культуры и горкомов новые города неизбежно должны будут создавать особые локусы утилизации мертвых тел — обычных, рядовых мертвецов, которые не были удостоены высокой привилегии упокоиться в пределах коммунистических площадок. Таким новым локусом, который вполне вписывался в новый миропорядок, был технологичный крематорий — промышленный объект похоронной инфраструктуры.

Кремация как мортальная практика для города будущего

Как бы ни решалась проблема благоустройства кладбищ, для того чтобы центральные городские некрополи стали парками, скверами или садами, необходимо было, несмотря на растущую численность городского населения, существенно сократить расход земли под захоронения. Единственной возможностью для этого было ускорить внедрение кремации как нового и основного способа погребения. О роли кремации в раннесоветском мортальном дискурсе и о развитии советского кремационного движения подробнее речь пойдет в главе 3, в этой главе я затрону лишь небольшой аспект истории кремации в СССР и буду говорить о месте крематория в социалистическом городе будущего.

Преимущества кремации как способа захоронения, не требующего постоянного прирезания новых территорий к кладбищам, отмечались в Европе задолго до прихода большевиков к власти в РоссииЗЗб. Большевики также полагали, что возможность более рационального использования городских территорий является важнейшим преимуществом кремации перед традиционным погребением в землю, что делает эту практику наиболее «культурным, разумным, экономным и красивым способом погребения»336: При устройстве крематория все кладбища возможно превратить в сады. На этот путь вступили такие консервативные в религиозном отношении муниципальные Советы, как Парижский, постановлением которого кладбище Буа-де-Булонь превращено в площадку для спорта337.

В представлении современников именно широкое введение кремации должно было полностью освободить города от новых захоронений и кладбищ: Вместо кладбища надо построить крематорий, а на месте кладбища разбить парк. Парк с театром, кино и культурными развлечениями. Кладбища из места пьянки, разврата и разбоя должны превратиться в места подлинного отдыха рабочего338. Такое решение позволило бы не только решить проблему «культурного отдыха» рабочих, но и расширить полезное пространство для сельскохозяйственных нужд:

В СССР ежегодно умирает около 4 миллионов человек, для которых требуется около 4 миллионов квадратных саженей земли. В одну и ту же могилу из года в год хоронить нельзя. Срок, после которого могилу можно вновь раскапывать и класть в нее новый гроб, продолжается 25 лет. Следовательно, для того, чтобы узнать — какое у нас количество земли занято под кладбища, необходимо четыре миллиона квадратных саженей помножить на 25. Получится не мало не много как сто миллионов квадратных саженей. Интересы расширения посевной площади и подъема народного хозяйства, таким образом, настоятельно требуют введения у нас кремации339.

Какой бы дерзкой ни казалась идея расширять посевные площади за счет кладбищ, эта практика действительно была распространена в 1920-1930-е годы.: Такого рода случай изменения описан, например, в рассказе Вениамина Каверина «Чечевица» из книги «Пролог» 1931 года340. В «Пролог» вошли рассказы, написанные Кавериным по результатам творческой командировки в совхоз «Гигант» близ г. Сальска (ныне Ростовской области). Сам автор назвал их путевыми рассказами, в них описываются «новые люди в новых, еще не бывалых обстоятельствах». «Пусть увиденная автором жизнь была еще „не такой, какой она должна быть", но она оценивалась автором как пролог к большим свершениям нового человека»341. Главный герой рассказа — тракторист по прозвищу Чечевица, запахивающий старое деревенское кладбище, на котором похоронен его отец. Для Чечевицы, сына чабанов (пастухов), родившегося и выросшего в деревне неподалеку, это рационалистическое уничтожение «родных могил» — совсем не механическая работа. Он останавливался и полчаса «шлялся по кладбищу не очень веселый, не очень молодой, но зато какой-то отчаянный»342. Он долго стоял перед одной из могил, вероятно, перед могилой отца:

Он стоял подле одной из могил понурый и уже больше не свистал «саратовскую», а стоял тихо, опустив голову, поглядывая исподлобья на длинный сутулый крест.

Так он смотрел на этот крест, как будто все собирался сказать ему что-то — и уже даже губы шевельнулись на заваленном пылью лице.

Он, казалось, спорил с кем-то, все начиная, все бросая на полуслове свой сердитый разговор — спорил и не мог сговориться.

Когда я вышел из часовни, он как будто бы уже отчаялся убедить того, с кем шел этот спор. Сердито посматривая на могилу, он отошел прочь, потом остановился, высморкался и задумчиво вытер пальцы о штаны343.

Однако в размышлениях Чечевицы не было места сомнениям. Он спокойно и всё так же молчаливо продолжал движение по кладбищу, «а сзади молчаливые пыльные ползли плуги, поднимавшие могильный дерн как одеяло»344. Закончив работу, он лишь остановился подле груды могильных крестов. Он поднял один из них — железный заржавленный крест, бог весть как попавший на бедное кладбище скотоводов. Он внимательно осмотрел его и, откинув сиденье, сунул его в ящик с запасными частями.

— Гусеницы подтягивать! — прокричал он мне и засмеялсяЗ45. Чечевица запахивал кладбище с могилами предков, не сомневаясь и не задумываясь о том, что тем самым «начинал биографию не только свою — своего поколения, — не только поколения — рода» и «отрекался — не за одного себя — от того, чем жил его отец и дед, и дед отца и дед деда»346.

Как будет показано в главе 3, разрабатывая пути выхода из кризисного положения в похоронной сфере в Москве и других городах в первые послереволюционные годы, коммунальные власти раз за разом делали упор именно на кремацию. Так, например, разрабатывая новые принципы работы отрасли в связи с переходом к новой экономической политике в 1923 году, Московское коммунальное хозяйство предлагает в качестве основного такой вариант:

При устройстве крематория все кладбища возможно превратить в сады. <...> С закрытием кладбищ освобождается большая территория почти в центре Москвы, а также уменьшаются расходы, которые должны идти на поддержание кладбищ. Нельзя забывать также, что население Москвы увеличивается и конечно число смертных случаев возрастает и в силу этого придется думать об увеличении площади кладбищ, что невозможно будет сделать из-за отсутствия свободной земли, а устройство кладбищ под Москвой на расстоянии 50-100 верст едва ли осуществимо за дальностью разстояния, благодаря чему расходы на захоронение будут очень высоки и обременительны для неимущих <...> граждане, не желающие производить сжигание своих умерших [родственников], могут производить захоронение на кладбищах, каковые могут быть отведены за чертой Москвы на расстоянии не менее 15-20 верст347.

Легкость и даже легкомысленность, с которой Отдел благоустройства МКХ относился к введению высокотехнологичной кремации, выражается и в том, что в предложениях Отдела устройство районных (!) крематориев348 и организация загородных кладбищ рассматриваются как равнозначные решения в условиях многолетнего дефицита бюджета349. Моссовет, однако, смотрел на ситуацию более реалистично и поднял вопрос о немедленной организации загородных кладбищ350. Идея решать проблемы землепользования через введение кремации не была специфически московской. Районные и областные Советы и исполкомы неоднократно декларировали скорое строительство крематориев в том или ином месте. Общество распространения и развития идей кремации351 предлагало включить в план первой пятилетки строительство 40 крематориев по всей стране352, однако единственным систематически работающим крематорием в СССР долгое время оставался только Донской крематорий, открытый в Москве в 1927 году.

Став единственным воплощением в реальность давней мечты о кремации, Первый московский крематорий олицетворял собой то особое место, которое, по представлению большевиков, крематорий должен был занимать в пространстве социалистических городов будущего. Само место, на котором строился Московский крематорий, имело колоссальное значение в этом модернистском проекте. Хотя при подготовке архитектурного конкурса МКХ рассматривало несколько вариантов площадок для строительства, выбор именно молодого Шаболовского микрорайона никак нельзя назвать случайным. Традиционно исследователи уделяют внимание тому факту, что крематорий был построен на территории Донского монастыря, а само его здание было перестроено из церкви353. На мой взгляд, гораздо большее значение для понимания места Донского крематория в культуре того времени имело то, каково было новое, советское окружение постройки.

Юго-западные окраины Москвы, прилегающие к Окружной железной дороге, к моменту переноса столицы из Петрограда в Москву представляли собой малонаселенные и неблагоустроенные рабочие районы с развивающимися промышленными предприятиями. Однако в ви'дении ведущих советских архитекторов именно юго-западное направление должно было стать основным вектором расширения столицы, а новые кварталы юго-запада должны были застраиваться таким образом, чтобы создавать принципиально новую среду для жизни советских рабочих, что в итоге нашло отражение в генеральном плане Москвы 1935 года.

Одним из первых символов нового района, обновленной Москвы и новой жизни в целом становится Шуховская телебашня, построенная в 1920-1922 годах в нескольких сотнях метров от Донского монастыря. Именно эта башня, на которой были установлены антенны Радиостанции имени Коминтерна и самый мощный в Европе (на тот момент) радиопередатчик, использовалась сначала для первых советских радиотрансляций, а затем и для телевещания. Радиовышка высотой 160 метров была в то время самым высоким сооружением не только в столице, но и во всей стране. В 1927-1929 годах в этом же районе строится и первый в СССР дом-коммуна — дом кооперативного товарищества «1-е Замоскворечье», а также Хавско-Шаболовский жилмассив.

Рабочий поселок не только отличался от окружающих построек в архитектурном отношении, являясь воплощением идей архитекторов-конструктивистов и рационалистов, но и предлагал совершенно иное понимание повседневной жизни рабочих, основанное на «научной организации быта трудящихся». Приступая к разработке проекта жилой застройки, архитекторы-рационалисты стремились предусмотреть все потребности будущих жителей и найти возможность удовлетворить их в будущих постройках. Дома включали не только жилые ячейки, но и столовую, клуб, ясли, детский сад. Отдельное место в научной организации быта трудящихся занимал вопрос социальной гигиены. Понимаемая крайне широко, социальная гигиена включала самые разные проявления, которые мы сейчас могли бы отнести к составляющим здорового образа жизни. Начиная с физической культуры и ежедневных упражнений, гигиены тела и заканчивая необходимостью создавать будущим жителям все возможности для более здоровой окружающей среды. Именно поэтому новые кварталы были оборудованы соляриями, душевыми и физкультурными площадками, а сами корпуса Хавско-Шаболовского жилмассива расположены не традиционным образом — по краям квартала, а развернуты под углом 45 градусов к существующей сетке улиц для достижения максимальной инсоляции помещений.

Именно в этом, а совсем не в антирелигиозном контексте ведется обсуждение строительства крематория в публицистике 1920-х годов. Это один из важнейших кирпичиков строительства нового города, нового мира, построенного на научных началах, мира, полного торжества рационализма:

...Новое побеждает старое.

Вот оно, это новое: величественное, урбанистическое здание крематория. Вдали вышка радиостанции им. Коминтерна!..

А вот старое: красные стены былого Донского монастыря.

Где еще так разительно различие веков «нынешнего» и «минувших», где еще в мире — вышка радио и крематорий вырисовываются на фоне красных стен XVI века и шатровых колоколен, с которых глядел еще Дмитрий Донской...

<...>

Мы уходим от этого огненного кладбища. Мощным и легким видением встает радиовышка...

Строятся заводы и фабрики. Дышит мощно земля под белым снежным покровом.

Бегут трамваи. Идут экскурсии в Музей Донского монастыря. Ревут фабричные трубы.. .354


Донской крематорий становится в определенном смысле воплощением утопии, а строительство крематория в центре нового Шаболовского рабочего поселка говорит нам о том, какое значение придается этому типу погребения как элементу жизни человека будущего: кремация важна так же, как обобществленный быт или радио.

Новые принципы застройки района находились в удивительном созвучии с основополагающими идеями кремационного проекта. Советские гражданские инженеры, разрабатывавшие и продвигавшие кремационный проект, считали свою деятельность неотъемлемой частью работы по созданию нового мира, в котором чистота и гигиена будут верным спутником трудящихся. Не случайно одним из «пионеров кремации», активнейшим членом ОРРИК355 и идеологом строительства крематория становится бывший сотрудник Института социальной гигиены Гвидо Бартель. В своих многочисленных записках, докладах и отчетах Бартель говорит о необходимости развития кремации в значительной степени в контексте научной организации быта рабочих356. Именно как один из элементов научной организации быта трудящихся представляет кремацию в радиобеседе 1927 года «Как хоронят по-новому» известный эколог и пропагандист Н. Н. Подъяпольский:

Кремация может дать много нового и полезного для организации быта трудящихся на научных началах. Тут и экономия места за счет мертвых в интересах живых. Тут и борьба с заразными болезнями. Тут и сбережение денег. Таким образом, кремация дает возможность избежать ничем не оправдываемые траты, которые имеют место при захоронении в земле357.

Начиная с этого вполне невинного тезиса, Подъяпольский заканчивает радиобеседу довольно радикальным пассажем, в котором сочетаются представления о строгой функциональности социалистического города, новое понимание того места, которое занимает могила в представлении нового человека о мире, и понимание кремации как важнейшего элемента городской санитарии:

Кремация, конечно, большой шаг в деле оздоровления нашего быта, его организации на научных началах. Но шаг этот не последний. Дело в том, что кремация еще оставляет место для прежнего отношения и в самой процедуре захоронения праха. При ней еще возможны и религиозные обряды, и напыщенная торжественность похорон, которая, в сущности, никому не нужна и только всем в тягость. Возможны и поклонение могиле, и, совершенно не нужные покойнику и обременительные для живых, расходы на сожжение и погребение. Нужно надеяться, что сознательность людей будет расти, и вся религиозная мишура со временем будет ликвидирована. На человеческий труп установится трезвый взгляд, как на животный отброс, имеющий определенную ценность и способный не только требовать расходов на его ликвидацию тем или иным способом, но могущий дать и известную выгоду при его утилизации, т. е. переработки в удобрение и проч. Об утилизации животных отбросов и ее значении в деле научной организации быта трудящихся услышите в моей следующей беседе358.

Хотя тезис Подъяпольского о том, что человеческое тело может после переработки «дать известную выгоду», звучит достаточно дико, это был тот круг вопросов, который действительно волновал его современников. Так, ОРРИК был вынужден сделать специальные запросы в утилизационный завод Мясохладобойни и в Институт социальной гигиены, для того чтобы подготовить ответы на ряд вопросов, часто задаваемых посетителями экскурсий в крематории, в частности: «Если труп утилизировать, на какую сумму можно получить веществ? Какие вещества? Что полезнее для круговорота веществ в природе — закапывание трупа или пепла сожженного?»359 Более того, такой подход был характерен и для европейских кремационистов. Так, ведущий британский кремационист, член Британского кремационного общества Сэр Генри Томпсон полагал, что закапывать мертвые тела в землю — всё равно что зарывать деньги или другие ценности, не давая им возможности принести выгоду и пользу. Именно кремация, по его мнению, могла дать телам такую возможность. В своей работе 1884 года Томпсон делает скрупулезный расчет, согласно которому из 80 430 ежегодно умирающих в Лондоне и окрестностях должно получаться около 206 282 фунтов золы и 5 584 000 фунтов углекислого газа, необходимого для роста растений, высвобождение которого из земли в случае трупоположения растянулось бы на 50-100 летЗбО. Конечно, на рубеже XIX-XX веков в Англии и даже в конце 1920-х годов в СССР — в мире «до холокоста» — все эти рассуждения звучали совсем иначе, чем сейчас. Использование кремационного пепла выглядело вполне невинно и даже обнадеживающе — этот пепел считался одним из элементов общего прогресса, который должен привести мир ко всеобщему процветанию. По точному выражению Томаса Лакера, «быстрая, чистая, технологически продуманная кремация представляла собой вершину модернистской программы науки XIX столетия, достигнутую перед лицом смерти и шире — перед лицом всей человеческой истории. Она была революционной»36Е

Таким образом, посредством кремации смерть встраивается в уже имеющееся модернистское ви дение города и меняет само понимание смерти. Смерть и похороны — это уже не «разлагающееся тело [положенное] в ящик определенной формы»362. Похороны становятся технологией, а тем самым — частью сложного технологического процесса, который охватил всю страну. Кремация дает освобождение от старых, почти изжитых смыслов. И именно поэтому наличие гроба как такового — того самого «ящика» — при кремации воспринималось как проблема, и большинство кремационистов находило нужным отдельно аргументировать его необходимость. Так, Гвидо Бартель писал:

Предвидя невольно возникаемый у всякого вопрос: разве сжигают с гробом? Отвечу следующее: Гроб неизбежен. Без него сжигать лучше, но при соблюдении вышеизложенных предписаний стоимость его сравнительно незначительна, он сгорает в несколько минут и зато с ним связан ряд больших удобствЗбЗ.

Мертвое тело как объект благоговения отсутствует. Отсутствует кладбище и могила, которые надо посещать и благоустраивать, превращая смерть в процесс. Вместо них возникает новый объект — крематорий, своим внутренним устройством и дымящимися трубами напоминающий завод. Смерть становится частью городского производственного цикла, создавая вокруг себя новое промышленное предприятие, которое производит потенциально полезный продукт.

Даже если речь не идет о превращении кремационного праха в полезные удобрения, кремация как практика утилизации мертвых тел создает новый тип кладбищ — колумбарии. Строящиеся выше человеческого роста и возвышающиеся над человеком, стены открытых, как и отдельно стоящие здания закрытых колумбариев, также отличаются от традиционных кладбищ, как современная Новая Москва с прямыми улицами многоэтажной каменной застройки отличается от старой Москвы с кривыми улочками и малоэтажной застройкой. И если традиционное кладбище и его могилы создают вокруг себя возобновляемый ритуал ухода и заботы об умерших, то ячейка в колумбарии — законсервированный объект. Небольшая, геометрически правильная, идеально ровная ниша в стене колумбария, в которой за стеклом помещается урна с прахом, — это капсульное захоронение, не требующее ухода и обновления. Помещенное в цементной или кирпичной стене, оно не зарастает травой, не разрушается под воздействием дождя, ветра, снега и проходящих по нему людей, как это происходит с могильным холмом. Уход за таким захоронением осуществляется раз и навсегда — тогда, когда в ячейку помещается урна с прахом и закрывается стеклянная дверца. Даже и сейчас в колумбарии бывшего Донского крематория сохранилось множество ячеек с истлевшими бумажными цветами, фотографиями и мемориальными предметами, внутреннее пространство которых, очевидно, ни разу не обновлялось с момента захоронения в 1930-е годы.

Кремационный проект прекрасно вписался в раннесоветские утопии «городов будущего» с их строгим функционализмом и отсутствием «лишнего»364. Рационализм кремации как идеального научного способа погребения в полной мере соответствовал рационализму нового города, а сам проект строительства крематория оказывался в одном ряду с новым видением урбанизации и городского планирования. Базируясь на примате «научной организации быта трудящихся», оба этих проекта были призваны создать новую, принципиально иную среду для советских трудящихся, среду, в основе которой — чистота, рациональность и здоровье. Развиваясь параллельно, эти проекты должны были способствовать изживанию последних пережитков прошлого, мешающих созданию нового мира:

В нашу эпоху победоносного пробивания знанием дороги даже в гущу наиболее отсталой части населения, знаменем которой становится просвещение и наука — нет у нас больше места для суеверий, предрассудков и косности! Вместе с автомобилем, трактором, электрификацией — дорогу кремации!365

Глава 3
В мечтах о кремации

В декабре 1927 года Общество развития и распространения идей кремации обратилось в Управление городских железных дорог Москвы с предложением изменить название одной из остановок 11 -го трамвая, с тем чтобы, когда трамвай останавливается «у Донского проезда, кондуктор оповещал пассажиров следующим образом: „Донской проезд — крематорий"». Дело в том, что публика, проявляя чрезвычайный интерес к новой столичной достопримечательности, не знала, где она располагается, что мешало экскурсантам Общества посещать Первый Донской крематорийЗбб. Регулярные экскурсии для групп рабочих и отдельных интересующихся проводились сначала в рамках выставки Музея коммунального хозяйства в Нескучном саду, а затем были продолжены как самостоятельные. Экскурсии действительно пользовались популярностью. Так, например, их описывает историк Алексей Викторович Орешников, взгляды которого в целом были крайне далеки от большевистских:

Со старого кладбища я прошел на новое к крематорию, около которого стояла громадная толпа, ждавшая очереди на осмотр; пускали группами по записи бесплатно, но можно было, заплатив 25 к., пройти, что я и сделал. Насколько снаружи крематорий непривлекателен, настолько приятное впечатление делает внутри. Когда мы собрались около того места, где опускается гроб с телом вниз, нам какой-то интеллигентный молодой человек рассказал о кремации, показал, как пустой гроб поднимается снизу и опускается, провел к колумбарию, где расставлены в нишах урны [с] сожженными костями, рассказал пользу кремации и вред погребения; после спустились вниз к печи, где при температуре в 1000 по Цельсию сжигается труп; сегодня сжигали тело какого-то беспризорного, мы по очереди проходили к оконцу и, быстро взглянув, проходили дальше, можно было рассмотреть только клокочущее пламя367.

Невиданный ранее в стране крематорий был построен в самом центре прогрессивного и экспериментального Шаболовского рабочего поселка. Вместе с домами-коммунами, фабриками кухнями, ажурной Шуховской башней высокие трубы Первого московского крематория олицетворяли прогресс и новые технологические завоевания общества будущего, которое, казалось, создавалось буквально на глазах. Именно таким — неотъемлемым элементом прогресса — предстает крематорий в очерке Д. Маллори, опубликованном в «Огоньке» в 1927 году:

Мы уходим от этого огненного кладбища. Мощным и легким видением встает радиовышка... Строятся заводы и фабрики. Дышит мощно земля под белым снежным покровом. Бегут трамваи. Идут экскурсии в Музей Донского монастыря. Ревут фабричные трубы... Жить, полной грудью жить! А когда умрем — пусть отвезут нас в крематорий, чтобы, вместо зараженной кладбищами земли, всюду разлилась трепещущая радостью и молодой свежестью жизнь!368

Для большевиков кремация становится наиболее привлекательным видом погребения. Восторженное отношение к кремации в полной мере отражено в ее определении, данном в первом издании Большой советской энциклопедии (1937), которое ставит выразительную точку в дискуссиях на тему кремации, которые 20 лет шли в советском обществе: «Кремация — является наилучшим способом погребения, к тому же в полной мере удовлетворяющим чувства эстетики и уважения к умершему»369. Как видим, для авторов и редакторов Советской энциклопедии кремация — положительная, безусловно одобряемая и наиболее предпочтительная практика обращения с умершими. Конечно, ни самым распространенным, ни массово востребованным, ни даже одобряемым большей частью общества способом погребения кремация в СССР к тому времени не стала (как, впрочем, не является таковой до сих пор). Примечательно (учитывая консервативность культуры погребения) то, сколь стремительно менялась оценка этой похоронной практики в стране, где еще какие-то 20 с лишним лет до появления этой энциклопедической статьи с «наилучшим способом погребения, в полной мере удовлетворяющим чувства эстетики и уважения к умершему» ассоциировался совершенно другой способ обращения с покойными — трупоположение и сопряженный с ним религиозный ритуал. Более того — вопрос о возможности кремации в России до революции долгое время открыто не обсуждался. Доминирующим способом погребения в Российской империи было трупоположение, которое с точки зрения Православной церкви в наибольшей степени соответствовало библейскому «доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и во прах возвратишься» (Быт. 3: 19)370. Несмотря на отсутствие прямого запрета на кремацию, равно как и указания на правильный способ погребения как в Св. Писании, так и в Св. Предании, что неоднократно отмечалось православными авторами с момента возникновения дискуссии о кремации в России, кремация считалась несовместимой с православной верой. Захоронение тела в виде пепла, с точки зрения иерархов Православной церкви, противоречило идее воскресения умерших в телах во время грядущего Страшного суда, когда «земля извергнет мертвецов» (Ис. 26: 19) и «посеянное в тлении восстанет в нетлении» (1 Кор. 15: 42). Библейская максима «дотоле же возвратится прах в землю, чем он и был; а дух возвратится к Богу, Который дал его» (Еккл. 12:7) трактовалась Церковью совершенно однозначно и делала кремацию неприемлемой для человека православного вероисповеданияЗ71.

Законодательство того времени не просто не разрешало строить крематории на территории Российской империи, но и запрещало вывозить тела российских поданных для кремации в других странах. Одна из позднейших брошюр о кремации так описывает эту коллизию:

В 1908 г. Святейший Синод на запрос Главного Врачебного Управления по делу жены генерала Духовского, просившей разрешения перевести тело ее, после ее смерти, в Гамбург для сожжения в крематории, ответил: «Признать, что сожжение покойника не согласно с учением православной церкви, поэтому в просьбе отказать». Другой подобный случай был в 1913 г. Пепел от тела русского купца Бойтмана, сожженного в цюрихском крематории, был доставлен для погребения в Россию. Когда жена покойного обратилась к Курскому архиерею с просьбой «отпеть покойника», архиерей, снесшись предварительно с синодом, ответил: «отпеваться может прах-тело, но не прах-пепел»372.

Среди книг, конфискованных или отмеченных при обысках «политических» преступников, литература о кремации находится в одном ряду с нелегальной революционной литературойЗ73.

Несмотря на негативное отношение к кремации Церкви, вопрос о ее легализации неоднократно поднимался до революции. Так, в 1909 году, а позже в 1914 году Министерство внутренних дел выступило с предложением о введении нового похоронного устава, предполагавшего легализацию кремации, однако законопроект принят не был374.

Кремация в России была легализована 7 декабря 1918 года декретом СНК о кладбищах и похоронах. Хотя на момент принятия документа на территории молодого государства не было ни одного крематория, декрет передавал все крематории страны, наряду с кладбищами и моргами, в ведение местных Советов375.

Европейская дискуссия о кремации XIX века

Несмотря на формальный запрет кремировать российских подданных и строить крематории, кремационное движение с самого времени своего появления в Российской империи в конце XIX века и вплоть до открытия первого крематория в 1927 году находилось внутри хорошо разработанного европейского кремационного проекта. Европейские книги о кремации попадали в Россию в числе прочей нелегальной литературы и могли принести неприятности своим владельцам376. Российские инженеры не просто испытывали теоретический интерес к новой похоронной технологии, но и активно исследовали ее возможности. Так, гражданский инженер Бронислав Казимирович Правдзик, который позже будет принимать самое деятельное участие в строительстве первого петроградского крематория и проектировании первых советских кремационных печей, еще в 1892 году публикует по результатам своей поездки в Европу подробный отчет о состоянии там кремационного дела, технических возможностях кремации и видах кремационных печей377. Пятнадцатью годами позже, в 1908 году, аналогичную книгу публикует инженер Московской городской управы И. Лавров378. Книга начинается небольшим рассуждением о необходимости введения кремации в России и заканчивается подробной и обстоятельной таблицей статистики кремации в городах Германии, Дании, Англии, Италии, Франции, США, Канады, Норвегии, Швеции, Швейцарии в 1878-1907 годах379. Все популярные и теоретические работы о кремации, как до революции, так и после, всегда начинались с пространного раздела о состоянии кремационного движения в Европе, причинах и истории его появления и развития. Неудивительно поэтому, что при работе над созданием Первого Донского крематория активнейший член Общества развития и распространения идей кремации Гвидо Бартель выхлопотал себе разрешение на поездку в Германию для того, чтобы лично ознакомиться с тем, как работают крематории там380.

Индустриальная революция, сопутствующий ей распад традиционных структур общества и ускорившаяся урбанизация существенно изменили не только отношение к человеческой индивидуальности и телесности, но и повлияли на практики погребения в городах. Так, рост городов привел к распространению эпидемий, а увеличившаяся смертность, в свою очередь, привела к расширению кладбищ и увеличению плотности захоронений на них. Это заставляло всё чаще поднимать вопрос о необходимости изменений не только в похоронном законодательстве, но и в самой технологии избавления от мертвых тел. Переполнение кладбищ внутри разросшихся городов выводит на первый план вопросы гигиены и необходимости использования новых технологий. Кремация оказывается похоронной технологией, позволяющей решить сразу несколько проблем. Во-первых — сдерживать рост кладбищ. Во-вторых — контролировать эпидемиологическую ситуацию. В-третьих — сделать похороны более экономичными за счет технического прогресса.

Несмотря на то что в России после революции 1917 года отказ от трупоположения мог иметь идеологические основания, история введения кремации в нашей стране должна быть рассмотрена в контексте истории введения кремации в других странах Европы и Америки. Преимущества кремации как более прогрессивного способа захоронения, не требующего постоянного расширения территорий кладбищ, отмечались в Европе задолго до прихода большевиков к власти в России38Е Эта дискуссия, развернувшаяся в большинстве развитых стран в середине — второй половине XIX века, была связана с широким кругом вопросов, встававших перед обществами в момент перехода к эпохе перманентного конструирования и воспроизводства «современности», т. е. к эпохе модерна, в том числе вопросов секуляризации частной жизни и изменения отношения к человеческому телу.

Кремационный проект оказался точкой пересечения нескольких важных идеологем нового советского строя. В этом большевизм наследовал левому движению в целом. Начиная с периода Великой французской революции, когда идеи кремации использовались для дехристианизации похоронных ритуалов382, кремация тесно ассоциировалась с политической борьбой тех групп, которые стремились поколебать авторитет христианских институтов, в первую очередь Католической церкви383. Левое революционное движение повсеместно придерживалось идей кремации. Наиболее сильное влияние на представителей левого движения в этом отношении оказала революция 1871 года во Франции, когда деятели Парижской коммуны демонстративно использовали кремацию для похорон своих соратников. Анархизм и социализм были двумя главными политическими силами, использовавшими идеи кремации как средство политической борьбы. Так, Роберт Хацеман отмечает, что вплоть до 1914 года идеи кремации были крайне слабо развиты в Южной Европе, за исключением Италии и Испании, в которых были достаточно сильны идеи анархизма384. В отличие от французских революционеров, для которых основной ценностью кремации оставалась ее антихристианская направленность, социалисты и анархисты рубежа XIX-XX веков видели в новом способе погребения и другие преимущества. В 1920-е годы аргентинские кремационисты утверждали, что «очистительный огонь кремации смывает отвратительные классовые привилегию^ 85. Кремация оказывалась своеобразным социальным лифтом, который позволял отчасти компенсировать страдания и неравноправие, с которыми сталкивались бедные рабочие при жизни. Международный кремационный конгресс в Праге 1936 года утверждал, что «бедные люди, которые при жизни страдали от человеческого эгоизма, должны быть после своей смерти вознаграждены кремацией»386. В то же время распространение кремации означало улучшение условий проживания рабочих, которые не могут позволить себе жить в престижных районах и вынуждены жить вблизи традиционных кладбищ, неблагополучных в санитарном отношении. Результатом стало появление по всему миру кремационных обществ, костяком которых становились именно члены рабочего движения. В 1904 году создается отдельное «рабочее крыло» Австрийского кремационного общества, число членов которого в 1922 году уже превосходит число остальных членов Общества, и «рабочее крыло» выходит из состава этой организации. К началу 1930-х годов членами рабочего кремационного движения Австрии являлись 160 тысяч человек, общество продолжало набирать популярность до тех пор, пока в 1934 году не было запрещено387. Хотя в других странах кремационное движение среди рабочих не достигало такого размаха, связь кремационного и рабочего движений также оставалась тесной.

Другой чертой, которая сближала кремационное и левое движения, была их подчеркнуто интернационалистская направленностьЗ 8 8. После создания в 1919 году Коминтерна кремационисты коммунистических взглядов пытаются использовать его для пропаганды своих идей и для объединения кремационных обществ в мире. Так, в 1936 году, вскоре после ликвидации Общества распространения и развития идей кремации в СССР один из его основателей и наиболее активных членов Гвидо Бартель обращается к Хрущеву, в этот момент первому секретарю МК и МГК ВКП(б), в надежде выйти через него на ЦК и Политбюро, с просьбой содействовать продвижению его переговоров с руководителем Коминтерна Г. Димитровым. Переговоры эти касались идеи Бартеля о создании интернационального бюро по кремации при Коминтерне, с тем чтобы ведущие позиции в этой сфере не заняли «немецкие и шведские фашисты». Проект предполагал открытие филиалов общества во Франции, Англии, США, в скандинавских странах, на Балканах, в Швейцарии и т. д. Это позволило бы в завуалированном виде, через пропаганду идей кремации «привлекать симпатии общественности»; также такое общество могло бы служить дополнительным каналом для переговоров в случае «навязанной нам войны»389. Данный вопрос, однако, было решено «оставить без движения»390. Запросы на использование Коминтерна для развития кремационных идей поступали и со стороны Коминтерна. Так в октябре 1936 года, в разгар гражданской войны в Испании, муниципалитет испанского города Игуалады, входящего в провинцию Барселона, направляет в Москву ряд телеграмм с просьбой прислать общие сведения об устройствах крематориев и о кремации, которая должна была, по их представлениям, в скором времени полностью заменить собой кладбища. Успешный опыт введения кремации в СССР оказывался в одном ряду социальных преобразований Страны Советов, которые являлись «неистощимым источником опыта и достижений» для испанских коллег-коммунистов391.

Несмотря на популярность идей кремации у левых политических активистов, лидеры глобального кремационного движения вплоть до второй половины XX века подчеркивали, что его цели не были связаны ни с религией, ни с политикой, а левый характер, который движение приобрело, связан с тем, что «люди консервативных взглядов, как правило, настроены против кремации, а все, кого можно назвать мало-мальски левым, как правило, ее поддерживают»392. Однако, чем бы ни был продиктован интерес левого движения к кремации, в целом его представители не стояли у истоков зарождения новой похоронной практики в Европе, а ее появление в публичном дискурсе связано с серьезными изменениями, произошедшими в европейских обществах на рубеже XVIII-XIX веков.

Биологизация и десакрализация смерти и мертвого тела

Интерес к кремации, возникший в Европе в конце XVIII века, был в определенной степени возвращением к корням. В действительности трупосожжение оставалось доминирующей погребальной практикой во многих регионах Европы на протяжении многих веков. Анализируя причины полного отказа от кремации в Европе в середине первого тысячелетия нашей эры, Томас Лакер отмечает, что за этим процессом не стояли ни специфические религиозные идеи, ни влияние восточного мистицизма, ни нехватка древесины. Это было не более чем изменением моды среди богатых аристократических слоев населения, которая постепенно распространилась и на другие сословия393. Возвращение и нарастание интереса к кремации как к новому и более прогрессивному, чем трупоположение, способу обращения с умершим телом в XIX веке в большом числе европейских стран и Америке после многих веков доминирования в христианском мире трупоположения может быть объяснено аналогичным образом. Появление и распространение кремационного движения, создание кремационных обществ в Европе во второй половине XIX века не было связано напрямую с социальными, культурными, религиозными или экономическими изменениями, однако аристократия, образованные и обеспеченные слои общества проявляют всё больше и больше интереса к этому виду погребения, финансируют строительство первых крематориев, популяризацию идеи кремации и завещают кремировать свои тела после смерти.

Как отмечает Лакер, этот своего рода бум кремации в Европе второй половины XIX века, хотя и не был непосредственно связан с изменившейся повседневностью, стал результатом серьезных изменений понимания человека и его смерти, начавшихся в XVII веке и достигших своего апогея в XVIII веке, в эпоху Просвещения394. Первым изменением, произошедшим в этой области, стал переход от понимания множественности смертей к осмыслению Смерти как общего, универсального конца жизни всех живых существ. Смерть человека перестает постепенно восприниматься как особенное явление, отличное от смерти любого другого живого существа. С потерей присущего пониманию человеческой смерти метафизического измерения, предполагавшего отделение бессмертной души от бренного тела, смерть всех живых существ, включая человека, начинает восприниматься одинаково — как «такого рода разрушение жизненных органов, после которого они не могут быть оживлены»395. Смерть человека больше ничем не отличается от смерти другого живого существа. Мертвые тела человека, лошади, коровы или свиньи больше ничем не отличаются друг от друга и требуют одинакового отношения — скорейшей утилизации.

Если смерть перестает быть точкой разлучения души и тела, то какое критически важное значение для живых она имеет (и имеет ли вообще)? Мертвое тело человека больше не является «собственностью» церкви и начинает восприниматься как объект изучения науки о жизни и как источник знаний о живом. Мертвое тело дает возможность лучше изучить болезни и найти более эффективное лечение. Практика вскрывать трупы дает импульс для развития патологоанатомии как научной дисциплины. Внимательное наблюдение и изучение того, что происходит с телом после смерти, приводит к еще одной трансформации. Мертвец перестает восприниматься как покинутая душой бренная оболочка, выставленная в храме среди благовоний и торжественных песнопений как напоминание о жизни вечной. Теперь это разлагающаяся плоть, которая выделяет заразу в окружающее пространство. «Мертвое тело кишит жизнью, но это не его собственная жизнь», — говорит по этому поводу сэр Генри Томсон, один из виднейших энтузиастов кремации в Англии396. Смерть становится диагностической категорией — совокупностью симптомов, которая позволяет утверждать, что жизнь действительно окончена, а для ответа на вопрос о том, является ли данный человек мертвым, требуется получение определенных знаний и приобретение технических навыков. Такое восприятие смерти порождает новую задачу — как полностью и наиболее гигиеничным образом уничтожить всю заразу, которая исходит от мертвого тела.

Мертвое тело, таким образом, всё больше ассоциируется с мусором, а вопрос о правильном обращении с ним получает новый закономерный ответ — так же как и мусор, мертвое тело должно быть уничтожено, и как можно быстрее, безопаснее и технологичнее. И лучшим средством очиститься от этой нечистоты является огонь.

Рост городов в эпоху промышленных революций, ухудшение санитарной обстановки, эпидемии и переполненность городских кладбищ на рубеже XVIII-XIX веков были ключевыми факторами, вызвавшими изменения похоронных практик по всей Европе397. Традиционный способ захоронения в землю все чаще ассоциировался с угрозой распространения инфекций. Однако, несмотря на общий гигиенический пафос кремационного движения, всплеск интереса к новой погребальной практике в 1870-1880-е годы не был напрямую обусловлен серьезными гигиеническими или санитарными проблемами, связанными с похоронами. Большая часть проблем такого рода в странах Европы и в Америке была к тому времени успешно решена: новые и старые кладбища не были переполнены, а многие кладбища, которые когда-то действительно представляли опасность с точки зрения санитарии и гигиены, были к этому времени закрыты и превращены в парки или застроены новыми городскими кварталамиЗ98.

Таким образом, хотя кремационное движение в целом развивалось в русле представлений эпохи Просвещения о гигиене, которые предусматривали утилизацию трупов наиболее безопасным и технологичным способом в интересах общественного блага, в действительности мертвые тела и зараза, распространяемая ими через кладбища, перестали нести в себе угрозу задолго до появления первых кремационных активистов.

Тем не менее отсутствие прямой угрозы заражения через кладбищенские пространства не меняло отношения общества к мертвому телу в лучшую сторону. Развитие медицины и открытие в 1854 году Филиппо Пачини холерного вибриона ив 1878-1884 годах Робертом Кохом бацилл сибирской язвы, туберкулеза, а также биологических источников других инфекционных заболеваний делало мертвое человеческое тело, особенно если речь шла о смерти инфицированных больных, всё более и более опасным в глазах общества. Вместе с тем и кладбища с сотнями разлагающихся и распространяющих инфекцию трупов, хотя и не несли в действительности никакой угрозы горожанам, представлялись обывателям всё более и более опасной частью городской среды399. И именно кремация воспринималась как та технология, которая могла уничтожить мертвое тело еще до того, как зараза, живущая в нем, начнет распространяться400.

Развивая эти идеи, гигиенисты второй половины XIX века, такие как Уильям Исси и Эдмунд Паркс, всё чаще уподобляют человеческие трупы городским отходам. Поэтому неудивительно, что кремация развивается параллельно с идеей технологической борьбы с городским мусором путем его сжигания. Идея сжигания городского мусора, как бытового, так и человеческих экскрементов и трупов животных, становится всё более популярной во второй половине XIX века.

В середине XIX века санитарные власти многих городов постепенно приходят к выводу, что огонь является наиболее гигиеничным и эффективным способом борьбы с мусором. Он позволяет уничтожать все виды мусора без остатка, избегая трудоемкой процедуры его предварительной сортировки. Начиная с 1870 -х годов этот метод переработки мусора успешно применялся в британских, европейских и американских городах. «Разрушитель мусора», как окрестили американские газеты мусоросжигательную станцию в британском Лидсе, уничтожал до 60 тонн отходов в сутки. Мусоросжигательная станция, представленная на Колумбийской выставке в Чикаго в 1893 году (и одновременно перерабатывавшая ее отходы, скапливавшиеся в процессе работы выставки), описывалась как способная переработать «любые отбросы, жидкие нечистоты, отходы, мусор, навоз и тела животных», не выделяя при этом ни запахов, ни копоти, ни дыма401. Такого рода характеристики, безусловно, вдохновляли пропагандистов кремации того времени. Совпадала даже используемая при описании кремации и сжигания мусора техническая терминология: установки для сжигания мусора назывались sanitary garbage cremators (букв, «ассенизационные мусорные крематории»), а печь для уничтожения мусора и камера для сжигания человеческих останков до сих пор обозначаются одним и тем же словом — incinerator. Так же как и в случае кремации, толчком к созданию «мусорных крематориев» часто оказывались эпидемии. Так, например, мусоросжигательная станция в Лоуэлле, Массачусетс, была открыта после эпидемии холеры402.

Несомненно, развитие идей кремации стало результатом запроса эпохи — «мертвые должны принадлежать исключительно <...> тем, кто мог наиболее эффективно и гигиенично утилизировать органические отходы (химикам, санитарным инженерам, металлургам, врачам и техническим специалистам различных специальностей), и никому другому»403. И инженеры здесь играли важнейшую роль. Кремация развивается параллельно не только с мусороперерабатывающими технологиями, но и с техникой в целом. Регенеративные печи Фридриха Сименса, появление которых в 1856 году совершило переворот в металлургии и стекольном производстве, оказались в 1874 году наиболее пригодными для одной из первых публичных кремаций, когда в незначительно перестроенной печи Сименса было сожжено тело 24-летней Леди Дилке404. Немецкая фирма-производитель кремационных печей «Топф и сыновья»405 первоначально специализировалась на производстве отопительных систем и пивоваренного оборудования, но позже расширила свое производство, включив в него мусоросжигательные и кремационные печи.

Опыт катастрофы

Гигиенический пафос европейского кремационизма во многом носил умозрительный характер. Кладбища крупных европейских городов были в целом реформированы на рубеже XIX-XX веков, последние крупные городские эпидемии относятся к первой половине XIX века, а такие сопряженные с большим числом смертей события, как Крымская война, происходили далеко за пределами Европы. Несомненно, большую роль в развитии и принятии кремации населением европейских стран сыграла Первая мировая война, серьезно изменившая восприятие европейцами как смерти, так и мертвого тела. Однако наибольший интерес к кремации и усилия по ее легализации в Европе пришлись на относительно спокойные (по крайней мере, в санитарно-гигиеническом отношении) 1870-1880 годы. Конечно, большинству образованных людей были очевидны те опасности, которые может представлять не вовремя или недолжным образом погребенное тело, но это не были реальные угрозы, перед с которыми люди сталкивались в своей повседневной жизни.

Контекст развития кремационного движения в Советской России был совсем иным. Острейший кризис, охвативший страну в первые послереволюционные годы, позволил всем и каждому осознать опасность, которую несли в себе мертвые тела. Неожиданные и невиданные ранее перемещения больших масс людей, голод и войны заставляли людей перебираться в большие города. Следствием эпидемий тифа, холеры и других болезней, сопутствовавших этим миграциям, стал резкий рост абсолютной смертности по всей стране. Городские муниципалитеты и похоронные службы оказались в силу ряда причин не в состоянии справиться с захоронением огромного числа трупов, заполнивших больницы, мертвецкие, кладбища и обочины железнодорожных линий406. Справиться с проблемой не удавалось в течение нескольких месяцев, что грозило еще большей санитарной катастрофой с потеплением поздней весной и летом. Описания ситуации в отчетах и воспоминаниях современников рисуют действительно ужасающую картину.

В Москве пик похоронного кризиса приходится на зиму 1918/19 года. Вот как описывает его отчет «О состоянии похоронного в Москве дела в связи с национализацией кладбищ и похоронных бюро», составленный Юрисконсультским отделом Народного комиссариата государственного контроля: Точных и полных сведений о числе трупов и местах нахождения их по всей Москве добыть не удалось <.. .> трупы стали доставлять на кладбище из военного госпиталя на возах, оголенные, неприкрытые. Много трупов <...> лежало на кладбище перед Р. X. н. г. не в могиле, а просто на земле без гробов, в данное время на кладбище имеется незакопанная братская могила, в которую ожидается поступление до 300 трупов из госпиталя Петра I <...> находящиеся в могиле трупы, повидимому разлагаются. Заслуживает особого внимания, что в морг того же госпиталя в ночь на 25 декабря 1918 года было доставлено сразу только 23 трупа в санитарном, а не в специальных вагонах трамвая407, остановились с трупами, не доехав, вследствие снежных заносов, полторы версты у бывш. Алексеевского военного училища, трупы оказались в таком безобразном виде, что это вызвало волнение собравшейся утром толпы в 300-400 человек, такое волнение, что пришлось вызвать военную силу. <...> Трупы <.. .> находятся в сильной степени разложения. <.. .> Их свалили в большом количестве друг на друга, так как форма лица и туловища от сильного сдавливания были изменены. На некоторых трупах была часть собственной одежды, на многих — нижнее белье, иные были совсем голые. По билетикам на трупах трудно было определить личность покойного408.

Ситуация в других городах была еще хуже. Зимой 1919/20 года, в разгар Гражданской войны, Ново-Николаевск (Новосибирск), крупнейший город Сибири, был охвачен эпидемией тифа. Жертвами болезни стала почти половина населения города. Городским властям требовалось срочно захоронить десятки тысяч (!) трупов, большая часть которых не была опознана. Историк Екатерина Красильникова приводит в своей книге воспоминания «старого большевика» А. Денисова, участвовавшего в «очистке» города после отступления из него армии Колчака:

Мы получили в наследство 62 000 трупов. Могилы мы делали сразу на 8000 трупов, а потом заливали их известкой, чтобы не распространялась зараза. Частично сожгли их в Гофмановых печах. Опускали туда трупы сверху через люк... В каждом доме почти были расположены белогвардейцы, в каждом доме был тиф. Чтобы не хоронить мертвых, жители закапывали их в снег, вывозя на улицу, больше на Базарную площадь. Выйдешь, а из снега то ноги торчат, то еще что-нибудь. Мы свозили их к Военному городку. Когда эти 62 тысячи были сложены в штабеля, то получилась колоссальная скала, горы настоящие. Это было что-то кошмарное409.

Как и во время похоронного кризиса в Москве, в Новосибирске значительная часть тел поступала с железной дороги. В город прибывали целые вагоны трупов самого разного происхождения. Среди них были и солдаты армии Колчака, и беженцы, и пленные, и партизаны. Даже разгрузка этих вагонов, не говоря уже об утилизации тел, требовала колоссальных ресурсов, которых в условиях Гражданской войны не было. Специальная комиссия, созданная для борьбы с эпидемией и ее последствиями, — Чекатиф — вынуждена была прибегнуть к использованию горожан в качестве рабочей силы, созывая субботники для разгрузки этих вагонов410.

Как отмечает Е. И. Красильникова, в результате этих событий «пошатнулось традиционное восприятие самого кладбища как святого места. Теперь оно ассоциировалось с „кучами" трупов, тифозной заразой и гуманитарной катастрофой, в которой вынуждены были выживать любой ценой десятки тысяч человек»411. Для европейских кремационистов второй половины XIX века феномен заразы, распространяемой трупами, был своего рода аналитической категорией, теоретическим знанием, полученным в результате развития наук о природе и человеке. Для советских работников коммунального хозяйства, инженеров и просто горожан это была реальность, с которой они столкнулись лицом к лицу. Сотни и тысячи тел людей, погибших от эпидемических заболеваний, не только продолжали распространять заразу, но и привлекали животных — разносчиков инфекций: крыс, собак, кошек, лис, волков. А с наступлением теплых месяцев усилившиеся процессы разложения и гниения грозили окончательно превратить жизнь выживших в ад. Мертвые тела должны были быть погребены не только как можно скорее, но и как можно гигиеничнее.

В целом ситуация по стране была аналогичной. Как отмечает Наталья Миронова, «большие и узловые станции железных дорог были забиты трупами людей, умерших от тифа. На некоторых станциях залежи трупов достигали огромных размеров»412. Миронова отмечает, что сильнейшие эпидемии тифа и других болезней не только парализовали нормальное течение жизни, но и оказали существенное влияние на мировоззрение современников — смерть была настолько привычной, что люди теряли само ощущение трагедии413.

Аналогичным образом на практики body disposal (утилизации тел) в Европе повлияла Первая мировая война. Массовая гибель людей вдали от дома и семьи, несомненно, существенно повлияла как на позиции Церкви, так и на изменение отношения к смерти. Скорбь в отсутствие физической возможности похоронить своих близких переводит смерть и похороны из общественного события в приватное. Усталость людей от огромного числа жертв, ощущение собственного бессилия из-за невозможности похоронить своих близких, умерших далеко от дома, тщетность попыток осмыслить эти события, невозможность осмыслить эти события в привычных категориях религии и обрядности привели к тому, что понятный и монолитный сценарий смерти и похорон распался, дав возможность каждой семье принимать решение о способе похорон и церемониале самостоятельно414. В ситуации похоронного кризиса 1918-1920 годов, когда значительная (и даже большая) часть тел даже не была опознана, эти решения должны были приниматься не на уровне семей, а на уровне городских и муниципальных властей. Горы скопившихся деформированных, частично объеденных животными человеческих тел порождали ситуацию коллапса и общего ступора — стрессового переживания, которое невозможно осмыслить через традиционные похоронные практики, предлагавшие процессуально устоявшееся принятие факта смерти. Погребение в индивидуальных захоронениях по традиционному обряду не могло решить проблему. Требовался новый способ захоронения, при помощи которого можно было не только быстро утилизовать большое число тел, но и сделать это максимально гигиенично.

Первым и наиболее очевидным способом решения задачи утилизации «штабелей из трупов»415 были коллективные захоронения. Практически все свободные площади на кладбищах Москвы были заняты в этот период братскими могилами. Аналогичным образом проблема решалась и в других городах Центральной России416. Однако сибирские города были гораздо менее пригодны для этого. Рыть огромные братские могилы в мерзлой земле Новониколаевска было невозможно417. Стоит отметить, что коллективные анонимные захоронения в этот период не были настолько шокирующей практикой, какой они воспринимаются в настоящее время. Так, значительная часть захоронений в Лондоне оставались коллективными вплоть до Второй мировой войны418.

Бессилие властей в решении проблемы путем традиционного захоронения в землю заставляет власти и просто энтузиастов в различных городах искать альтернативный путь решения в кремации. Новая, запрещенная ранее практика воспринимается как своего рода технологическая панацея в условиях бессилия новых коммунальных властей. Сожжение тел инфекционных больных позволяло остановить распространение заразы. Такой способ утилизации большого числа мертвых инфицированных тел не был ни в коей мере новацией. Сожжение тел при эпидемиях и во время войн практиковалось как в Российской империи, так и в Европе в XIX веке как ситуативное санитарное решение проблемы. Однако сжигание сотен и тысяч тел в городах прямо на открытом воздухе обернулось бы для живых не меньшим потрясением, чем вид штабелей мертвецов, лежащих на кладбищах. Кроме того, это потребовало бы огромного расхода топлива, которое также было в этот период в дефиците. И хотя в некоторых ситуациях власти прибегали к такому способу кремации419, это не могло, конечно, стать систематичной практикой. Такого рода утилизацию тел нельзя было назвать не только «удовлетворяющей чувства эстетики и уважения к умершему», но и просто гигиеничной и технологически эффективной.

Кремация как новая погребальная практика представляла собой нечто иное. В первую очередь, это была новая и интригующая технология. В этом смысле крематорий становился в один ряд с другими культурными проектами эпохи, олицетворяющими победу техники над отсталым прошлым. Крематорий — это еще один завод, машина, работающая на благо человечества. Общая очарованность невиданными технологиями, в целом свойственная этому периоду, делала пока что недоступную технологию кремации особенно пленительной, заставляя воспринимать ее в более утопическом, чем ситуативное решение проблемы, ключе — как гигиеническую панацею. Однако, как бы ни была привлекательна эта новая технология, она не существовала на практике, а наиболее близким технологическим решением оставались печи для сжигания мусора.

Специальная комиссия Народного комиссариата государственного контроля, обследовавшая похоронное дело в Москве в середине января 1919 года, пришла к выводу, что положение дел столь плачевно, что, помимо принятия других мер, необходимо возбудить вопрос о «сжигании трупов, хотя бы и не всех, а лишь умерших от эпидемических болезней, если предавать их земле не представляется возможным в кратчайшие сроки»420. «Наличность значительного числа неубранных трупов, накопившихся в лечебных заведениях Москвы благодаря холодам в настоящее время не проявляется в виде усиления эпидемических заболеваний, но несомненно, что такое „благополучие" окончится с наступлением весны, когда неубранные своевременно или ненадлежащим образом убранные трупы (незначительная глубина зарытия в землю) представят серьезнейшую угрозу населению став источником новых бед для города, санитарное состояние которого и без того неблагополучно» — так начинается первое «представление» о «практическом осуществлении кремации» в Москве, составленное гражданским инженером Виктором Антоновичем Г ашинским и внесенное 11 февраля 1919 года на рассмотрение Коллегии Похоронного подотдела Московского центрального рабочего кооператива, ответственного в тот момент за похоронное дело в Москве. Поэтому, продолжает Г ашинский, «естественно, что в Отделе санитарной помощи военнопленным Центр. Рабоч. Кооператива возникла мысль об уборке трупов не только обычным зарыванием в землю, но и кремацией как дополнительным к первому способом»421.

Отношение к кремации как к дополнительному, резервному методу погребения, первейшей задачей которого является предотвращение тотальной санитарной катастрофы, — важнейшая черта кремационных проектов 1919-1920 годов. Предполагая определенное сопротивление новому виду погребения со стороны обывателей, похоронные активисты говорят о кремации в первую очередь как способе захоронения «тех, кто без роду без племени», т. е. массы невостребованных тел, скопившихся в различных учреждениях здравоохранения.

Строительство крематория становится санитарной утопией, реализация которой позволила бы не только решить текущие проблемы захоронения невостребованных тел, но и обезопасить город в будущем. Поэтому строительство даже временного, опытного крематория является крайне важным делом: «...кремация в целях борьбы с трупным „засильем" заслуживает того, чтобы этот способ не был оставлен без внимания и осуществлен хоть бы в небольшом опытном масштабе ибо кто знает какие беды еще ожидают Москву при ея неблагополучии санитарном и экономическом»422.

Осуществление этих утопических планов решило бы сразу две задачи, стоявшие перед городскими службами, — «осуществление уборки трупов кремацией»423 и утилизацию мусора. Вопрос, на каком топливе будет работать крематорий, был совсем не праздным. Похоронный кризис в городах сопровождался кризисом снабжения, и ни один из видов топлива, который мог бы использоваться при кремации, не был широко доступен. Хотя при разработке проектов рассматривалась возможность использования «топлива высшей тлетворной способности», такого как кокс или нефть, всё же с учетом необходимости создавать запасы топлива для бесперебойной работы печей преимущество отдавалось традиционным дровам424. Однако были и более прагматичные соображения:

При разработке данного вопроса быть может возможно было бы соединить работу по очистке Москвы от мусора и использовать последний как топливо. Такое соединение деятельности по уборке трупов и очистке Москвы от мусора имело бы большое значение как для дела оздоровления Москвы, так и для эксплоатации крематория425.

Московские власти размышляли всецело в русле мощнейшего европейского гигиенического дискурса рубежа веков. Рост европейских городов заставлял коммунальные службы искать более эффективные способы утилизации нечистот и мусора. Наряду с традиционными способами популярность приобретает новый, более технологический — строительство мусоросжигательных станций. И хотя этот вид утилизации мусора был распространен в России явно в меньшей степени, чем в Европе и Америке, интерес к нему среди инженеров и гигиенистов был огромен. Среди станций для сжигания бытового мусора можно отметить станции для сжигания человеческих и животных экскрементов, а также влажных и жидких нечистот. Некоторые из таких станций даже назывались крематориями426. Именно в контексте подобного рода разработок шло обсуждение проектов будущих крематориев, а значительная часть инженеров, входивших в комиссии по их постройке, имела отношение к разработке мусоросжигательных станций. Так, например, гражданский инженер Гашинский инициировал строительство крематория в Москве, предлагал собственный проект крематория, обосновывая это тем, что у него имеется опыт строительства мусоросжигательного завода и разработки печи для... сжигания навоза и инфицированного крупного рогатого скота427. В то же время инженеры, входившие на первых порах в состав Комиссии, не ссылались на дореволюционные работы, осмыслявшие технический опыт европейского кремационного движения и содержавшие подробные описания разного рода печей, предназначенных непосредственно для сжигания человеческих трупов.

Именно отношение к кремации как к естественному элементу городской санитарной инфраструктуры, которая была поставлена в крайне тяжелое положение вследствие резкого всплеска миграции, эпидемий и смертности, заставляет ставить вопрос о возможности одновременной кремации нескольких тел. В этом случае речь идет, несомненно, не о трансгрессии человеческой индивидуальности. Диктуемая простейшими санитарными соображениями необходимость срочно утилизировать огромное число неопознанных и невостребованных тел не позволяет говорить о неких идеологически и политически обусловленных трансгрессивных практиках обращения со смертью, сознательно внедряемых большевистскими властями428. В ситуации, когда сотни неопознанных, невостребованных и полуразложившихся трупов ежедневно прибывали в города по железнодорожным путям, индивидуальный подход к человеческим останкам был просто невозможен. Не шла речь не только об индивидуальности, но и шире — о кремации как ритуале.

Сюжет с кремацией развивался более тривиальным образом. «Считаясь с бытовой стороной и с тем, что дело кремации новое для России»429, при разработке проекта первого крематория в Москве было принято решение о строительстве одновременно четырех кремационных печей430, двух — для массового сожжения и двух — для одиночного с общей пропускной способностью 50 трупов в дешАЗ 1. Но, как показал опыт, строительство даже одной стабильно работающей кремационной печи было делом крайне затратным и технически сложным. Утопическое видение кремации как санитарной панацеи подразумевало чрезвычайно легкомысленное отношение к материальной стороне вопроса, игнорировало возможные технические трудности и противоречило более взвешенному восприятию кремации как дополнительного способа утилизации трупов. Членов Комиссии по практическому осуществлению кремации не пугали ни строительство здания крематория, ни сложная конструкция кремационных печей: Что касается выбора типа и конструкции печи и постройки ея, то эта задача не представляет значительной сложности для Московских технических сил, несмотря на то, что перед нами техниками может представить подобная задача впервые432.

Предлагалось строить не один, а целую сеть крематориев, удовлетворяющих потребности всего города. Речь шла о получении ассигнований на строительство как минимум четырех кремационных станций в городе433. Причиной такого решения были, как это ни парадоксально, инфраструктурные проблемы города — плохое состояние транспорта, которое не позволило бы регулярно и своевременно подвозить тела к одному централизованному крематорию:

...в связи с состоянием транспорта и другими техническими условиями признать необходимым устройство не одного крематория, а целой сети помещений для кремации преимущественно на окраинах г. Москвы, осуществляя эту сеть в порядке постепенности, поскольку позволят существующие ВОЗМОЖНОСТИ434. Такая логика рассуждений еще раз свидетельствует об утопическом и парадоксальном мышлении кремационистов и представителей санитарных властей, сочетавших откровенные фантазии с предельным утилитаризмом: в их восприятии построить несколько крематориев оказывается проще и реалистичнее, чем наладить транспортировку тел и топлива или организовать коллективные захоронения.

Однако если всё же предполагалось специально конструировать печи для нужд трупосожжения, а не использовать уже готовые проекты печей для сжигания мусора или экскрементов, то само здание крематория предполагалось перестроить из уже имеющегося неиспользуемого здания. Гашинский пишет в своем проекте:

Что касается подыскания и выбора необходимого помещения для оборудования временного крематория, то мне представляется, что в решении этого вопроса не может быть затруднений, принимая во внимание наличность зданий бездействующих промышленных заведений или помещений подобного рода <.. .> Этот вопрос мог бы быть разрешен в продолжении нескольких дней <.. .> Одно из требований, которым должно удовлетворять помещение <...> это наличность одной или двух (смотря по размеру и количеству комплектов печи) фабричных труб, что в значительной степени ускорит и упростит устройство печи435.

Использование такого подхода объяснялось инфраструктурными проблемами и необходимостью быстрейшей постройки крематория. С этой целью было принято решение строить сначала временный крематорий, который стал бы заделом для более широкого развертывания кремационного проекта в будущем. Понятно, что оборудование крематория одного на Москву или нескольких, принимая во внимание задачи момента, должно иметь характер временного сооружения, что необходимо в целях скорейшего практического осуществления, но эта временность, само собой понятно, должна заключаться не в примитивности устройства печи, а в приспособлении существующих свободных соответствующих помещений, устройство же печи должно быть таково, чтобы она удовлетворяла своей производительностью по числу сжигаемых трупов и расходования горючего материала436.

Здание для будущего временного крематория должно было располагаться невдалеке от одной из больших больниц, «где скопляется большое количество трупов»437, а также вблизи кладбища для удобства «зарывания останков»43 8. Рассматривались, в частности, «бездействующий Пресненский трамвайный парк, недалеко от Ваганьковского кладбища»439, а также бывшая электрическая станция на Бегах. В целом предпочтение отдавалось зданиям, располагающимся недалеко от Солдатенковской больницы и военного госпиталя в Лефортове.

Практическая реализация проекта, однако, сразу столкнулась с трудностями. Конференция врачей Солдатенковской больницы постановила, что «устройство крематорных печей при больнице крайне вредно отразилось бы на психике больных»440, а также способствовало бы подвозу дополнительных трупов к больницам. Вследствие чего конференция признала устройство крематорных печей при больнице совершенно недопустимым. Приняв во внимание также возможное негативное отношение жителей к устройству крематориев при больницах, постановили признать таковое нежелательным441. При военном госпитале также устройство крематория представлялось нежелательным в том числе ввиду возможного противодействия со стороны красноармейцев442. Трудности возникали также при получении мандата на использование здания бывшей электрической станции. Против высказались завотделом животноводства и представители местных служащих443, а также организации, расположенные в этом здании. Однако при активной личной поддержке наркома здравоохранения Семашко Комиссия по постройке крематория получила всё же в свое распоряжение здание электрической станции на Бегах444.

К 1 мая 1919 года похоронный кризис в Москве в целом удалось преодолеть, и проблема захоронения скопившихся тел была решена. Крематорий, однако, не сыграл в этом никакой роли. К этому времени Комиссия лишь смогла в целом сформировать план строительства. Сметы на строительство были подписаны только в июле 1919 года, разработка конструкций печей продолжалась до середины зимы 1920-го. Несмотря на личную поддержку Семашко и общее одобрение деятельности Комиссии со стороны Моссовета и ЦК партии, в ходе строительных работ по переоборудованию электрической станции в крематорий постоянно возникали разнообразные проблемы инфраструктурного характера, связанные в первую очередь с кризисным состоянием общества в этот период времени. Рабочие оставляли стройку и уезжали в «продовольственные экспедиции» в деревню, после чего порой не возвращались на работы. Для решения этой проблемы были организованы обеды для рабочих в Солдатенковской больнице. Однако и эти меры не могли удержать рабочих. Московское коммунальное хозяйство неоднократно ходатайствовало о разрешении платить рабочим на строительстве такого важного объекта, как крематорий, не по фиксированным государственным тарифам, а по рыночным, однако согласия на это не получило. Поставка строительных материалов также происходила с большими перебоями445.

Строительство Первого крематория на Бегах не было доведено даже до пробных испытаний, однако опыт работы Комиссии оказался крайне важным и был использован аналогичными комиссиями в других городах. Работа комиссии, а также информация о проекте, распространявшаяся по разным каналам (через СМИ, партийные организации, профессиональные корпорации), создали важный прецедент выбора трупосожжения как оптимальной практики body disposal (утилизации трупов) в первую очередь с точки зрения санитарии и гигиены больших городов. Доминирование гигиенического подхода предполагало отношение к крематорию как к эффективной технологической возможности утилизации тел, оставляя в стороне вопрос о необходимости архитектурного оформления нового вида погребения. Так, после длительного рассмотрения и изучения различных проектов было решено переоборудовать в Первый крематорий в Петрограде бывшие бани на Камской улице. Для сжигания тел были перестроены банные печи. При решении похоронной проблемы в Новониколаевске в 1920 году власти сначала пытались сжигать тела открытым способом, а позже переоборудовали в крематорий одну из печей кирпичного завода. В 1925 году во время активного обсуждения идей кремации в связи со строительством Московского Донского крематория этот опыт был описан в журнале «Коммунальное хозяйство» как «весьма остроумный»446. Двадцать лет спустя именно печи кирпичного завода будут использованы для утилизации тел жителей блокадного Ленинграда.

Эмансипация похорон от Церкви: европейский контекст

Другим не менее важным контекстом кремационного движения было отношение к новому виду погребения со стороны такого авторитетного для общества рубежа XIX-XX веков института, как Церковь. Даже если церковные иерархи и не высказывались напрямую ни о преимуществах какого-то вида погребения, ни о запрете кремации, трупоположение устойчиво воспринималось как основная погребальная практика в подавляющем большинстве христианских стран, а кремация, в свою очередь, — как еретическая и даже богоборческая. Ни в одной стране Европы легализация кремации не происходила легко. Активисты вынуждены были бороться за свои идеи как с Церковью, так и с общественными предрассудками. Так, в Англии борьба за легализацию кремации заняла около 20 лет447, в Германии в некоторых землях кремация не была легализована вплоть до 1920-х годов448. Наибольшее противодействие распространению кремации оказала Католическая церковь, наложившая запрет на такой вид погребения в 1886 году и сохранявшая его вплоть до Второго Ватиканского собора 1968 года449. Несомненно, такая активная борьба за введение нового вида погребения символизировала существенные экзистенциальные сдвиги, произошедшие в обществе, новое понимание человеческой телесности (утилизации тел) в системе жизненных ценностей.

Однако вопреки распространенному представлению о кремации как антихристианском или атеистическом способе погребения ранние идеологи кремации не были настроены на конфликт с религиозными институтами и оспаривание религиозных догм. Напротив, по замечанию Стивена Протеро, кремация в Америке и Европе в дискурсивном плане проходила не как революция, а как «возрождение», возвращение к более совершенному и традиционному способу утилизации человеческого тела450. Для распространения этого «более совершенного способа» утилизации тела необходимо было развести стремление следовать церковной традиции совершать таинства и обряды и потребность утилизировать тело, которая есть у всех народов. Сведение кремации к чисто технической санитарной процедуре имело целью осторожно вывести ее из религиозного дискурса. Именно такая стратегия была выбрана первыми пропагандистами кремации в Англии451.

Таким образом, кремационное движение в самом своем начале делает ставку не на «борьбу с религией», которая якобы сопротивляется идее кремации, а на максимально корректное разведение чисто технической проблемы избавления от трупа, с одной стороны, и акта погребения как религиозного обряда — с другой. Конечно, такое разведение в контексте мощного комплекса традиционных и чрезвычайно востребованных символических интерпретаций смерти никак не могло быть безупречным и порождало подчас парадоксальную аргументацию в трудах ранних активистов кремационного движения, которые, например, считали огненное погребение «более библейским», чем зарывание трупов в землю. Ключевую роль в этой аргументации играла библейская семантика «праха» — вещества, из которого был сотворен первый человек. В свете этого понятия чрезвычайно востребованной оказалась идея «холодного и горячего тления», которую активно развивали ранние идеологи кремации, интерпретирующие процесс разложения тела в земле (тление) как медленное «холодное горение», в течение нескольких лет после погребения превращающее тело умершего в прах, а сожжение трупа в кремационной печи — как, в свою очередь, быстрое «горячее горение», которое достигает абсолютно того же результата, что и тление, но за несколько часов452. Кремация, таким образом, позволяла превратить тело умершего в библейский чистый «прах» быстрее, чем трупоположение. Мысль о том, что «прах гниения в земле и горения в печи химически тождественны», высказывали и советские идеологи кремации, перед которыми вопрос компромисса с Церковью не стоял так остро, как перед их европейскими предшественниками453. Такой подход не стоит рассматривать как некую уловку идеологов кремации, которая использовалась для того, чтобы обойти негативное отношение христианских церквей. В частности, Стивен Протеро отмечает в отношении развития кремации в Америке, что «сражение между сторонниками трупоположения и кремации в Америке в свой ранний период было в основном битвой не между верующими христианами и нехристианами-скептиками. Напротив, это был в значительной степени внутренний спор верующих христиан. Более того, нехристиане в рядах кремационистов очень редко были настроены секулярно. Большинство из них стремились к тому, чтобы перевести американские представления о смерти на языки новой духовности»454. Аналогичным образом и Питер Джапп, говоря о введении кремации в Англии, отмечает отсутствие атеистического пафоса кремационного движения455.

В этом отношении показателен центральный документ кремационного движения — постановление Международного медицинского конгресса в Дрездене, которое утвердило нормативы, согласно которым должны строиться и эксплуатироваться крематории. Согласно этому документу, каждый крематорий должен был, в частности, иметь наряду с помещением для сжигания, медицинских вскрытий и хранения трупов специальное помещение для отпевания усопших. Примечательно, что советские проекты крематориев также имели помещения для отпевания456. Эта норма была соблюдена и при проектировании и строительстве Первого Донского крематория в Москве, несмотря на весь атеистический пафос перестройки храма под крематорий.

Хотя ко второй половине XIX века значительная часть европейского общества находилась под сильнейшим влиянием идей свободомыслия и эмансипации от Церкви, ни о какой деклерикализации как государственной программе речь не шла ни в одной из стран Европы. Вне зависимости от личных убеждений европейских активистов кремации они были вынуждены искать компромисса с позицией Церкви и договариваться с ее иерархами. В Советской России всё было иначе. Декрет Совета народных комиссаров РСФСР от 20 января 1918 года «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» полностью избавлял кремационистов от необходимости вписывать свою деятельность в рамки учения Церкви. Между тем советские кремационисты вплоть до середины 1930-х годов продолжали придерживаться компромиссной позиции в отношении церковного обряда.

Несомненно, для кремационистов-болыпевиков атеистические идеи имели большее значение, чем для их европейских коллег, однако желание следовать мировым тенденциям было не менее значимым. Знаменательно, что вслед за своими европейскими предшественниками раннесоветские идеологи кремации постоянно подчеркивают возможность компромисса между религиозными учениями и практикой кремации, рассматривая последнюю в первую очередь как технологическое достижение цивилизации, отказываться от которого так же бессмысленно, как от радио или парового двигателя:

Во многих вопросах нынешних христиан наблюдается значительное отступление от мифологических религиозных образцов. Культура совершает свой путь и подчиняет себе всех, вне зависимости от религиозных воззрений. Папа Римский едет на автомобиле, говорит по телефону. Это культура, которой нужно пользоваться и которая имеет оправдание. И автомобиль, и телефон сохраняют в работе время и энергию. Христос не пользовался этими завоеваниями культуры. Кремация — та же культура457.

Более того, пропагандисты кремации готовы даже выступать как богословы и утверждать, что библейский текст «земля есть и в землю отыдеши <...> ошибочно понимается: этому тексту вовсе не противоречит зарытие в землю вместо трупа — пепла»458.

Авторы публицистических очерков о кремации также обращаются к этой теме:

Толстый и огромный, точно старинная башня монастыря, сошедшая с места векового, поп, целый день находящийся здесь в ожидании заработка, басом глаголет:

— «Прах ты и во прах возвратишься», гласит Бытие, глава 3, страница 19.

— Так церковь, батюшка, не воспрещает это самое, что сжигать покойничков?

— Нет, ни один собор, тетя, ни канон кремации не запрещает... и через погребение — прах, и через сожжение — прах!

Кажется, старушка довольна! Батюшка не воспрещает. Кто о чем, она, старая, о смерти думает... Хочет по-новому умирать. Новое побеждает старое459. Весь конфликт между Церковью и кремацией в большевистском дискурсе представляется не как конфликт экзистенциальных позиций, а как конфликт между Церковью как «капиталистом» и экономическими интересами простого человека:

Кремация подвергалась в Германии исключительному гонению со стороны власть имущих. Церковь пользовалась неограниченным правом надзора за погребением. Она определяла и места погребения. Она являлась фактической владелицей кладбищ и, естественно, эксплоатировала в свою пользу свое право в широком смысле слова. Культ мертвецов в течение веков являлся исключительной статьей дохода церкви. И только французская революция широко развернула вопрос о кремации460.

Восприятие кремации как приметы цивилизованного западного общества — характерная черта всех ранних советских текстов о кремации. Даже сами тексты выстроены так, чтобы показать, что сначала различные общества отошли от первобытного утилитаризма трупосожжения, а затем постепенно возвращались обратно к идее кремации. В то же время тот факт, что в большинстве «культурных государств Старого и Нового Света» кремация давно существует, заставлял авторов включать Россию в число культурно развитых стран. Так, перечисляя крематории европейских стран и Америки, авторы включают в этот перечень и технический крематорий для животных при лаборатории по заготовлению противобубонно-чумных препаратов в Кронштадте461. Отсутствие крематориев в России воспринимается ими как отставание страны и в техническом, и в гигиеническом развитии: «...однако, как бы мы ни ограничивались стеною от успехов гигиены, в конце концов и наши большие города, наряду с канализацией, водопроводами и другими санитарными сооружениями, будут вынуждены устроить крематории и обратиться к сожиганию покойников»462. Кремация — не просто еще один способ погребения, а погребение, имеющее под собой научное основание463.

Большинство исследователей, обращавшихся к этой теме, связывали строительство первых крематориев в Петрограде и Москве с атеистическими идеями молодого Советского государства464. Несомненно, дискурсивное следование европейской традиции примирения кремации и церковного учения не могло полностью нивелировать атеистический пафос новой практики, который был особенно заметен при реализации первых советских кремационных проектов. Проекты перестройки монастырей или церквей под крематории, многочисленные публикации о кремации в антирелигиозных изданиях, таких как «Безбожник», о «крематории как кафедре безбожия», несомненно, свидетельствуют о том, что новая погребальная практика действительно воспринималась как инструмент атеистической пропаганды. Однако, насколько позволяют судить документы, атеистический потенциал кремации никогда не становился аргументом при разработке или продвижении проектов. На мой взгляд, использование кремации как инструмента атеистической пропаганды было глубоко вторичным, возникавшим непосредственно внутри советских атеистических институтов вокруг уже имевшейся кремационной повестки.

«Комиссия предполагала предпочтительным постройку Крематориума-Храма»

Даже если атеистическая пропаганда сама по себе и не была основной причиной развития кремации в Советской России, антирелигиозная ориентация молодого государства всё же играла важную роль. Декреты СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» (20 января 1918 года) и «О кладбищах и похоронах» (7 декабря 1918 года) создавали принципиально иную нормативноправовую базу для отечественных кремационистов в сравнении с их западными коллегами. Отделение Церкви от государства в целом и от похоронного дела в частности полностью снимало с повестки дня вопрос об отношении Церкви и ее представителей к тем или иным погребальным практикам. Более того, создавая легальную основу для кремации, декрет о похоронах давал право кремационистам апеллировать напрямую к государству в части формирования похоронной политики. Гражданские инженеры, представители коммунального хозяйства, активисты, поднимая вопрос о строительстве крематория в том или ином городе, вступали в прямой контакт с Совнаркомом, Наркоматами здравоохранения, внутренних дел и коммунального хозяйства, отмечая при этом гигиенические, экономические, эстетические преимущества новой погребальной практики и полностью оставляя в стороне вопросы веры. Следуя букве декретов, не запрещавших исполнение религиозных обрядов жизненного цикла, а оставлявших их на усмотрение родственников, кремационные активисты говорили о кремации как о новшестве, которое вводить необходимо, но решение о кремации должно приниматься человеком исключительно добровольно. Тем самым они снимали проблему неприятия новой практики погребения со стороны носителей традиционных взглядов.

Отделение Церкви от государства и лишение ее монополии на погребение не просто позволяли похоронным реформаторам принимать решения в обход мнения Церкви. Государственная политика форсированной секуляризации разворачивала принципиально новым (в мировом контексте) образом ключевой вопрос погребальной культуры: «Кто владеет мертвыми телами?» С точки зрения британского исследователя Тони Уолтера, именно ответ на этот вопрос и создает ту конфигурацию похоронных практик, которую мы можем найти в той или иной культуре465. Традиционно в христианском мире, в том числе и в Российской империи, именно Церковь была тем институтом и той властью, которая многие столетия обладала полной монополией на мертвые тела. Церковь пользовалась непререкаемым авторитетом и могла диктовать, где и как должен быть похоронен умерший. Советское государство, придерживаясь идей секуляризации и примата светскости, было нацелено на разрушение монополии Церкви в любой сфере и ограничение ее в правах. Церковь не должна владеть землей, недвижимостью, иметь доходы, не должна иметь единоличное право на отправление обрядов жизненного цикла, а следовательно — не должна распространять свою власть и на самих граждан — ни на живых, ни на мертвых. И это значило, что право распоряжаться мертвыми телами (так же как и живыми людьми, церковной недвижимостью и имуществом) переходило от старого принципала (Церкви) к новому, не вполне еще сформировавшемуся и функционирующему — Советскому государству. Именно на констатацию этого нового состояния направлены первые советские декреты о Церкви. Такого рода резкий, не вполне продуманный в деталях и механизме исполнения (хотя, несомненно, и долгожданный для многих членов общества) переход важнейших функций, составляющих основу стабильности общества, таких как регистрация актов гражданского состояния и обращение с мертвыми телами, не имел прецедентов в мировой истории. Опыт Великой французской революции, который часто приводится в качестве сравнения, был, конечно, во многом схож с российским, но всё же не был экспериментом такого масштаба и закончился гораздо быстрее466.

Новый «режим распоряжения телами»467 давал возможность советским кремационистам говорить о введении новой похоронной практики иначе, чем это делали их европейские единомышленники. В Москве и других городах, охваченных эпидемиями и переживающих похоронный кризис, в доминирующем санитарно-гигиеническом дискурсе кремация упоминается только как практика утилизации тел. В результате такого подхода происходит полное отделение индивидуальности человека от его тела. Неопознанные, разлагающиеся тела — это просто тела, останки, мусор, который необходимо утилизировать как можно скорее. Поэтому для инженеров и городских властей не имеет значения, какой будет крематорий — временный, помещенный в деревянный каркас, перестроенный из промышленного здания иного назначения и т. д. Основным вопросом становится обеспечение логистики доставки тел из мест их наибольшего скопления. Отправной точкой становится скорее похоронный кризис, а не идея реализации кремационного проекта как такового. Полное отделение индивидуальности человека от его тела, присущее санитарному подходу, приводит к тому, что человек с его мыслями и чувствами, переживаниями и скорбью полностью исчезает из размышлений и построений кремационистов. Мертвое тело для них — только тело, и живых оно может беспокоить лишь как источник заразы, но отнюдь не как объект, по отношению к которому человек испытывает чувство горя или скорби. Они вспоминают об этом как будто случайно, когда врачи Солдатенковской больницы отказываются размещать кремационную станцию прямо в лечебном учреждении, аргументируя это тем, что больные должны быть нацелены на выздоровление, а не наблюдать ежедневно дым от утилизации тел своих менее везучих соседей по палате468. Только после выступления врачей санитарные активисты как будто заново открывают для себя человеческую индивидуальность и переживания живых относительно мертвого тела, начинают размышлять о том, что нужно как-то учитывать психологические аспекты кремации. Неудивительно при этом, что в фокусе внимания кремационистов — безродные, неопознанные, «административные» покойники, а не добровольные, выбравшие кремацию как способ погребения еще при жизни.

В Петрограде история реализации первого кремационного проекта сильно отличалась от московской. Возможно, причиной этого был несколько меньший масштаб санитарного и похоронного кризиса и большая готовность бывшего столичного города и его управленческих структур к решению кризисных ситуаций. 26 января 1919 года, т. е. менее чем через два месяца после принятия декрета «О кладбищах и похоронах», Совет комиссаров Союза коммун Северной области469 принимает декрет об образовании Постоянной комиссии по постройке первого государственного крематориума в Петрограде470. Понимание целей и путей реализации этого декрета у петроградских инженеров и коммунальщиков серьезно отличалось от подхода их московских коллег.

Ил. 17. Эмблема комиссии по строительству первого крематория в Петрограде. ЦГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 622. Л. 57


Уже сам факт, что инициатива по постройке крематория в Петрограде сразу была оформлена в виде декрета и что это произошло на несколько месяцев раньше, чем в Москве, имеет большое значение. Более того, Комиссия сразу переводит вопрос о строительстве крематория в иную плоскость, на первом же своем заседании поставив вопрос об объявлении архитектурного конкурса на строительство крематория471. Такая постановка вопроса свидетельствует об отношении к строительству крематория как к важному градостроительному и идеологическому проекту, ставит крематорий в один ряд с важными архитектурными объектами. И даже то, что крематорий предполагалось разместить на окраине города, не умаляло его значения, а являлось следствием понимания архитектурных и градостроительных задач, стоящих перед Комиссией. «Ввиду отсутствия в центре города больших и свободных площадей, (Комиссия. —А. С.) постановила произвести выбор места на окраинах города. Последнее решение помимо чисто санитарного своего значения создаст для строителей большой простор в смысле выбора стиля, ибо последний не будет связан стилем близ стоящих зданий, что было бы неминуемо в случае возведения Крематориума в центре города»472. Таким образом, сохранение архитектурной цельности проекта оказывалось невозможным внутри городского центра с его старой застройкой. Вписать этот новый объект в стилистику старого Петрограда невозможно уже потому, что для старого мира, который представляет центральная застройка города, этот объект просто не может существовать.

Конечно, отношение к постройке крематория как важного монументального объекта не исключает полностью гигиенической аргументации. Инженеры и санитарные врачи неоднократно обращают внимание Комиссии на критическую эпидемиологическую обстановку и важность введения новой похоронной практики, чтобы остановить распространение эпидемий, с тревогой отмечая, что «этот вопрос принял характер вовсе не той спешности, какую <.. .> требуют от него условия данного момента»473:

Казалось бы надвигающаяся гроза должна сдвинуть вопрос о кремации в сторону скорейшего устройства районных трупосожигательных станций, как к мере экстренного характера, в виду грозной опасности.

Если мы примем во внимание, что холодное лето и осень 1918 года способствовали неурожаю муки474 этих главных разносителей болезнетворных бактерий, особенно кишечно-желудочных заболеваний (холера, брюшной тиф, дизентерия и пр.), то мы можем с уверенностью расчитывать, что невозможное санитарное состояние дворов, улиц и жилищ, благодаря массам мусора и невывезенного конского навоза, лучшей питательной среды для размножения личинок мух, гарантируют в 1919 году пышный расцвет эпидемий.

Если к общей картине полного развала санитарной части населенных центров прибавить наличие непохороненных покойников, то явления принимают кошмарный характер.

Если все старания санитарных властей привести города в порядок и сейчас разбиваются о разные препятствия вроде отсутствия транспорта, рабочих и т. п., то что же нас ожидает летом, когда эпидемии начнут косить сотнями и тысячами в сутки475.

Гражданские инженеры, уже известные и зарекомендовавшие себя специалисты по строительству мусоросжигательных станций Н. Н. Козлов, Н. Н. Епишкин, представили в Комиссию свои проекты кремационных печей, временных трупосжигательных станций и план приспособления отдельных производственных строений (например, Литовский замок — сгоревшую тюрьму, одно из зданий Патронного завода на Выборгской стороне) для крематория476, рассматривая их как объекты, «которые могли бы принести большую экономическую и санитарную пользу до постройки предполагаемого грандиозного Крематориума»477.

Однако ни соображения инженеров, ни даже ходатайство заведующего городского медико-санитарного отдела о строительстве крематория временного типа478 не изменили позиции Комиссии:

Комиссия не разделила приведенной точки зрения, полагая, что трупозжигательная станция едвали в состоянии привлечь к себе симпатии населения между тем означенный вопрос нельзя игнорировать при постройке первого в городе Крематориума. Последний своим внешним видом той идеи которая найдет в себе воплощение в постройке, должен всячески содействовать (со? —А. С.)зданию в массах необходимого духовного настроения, которое только и способно сделать идею трупозжигания приемлемой для населения.

В виду сего Комиссия полагала предпочтительным постройку Крематориума-Храма479.

На протяжении многих столетий едва ли не единственным местом, в котором могло создаваться «необходимое духовное настроение в массах», была церковь, т. е. православный храм. Именно церковь была тем местом, где заканчивался земной путь каждого православного подданного империи. Таким образом, лишая Церковь монополии на погребение и владение телами, идеологи кремации стремились создать новую погребальную форму, которая будет отвечать старым, привычным, духовным потребностям. Строительство Крематориума-Храма взамен православного храма, несмотря на внешнюю провокативность, только подчеркивает внутреннюю преемственность новой практики, невозможность, несмотря на огромное желание, разорвать внутреннюю связь со старой погребальной культурой.

Не менее важной, чем связь крематория с храмом как местом отправления ритуала, была его связь с кладбищем как местом захоронения. Представитель Комздрава в Комиссии доктор Каменцер отстаивал точку зрения, что крематорий должен быть построен на одном из кладбищ, расположенных на окраине, как это принято на западе. Преимущества такого рода расположения, по его мнению, были следующими:

а. Родственное чувство близких к покойнику людей не будет задето при сознании, что покойники тем или иным способом будут преданы земле при обстановке, связанной с представлением о кладбище.

б. Помимо всего желательно место закрытое, т. е. богатое растительностью (деревьями) дабы подвоз большого количества покойников не был так заметен непричетному (непричастному. —А. С.) к покойникам населению.

в. Нахождение крематориума на кладбище не вызвало бы необходимости отчуждения каких либо других участков города, занятых нужными постройками или предназначенных для других общественных целей480.

Доктор Каменцер, внося свое предложение, несомненно, был озабочен фактом разделения и противопоставления Крематориума-Храма как нового инструмента обращения с мертвыми телами и кладбища как старого и более привычного инструмента погребения, находящегося в той или иной степени в сфере церковного владения. По сути, его предложение было попыткой оспорить новое право на владение мертвыми телами, попыткой найти тот язык и те аргументы, которые позволят сделать этот разрыв между старыми и новыми практиками менее болезненным. И в этом смысле он так же, как и европейские кремационисты XIX века, пытался найти компромисс между традиционными практиками и новой — кремацией481. Сознание того, что покойники будут «преданы земле при обстановке, связанной с представлением о кладбище», — неважно, каким именно способом будет при этом утилизировано тело, — должно было успокоить родственное чувство близких именно потому, что захоронение, пусть даже и кремационного праха, в кладбищенских стенах как будто восстанавливает статус-кво, существовавший в предыдущие столетия: мертвые тела находились в освященной, огороженной кладбищенской земле. Сделать новую практику более неприметной, спрятать Крематориум в зелени деревьев, не отчуждать в его пользу дополнительные городские пространства — всё это находилось в противоречии с программой строительства Крематориума-Храма, который самим своим видом должен демонстрировать не просто новый порядок погребения, а новую монополию на мертвые тела — теперь они должны принадлежать государству и это должно быть очевидно с первого взгляда. Именно такое острое желание ярко противопоставить новую практику трупосожжения старой практике трупоположения, полностью вывести крематорий из пределов традиционной некрогеографии и встроить его в новые городские ландшафты существенно отличало советских кремационистов от их предшественников в Европе.

Ил. 18. Фомин И. А. Конкурсный проект здания Крематориума в Ленинграде (1 премия), девиз «К небу». Август 1919 г. Источник: Ежегодник Общества архитекторов-художников. Выпуск 12: 1927. Л., 1928 Неудивительно поэтому, что Комиссия не приняла доводы доктора Каменцера и выбрала в качестве приоритетной площадки для строительства Крематориума-Храма площадь, расположенную на берегу Невы, занятую амбарами, принадлежащими Александро-Невской лавре. Однако в тот момент эти амбары были уже отчуждены у Александро-Невской лавры и в них располагались товары и фураж, принадлежавшие петроградскому Компроду (Комитету продовольствия), и были единственными городскими складами, куда товары поступали исключительно водным путем. Такое расположение делало эту площадку чрезвычайно важной для снабжения города продовольствием, и Комиссии было отказано в использовании данной территории для постройки крематория.


Альтернативной площадкой оказался другой участок, также примыкающий вплотную к Александро-Невской лавре, — парк, расположенный на Обводном канале рядом с монастырским кладбищем. Главными причинами выбора именно этого места были следующие. Во-первых, строительство крематория не в историческом центре города, а на окраине — там, где нет сложившегося архитектурного ансамбля, с которым архитекторам придется соотносить свои проекты, давало «возможность проявлению свободного творчества, не связанного стилем окружающих сооружений». Во-вторых, выбор этого места в наибольшей степени способствовал бы улучшению санитарной ситуации, поскольку оно было расположено вблизи кладбища и на окраине города в местности с наибольшей смертностью. Таким образом, этот участок удовлетворял как критериям доктора Каменцера, так и критериям Комиссии482.

Историк Михаил Шкаровский в своей работе «Строительство Петроградского (Ленинградского) крематория как средства борьбы с религией» предполагает, что выбор места для строительства Первого петроградского крематория был продиктован в первую очередь желанием нового правительства непременно расположить его в стенах Александро-Невской лавры, чтобы таким образом подчеркнуть его антирелигиозное значение483. Однако, как видно из протоколов собраний Комиссии, рассматриваемые территории находились за пределами монастыря, монастырского кладбища и основных церковных построек и, хотя и были до революции в управлении Лавры, на момент строительства были уже национализированы и заняты городскими складами. На мой взгляд, расположение данной территории на периферии города предоставляло авторам проектов полную свободу в архитектурных экспериментах, а удобство подвоза стройматериалов при выборе строительной площадки играло роль точно не меньшую, если не большую, чем антирелигиозные соображения. Активистов кремационного проекта, по-видимому, не волновали вопросы государственной религиозной политики. По крайней мере, в служебной переписке по вопросам строительства они не используют антирелигиозные аргументы. В то же время они, стремясь получить в свое распоряжение территорию необходимого размера и поддержку в снабжении стройматериалами, были вынуждены играть по тем правилам, которые предлагала власть, и частью этих новых правил было использование церковного имущества (в том числе земель и зданий), которые власть была готова реквизировать для реализации проектов, представлявшихся ей наиболее значимыми.

Такое понимание задачи строительства крематория — как грандиозного архитектурного объекта — возникает как часть проекта монументальной пропаганды в первые послереволюционные годы. Сама архитектурная форма, выбранная для Крематориума-Храма, должна была иметь не меньшее идейное значение, чем практика кремации. Для Комиссии была важна не только реализация кремационного проекта как такового, но и его художественная составляющая, через которую можно было бы возбудить интерес людей к новой погребальной практике. Таким образом, с самого начала кремационный проект выходит за рамки санитарного — в его основе лежит концепт достойного, красивого погребения.

Однако, несмотря на всю настойчивость Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума, использовать для строительства данное место не удалось. Начинавшаяся Гражданская война требовала больших ресурсов. Перебои со строительными материалами и рабочей силой заставили Петросовет и Комиссию отказаться от строительства крематория у Александро-Невской лавры. По-видимому, немаловажную роль в этом сыграло и отрицательное отношение горожан, в том числе верующих, к проекту484. Строительство затягивалось. Санитарно-эпидемиологическая обстановка в то же время ухудшалась.

Под влиянием обстоятельств Комиссия возвращается к предложению инженера Козлова о скорейшем строительстве временных трупосжигательных станций:

Постоянная Комиссия считает долгом отметить, что постройка помянутых станций, кроме того, дала бы возможность проверить на практике работу и пригодность разных конструкций печей, а равно выяснить наиболее полезные условия их постройки и эксплоатации, каковой опыт окажет неоценимую пользу при постройке 1-го государственного Крематориума в столице485.

Какой бы важной ни представлялась членам Комиссии идея строительства Крематориума-Храма в Петрограде, этот проект так и остался неосуществленным. Величественное здание, способное создавать в массах особенное настроение, так и не было спроектировано и построено. В конце концов, как уже было сказано, Первый петроградский крематорий был открыт 14 декабря 1920 года в помещении бывших бань на Камской улице Васильевского острова. Символично, что со сменой места изменилось и его название: на смену возвышенному «крематориум» приходит более привычный нам «крематорий». Но даже и в этом аскетичном и совсем не торжественном помещении глава Комиссии Борис Каплун всё же пытается реализовать по мере возможностей идею Крематориума-Храма.

Помещение должно было иметь своды (как в храме), а не обычный потолок. Для этой цели при перестройке здания «в Зале Прощания установлены деревянные столбы, облицованные мрамором и шифером <...>. Зал второго этажа перекрыт фальшивым коробовым с распалубками, сводом из вагонки. Для устройства этого зала были удалены чугунные колонны, несущие перекрытие по железным балкам и заменены деревянной подкосной конструкцией, замаскированной означенным сводом»486. В вестибюле был установлен мраморный камин, «подготовлены две мраморные стильные скамьи», стены облицованы мрамором или подготовлены под роспись маслом, установлен мраморный катафалк на мраморном возвышении487.

Однако свидетельства о реальной практике кремации говорят о том, насколько далек оказался первый в Советской России крематорий от образа храма. Наиболее яркое свидетельство мы находим в дневнике К. И. Чуковского в записи от 3 января 1921 года. Несмотря на большой объем этой записи, я привожу ее здесь полностью, поскольку целостность описания Чуковским своего посещения первого в стране крематория является крайне важной: Через 20 минут мы были в бывших банях, преобразованных по мановению Каплуна в крематорий.

Опять архитектор, взятый из арестантских рот, задавивший какого-то старика и воздвигший для Каплуна крематорий, почтительно показывает здание; здание недоделанное, но претензии видны колоссальные. Нужно оголтелое здание преобразовать в изящное и грациозное. Баня кое-где облицована мрамором, но тем убийственнее торчат кирпичи. Для того чтобы сделать потолки сводчатыми, устроены арки — из... из... дерева, которое затянуто лучиной. Стоит перегореть проводам — и весь крематорий в пламени.

Каплун ехал туда как в театр и с аппетитом стал водить нас по этим исковерканным залам, имеющим довольно сифилитический вид. И все кругом вообще сифилитическое: мрачные, каторжные лица с выражением застарелой зубной боли мрачно цепенеют у стен. К досаде пикникующего комиссара, печь оказалась не в порядке: соскочила какая-то гайка. Послали за спецом Виноградовым, но он оказался в кинематографе. В печи отверстие, затянутое слюдой, — там видно беловатое пламя — вернее, пары напускаемого в печь газа.

Мы смеемся, никакого пиетета. Торжественности ни малейшей. Все голо и откровенно.

Ни религия, ни поэзия, ни даже простая учтивость не скрашивает места сожжения.

Революция отняла прежние обряды и декорумы и не дала своих. Все в шапках, курят, говорят о трупах, как о псах.

Я пошел со Спесивцевой в мертвецкую. Мы открыли один гроб (всех гробов было 9). Там лежал — пятками к нам — какой-то оранжевого цвета мужчина, совершенно голый, без малейшей тряпочки, только на ноге его белела записка «Попов, умер тогда-то».

— Странно, что записка! — говорил впоследствии Каплун. — Обыкновенно делают проще: плюнут на пятку и пишут чернильным карандашом фамилию.

В самом деле: что за церемонии! У меня все время было чувство, что церемоний вообще никаких не осталось, всё начистоту, откровенно. Кому какое дело, как зовут ту ненужную падаль, которую сейчас сунут в печь. Сгорела бы поскорее — вот и всё. Но падаль, как назло, не горела. Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — всё в разладе, кое-как, еле-еле. Печь была холодная, комиссар торопился уехать. — Скоро ли? Поскорее, пожалуйста. — Еще 20 минут! — повторял каждый час комиссар. Печь остыла совсем. Сифилитики двигались как полумертвые.

Но для развлечения гроб приволокли раньше времени. В гробу лежал коричневый, как индус, хорошенький юноша красноармеец, с обнаженными зубами, как будто смеющийся, с распоротым животом, по фамилии Грачев. (Перед этим мы смотрели на какую-то умершую старушку — прикрытую кисеей — синюю, как синие чернила.) Долго и канительно возились сифилитики с газом. Наконец молодой строитель печи крикнул: — Накладывай! — похоронщики в белых балахонах схватились за огромные железные щипцы, висящие с потолка на цепи, и, неуклюже ворочая ими и чуть не съездив по физиономиям всех присутствующих, возложили на них вихляющийся гроб и сунули в печь, разобрав предварительно кирпичи у заслонки.

Смеющийся Грачев очутился в огне. Сквозь отверстие было видно, как горит его гроб — медленно (печь совсем холодная), как весело и гостеприимно встретило его пламя. Пустили газу — и дело пошло еще веселее.

Комиссар был вполне доволен: особенно понравилось всем, что из гроба вдруг высунулась рука мертвеца и поднялась вверх — «Рука! рука! смотрите, рука!» — потом сжигаемый весь почернел, из индуса сделался негром, и из его глаз поднялись хорошенькие голубые огоньки. «Горит мозг!» — сказал архитектор. Рабочие толпились вокруг.

Мы по очереди заглядывали в щелочку и с аппетитом говорили друг другу: «раскололся череп», «загорелись легкие», вежливо уступая дамам первое место. Гуляя по окрестным комнатам, я со Спесивцевой незадолго до того нашел в углу... свалку человеческих костей. «Летом мы устроим удобрение!» — потирал инженер руки488.

Первое сжигание в крематории на Камской улице было проведено 14 декабря 1920 года, когда в торжественной атмосфере был сожжен труп красноармейца Малышева. Опытное сжигание, на котором присутствовали, помимо Бориса Каплуна, Николай Гумилев и Юрий Анненский, было признано успешным. Технические испытания печей проводились вплоть до 21 февраля 1921 года, когда, по некоторым данным, печи вышли из строя. За это время было сожжено 379 тел (332 мужчины, 22 женщины, 25 детей и подростков). Подавляющее большинство тел было сожжено «в административном порядке», иными словами, это были невостребованные тела, обязанность по погребению которых лежала на городской администрации. Только 16 — по желанию родных или согласно завещанию. Такого рода соотношение может объясняться несколькими факторами. Крематорий к этому времени находился в явно недостроенном состоянии, и эти сжигания всё же стоит признать пробными, техническими. Этим отчасти объясняется и та странная атмосфера, которую описывает в своем дневнике Чуковский. По-видимому, эти 16 сожженных согласно собственному завещанию сами были горячими сторонниками кремационного движения, поскольку были согласны на кремацию даже в недостроенном здании крематория. Кроме того, кремация стоила в несколько раз дороже трупоположения, что в ситуации жесточайшего кризиса этих лет, несомненно, было немаловажным.

Хотя технически крематорий был предназначен для сжигания тел умерших, идея строительства грандиозного Крематориума-Храма не была реализована ни в малейшей степени. Обращаясь в сентябре 1921 года в президиум ВСНХ с ходатайством о внеочередном отпуске средств для завершения строительных работ, Комиссия отмечает: Кремационный метод погребения является чрезвычайно ценным в санитарном отношении в особенности в периоды эпидемий; с этой точки зрения очень важно расширить его применение по всему Государству. Для указанной цели необходима активная его пропаганда, которая будет наиболее реальной, если население будет видеть вполне благоустроенный, исправно функционирующий Крематориум.

Ввиду изложенного Научно-экспертная комиссия полагает, что представляется настоятельно необходимым докончить отделку здания Крематориума как снаружи, так и внутри, придав этой отделке художественные формы, соответствующие назначению помещений, это послужит к удовлетворению эстетического чувства населения и примирительно повлияет с этической стороны; те же соображения имеют место и к кремационной печи489. Однако работы так и не были доведены до конца. В конце августа 1922 года работы по постройке крематория фактически были заморожены и не проводились до октября того же года. Степень готовности крематория на тот момент, по оценке Комиссии по постройке государственного крематория и морга, составляла 65%, а на завершение строительства требовались дополнительные ассигнования. По всей вероятности, строительство крематория к этому моменту перестало восприниматься как задача первостепенной важности; по крайней мере, начиная с января 1922 года финансирование строительства не производилось, а ходатайства об отпуске новых кредитов оставались без ответа. Комиссия Петрогубэкосо (Петроградское губернское экономическое совещание), проведя ряд дополнительных проверок строительства, фактически оказалась перед выбором, решая вопрос о том, что является более экономически сообразным — завершение постройки или ее консервация в имеющемся виде490. Даже если бы крематорий достроили в минимально необходимом объеме, он мог бы использоваться лишь для «сжигания преимущественно трупов из учреждений Губздравотдела и административных»491_. Несомненно, дополнительную проблему создавали дефицит и высокая стоимость дров, которые в большом количестве требовались для работы кремационных печей.

В результате серии административных преобразований 1920-1922 годов Комиссия по постройке крематория оказалась фактически вне системы советских институтов. Как сообщает в своей записке заведующий отделом администрации строительного надзора Ильин, «вопрос о подведомственности постройки является весьма деликатным»: «Благодаря случайной передаче ее по ликвидации Петрокомгосоора (Петроградского комитета государственных сооружений. —А. С.) в ведение Промбюро, постройка оказалась вне всякого административного технического надзора и даже существование комиссии, учрежденной декретом Совета Коммун Северной Области, представляется спорным»492. В то же время сами члены Комиссии по постройке и представители администрации крематория всячески уклонялись от предоставления каких бы то ни было документов о своей деятельности. При ревизии администрация крематория и члены Комиссии не смогли, несмотря на неоднократные требования, предоставить ни проекты, ни сметы, ни даже акт передачи Комиссии зданий по Камской улице для постройки крематория; средства для поддержания своей текущей деятельности Комиссия получала от продажи наличных материалов со складов крематория493. Проекты, сметы, так же как и выделенные на строительство деньги, находились у главного инженера строительства Артемия Григорьевича Джогорова, однако самого Джогорова разыскать не удалось, а когда ревизионная комиссия попыталась затребовать их у главного инженера через милицию, то получила лишь справку о том, что инженер по указанному адресу больше не проживает494. Неудивительно, что неоднократные ходатайства Комиссии о выделении дополнительных кредитов оставались без удовлетворения.

В январе 1922 года в связи с полным прекращением финансирования и завершением работ по программе-минимум достройки крематория глава Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга Борис Каплун обращается с письмом в Похоронный подотдел Петроградского отдела коммунального хозяйства. В письме Каплун извещает похоронный отдел о том, что постройка кремационной печи закончена и печь сможет начать функционировать в любой день, производя до 35 трупосожиганий в сутки и расходуя при этом до 2 куб. саженей дров (т. е. около двух машин дров в сутки, что, учитывая топливный кризис в Петрограде в 1921-1922 годах, было огромным объемом). Отмечая, что «с точки зрения организационной эксплуатация крематория не входит в круг ведения комиссии по постройке» и что «в трупосожигании заинтересовано непосредственно коммунальное хозяйство по похоронному отделу», Каплун спрашивает, «считает ли целесообразным Отдел Коммунального хозяйства работу крематория в настоящее время», «согласится ли он взять на себя эксплуатацию крематория» и «хватит ли у отдела коммунального хозяйства материальных возможностей для эксплоатации крематория». Многочисленные вопросы Бориса Каплуна объясняются, по-видимому, тем, что Комиссия получила к этому времени «заявление от группы лиц о желании взять эксплуатацию крематория в арендное пользование»495. Такого рода предложение было в целом в русле общих подходов к похоронному менеджменту 1922-1923 годов496 и не должно было вызывать особенного удивления в Отделе коммунального хозяйства. Ответ на запрос Каплуна не заставил себя ждать и был более чем жестким. Член коллегии Петрогуботкомхоза, заведующий Подотделом хозяйственных предприятий Савин сообщал, что «с хозяйственной точки зрения эксплоатация крематория в настоящее время представляется невыгодной по сравнению с захоронением трупов, и Отдел Коммунального Хозяйства не намерен теперь эксплуатировать его»497.

Не видя никаких экономических перспектив эксплуатации крематория, Петроградский отдел коммунального хозяйства принимает решение о консервации недостроенного здания. В ноябре 1922 года окна здания были заложены кирпичом, фронтоны фасадов зашиты досками498.

Первый советский крематорий

Сколь плачевными ни были результаты работы Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга, общее отношение к кремации оставалось прежним.

Работа Комиссии по постройке Первого петроградского крематориума и морга под руководством Бориса Каплуна пришлась едва ли не на самые трудные послереволюционные годы. Несомненно, постоянные перебои в снабжении, сжимание и упрощение проекта в связи с отсутствием финансирования сыграли значительную роль в том, что проект провалился. Но, возможно, самый большой урон ему нанес топливный кризис. Кремационная печь, построенная по проекту гражданского инженера Липина, была рассчитана на дровяную топку, используя две машины дров за день работы. В условиях крайнего дефицита дров в 1921— 1922 годах в Петрограде не могло быть и речи о том, чтобы тратить столь важный ресурс на утилизацию тел умерших, которые могли быть захоронены в земле с гораздо меньшими издержками.

Впрочем, провал данного строительного проекта не привел к полному отказу от кремационного проекта в целом. Разработкой кремационных проектов продолжали заниматься отделы коммунального хозяйства крупных советских городов. Но по-настоящему успешным проектом стало строительство Первого московского крематория.

21 августа 1925 года Моссовет принимает решение о начале строительства нового крематория, на этот раз он должен был располагаться в здании церкви Серафима Саровского и Анны Кашинской, находящейся на новом кладбище Донского монастыря499. Церковь Серафима Саровского и Анны Кашинской была построена в 1904-1914 годах на новой территории, прирезанной к Донскому монастырю в начале XX века ввиду полного исчерпания земли для захоронений на территории старого кладбища. Церковь, построенная по проекту архитектора 3. И. Иванова, была не вполне типична для православной архитектуры того периода, поскольку представляла собой храм-усыпальницу: под храмом на трех ярусах располагались 450 склепов для покойников500. В общей сложности в нишах усыпальницы предполагалось захоронить порядка 1000 тел. Строительство храма растянулось на целых 10 лет, и освящен он был только 26 мая 1914 года.

Несомненно, выбор для перестройки под крематорий именно храма-усыпальницы имеет дополнительный символизм. Сама идея строительства храма для захоронения в нем покойников не была типична для Православной церкви этого периода. Захоронение в храмах в Москве было запрещено указом императрицы Елизаветы Петровны. Такой проект был настолько нетипичным, что Синод, по некоторым данным, долгое время отказывался освящать уже построенный храм. Однако именно эти особенности сооружения сыграли ключевую роль при выборе ее для строительства крематория.

Выбор данной церкви как объекта для приспособления под крематорий, обусловился, главным образом, наличием в церкви глубокого подвала, служившего ранее для размещения склепов. Такой подвал явился весьма подходящим для расположения в нем двух кремационных печей, требующих по своей конструкции, глубокого заложения. <...> Жизнь и деятельность крематория сосредоточена преимущественно в подвале, где в восточной части здания (бывшей алтарной) установлены 2 печи501.

Здания церквей действительно подходили для перестройки их под крематорий. Это были просторные высокие помещения, часто с большими «зимними» храмами, расположенными в нижней части здания. Всё это давало возможность не только размещать в храмах печи и другое оборудование, но и проводить траурные церемонии. Высокие колокольни и купола могли маскировать трубы, необходимые для лучшей тяги печей. Да и сами эти здания имели торжественный и красивый облик. Многие крематории Европы были стилизованы под храмы. Но это были не единственные причины выбора здания храма для размещения в нем крематория. Так же как и при попытке строительства крематория на территории Александро-Невской лавры в Петрограде, кремационисты тонко чувствовали конъюнктуру текущего момента. Власти всё еще были готовы передать бывшую церковную недвижимость под значимые инфраструктурные объекты. При этом церковные общины, в отличие от жилконтор с жильцами, воинских частей, детских домов, домов культуры и других организаций, которые заняли пустующие здания после революции, оказывались в уязвимом положении, и их достаточно легко было выселить.

Инициатива возобновления кремационного проекта в Москве исходила изначально от МКХ и Моссовета. Однако спустя непродолжительное время она была с энтузиазмом поддержана и ВЦИК502. По-видимому, именно эта поддержка в конечном счете сыграла решающую роль, поскольку МКХ получил большие кредиты на проектировку и строительство крематория. По всей видимости, значительную роль в продвижении новой практики сыграла фигура наркома здравоохранения Семашко и одобрительное отношение к новой практике ЛенинабОЗ. Тем не менее обращает на себя внимание, что и Моссовет, и МКХ, и ВЦИК продолжали считать, что проект было необходимо осуществить в кратчайшие сроки. Однако к этому времени санитарная и демографическая катастрофа 1919-1922 годов была уже позади, и в целом 1925 год можно назвать сравнительно благополучным.

Ил. 19. Московский крематорий. Открытка. Из личного архива автора


Можно делать разные предположения о том, почему и в 1925 году практическая реализация кремации продолжала восприниматься как «дело большой срочности и важности». Я склонна связывать это с тем, что кремация, помимо прочего, воспринималась как технологическое достижение человечества, игнорировать которое молодое прогрессивное государство просто не имело права. Анализируя пропаганду кремации в СССР, историк Илья Сидорчук отмечает, что по своему стилю она оказывается куда ближе к пропаганде науки и техники, чем к антирелигиозной пропаганде. Вслед за Джозефом Неем Сидорчук предлагает использовать концепт «мягкая сила» для описания политики последовательного формирования у молодых советских граждан определенного «социотехнического воображаемого», неотъемлемой частью которого стал и новый вид погребения504. Действительно, технологичность нового вида погребения постоянно подчеркивалась и оказывалась едва ли не более важной, чем его характеристика как «культурного, разумного, экономного и красивого способа погребения»505. В этом смысле кремация противопоставлялась технологической отсталости страны. Именно поэтому в публицистике старому миру, который придерживается традиций трупоположения, противопоставляется новый, молодой, который предпочитает кремацию:

— Нет, не согласен с вами, милый, — ворчит старик, — не дело крематории заводить!..

— Мы дяденька, ходили в экскурсию, — вмешивается один ученик, — в Донской монастырь... Там крематорий то и есть. Пепел будут складывать в урну, которую там-же установят...

— Вот, видели?.. Сопляк, а туда-же лезет... Ох, и дожили! — негодует старик. Он жует сухими губами кончик бороды и обижено смотрит в окно.. .506 Начало строительства Донского крематория приходится именно на 1925 год, который можно считать началом кампании по форсированной индустриализации, провозглашенной на XIV съезде ВКП(б) (18-31 декабря 1925 года), известном также как «съезд индустриализации». Кремация как новая погребальная практика, связанная с использованием индустриальных технологий, соответствовала новому политическому курсу Советского государства и требованиям хозяйственной конъюнктуры. Стоимость строительства Московского крематория приближалась к стоимости строительства завода среднего размера. Самым значимым отличием этого проекта от предыдущих стало то, что кремационные печи не стали строить по проектам советских инженеров. Подобно тому как оборудование для многих заводов в этот период ввозили из-за границы, кремационные печи для первого советского крематория также закупили в Германии. Фирма «Топф и сыновья» не только изготовила печи по заказу советского правительства, но и прислала своих инженеров для их установки и настройки. В конечном счете это позволило не только довести постройку до конца, но и поддерживать крематорий в рабочем состоянии в течение периода, значительно превышавшего расчетный срок эксплуатации печей. Таким образом, непроизводственная технология уничтожения мертвого тела оказывается в одном ряду с важными производственными технологиями советской индустриализации, становится одной из составных частей строительства нового мира, в котором новое, технологичное априори побеждает старое, традиционное и отсталое.

Ил. 20. Московский крематорий. 1928 г. Из личного архива автора

Общественное мнение и кремация

При возведении Московского Донского крематория власти подчеркнуто интересовались общественным мнением по поводу постройки, и это отличало данный проект от предыдущих.

Со времени легализации кремации в 1918 году до открытия первого крематория в 1927 году в Москве прошло без малого 10 лет. Конечно, будет крайностью утверждать, что все эти годы кремация была одним из главных общественно-политических проектов страны. Несомненно, было множество вопросов гораздо более важных и обсуждаемых. Однако и эта тема, наряду со многими другими, не теряла своей актуальности. Многочисленные проекты строительства крематориев в разных городах страны, не доведенные часто даже до уровня начала строительных работ, распространение сведений о выделении финансирования, появление в средствах массовой информации статей инициаторов возведения крематориев, инженеров, гигиенистов, просто кремационных активистов, публикация заметок об архитектурных конкурсах на строительство крематория и их результатов, наконец, отдельные брошюры о кремации и ее значении — всё это создавало информационный фон, поддерживало ощущение важности проекта и ожидания его скорейшей реализации. В то же время невозможность в силу самых разных причин успешно завершить хотя бы один проект способствовала возникновению в обществе чувства усталости.

С началом строительства крематория в Москве была связана новая кампания по продвижению идей кремации. Более того, для более эффективной работы по строительству крематория и для популяризации кремации среди населения создается даже специальное Общество распространения и развития идей кремации (ОРРИК). Общество появилось в результате третьей попытки создания кремационного общества в СССР. В 1922 году Комиссия по постройке Первого петроградского крематориума и морга на своем очередном заседании рассматривает вопрос об организации Всероссийского санитарно-технического общества развития и распространения идеи кремации и собирается принимать активное участие в работах общества507. В 1923 году в центральный административный аппарат НКДВ подается запрос об утверждении Российского общества сооружений крематориев в РСФСР «Роскрематор», учредителями которого среди прочих стали Карл Моор, учредитель аналогичного общества в Швейцарии, немецкий инженер Циммер, уполномоченный германского Красного Креста инженер Андрей Цейсе, Гвидо Бартель, в будущем один из главных просветителей по вопросам кремации в СССР, и Сергей Грузенберг, архитектор, книжный график, член объединения «Мир искусства» и один из инициаторов строительства крематория в Петрограде508. Однако о деятельности этих обществ ничего не известно.

Инициаторами создания ОРРИК выступили Г. Г. Бартель, С. С. Войт и будущий директор Московского крематория П. И. Нестеренко. В июне 1926 года они направили письмо в НКВД, в котором обосновывалась необходимость строительства крематория в столице, а также создания добровольного общества, которое будет агитировать за кремацию509. Работа ОРРИК была тесно связана сначала с постройкой, а потом и с эксплуатацией крематория, однако у него не было ни серьезных полномочий, ни средств, ни рычагов влияния. В действительности необходимость в создании подобного рода общества была связана не с потребностью привлечь «широкие массы» к реализации проекта. Проект создавался на государственные ассигнования, и участия большого числа людей в нем не требовалось. Гораздо большую роль при создании общества сыграло желание советских кремационистов поддерживать европейский вектор развития кремации. В большинстве стран Европы, успешно легализовавших кремацию во второй половине XIX века, основную работу в этом направлении вели именно частные добровольные кремационные общества. Чаще всего костяк таких обществ составляли инженеры и представители аристократии и интеллигенции. Члены общества не только занимались популяризацией нового вида погребения, но и вели работу по его легализации. В силу того, что значительная часть руководителей кремационных обществ принадлежала к высшим слоям аристократии, они имели возможность не только эффективно продвигать идеи кремации в юридическом поле, но и вести диалог с представителями Церкви. В то же время инженеры, входившие в такие общества, создавали проекты крематориев и кремационных печей, а высокий уровень благосостояния его членов позволял им финансировать строительств о 510. Именно этот пример вдохновлял отечественных кремационных энтузиастов и заставлял их раз за разом ходатайствовать о создании Общества. Однако та модель кремационного общества, которая успешно работала в Европе, была невозможна в Советском Союзе. Члены правления ОРРИК — инженеры, врачи и гигиенисты, — хотя и обладали обширными познаниями в истории и технологии кремации, не имели возможности практически влиять на реализацию проекта. Полномочия ОРРИК были крайне размыты, в то время как обязанности Общества очень широки. При том что большая часть решений принималась в МКХ или даже в Моссовете и ЦК, члены Общества, работая до определенного момента на добровольных началах, т. е. без финансирования, разрабатывали проект конкурса на постройку крематория, вели переговоры с немецкими инженерами о покупке кремационных печей, отслеживали строительные и технические работы на объекте, занимались вопросами оформления интерьеров крематория и т. д. Хотя подобного рода общественные движения в целом вполне вписывались в разнообразные инициативные общественные движения того времени (ДОСААФ, МОПР, женсоветы и т. д.), к обществам «друзей кремации» повсеместно относились с иронией.

С началом работ по проектированию и строительству крематория в Москве был связан очередной всплеск пропаганды кремации. Хотя основным печатным источником для ОРРИК и МКХ оставался журнал «Коммунальное хозяйство»,

большую роль в этой кампании играли такие журналы и газеты, как «Безбожник» (и журнал, и газета), «Безбожник у станка», «Революция и церковь». Большое число публикаций в атеистической прессе было, по-видимому, связано с тем, что это были издания с гигантскими тиражами, нацеленными на рабоче-крестьянскую аудиторию, ранее полностью выпадавшую из круга людей, интересующихся новыми технологиями погребения. Стремясь расширить свою аудиторию, они были готовы присоединиться и к антирелигиозной борьбе, если это могло способствовать распространению идей кремации. Следствием многочисленных публикаций, пропагандировавших кремацию, стала еще более усилившаяся усталость общества от этой темы, которая ярко выражена в заметке «Усадьба бывшего Донского Монастыря», опубликованной в одной из газет в июле 1927 года: Едва ли крематорий, сооружаемый здесь нуждается в агитации и в каком либо особом обществе, которое популяризировало бы идею кремации. Эта идея в широких кругах труднаселения Москвы уже несомненно шире и больше игрушечных размеров все еще недействующего крематория М. К. X. на новом Донском кладбище.

Незадачи с крематорием, где трупы «не горят, а подрумяниваются» — наиболее отрицательный фактор популярности дела, сочувственновзволнованное отношение к которому сменяется недоверчиво-ироническим отношением к неудачникам-строителям крематория. О крематории ходит цикл анекдотов... 511

Судя по резкому и в целом бессодержательному ответу МКХ автору статьи («Отдел благоустройства полагает, что опровергать анекдоты — излишне»512), эти претензии имели под собой значительные основания. И дело было даже не в задержке строительства, а в общественном мнении, которое, видимо, перестало воспринимать появление новой погребальной практики как реальность. Цикл анекдотов, о которых идет речь в заметке, — это, по-видимому, вариации на тему анекдота о беспризорнике в крематории513:

В Москве выстроили крематорий, но никто не хочет сжигать своих близких, и все везут хоронить на кладбище. «Так и сидим без почину, — жалуется комиссар 1-го Госкрематория, — хоть бы одного покойничка...» Нашли как-то почти окоченевшего беспризорного. Решили, до вечера не проживет, и бросили в печь... Прошло пятнадцать минут, администрация крематория решила взглянуть, как испепелился труп; открыли железную дверь, а оттуда мальчишка, забившийся в угол, кричит охрипшим голосом: «Зараза, зачени (sic!) двери, дует, ведь не лето... »514

Такие анекдоты, отражая общее отношение к кремации, были, конечно, крайне болезненны для организаторов строительства. Советские граждане и без того были скептически настроены по отношению к кремации515. Когда крематорий был уже открыт, спрос на новую услугу не был зашкаливающим. Но даже если бы он и был, в глазах общественного мнения печи всё равно были не в состоянии справиться со своей работой. И в этом смысле эти анекдоты, конечно, перекликаются с впечатлениями Чуковского от посещения Петроградского крематория в 1921 году: «Печь была советская, инженеры были советские, покойники были советские — всё в разладе, кое-как, еле-еле»516.

Другой слух, по-видимому не менее популярный, не был связан с несовершенством кремационной печи, но наглядно демонстрировал общее недоверие к новой погребальной практике, восприятие сжигания трупа как явления противоестественного. В народе широко распространилось убеждение в том, что в первые минуты сжигания тело покойного начинает дергаться, словно в конвульсиях, и для предупреждения этого эффекта покойному необходимо подрезать сухожилия. И это было для активистов кремации, несомненно, гораздо более серьезным вызовом, чем предположение о том, что «трупы в крематории не горят, а подрумяниваются». Если недостатки конструкции печи можно исправить, то для борьбы с этими слухами необходимо было вести не только серьезную работу по разъяснению технологий сжигания в кремационной печи, но в целом работать над изменением общественного мнения. Трудно с уверенностью говорить о том, насколько широко был распространен этот слух, однако ситуация, по-видимому, была настолько серьезной, что в прессе была опубликована серия пропагандистских статей, в разной форме разъясняющих, как именно происходит процесс горения трупа в кремационной печи, и развенчивающих данный предрассудок. Один из них — весьма поэтично написанный очерк «Огненные похороны» Д. Маллори, опубликованный в «Огоньке» в декабре 1927 года. Главная героиня очерка — сомневающаяся старушка, пришедшая к крематорию, чтобы проверить правдивость своих страхов. Главные из них— неодобрение Церкви и то, что покойник дергается в печи. Именно в этом активисты кремации усматривали причины общественного противодействия кремации:

— Вы внутре были? — все настойчивее спрашивает старуха. — Как оно там? Верно ли, что покойник в печи прыгает?..

— А зачем, гражданка? Не прыгает. Очень даже хладнокровно лежит.

<...>

Обывательские слухи расскажут о движениях покойника в печи...

Сущая чушь! Под влиянием лучеиспускающей теплоты у каждого трупа могут происходить в начальной стадии горения сокращения мышц!517 Для наглядности Маллори приводит подробное описание процесса горения тела в кремационной печи:

Труп горит медленно. Трескается череп крестообразно. Сгорают конечности. Горит скелет туловища. Трупы, сильно пропитанные лекарствами, горят дольше. Не болевшие люди горят дольше болевших. Мужчины требуют для сжигания больше времени, минут на 20, чем женщины518.

Хотя в переписке с региональными филиалами ОРРИК указывалось, что, «исходя из цифр сожжений кремация в Москве развивается гигантскими шагами и, в недалеком будущем, Московское коммунальное хозяйство будет поставлено перед необходимостью постройки 2-го крематория»519, реальных оснований для этого не было. На практике кремация не была столь популярна. И это было связано не только с предрассудками, но и с высокими тарифами. И хотя «для агитации за сожжение трупов» тарифы на кремацию существенно снижаются, они всё равно остаются выше, чем расценки на традиционное погребение в землю520. Составляя проект бюджета на 1927-1928 годы, заведующая Похоронным отделом МКХ Феодосия Газенбуш констатировала: «Пропускная суточная способность крематория максимальная 36, нормальная 18 трупов. Число захоронений по плану 27/28 г. уменьшено в сравнении с 25/26 г. на 1800 сожжений, т. е. на число сожжений в крематории из расчета 6-ти общих сожжений в день при 8-ми часовой работе крематория, из коих по смете доходов принято только одно сожжение, а пять как бесплатные»521. Не изменилась ситуация и к концу 1928 года: «Количество сожжений трупов стоит на одном уровне, а поэтому вопрос о постройке 2-го крематория остается открытым»522.

Головокружение от успехов

Когда после многочисленных неуспешных попыток (постоянно срывались сроки открытия крематория, возникали проблемы с оборудованием, на строительство были израсходованы колоссальные средства) крематорий всё же удалось открыть и он стал стабильно функционировать, все участники предприятия испытали облегчение, радость и воодушевление. Немедленно появились слухи об открытии второго крематория, на этот раз расположенного в центре города. Похоронный отдел даже рассматривал ряд конкретных площадок для строительства.

Ощущение того, что открытие Донского крематория — это только первое звено в цепи важного и грандиозного замысла, великолепно передает записка заведующего крематорием Нестеренко. После полу го да успешной работы Донского крематория в апреле 1928 года он обращается в ОРРИК с предложением ввиду предполагаемого скорого резкого увеличения желающих быть кремированными разработать проект дополнительных пристроек к имеющемуся зданию Первого московского крематория, с тем чтобы увеличить его пропускную способность и создать дополнительные помещения для проведения нескольких церемоний прощания одновременно. Вот какие требования он предъявляет к перестройке крематория:

1. Московский Крематорий по величине должен быть первым в мире.

2. Иметь три ритуальных зала523.

<...>

7. Под крематорий должна быть отведена вся прилегающая площадь с западной стороны до полотна Окружной ж. дороги и с восточной до Шаболовской улицы.

9. На площади прилегающей к крематорию должна быть площадка для посадки траурных аэропланов и взлета траурной эскадрильи аэропланов.

10. Гараж для стоянки автомобильного транспорта Крематория и моторной дрезины-катафалка для доставки покойников с любого [нрзб] по Окружной дороге к крематорию.

U.K крематорию должен подходить трамвай и автобус.

12. На территории крематория должна быть площадка для размещения воинских частей всех специальностей и взвода артиллерии для траурного салюта524.

Ил. 21. Пропаганда кремации: «Все фабкомы и земкомы должны неустанно вести агитацию по кремации. Газенбуш». ГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 644. Л. 99 Проект Нестеренко не был реализован, и нет никаких документов о его практическом рассмотрении. Тем не менее он интересен тем, насколько плотно его автор вписывает Первый московский крематорий в программу строительства мира будущего, вплетает его в систему городского транспорта, при этом упоминает абсолютно все виды транспорта вплоть до аэропланов.


С точки зрения ОРРИК, успешное открытие крематория было не окончанием просветительской работы в обществе, а ее началом. ОРРИК проводит экскурсии в крематорий, которые значительно отличаются от посещения крематория Чуковским в 1921 году. Экскурсии проводятся два раза в неделю по воскресеньям и понедельникам и настолько популярны, что Общество вынуждено ходатайствовать о выделении милиционера для работы в крематории во время ЭКСКУРСИЙ525. Всего с декабря 1927 по апрель 1928 года было прочитано более 500 лекций, на которых в общей сложности присутствовало около 150 тысяч человек, проведено более 1000 групповых экскурсий, которые посетили 34 тысячи человек526.

Издаются книги, совместно с «Белгоскино»527 ведется работа над созданием документально-просветительской киноленты «Огненное погребение»528. ОРРИК рассылает потенциально заинтересованным организациям свои материалы — популярные брошюры по кремации, годовой отчет о работе Общества, номера журнала «Коммунальное хозяйство» со статьями о кремации529.

ОРРИК активно пытается распространить свою деятельность за пределы Москвы. Отдельный филиал предлагается открыть в Харькове, где в это время уже ведется строительство крематория530. Общество стремится организовывать лекции во всех уездных городах Московской губернии531. В ответ на письмо председателя Калужского губисполкома, в котором, по-видимому, он интересуется вопросами членства в обществе и возможностью создания отделения ОРРИК в Калуге, правление Общества высылает все необходимые материалы, а также рекомендует ходатайствовать о строительстве крематория в Калуге532. Максимально плотное сотрудничество ведется с Ленинградом и Украинской ССР. Так, в марте 1928 года члены ОРРИК пишут письмо во Всеукраинский совет Союза безбожников, отправляя им устав Общества, членские анкеты, журнал «Коммунальное хозяйство», брошюру Г. Бартеля «Кремация»533, а в апреле этого же года Общество посылает в подарок Всеукраинскому союзу безбожников ряд экспонатов, связанных с кремацией: пепел трупа, капсюль, номерок и мемориальную дощечку534. Ленинградский коммунальный музей также получает подарок от ОРРИК — туда на хранение отправляют урну с прахом сожженного 12 января 1928 года гражданина Антика Бориса Ефимовича, которая должна была храниться в музее до постройки Ленинградского крематория, после чего ее предполагалось переместить в колумбарий крематория535. В музее Наркомздрава организован уголок кремации — отдельная экспозиция с демонстрацией моделей, фотографий и других материалов. В том числе — типовой проект крематория для использования в провинции536. Отдельная большая выставка о кремации, организованная Наркомздравом, проходит в Нескучном саду537. На заседаниях Общества присутствуют представители Харькова, Казахстана, Самары, Севастополя, Нижнего Новгорода. Обсуждается вопрос об открытии филиалов Общества в этих городах538. Помимо этого, опытом работы ОРРИК интересуются представители Казани, Нижнего Новгорода, Ростова-на-Дону, однако в большинстве случаев о развитии этих отношений ничего не известно539. Тем не менее Общество предполагает скорейшее открытие всё новых и новых крематориев, а в 1932 году выходит с предложением о включении в план второй пятилетки строительства 40 крематориев по всей стране540.


Ил. 22. Телеграмма Калинина о необходимости скорейшей постройки крематория. ГАМО. Ф. 4557. Оп. 8. Д. 641. Л. 78

Ил. 23. Обложки книг о кремации


Развернувшаяся агитация порой выходит за границы разумного, продолжающаяся деятельность по популяризации кремации вызывает изумление в обществе, а факт существования Общества друзей кремации — смех:

Его называют еще «обществом любителей кремации», как будто бы речь идет о любителях верховой езды или гребли. Зловещая печь, где испепеляется человеческий труп без остатка, превращается в нашем понятии во что-то, вроде пляжа на берегу моря, на котором загорают члены общества до и после обеда. <.. .> В иных местах хвалят за политическую активность, успехи в науках, школярам дарят книжки за успешное прохождение курса, а здесь можно попасть в члены правления, только поставив крест на земном существовании. <...> Сидите, знаете, в каком-нибудь ОДР или МОПРе и не лезьте в люди. Куда вам угнаться за активистами из крематорского общества. Там изобретательный народ, с опытом массовой работы. Говорят, конкурс устраивают на днях — Чей череп выдержит наибольшую температуру? Получившего первенство сделают председателем — так нелестно и иронически отзывается об ОРРИК Антон Кулебяка, автор фельетона «Спешите умереть», опубликованного в 91-м номере «Рабочей газеты» за 1928 год541.

Ил. 24. Обложка брюшюры Г. Бартеля «Кремация». М., 1925

* * *

Хотя Донской крематорий в Москве надолго оставался единственным успешным кремационным проектом, за историей его строительства стояла не только широчайшая общественная дискуссия о необходимости скорейшего и широчайшего внедрения кремации, но и многочисленные опыты по проектировке и строительству крематориев в разных городах Советской России, в силу различных причин не доведенные до конца. Возникшие как по мановению волшебной палочки в самых разных частях страны сразу после формальной легализации новой практики декретом «О кладбищах и похоронах», десятки кремационных проектов свидетельствовали о том, что новая практика погребения не была изобретена или навязана большевиками, а стала закономерным продолжением тех процессов, которые происходили в российском обществе задолго до революции и были искусственно сдерживаемы законодательным сопротивлением Синода. Инженеры, коммунальщики, гигиенисты, санитарные врачи уже имели четкое и ясное понимание того, как, где и зачем строить крематории. Хотя активисты кремации и не были формально объединены в какое-либо общество и, как правило, находились в тени, их число было велико. Для целой плеяды людей различного происхождения и образования, активность которых пришлась на 1910-1920-е годы, сначала легализация, а затем развитие кремации буквально стали делом жизни. Отправляясь в зарубежные поездки, они, как инженер Бронислав Казимирович Правдзик, скрупулезно собирали материалы об устройстве крематориев, а вернувшись — писали отчеты, публиковали брошюры, делали сообщения на заседаниях научных обществ. Будучи инженерами, Лавров, Козлов, Липин и Правдзик проектировали многочисленные вариации кремационных печей, переделывали иные типы печей (например, мусоросжигательные) под кремационные, адаптировали изобретенные конструкции к различным видам топлива, включая и мусор. Они публиковали популярные книги и статьи в газетах, выступали с лекциями, водили экскурсии и т. д. Они, как Гвидо Бартель, Борис Каплун, Виктор Гашинский, писали «письма во власть» и обивали пороги самых разных советских учреждений, для того чтобы получить кредиты, материалы, помещения и людей на строительство крематория. Не будет преувеличением сказать, что все они были буквально одержимы идеями кремации, готовы были жертвовать собой ради реализации этих проектов и ожидали того же от окружающих.

Российское кремационное движение не было тождественно большевизму — большая часть его представителей либо не были членами РКП(б)/ВКП(б), либо состояли в партии лишь формально. В своих книгах, выступлениях, докладных записках и протоколах заседаний они редко используют типично большевистские понятия, такие как «строительство коммунизма», «новый быт» и т. д. Однако в их мировоззрении есть общие черты. Кремационисты, так же как и большевики, творили новую реальность, были полностью нацелены на будущее. И те и другие представляли активное модерное течение и готовы были положить все свои силы на строительство нового мира. Однако претензии кремационистов были гораздо скромнее и не выходили за пределы похоронных практик. В отличие от большевиков их, по-видимому, мало волновала тотальная перестройка мира и общества. Отношения активистов кремации и большевистского движения, говоря современным языком, можно обозначить как эффективную коллаборацию, а в советских терминах кремационистов можно было бы назвать «попутчиками». Разделяя революционные взгляды, по-видимому, лишь частично, они активно использовали позитивное отношение большевиков к идеям кремации для реализации своих давних чаяний. При этом любое новое обстоятельство или изменение конъюнктуры — удручающее санитарное состояние советских городов, эпидемии, антирелигиозную кампанию, индустриализацию — они всегда старались использовать максимально эффективно для развития и продвижения кремационных проектов. Предлагая использовать под строительство крематория здание церкви или включить проект возведения 40 крематориев в пятилетний план развития народного хозяйства, они лишь использовали те возможности, которые предоставляла им создавшаяся конъюнктура.

Однако важнейшим образцом и руководством к действию для русских кремационистов всегда оставались не коммунистические идеалы, а западноевропейские примеры. В текстах, написанных в целях пропаганды кремации в Советской России, нет отсылок к марксистской или партийной литературе, зато во множестве встречаются обширные описания работы европейских коллег и опыта развития кремации за границей. При подготовке к строительству Донского крематория в Москве члены ОРРИК добились продолжительной командировки в Германию, смогли завести там полезные связи и убедить советское руководство в необходимости закупить кремационные печи у ведущего мирового производителя — немецкой фирмы «Топф и сыновья». В 1928 году в ОРРИК получили приглашение к участию в очередном международном конгрессе по кремации, который должен был состояться в Бремене, в Германии. Получить разрешение на поездку было непросто, однако в итоге она всё же состоялась. В состав советской делегации входил и Гвидо Бартель, который привез из поездки множество материалов о современном состоянии похоронного дела в Европе. Эти материалы стали основой для открытых лекций и публикаций в советской прессе. Одновременно в немецких журналах начинают появляться статьи о работе Московского крематория542. Следуя европейским образцам, члены ОРРИК приложили неимоверные усилия для того, чтобы в первом в СССР крематории был орган для музыкального сопровождения торжественных церемоний. Именно будучи ориентированы на европейские аналоги, они стремились создавать кремационные общества, распространять их деятельность на весь Союз и за его пределы.

Деятельность кремационного движения началась задолго до революции. Несмотря на противодействие церковных властей, его активисты предпринимали попытки переломить ситуацию с запретом кремации. По всей видимости, в отдельных, конечно, единичных случаях кремация не только совершалась как технологический процесс утилизации тела, но и обрамлялась некоторым ритуалом. Так, в 1899 году в форте «Император Александр I» Кронштадтской крепости открывается первая в России лаборатория по изучению чумы и производству противочумной сыворотки. Лаборатория была оборудована по последнему слову техники, и наряду с паровым отоплением и лифтом для подъема животных, на которых проводились исследования и испытания сыворотки, в ней были построены две кремационные печи, предназначенные для сжигания трупов павших от чумы лошадей, мелких животных, навоза и прочих отходов. В этих же печах сжигали тела врачей, умерших от чумы. Однако, по свидетельству современников, речь шла не просто о сжиганиях потенциально опасных тел зараженных врачей, но и о сохранении урн с их прахом и отправлении некоторого ритуала, близкого к христианскому, над их прахом: «Необычное местоположение форта, его конфигурация, мрачность, богато оснащенные лаборатории, беззаветные сотрудники, работающие со столь опасным материалом, — все это на нас, малоискушенных в медицине, произвело большое и неизгладимое впечатление. Кроме того, в библиотеке стояли две урны с прахом погибших, которые заразились при работе с чумой. Над урнами горели неугасимые лампады. Усугублялось еще больше это потрясающее впечатление от несмолкаемого рокота моря, бившегося о круглые гранитные стены форта»543. По всей видимости, именно это позволило А. К. Еншу и И. В. Лаврову включать этот технический крематорий в один перечень с реальными крематориями европейских стран и Америки (см. об этом выше)544. В 1907 году доктор медицины Михаил Ерофеевич Шмигельский предпринял попытку практической реализации идей кремации в Российской империи. Ему удалось сплотить вокруг себя «группу состоятельных людей, согласившихся дать около 1 миллиона рублей на покупку участка земли близ Ходынского поля и постройку там частными средствами крематория. Был написан устав О-ва, но все усилия наши не привели ни к чему вследствие категорического veto Синода»545. Этот проект, по-видимому, стал первым проектом строительства крематория в России. Позже, в 1919 году, находясь в своем имении в Ялте, Шмигельский выступает (возможно, под влиянием скоропостижной смерти своей дочери от инфекционного менингита) с инициативой строительства в городе крематория. Позже, в 1922 году, он напишет об этом: «Я внес предложение о постройке там крематория, что считал особенно необходимым для нашего главного курорта, крайне стесненного в земельной площади и с особенно нездоровой топографией кладбищ, по отношению к тесно охватывающему их городу. Товарищи по здравотделу выразили мне полное сочувствие и одобрение и решили немедленно приступить к делу». В июне 1919 года Шмигельский был командирован в Москву, для того чтобы выяснить, в какой степени можно рассчитывать на финансовую помощь из столицы, однако начавшееся наступление Деникина на Москву заставило его вернуться в Крым546. Необходимость постройки крематория в Ялте была обусловлена среди прочего и тем, что это был главнейший туберкулезный курорт страны.

В продолжение опыта кризисного строительства в Петрограде и Москве временные кризисные трупосжигательные станции строятся в местах наибольшего эпидемического поражения. Однако приоритетом всегда остается строительство постоянных крематориев, «в полной мере удовлетворяющих чувства эстетики и уважения к умершему».

В период между 1919 и 1922 годами в Екатеринославе (позднее Днепропетровск, ныне Днепр) также проводился архитектурный конкурс на строительство крематория. Первое место получил проект архитектора С. Н. Грузенберга547. Напомню, Грузенберг также принимал деятельное участие в обсуждении необходимости постройки крематория в Петрограде.

Моссовет также не желал ограничиваться строительством лишь одного крематория в столице. В качестве возможных площадок для строительства второго крематория рассматривался Новоспасский монастырь (1925), Миусский собор (1928), Лазаревское кладбище548. О начале работ по строительству второго крематория в Москве упоминается и в 1932 году549.

Глава 4
«Покорнейше прошу вас не умирать так быстро»: советская реформа похоронного администрирования

Что бы ни фантазировали советские идеологи о похоронах нового типа, кремации как идеальном способе погребения и городах без кладбищ, большинство людей нужно было хоронить не в идеальном мире будущего, а здесь и сейчас — на старых городских кладбищах посредством трупоположения. Основную часть погребений в стране составляли «рядовые» похороны, не имевшие идеологического значения и не предполагавшие участия партийного актива. Для большинства советских людей новые веяния похоронной культуры, такие как кремация или «красные» похороны, не представляли интереса.

Но даже обычные похороны испытывали влияние революционной установки на тотальное социальное преобразование. «Обычные» похороны подвергались критике большевиков, как и другие явления похоронной культуры, где существовали доминирование религиозных институтов, социальное и имущественное неравенство, разрыв между элитарным и рядовым сегментом. Между тем для новых властей вопрос реформы «обычных» похоронных практик оказался чуть ли не самым сложным и запутанным уже на стадии обсуждения, ведь в данном случае речь шла не о конструировании новой обрядности практически с чистого листа, как в случае с «идеологически заряженными» похоронами или кремацией, а о намного более масштабной в социальном отношении коррекции сложившихся устоев и привычек.

Основными направлениями модернизации похоронного дела в первые послереволюционные годы в России стали муниципализация похорон как исключительно важной сферы обслуживания населения и предоставление каждому гражданину Советской республики возможности пользоваться одинаковыми похоронными услугами вне зависимости от социального происхождения или достатка. До революции похороны являлись в первую очередь религиозной практикой, которая была тесно связана с эсхатологическими учениями религий, распространенных на территории Российской империи. В случае православия — с идеями бессмертия души и воскресения из мертвых. Именно поэтому конфессиональный характер похорон имел такое важное значение, и религиозные институты прилагали большие усилия, чтобы оградить похоронные практики от вмешательства светских властей550. Фактически в ходе реформ, вдохновляемых идеей создания справедливого социального государства, похоронное обслуживание из важнейшего религиозного обряда в одно мгновение превратилось в периферийную отрасль коммунального хозяйства. Несомненно, сам факт такого перехода существенно изменял как статус похоронного дела, так и всю похоронную культуру в целом.

Декрет о кладбищах и похоронах 1918 года гласил, что «все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных Совдепов», что означало их муниципализацию. Как показывает опыт муниципализации кладбищ Москвы, Советы восприняли без энтузиазма идею включить в зону своей ответственности похоронное дело. Во многом это было связано с тем, что в ходе преобразования общественной жизни этим органам постоянно делегировались всё новые и новые функции, справиться с которыми в полной мере они были не в состоянии. После публикации декрета Моссовет выступил с инициативой передать похоронное дело в ведение Московского центрального рабочего кооператива (МЦРК). Похоронное администрирование в рамках кооперации, несомненно, учитывало западноевропейский опыт секуляризации и модернизации похоронного дела и, возможно, могло бы сформировать другой сценарий развития похоронного администрирования в СССР. Однако МЦРК, составив смету и план работы, был вынужден отказаться от «похоронной повинности», сославшись на крайнюю ограниченность ресурсов551.

Похоронное дело стало частью коммунального хозяйства, что, как было сказано выше, существенно изменило его статус по сравнению с дореволюционной ситуацией. Помимо организации похорон, в обязанности работников коммунального хозяйства включались также обеспечение бесперебойной работы канализации, «городской очистки», функционирования городских скотобоен, решение вопросов с жильем, проблем садоводства, озеленения, благоустройства, городского транспорта и т. д. Из религиозного обряда похороны, таким образом, должны были стать услугой, а похоронный сервис — разновидностью коммунального обслуживания. Духовный аспект похоронных практик, таким образом, отходил на второй план, доминирующим становился утилитарный — санитарно-гигиенический.

Десакрализация похорон, вывод их из сферы ответственности религиозных институтов в сферу социальной и даже скорее санитарной ответственности государства сопровождались — и во многом обусловливались ревизией представлений о человеке, связанной с доминированием материалистического мировоззрения и отчасти спровоцированной такой ревизией десемантизацией смерти — феноменом, о котором уже шла речь в начале этой книги и который во многом определил всю последующую эволюцию советской и российской похоронной культуры. Похоронный сервис становится в первую очередь одним из важнейших направлений работы санитарных служб и систем городской очистки. Однако, как я покажу ниже, городским службам потребовалось время, чтобы понять, сколь велика была ответственность, притом не только санитарная, возложенная на них.

Муниципализация похоронного дела и похоронный кризис 1919 года

Говоря о специфике довоенной истории СССР, Стивен Коткин утверждает, что важнейшей особенностью сталинизма как цивилизации было создание того, что он называет welfare state, т. е. социального государства, которое берет на себя обязательства по социальному обеспечению всех трудящихся: Несмотря на административные и финансовые ограничения, советская система социального страхования, возникшая после революции, определяла пособия (во многих случаях равные общему заработку) на случай смерти, инвалидности, болезни, старости, беременности и родов или безработицы для работающих людей и членов их семей. <...> Размер пособий, особенно пенсий, оставался небольшим, но нельзя отрицать, что Советское государство выработало широкую концепцию социального обеспечения — включавшего занятость, стабильный доход, доступное жилье, здравоохранение и организованный досуг, — и сделало это как нечто само собой разумеющееся552.

Как отмечает Дэвид Хоффман, советский опыт построения государственной системы социального обеспечения не был уникальной большевистской новацией, а наследовал тенденциям, появившимся в индустриально развитых европейских странах, в том числе и в Российской империи, в конце XIX века и усилившимся с началом Первой мировой войны. Отличие советского опыта состояло в том, что социальное государство здесь носило выраженный классовый характер: социальные блага, распределяемые государством, были доступны исключительно классу «трудящихся»5 53.

Создание такого социального государства, каким его видели большевики, предполагало организацию нового рационального и справедливого социального порядка554, основанного на большевистской интерпретации марксистской классовой теории. Новый социальный порядок государства всеобщего благоденствия предусматривал полный отказ от эксплуатации человека человеком, что в конечном счете должно было привести к исчезновению бедности, безработицы и социального унижения. Декларируя принцип всеобщей занятости, с одной стороны, и принцип «от каждого по способностям — каждому по труду» — с другой, государство брало на себя роль своеобразного распределителя справедливости, гаранта того, что жизненные потребности каждого трудящегося гражданина будут удовлетворены. Именно результатом такого подхода стало введение государственных пенсий по возрасту, создание системы социального жилья, поддержки работающих женщин (ясли и детские сады), санаторно-курортного лечения, бесплатного среднего и высшего образования и т. д. Несомненно, не только реализация этих идей, но даже формирование конкретного плана действий требовали времени и инвестиций.

Несмотря на многочисленные заявления и декреты, на протяжении всех 1920-х годов социальное государство существовало лишь на бумаге, а сама социальная политика носила декларативный характер. Как отмечает Хоффман, это признавали и сами советские руководители, объясняя невозможность обеспечить обещанные социальные гарантии полным отсутствием ресурсов. Несмотря ни на какие постановления, денег на выплаты пособий, оплату пайков, путевок или лекарств просто не было555. Ситуация начала постепенно меняться только во второй половине 1930-х годов. Однако попытки реализации идей социального государства были предприняты практически сразу после захвата большевиками власти, в целом без конкретного плана: большевики руководствовались лишь стремлением добиться классовой справедливости и обеспечить победивший пролетариат теми благами, которые ранее были ему недоступны. Основным инструментом, при помощи которого, как казалось, можно легко добиться справедливости, была национализация частной собственности, т. е. передача ее «пролетарскому государству», и ее муниципализация, т. е. административное переподчинение местным органам исполнительной власти — Советам. Муниципализации подлежали и городские службы, жилые дома, транспорт, предприятия питания и торговли, системы снабжения и т. д. В числе муниципализированных оказалась и похоронная инфраструктура. Предполагалось, что муниципализация городского хозяйства будет выгодной для рабочих и служащих и послужит цели достижения справедливости, а не обогащения отдельных людей и целых институтов (в первую очередь, конечно, Церкви).

Однако на практике стремительная и несистемная передача управления разными сферами жизни местным Советам приводила к самым непредсказуемым последствиям. Согласно новым идеям, каждый трудящийся должен был обеспечиваться жильем, продовольственным пайком, дровами, бесплатным проездом в общественном транспорте и т. д., однако четкого понимания того, из каких источников должно финансироваться обеспечение населения этими услугами, а также какие конкретно институты власти должны были отвечать за решение тех или иных вопросов, не было. Кроме того, новые власти психологически не были готовы взять на себя ответственность за функционирование городской инфраструктуры — и отсутствие «хозяина», наделенного функцией контроля и наказания, создавало ситуацию хронической бесхозности. Водопроводные краны, брошенные открытыми, грязь и антисанитария — всё это наносило большой урон городской инфраструктуреб 5 6. Но если сбои в работе одних служб приводили к ухудшению жизни горожан, то от работы других зависела возможность жить в принципе. Похороны относились ко второй сфере, и недостаточное внимание городских властей к санитарным аспектам похорон сыграло роковую роль в истории Москвы 1918-1920 годов.

Муниципализация кладбищ и другой похоронной инфраструктуры была частью этого большого процесса муниципализации городского хозяйства и актов национализации парков, дворцов, заводов, железных дорог. Декрет Совета народных комиссаров «О кладбищах и похоронах» от 7 декабря 1918 года предписывал смену управления похоронной системой в срок до 1 февраля 1919 года, но механизмы такой смены прописаны не были:

Все кладбища, крематории и морги, а также организация похорон граждан поступают в ведение местных Совдепов.

С момента опубликования сего декрета все частные похоронные предприятия, не прекращая своей деятельности, со всем их аппаратом, поступают на учет местных Советов Депутатов и, по мере организации соответствующего советского технического аппарата, подлежат передаче Советам Депутатов в срок и порядке, определяемых ими. Организация этого аппарата должна быть закончена к 1-му февраля 1919 годабб7.

«Инструкция местным советам о порядке осуществления Декрета СНК о Похоронах и кладбищах» вносила небольшие уточнения в порядок изменения ад м инистрирования:

Прием кладбищ, а также похоронных предприятий и их инвентаря должен производиться специально для этой цели созданной комиссией с участием представителей Государственного Контроля и Отделов Здравоохранения. <...>

Для правильной постановки дела погребения умерших, Отделы управления [кладбищ] должны приступить к немедленной организации соответствующего аппарата, в обязанности которого входит:

а. управление и забота о содержании и порядке кладбищ и прочих мест погребения на территории данного Совдепа;

б. управление всеми похоронными предприятиями и приспособлениями;

в. своевременное погребение всех умерших на территории данного Совдепа;

г. отчетность о ведении похоронного дела.

Примечание: Органы, ведающие похоронным делом, должны быть созданы не позднее 1 февраля 1919 года; конструкция и штат сотрудников, а также технический персонал определяется местным Совдепом сообразно с местными условиями558.

Декларируя создание новых административных отделов, ответственных за похороны, правительственные распоряжения, однако, не прописывали никаких схем финансирования их работы. В декрете имелись лишь общие указания на то, из каких средств должны финансироваться похороны: предполагалось, что основное финансирование должны брать на себя местные Советы. Схема финансирования самих отделов оставалась непрописанной. Как мы увидим далее, это обстоятельство сыграет ключевую роль в процессе становления советской похоронной индустрии.

Антирелигиозная кампания и похоронная инфраструктура

Передача управления похоронным делом местным Советам преследовала и другую цель. Помимо доступности похорон для всех трудящихся, другой важной идеей, которая лежала в основе похоронной реформы, было отделение Церкви от государства.

Как уже было сказано выше559, похоронный обряд, как и другие обряды жизненного цикла, в России до революции находился всецело в руках религиозных организаций. Система чинов погребения и разрядов похорон позволяла поддерживать работу похоронной отрасли: огромные суммы, которые платили за места по высоким разрядам, не только покрывали часть расходов беднейших сословий, но и составляли доход причта кладбищенского храма, который частично шел на нужды кладбищ и попечение о бедных духовного звания, а частично составлял средства на содержание самого причта. Похоронные требы составляли существенную статью доходов кладбищенских священнослужителей.

Весь похоронный цикл, начиная от регистрации смерти и заканчивая надзором, уходом за кладбищами и их обновлением, находился, таким образом, в ведении конкретных приходов, и похоронить человека (равно как и зарегистрировать новорожденного или жениться) без участия религиозного института было невозможно. Сословно-конфессиональная составляющая похоронных практик была, таким образом, важной и структурообразующей особенностью похоронной отрасли в России до революции. Эта система, создававшаяся и поддерживавшаяся столетиями, функционировала как своего рода «моральная экономика»560, а похороны и содержание кладбищ становились «общим благом» для широкого круга лиц, связанных с данным кладбищем, а не только для родных и близких умершего. Похороны, имевшие приходской, общинный характер, когда прихожан одного храма хоронили на одном кладбище, а родственники умерших были тесно связаны друг с другом и вне похоронного обряда, подразумевали, что для них были значимыми могилы не только ближайших родственников, но и людей относительно далеких как по родству, так и по социальному положению. В наибольшей степени это, несомненно, было (и остается) характерным для сельских кладбищ, где каждый визит родственников на могилу умершего предполагает минимальный уход не только за «своими» могилами. Однако и поддержание внешнего вида городских кладбищ оставалось делом общины, чему, несомненно, способствовал тот факт, что кладбищами управляли конкретные приходы. Именно эта важная особенность рынка похоронных услуг Российской империи позволяла ему работать и сохранять баланс в условиях традиционной низкой маржинальности похоронного дела561 и наличия высокого процента похорон по низшим, самым дешевым и даже бесплатным разрядам.

Проблема жесткого доминирования Церкви в похоронной сфере, несомненно, обсуждалась и до декрета 1918 года. Первое профессиональное объединение работников похоронной сферы возникло в 1905 году, сразу после легализации профсоюзного движения в результате революции 1905 года. В Петербурге наряду с объединениями парикмахеров-подмастерьев, полотеров, рабочих городских бань, трубочистов, союза служащих парового трамвая Невской пригородной железной дороги был образован союз могильщиков и кладбищенских сторожей562. Незадолго до революции, в 1914 году, частные торговцы надгробными памятниками в Москве, возмущенные фактами притеснения и недобросовестной конкуренции со стороны причта храма на Ваганьковском кладбище, обращались в Московскую городскую думу с просьбой о защите и содействии в более четком разграничении компетенций между частными торговцами и представителями церкви563. Городская дума и сама была заинтересована в решении этого вопроса, поскольку светские власти постоянно сталкивались с необходимостью увеличивать территории городских некрополей, не имея при этом никакой возможности участвовать в похоронном администрирований 64. Проект нового похоронного законодательства, рассматривавшийся Думой в 1913 году, также предполагал некоторое ограничение полномочий Церкви в пользу светских властей и частных акторов565. Таким образом, уже в 1910-е годы наметилась тенденция ограничить доминирование Церкви в похоронном деле, что было выгодно городским властям и частным предпринимателям. Однако участие России в Первой мировой войне и последовавший за этим социальный кризис не дали развиться секулярным тенденциям в похоронном администрировании. Впрочем, сразу после революции в 1917 году с активизацией роли рабочего движения создается профсоюз работников кладбищ566. Хотя сведения о деятельности этой организации отсутствуют, столь быстрое ее появление свидетельствует о сильнейшем стремлении светских похоронных работников обособиться от Церкви и утвердить свои административные права.

Первым этапом отстранения Церкви от похоронного администрирования стал декрет СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви»567, отменивший обязательность исполнения религиозных обрядов и передавший право составлять акты гражданского состояния, в том числе регистрировать смерти, «исключительно гражданской власти, отделам записи браков и рождений»568. Декрет «О кладбищах и похоронах» узаконивал следующее:

Для всех граждан устанавливаются одинаковые похороны. Деление на разряды как мест погребения, так и похорон уничтожается.

Примечание. Похоронные религиозные обряды в храме и на кладбищах могут совершаться по желанию родственников и близких умершего за их собственный счет.

Оплата мест на кладбищах отменяется569.


Помимо того, что декрет о похоронах внес изменения в администрирование похорон, он существенно ограничил участие религиозных институтов в похоронном деле и лишил доходов, финансовых прибылей, связанных с похоронами. При этом финансовые потоки не столько перераспределялись в пользу государства, сколько директивно сокращались, поскольку оплата мест на кладбищах и большинство других платежей заменялись оплатой необходимого минимума (гроба и рытья могилы) в Совдепе или вообще не производились при предъявлении ордера социального страхования. Даже при взимании самой минимальной платы в 1918-1919 годах основной тенденцией в этой, как и в других сферах жизни, был полный переход на безденежные отношения. Другой важной особенностью было то, что полностью ликвидировалась конфессиональная специфика кладбищ — теперь любой человек вне зависимости от религиозных убеждений или при их отсутствии мог быть похоронен на любом кладбище.

Отстранение религиозных институтов от похоронного администрирования означало разрушение самой основы функционирования похоронной системы, в которой отдельные инфраструктурные элементы составляли рабочий механизм. Сословно-конфессиональные отношения, на которые опиралось функционирование похоронной отрасли, ликвидировались, однако ни декреты, ни инструкции не давали четких указаний о том, по каким принципам должна строиться новая архитектура похоронной отрасли. Единственным ориентиром оставался принцип равных похорон для всех граждан, который представлял собой еще более «общее благо», чем то, которое лежало в основании похоронной системы Российской империи.

Новое администрирование и похоронный кризис

Как декрет, так и инструкция об осуществлении декрета оставляли непосредственную реализацию нововведений на усмотрение местных Советов. Чем больше был город, чем больше в нем было кладбищ и похоронных бюро, тем больше проблем создавала неопределенность администрирования похоронной сферы.

Если в небольших городах похоронная инфраструктура была сравнительно простой и для того, чтобы передать управление ею Советам, не требовалось больших усилий, то в таких городах, как Москва и Петроград, это вызвало массу проблем и вопросов. В данном разделе я сосредоточусь в основном на анализе проблем похоронного администрирования в Москве. Являясь политическим центром страны, Москва фактически являлась образцом реализации новой политической и экономической программы для других, более отдаленных мест. То, как те или иные вопросы и проблемы решались в столице, показывало, как именно следовало трактовать новые распоряжения местными властями. Кроме того, как показывают документы, многие вопросы решались в Москве посредством консультаций с высшим руководством страны. Такие решения демонстрировали представления правительства о том, как решать тот или иной вопрос.

Новая похоронная администрация в Москве была создана к середине февраля 1919 года, т. е. всего за два с половиной месяца. Вся похоронная инфраструктура перешла в ведомство Отдела похоронно-санитарных мероприятий (позже — Похоронный подотдел Отдела благоустройства Московского коммунального хозяйства (МКХ) Моссовета)570. В ведении новой организации оказались более 30 похоронных бюро, несколько конных дворов и 33 кладбища общей площадью 300 десятин (т. е. примерно 437 гектаров)571.

Новую похоронную администрацию в Москве и других городах составили люди, никак ранее не связанные с похоронным делом. В лучшем случае это были гражданские инженеры или санитарные врачи, в худшем — люди без какого-либо специального образования. Не имея четкого понимания специфики похоронного дела, они должны были заново сконструировать всю похоронную систему, учитывая, что основная часть похорон станет бесплатной. По причине крайне поверхностных представлений о предмете новое начальство не могло ни оценить профессиональной пригодности тех или иных сотрудников, ни осознать, что неверная кадровая политика дорого обойдется обществу. Так, например, не имея опыта, руководство Отдела в течение долгого времени принимало как должное крайне заниженные нормы выработки могильщиков — одна взрослая и одна детская могила в день, в то время как в действительности эти нормы могли быть вполне повышены вплоть до трех взрослых и четырех детских могил в день. Принимая во внимание большое число незахороненных трупов, такое занижение норм выработки приводило к крайне низкой эффективности работы572. То, что, с одной стороны, всем гражданам страны вменялось в обязанность трудиться, а с другой стороны, то, что похоронная сфера имела плохое снабжение и работники постоянно искали лучших мест, приводило к трудоустройству людей, явно неспособных выполнять свою работу, и, как следствие, к чудовищной текучке кадров5 73. Рабочие и служащие устраивались на работу и спустя несколько дней исчезали навсегда.

Стоит отметить, что проблема халатности и недобросовестного отношения могильщиков к своей работе возникла еще до издания декрета. Вот с какими проблемами сталкивались обыватели уже в ноябре 1918 года: Оказывается, что теперь и умирать неудобно: на иноверческом кладбище, которое всегда было организовано лучше всех, могильщики не хоронят более 7-ми покойников в день и не хоронят ранее часа дня. Когда хоронили К. А. Вилькена, могила была не дорыта, и гроб пришлось поднимать опять на землю; крест, приготовленный заранее, потеряли и были грубы и недовольны; типичное проявление русской революции574.

То, что автор цитируемого дневника, Ю. В. Готье, считает типичным проявлением русской революции, на мой взгляд, является первым следствием разрушения сословно-конфессиональной организации похоронного дела и становления низовой самоорганизации работников похоронной сферы. Однако, в отличие от европейских прецедентов секуляризации похоронного дела, выход могильщиков из-под церковного контроля не приводит к повышению качества предоставляемых услуг. Отсутствие рыночных механизмов регулирования, переход к политике военного коммунизма, продовольственный кризис и высокие темпы инфляции, трудовая повинность и снабжение по карточкам — всё это приводит к тому, что могильщики лишь формально исполняют свои обязанности. Окончательное разрушение старой системы декретом о похоронах лишь ухудшило ситуацию.

Руководство Похоронного отдела МКХ не имело даже точного представления о том, сколько кладбищ, похоронных бюро, «живого и мертвого инвентаря» перешло в его ведение и в каких районах города они были расположены. Эта информация многократно запрашивалась у районных Советов, в том числе через объявления в газетах575. Обмен оперативной информацией также отсутствовал, и, для того чтобы получить сведения о том, какое количество трупов скопилось в различных учреждениях (больницах, вокзалах, ночлежках и т. д.), Отдел публиковал объявления в газетах576.

Помимо прочего, Похоронный отдел, существуя в условиях военного коммунизма, перехода на безденежные отношения, кризиса снабжения и топлива, вынужден был решать и массу проблем, никак не связанных с похоронами. Обеспечение сотрудников железнодорожными билетами, продовольствием, жильем и дровами — всё это находилось в ведении администрации Отдела. Если жилье и дрова зачастую удавалось изыскать, используя собственные ресурсы (расселив сотрудников в кладбищенских строениях и спилив несколько деревьев, растущих на кладбище), то для обеспечения сотрудников едой приходилось совершать регулярные продовольственные экспедиции577.

Возможно, самым тяжелым ударом, нанесенным отрасли, стала конфискация инвентаря и потеря рабочих рук. Большинство рабочих и могильщиков московских кладбищ, как здоровые и сильные мужчины, годные к тяжелой физической работе, были мобилизованы в армию578. Лошади были реквизированы для нужд фронта или пали от плохого ухода и общей бесхозяйственности579. Даже рабочий инвентарь бесследно исчез, и на кладбищах зачастую оставались лишь несколько ломов и лопат580. Ситуация усугублялась тем, что муниципализированные частные похоронные бюро, переведенные на безденежный расчет, систематически саботировали работу581. Всё это крайне затрудняло работу Похоронного отдела.

Другой проблемой, вызванной непроработанностью основных положений декрета и инструкций, стали оформление необходимых документов и сроки осуществления погребения. Инструкция гласила:

...местные Советы обязуют родственников умерших, Домовые Комитеты или управления, административные и прочие учреждения, где произошла смерть, сообщать о каждом случае смерти в похоронный Отдел и в Отдел записи гражданских актов не позднее второго дня, причем заявления должны быть подтверждены Домовыми Комитетами, квартальными управлениями, милицией или правлением учреждения, где произошла смерть582.

После этого необходимо было представить управлению кладбища копию акта о смерти от местного отдела записи актов гражданского состояния, и человека должны были похоронить в течение 48 часов с этого момента. В действительности это привело к тому, что родственники были вынуждены предоставить целую серию справок из различных учреждений, для того чтобы им выдали ордер на погребение. Поскольку набор справок был непредсказуем и нестабилен, а в каждом учреждении были очереди, оформление документов могло затянуться на неделю и даже на более длительное время583:

Порядок регистрации смерти в Юридическом Отделе — в одном месте — и получения свидетельства на похороны — в другом, — именно в Комиссариате, который, как известно, в свою очередь, должен иметь надлежащие сведения от врача, невольно при обычной повсюду очереди вызывает медленность в совершении похорон584.

И хотя Похоронный отдел неоднократно требовал от всех возможных организаций выдачи разнообразных документов (например, документов из больницы и милиции об обстоятельствах и причине смерти, справок о том, что человек снят с регистрации по месту жительства, о том, что он больше не получает продовольственных карточек, и т. д.) на похороны в срок не позднее 24 часов после подачи заявления родственникамиб85, проблема сохранялась. В фондах московского Похоронного отдела сохранилась газетная заметка «Маленькие недостатки: с живыми трудно, но и с мертвыми нелегко», опубликованная не позднее 17 февраля 1919 года, описывающая все мытарства, с которыми сталкивался человек при оформлении похорон:

Одному музыканту пришлось хлопотать о разрешении хоронить своего друга.

Путешествуя из одного учреждения в другое, проделывая множество формальностей, он, при одолении одной, натыкался на новую, выроставшую перед ним во всей своей красе и... нелепости.

Во втором Арбатском комиссариате ему ответили, что прежде всего нужно запастись докторским свидетельством о смерти лица, «нуждающегося в похоронах».

С этим свидетельством он отправился к народному нотариусу для зарегистрирования, но это свидетельство, выданное частным врачом, оказалось недостаточным. На этом свидетельстве требовалась еще надпись судебного врача о том, что он против похорон ничего не имеет, пришлось отправиться в санитарно-медицинский отдел.

После долгих объяснений подпись судебного врача была наконец получена. Когда он возвратился снова к нотариусу, очередной хвост оказался еще внушительней, а между тем время не терпит. Покойник лежит уже четвертый день без гроба, но ничего не поделаешь; запасшись терпением и простояв несколько часов в очереди, он наконец достиг «стола смерти». За этим столом две девицы еле справляются с «мертвыми душами». Задается целый ряд вопросов, приходится расписываться в трех книгах. Наконец бумага дана. Но это еще не все.

За окончательным решением пришлось снова идти в комиссариат и отвечать на вопросы вроде таких, например:

Сколько лет жил в Москве покойник, занимал он квартиру или комнату, в каком жил доме, в каменном или деревянном и т. д.

Ответив на эти все вопросы, он, наконец, на пятый день получил возможность похоронить своего друга586.

Очевидно, что тот набор не соответствующих скорбному моменту вопросов, на которые должен был ответить герой заметки, задавались с одной целью — собрать крупицы информации, касающейся жилищного фонда города и освободившейся жилплощади, тогда, когда это было возможно. По всей видимости, каждое советское ведомство испытывало недостаток сведении о населении.

Для того чтобы добиться успеха, родственникам приходилось проявлять определенную настойчивость. Вот как описывает это в своих воспоминаниях Питирим Сорокин:

Умереть сейчас в России легко, а вот быть похороненным — очень непросто. В разговорах с десятками чиновников, во многочасовых очередях пролетело четыре дня, прежде чем мы смогли получить разрешение похоронить Веру. В конце наших мытарств мы пригрозили одному чиновнику, что, если он не даст разрешения, мы принесем тело в его кабинет587.

Проблема оформления документов многократно усиливалась из-за резкого притока населения в большие города, в первую очередь в столицы. Миграционные потоки 1918-1920 годов, связанные с переносом столицы, Первой мировой войной, Гражданской войной, голодом, меняют демографическую ситуацию в городе. Резкий приток жителей в город, лишенный соответствующего снабжения, а также эпидемии сапа и сыпного тифа приводят к скачкообразному росту нагрузки на похоронную индустрию588. В надежде на лучшую жизнь люди едут в города и заболевают, путешествуя в поездах в антисанитарных условиях. Многие из них умирают в поездах и на вокзалах, другие — в больницах и на улицах города. Все эти тела оказывались в зоне ответственности городских похоронных служб:

...военнопленные умирали часто в суточный срок. Трупы их валялись вдоль полотна железной дороги, так что поезд по пути в Москву подбирал и грузил их в вагоны для предания в городе погребению589.

В период с 1917 по 1922 год происходит резкий рост абсолютного числа смертей. Если в 1917 году смертность в Москве составляла 25 человек на 1000 жителей, то в 1919 году этот показатель составил уже 48,5 человека590. Ситуация в Петрограде была не лучше:

Не зная точной статистики о числе ежедневных смертей в Петрограде, а только вспомнив число смертей в среде своих знакомых за последний только год (более полсотни наберется) — число их громадно! А число жителей, по официальным данным, уменьшилось уже наполовину! Присутствуя же на отпевании умерших в церквах на кладбищах (4 ряда, гроб к гробу, насчитал более ста гробов), не понимаешь, как это Петроград еще не весь вымер?!591 Значительную часть покойников было невозможно идентифицировать. Помимо проблемы деформации трупов этому препятствовала отмена удостоверений личности — в ситуации высокой мобильности, когда многие умершие не имели никаких знакомых, в городе некому было ни опознать их, ни заниматься поисками пропавших родных592. Поскольку число умерших в общественных местах было очень велико, городские власти действительно занимались только ими, пытаясь разгрузить переполненные морги и мертвецкие. Родственники людей, умерших дома, не могли получить поддержки от властей, чтобы похоронить их593.

Как и для других сфер жизни, для похоронного обслуживания сочетание трех важнейших принципов периода военного коммунизма — общественной справедливости для всех трудящихся, отказа от товарно-денежных отношений и принудительной трудовой повинности — привели к плачевным результатам. Поскольку целый ряд декретов 1918-1920 годов не только вводил для всех граждан обязанность трудиться, но и запрещал самовольный переход с одного места работы на другое, бывшим владельцам частных похоронных бюро и их работникам приходилось (хотя бы формально) продолжать выполнять свои обязанности даже тогда, когда условия труда для них были неприемлемы. В то же время принцип социального обеспечения предполагал, что все трудящиеся должны быть в равной мере обеспечены похоронным обслуживанием. После введения обязательной трудовой повинности это означало, что муниципалитеты должны были изыскать возможности для достойного погребения абсолютно всех граждан. Однако механизм оплаты работы похоронных служб был противоречив. Согласно декрету, похороны должны были оплачиваться либо за счет родственников и близких покойного через кассу местного Совета, либо по договорам социального страхования для застрахованных граждан, пенсионных фондов для пенсионеров, за счет местных Советов для малоимущих и беспризорныхб 94. В то же время похороны, равно как и другие коммунальные услуги, были выведены из сферы товарно-денежных отношений. Де-факто это означало, что муниципализированным частным похоронным бюро предлагалось выполнять свою работу бесплатно. Переход на безденежные отношения полностью парализовал сферу похоронных услуг. Могильщики, гробовщики, возчики и конюхи исполняли лишь самый необходимый минимум работ. Со всех государственных складов исчезли гробы595. Похоронные бюро систематически саботировали работу. Возник настоящий черный рынок гробов и похоронных услуг, который предлагал те же услуги, но по другим, часто недоступным ценам. Несмотря на протесты и санкции со стороны Похоронного отдела, все акторы организации похорон готовы были предоставлять свои товары и услуги быстро и вне очереди за наличный расчет596.

Из всех трудностей, с которыми столкнулись родственники умерших, наиболее символичным стало отсутствие гробов. Неоднократные попытки похоронной администрации решить проблему поставки гробов в большие города раз за разом проваливались. В холодную зиму 1918/19 года древесины не хватало даже на дрова. Обеспечение древесиной мертвых происходило, естественно, по остаточному принципу:

Председатель культурно-просветительного кружка приехал реквизировать доски для устройства подмостков в театры. «Не дадим, не дадим! — кричат. — Они определены на гроба». Спор... Со всех сторон вздохи тех, кому нужны гробы: «Ну и жизнь, вот так жизнь, помрешь, и не похоронят, зароют как собаку!597 Зачастую речь уже не шла о покупке готового гроба в похоронном бюро, родственники отдельно изыскивали лес, отдельно — столяра:

Он [батюшка] <...> сказал, что главное затруднение будет с гробом, и указал на находившегося в церкви столяра. Столяр сказал, что уезжает в Богородск, но указал на другого столяра. Тот выразил готовность сделать, но заявил, что нет материала — тесу, причем как-то глупо улыбался и вообще держал себя как пещерный троглодит. Мы побывали еще у третьего столяра, но у того не оказалось ни материалу, ни инструментов. Мы были близки к отчаянию, когда возвращались домой. В передней мы нашли какого-то человека, пришедшего к Гриневскому с какою-то просьбой. Узнав, в чем дело, он сказал Гриневскому, что тес есть в Турбине у какого-то Ив[ана] Сергеевича, которого стал вызывать по телефону. После долгих усилий и звонков Ив [ан] Сергеевич] сообщил по телефону, чтобы присылали за тесом. Дело, казалось, было сделано. Гриневский послал туда лошадь. Но, увы, Ив [ан] Сергеевич, как и полагается, надул. Опять положение стало безвыходным. В конце концов отыскались какие-то доски в усадьбе, и свой столяр вызвался сделать гроб к завтрашнему дню598.

Когда и этого сделать не удавалось, гробы заменяли тем, что можно найти, и даже брали напрокат:

Достать гроб действительно так трудно, что большинство людей хоронят своих покойников просто в матрацах или мешках. Некоторые берут гробы напрокат, чтобы только довезти тело до кладбища599.

Несут гроб, поп сопровождает похороны одиноким бормотанием. Разговаривают про то, что хоронят в гробах держаных (на две категории гробы: заразных и простых)600.

Но даже «своего», не прокатного гроба можно было лишиться уже после погребения:

Смертность поэтому большая, а гробов тоже нет. Недавно на этой почве было такое происшествие: у красноармейца умерли в больнице жена и ребенок. Он почему-то повздорил из за похорон с милиционером. Тот его смертельно ранил. Убитому и его семье устроили торжественные похороны; гробы были обиты красной материей. После похорон пришла милиция, разрыла могилу и выбросила покойников из гробов, которые забрала601.

Понимая, как тяжело будет организовать похороны, некоторые готовили всё необходимое при жизни:

Он готовится к смерти, видимо, боится ее, но и тут поступает практично, рассудительно и неторопливо: не так давно в своей чувашской мастерской велел сделать на каких-то удешевленных началах гроб, чтобы с похоронами не вышло осложнений для окружающих602.

Привычный катафальный транспорт также отсутствовал, отчасти по причине реквизиции лошадей, отчасти из-за общей разрухи и разрушения всех социальных связей. Гробы на кладбище люди возили на салазках, и даже крестьянские похороны в изображении В. Г. Перова казались образцом достойного погребения:

Температура опять понизилась, по утрам морозы 3-5 градусов, но санный путь испорчен без возврата. Прощай, саночки! А с ними жилось легче. Тот, кто не имел их, был несчастнейшим человеком. Да и мало было таких людей, разве только комиссары да «правительствующие» коммунисты не нуждались в них. Не говоря уже о дровах, картошке, хлебе, муке, домашнем скарбе, печках, мясе и т. п., сплошь да рядом возили на них вручную и гробы, да не пустые, а с прахом лиц всякого «бывшего» звания. Нас трогала, бывало, картина Перова «Деревенские похороны», которая изображала, как крестьянка везет на дровнях, запряженных одной лошадкой, тесовый гроб своего мужа, а теперь мы видим, как бывшая миллионерша или генеральша надрывает свои невеликие силы, таща за собой на кладбище сани с гробом своего мужа, брата или отца.

Я слышал несколько лет тому назад в приятельской компании рассказ артиста М. М. Климова о том, как еврей рекламировал похоронное бюро. По «четвертому разряду» программа была такая: «погода шкверная, катафалк в одну лошадь, покойник сам правит». А это какой разряд, когда и лошади нет, и покойник не правит, а лежит и бултыхается в своем легоньком гробу на каждом ухабе и при переезде через трамвайные траншеибОЗ.

Бумажная волокита и черный рынок делают похороны сложными и неподъемно дорогими для родственников умерших, и они порой вынуждены оставлять тело в городских моргах, рассчитывая на похороны за счет государства604. Для тех же, кто находит силы и средства организовать похороны, расходы на погребение вызывают ужас и отчаяние:

f Неделю тому назад у нашей комнатной жилицы скончалась двухмесячная дочка (Раиса Борисовна Здобнова). И сколько было горя и хлопот у ее горемычной матери! (Она по профессии прачка, т. е. совершеннейшая пролетариатка.) Целых пять дней бегала она по разным учреждениям, светским и духовным, чтоб наконец такую маленькую девочку схоронить на кладбище только на шестой день ее кончины. И сколько денег стоили такие маленькие и бедные похороны! За чутошный, из простых, не крашенных гробик — мать ее заплатила 220 р., а на кладбище, накануне похорон, ее было утешили: сказали, что могилы теперь предоставляются и роются бесплатно, «только надо дать гробокопателю на чай», и вот, по завершении всего, она спросила: «Сколько же дать на чай?», и ей ответили: «Тысячу рублей». Понятно, она ужаснулась, но все-таки отдала могильщику 200 р. на чай. И получила в благодарность от этой своего рода «духовной особы»... матерное словобОб.

Легче было родственникам умершего, который числился на государственной службе, поскольку в этом случае можно было рассчитывать если не на полное покрытие расходов организацией, то хотя бы на помощь в решении организационных проблем:

Лично я остаюсь при том убеждении, что ничего хорошего мы не дождемся и лучше всего поскорее умереть. К слову. В ноябре умерла моя двоюродная сестра Ольга Коссаржевская; похороны ее стоили 1 200 000 руб. В конце февраля я хоронил сестру Ольги, похороны ее стоили мне 10 млн. А на Пасху умер мой друг и многолетний товарищ Г. М. Яковлев. Его похороны стоили без малого 200 миллионов. Если я проживу еще год и умру не на службе и не в больнице, то мои похороны, пожалуй, будут стоить миллиард рублей! Поэтому и надо умирать, пока не выгнали со службы. Надеюсь, что гроб сколотит, по бывшим примерам, столяр курсов, а лошадь и телегу даст заведующий хозяйством курсов. А, следовательно, скорее умереть во всех смыслах выгодно: избавишься от этой беспросветной, томительной и некультурной жизни, и похороны будут стоить дешевобОб.

Однако то, что сулило облегчение родным, оборачивалось изматывающими трудностями для коллег:

Собрания профессорско-преподавательского состава теперь немногим отличаются от поминок по нашим коллегам. Закрывая одно из таких заседаний, ректор Шимкевич обратился к присутствующим с мрачным юмором: «Господа, — сказал он, — покорнейше прошу вас не умирать так быстро. Отходя в мир иной, вы находите успокоение для себя, но создаете массу неудобств нам. Вы же знаете, как трудно обеспечить вас гробами, как нет лошадей для перевозки ваших останков на кладбище, и как дорого стоит вырыть могилу для вашего вечного успокоения. Думайте, прежде всего, о своих коллегах, пожалуйста, и старайтесь протянуть как можно долыпе»б07.

Похоронный кризис приводит не только к социальному озлоблению и разрушению социальных структур, но и к определенной консолидации общества, которая проявляется в самых разнообразных формах — от простой помощиб08 до настоящего альтруизма. Так, одна женщина после долгих поисков тела своего мужа нашла его «в 3-м Государственном университете (Пресня, бывшая лечебница Изачика), где оно в числе 16 лежит уже 2 месяца после анатомического вскрытия; ей сказали, что узнать его невозможно: 1) при вскрытии оно уже изменилось; 2) от времени оно разложилось. Она хочет его вместе с остальными 16 гробами похоронить в общей могиле на Ваганьковом кладбище»609. Несмотря на организационные и финансовые трудности, ей это удалось:

О. Н. Чижова похоронила Сергея Ивановича на Ваганьковском кладбище в числе 12 гробов в пятницу 2/15 апреля; вырыть могилу на все 12 гробов стоило ей 300 ООО р. Рассказ ее меня потряс. На кресте она написала имена 11 погребенных, а 12-й был глухонемой, имени в больнице, где умер, сказать не могбІО.

Странное совпадение, в лагере с нами сидит та самая М-ва, которая так горячо отнеслась к моему горю, когда не стало Кирилла. Не зная, как помочь, и зная трудность, с какой хоронят в советской России, она, не колеблясь, отдала для Кики свое собственное место на кладбище (в семейном склепе). Даже в минуту такого острого горя я почувствовала весь порыв, всю горячность этого поступка от почти незнакомого человекаб 11.

К весне 1919 года в Москве разразился страшнейший похоронный кризис. Морги и мертвецкие при больницах были переполнены, к апрелю 1919 года оставались незахороненными сотни тел, многие из которых лежали в моргах города с начала зимыб12.

В Лефортове якобы волки по ночам едят на улицах трупы умерших от сыпняка. Факт тот, что на кладбище очередь, что в больницах сутками ждут в коридорах приема и кое-кто тут же умирает...613

Ситуация в других городах была не лучше. Весной 1920 года могильщики Самары таким образом описывают свою работу: «С наступлением тепла из лазаретов на холерное кладбище стали привозить трупы тухлые и разложившиеся, у которых при стаскивании в яму даже отрываются руки». Однако и к весне 1921 года ситуация не улучшается. Количество умерших от инфекционных болезней увеличивается, а могильщиков по-прежнему недостаточно:

Проходя вчера мимо кладбища, я заметил, что могилы роют только двое, а мертвых навалено было 3 кучи, и все почти изъедены, а у некоторых нет рук и ног, так как собак там целая стая614.

Похоронные реформы, несомненно, предполагали полное похоронное обеспечение всех трудящихся вне зависимости от того, где они умерли. Однако на практике похоронные отделы Москвы и Петрограда занимались лишь похоронами людей, умерших в общественных местах, в основном в больницах и на транспорте, или организацией статусных похорон, о которых говорилось выше. Похоронные администраторы с сожалением констатировали, что похороны «из квартир» остаются за пределами их физических возможностей. Это означало, что родственники умерших вынуждены были сами изыскивать возможности для организации похорон.

Для того чтобы преодолеть жесткий похоронный кризис, коммунальные службы вынуждены были захоранивать десятки тел, порой даже без гробов, в одной могилеб!5. Хотя, как говорилось выше, на рубеже ХІХ-ХХ веков практика коллективных захоронений не казалась такой противоестественной, как это выглядит сейчас, всё же она не была нормой, и похоронная администрация прилагала большие усилия для того, чтобы сократить их числобіб. Если сами братские могилы были в основном укрыты от посторонних глаз, то транспортировка тел к ним была на виду и производила сильное впечатление на свидетелей:

Утром из окна: едет воз гробов. Белые, новые, блестят на солнце. Воз связан веревками. В гробах — покойники, кому удалось похорониться. Это не всякому удается. Запаха я не слышала, хотя окно было отворено. А на Загородном — пишет «Правда» — сильно пахнут, когда едут617.

Покойников стали носить через город на кладбище в простынях. Конечно, это делают более или менее состоятельные обыватели. Красноармейцев же тащат по кладбищу голых, наваленных, как дрова, в телеге, закрытых циновками и прикрученных веревками, голыми выбрасывают в могилы, вырытые всего на 1/2 аршина глубиною, а то и меньше618.

Неумелое администрирование, отказ от денежных отношений и разрушение сословно-конфессионального базиса похоронного дела привели к чудовищным последствиям и вызвали сильнейший психологический стресс у населения. Однако бесконечная волокита и задержки с захоронением умерших, переполненные морги и мертвецкие были хотя и серьезной санитарной, но временной проблемой, которую достаточно быстро удалось решить административным путем — путем освобождения могильщиков от воинской обязанности619 и введения трудовой повинности по рытью могил и доставке трупов620. Немалую роль сыграла и нормализация эпидемиологической ситуации в городе.

Так или иначе, уже к 25 мая 1919 года Похоронный отдел с радостью рапортовал о том, что залежей трупов в городе не осталось621. Гораздо более серьезной была проблема разработки таких принципов финансирования отрасли, при которых покрывались бы не только непосредственные затраты на захоронение (т. е. на оплату работы могильщиков), но и затраты на оплату работы кладбищенских и конторских служащих (конюхов, инспекторов, курьеров, бухгалтеров, счетоводов, машинисток и т. д.). В дополнение к этому необходимо было также предусмотреть средства на благоустройство кладбищ622.

Общая бесхозяйственность и постоянный огромный дефицит бюджета приводили к тому, что внешнее состояние кладбищ ухудшалось с каждым днем. Несмотря на попытки кладбищенской администрации остановить процесс разорения кладбищ623, уже летом и осенью 1919 года они окончательно утратили свой довоенный облик. Похоронный отдел, имея крайне скудную информацию «по периферии», проводит обширную ревизию московских кладбищ и конных дворов. Результаты ревизии неутешительны. Везде коррупция и черный рынок, безразличие и разруха.

В 1923 году Похоронный отдел МКХ вынужден открыто признать, что в течение многих лет внешний порядок на кладбищах не поддерживался, а в годы топливного кризиса деревянные заборы, ограды могил, кресты расхищались на топливо, для той же цели рубились и деревья; каменные ограды кладбищ во многих местах разобраны местным населением как для сокращения своего пути, а также и для свободного прогона скота, особенно большой вред приносят козы и свиньи. В настоящее время кладбища представляют из себя проходные дворы и благодаря этому страшно загрязняются и разрушаются624. Одной из основных причин кризиса стала общая перестройка основ похоронного дела. Если до революции все вопросы, связанные с «достойным погребением» и обустройством могил, решались в русле «моральной экономики», т. е. каждый в меру возможностей инвестировал в содержание могил своего прихода, то социальная программа большевиков предполагала включение похоронных услуг в безусловный набор благ, предоставляемых всем гражданам страны безвозмездно. Согласно социальной политике нового государства, похороны входили в набор коммунальных услуг, предоставляемых государством «в натуральной форме»625 всем трудящимся. По идее, это должно было создать условия для равной доступности похоронных услуг для всех граждан республики. Однако такая экономическая модель ставила похоронные отделы в крайне уязвимую позицию626. Для того чтобы захоронения производились в срок, необходимо было наладить кладбищенскую логистику, перевозку тел, работу могильщиков и гробовщиков. Кроме того, на кладбищах была чудовищная разруха, и, чтобы преодолеть ее, следовало привести в порядок могилы и дорожки, поставить ограды, выгнать с кладбищ скот, освободить территории кладбищ от хулиганов и бандитов. Если раньше это делалось силами прихода, который был заинтересован в сохранении могил своих прихожан, то с отстранением Церкви и с отказом от разделения кладбищ по конфессиональному принципу (т. е. с требованием хоронить на любом кладбище вне зависимости от религиозной принадлежности умершего) этот институт поддержания порядка больше не работал. Для того чтобы поддерживать благоустройство кладбищ, были необходимы колоссальные средства. В то же время бюджет Похоронного отдела МКХ, который не пополнялся ни за счет оплаты погребений, ни за счет субсидий или кредитов Моссовета, оставался дефицитным на протяжении всего времени работы Отдела.

Особенностью похоронного дела во всем мире является его низкая маржинальность. В послереволюционной России к этому добавились такие потрясения, как безденежная экономика периода военного коммунизма. Иными словами, для того чтобы похоронный бизнес не был убыточным, похоронные агенты должны получать основную прибыль не за счет погребения как такового (гроб, рытье могилы, перевозка гроба), а за счет продажи дополнительных услуг — роскошных гробов и особого катафального транспорта, услуг по бальзамированию, продажи венков и цветов, памятников и пр.627 Именно так, имея градацию разрядов погребения, которые включали в себя различный набор дополнительных услуг, функционировала похоронная сфера в России до революции. Однако новая интерпретация человека, отрицавшая возможность посмертного существования души, не позволяла продавать такого рода дополнительные услуги. Новая власть в соответствии с идеями материализма, в философии которого смерть — распад тела на микроэлементы, безоговорочный конец, считала эти особые расходы на похороны бессмысленной тратой денег и ресурсов. Можно заметить, что в протоколах заседаний Похоронного отдела, равно как и в публицистических статьях того времени, постоянно делается акцент на необходимости сократить бессмысленные траты на «похоронную роскошь», поскольку «снабжение похорон или могил памятниками и венками может нарушить однообразие погребения для всех граждан»628. Смена базовых мировоззренческих ориентиров, новое понимание природы человека и его посмертного бытия фактически сделали невозможным окупить затраты даже на минимальное благоустройство кладбищ.

Положение в похоронной индустрии начинает исправляться с началом новой экономической политики. НЭП позволил не только отказаться от безденежных отношений, но и смягчить атеистический и антиклерикальный пафос нового устройства похоронного дела. Практические соображения перевесили, и в 1923 году для снижения финансового бремени, с одной стороны, и с целью благоустройства кладбищ, с другой, большая их часть была сдана в аренду и управление общинам верующих629 в надежде на то, что «благоустройство их улучшится, благодаря тому, что граждане по религиозным соображениям будут поддерживать внешний порядок»630. Несмотря на то что сданные в аренду 23 городских кладбища обеспечивали лишь 10-15% погребений в городе, передача их в ведение религиозных общин существенно облегчала работу Похоронного отдела. Договор аренды включал в себя пункт об обязательном благоустройстве вверенных в управление общинам территорий, и неисполнение данного пункта могло стать основанием для расторжения договора. Однако сдача кладбищ в аренду не создавала финансовых оснований для их благоустройства — в арендных договорах не было ни слова о том, где общины верующих могут получить средства на то, чтобы привести кладбища в порядок.

Сдача в аренду кладбищ оказалась крайне эффективной. Возвращение к проверенным принципам коллективной ответственности за состояние захоронений позволило существенно улучшить внешний вид кладбищ. Однако это никак не помогало благоустройству 10 больших городских кладбищ, оставшихся в ведении Похоронного отдела и обеспечивавших 85-90% всех захороненийбЗ]. Похоронный отдел по-прежнему не получал кредитов на благоустройство от МКХ, бюджет оставался дефицитным, хозрасчет, ставший основой подъема экономики во многих областях, был неприменим к похоронам632, а кладбища продолжали служить приютом для самых разных людей — от романтичных мечтателей до бандитов и проститутокбЗ 3.

Практика сдачи кладбищ в аренду и управление общинам верующих получила большое распространение по всей стране и продержалась в некоторых городах до конца 1940-х годов. Так, в Куйбышеве (Самаре) даже в 1947 году Еврейское кладбище не входило в городской Трест похоронного обслуживания и продолжало находиться в ведении еврейской общины634. Несмотря на то что сама по себе эта практика отражала в некотором смысле лояльное отношение к религиозным институтам, она исключала возможность сдавать кладбища в аренду частным лицам (т. е. бывшим священникам и другим религиозным лидерам) — сдать в аренду кладбище можно было только общинам верующих635.

Классовый принцип оплаты погребения и реконструкция похоронного дела

Принятые меры носили, несомненно, паллиативный характер и не могли существенно изменить ситуацию в похоронной сфере. Необходимо было выработать новые принципы работы отрасли. Пришедшая на должность заведующей Похоронным отделом МКХ в апреле 1923 года Феодосия Газенбуш разрабатывает подробный план реконструкции похоронного дела в Москве, который должен был, с одной стороны, решить проблему систематического дефицита бюджета, а с другой — привести кладбища столицы в благопристойный вид. План включал в себя три альтернативных варианта, наиболее приемлемый из которых предлагалось выбрать Президиуму Моссовета.

Первым и наиболее привлекательным для МКХ вариантом решения проблем похоронной сферы было строительство в Москве крематориябЗб. Согласно второму варианту, предлагалось расширить практику аренды и отдать оставшиеся в ведении отдела 10 крупнейших кладбищ общинам верующих: С передачей всех кладбищ общинам на договорных началах МКХ избавится от ежемесячного дефицита <...> и будет достигнуто внешнее благоустройство кладбищ»637. В том случае, если оба эти варианта окажутся неприемлемыми для Моссовета, похоронный подотдел полагал, что единственным выходом могло быть «увеличение платы за захоронение с таким разсчетом, чтобы за покрытием расходов возможно было отчислять известный процент на ремонт кладбищб38.

Ответом на докладную записку о необходимости скорейшего реформирования похоронного дела в Москве стало Постановление Президиума Моссовета от 2 мая 1923 года, согласно которому основные кладбища Москвы должны были остаться в исключительном ведении МКХ, за пределами городской черты должны были быть намечены территории для открытия новых кладбищ «для атеистов», а плата за захоронения должна была быть пересмотрена с учетом «классового принципа»639.

Несмотря на отмену чинов погребения декретом СНК 1918 года и общую «натурализацию», т. е. отказ от принципа монетарной оплаты услуг, коммунального хозяйства, похороны никогда не были на 100% бесплатными. Семьям умерших приходилось тем не менее оплачивать минимальные услуги, а именно рытье могилы640. Применявшийся при этом тариф не покрывал даже расходы на содержание штата могильщиков641, не говоря об остальных сотрудниках кладбища (рабочих, сторожах, конторщиках, счетоводах, заведующем) и тем более Похоронного отдела, который, как говорилось выше, не имел иных источников финансирования и перспектив перехода на хозрасчет. До введения классового принципа оплаты погребения плата за выкапывание могилы взрослого составляла 20 рублей, ребенка— 10, при этом себестоимость захоронений составляла 60,40 рубля для взрослых и 30,20 для детей642.

Проект новой тарифной сетки, которую составляли на основе классового принципа, предполагал разделение всех умерших на три категории. К первой категории относились рабочие и служащие всех видов. При этом плата за погребение этой категории умерших варьировалась в зависимости от их трудового разряда. Так, плата за похороны рабочих ниже 15-го разряда, а также рабочих, состоящих на бирже труда, и инвалидов на соцобеспечении составляла 2 рубля золотом643 для взрослых и 1 рубль золотом для их детей. Для рабочих выше 15-го разряда плата составляла 3 рубля золотом для взрослых и 2 рубля — для их детей. Ко второй категории относились так называемые лица свободных профессий644, за погребение которых предлагался тариф 10 рублей золотом для взрослых и 5 рублей золотом для их детей. К третьей категории причислялись «нетрудовые элементы», которые должны были платить 20 рублей золотом за погребение взрослого и 10 за погребение детей645. В качестве финансового обоснования для этого расчета Отдел приводил следующие цифры: в среднем на 1500 захоронений в месяц приходится 1000 похорон рабочих и служащих, 400 лиц свободных профессий и 100 представителей нетрудовых элементов646. Данный проект предполагал, что «плата за лиц 1-й категории в состоянии покрыть только издержки и что плата с лиц 2-й категории и главным образом 3-й категории составит фонд для подержания внешнего благоустройства кладбищ»647.

Однако Президиум Моссовета своим постановлением от 30 июня 1923 года принял скорректированную тарифную сетку «с такими изменениями, которые совершенно опрокинули все расчеты П/Отдела, проектировавшего <...> не только достигнуть самоокупаемости, но составить фонд для расходов по поддержанию внешнего благоустройства кладбищ»648. По утвержденным тарифам для лиц первой категории вне зависимости от разряда устанавливалась плата в 1 рубль, для лиц второй категории — 5 золотых рублей, для лиц третьей — 20 золотых рублей. Детей первой и второй категорий населения необходимо было хоронить бесплатно, а за похороны детей лиц третьей категории предписывалось взимать 5 рублей золотом649. Вычеркивая захоронения детей из тарифной сетки на погребения, Президиум Моссовета действительно существенно снижал экономическую целесообразность всего предприятия, поскольку дети составляли почти 90% захоронений (в зависимости от месяца)650.

Несмотря на то что новая тарифная сетка была принята с существенными корректировками, которые демонстрировали тенденцию к уменьшению взимаемой платы, ее составители продолжали руководствоваться классовым принципом. Тот факт, что новая тарификация воспроизводила деление на разряды погребения, был, несомненно, очевиден как МКХ и Моссовету, так и обывателям. Показательно, что, оспаривая корректировку тарифной сетки Моссоветом, Похоронный отдел проводил прямые параллели с дореволюционными разрядами погребения и их доходностью: [До революции] для получения наивысшей доходности территория кладбища делилась на разряды, и в зависимости от разряда взималась плата за места, которая колебалась от 5-500 руб. <...> Предлагаемая похоронным П/Отделом такса не может считаться для трудящихся обременительной, если сравнить со стоимостью захоронения в дореволюционное время <...> [когда] средняя стоимость захоронений не могла быть ниже 60 руб., в то время как теперь захоронение в среднем для всех категорий по существующей таксе, считая детские могилы, стоит около рубля, то есть более чем в 60 раз дешевле дореволюционного времени651.

Хотя новая тарифная сетка видимым образом разделяла советское общество на несколько больших групп, введение классового принципа оплаты погребения само по себе не было способом конструирования новой иерархии. Напротив, именно старая иерархическая система похорон была использована для нормализации ситуации в похоронной сфере. Тот факт, что эта мера далась Похоронному отделу МКХ крайне тяжело, а тарифы были в итоге сокращены в несколько раз, свидетельствует о противодействии этой прагматичной мере со стороны Моссовета. В этом отношении введение классового принципа оплаты погребения можно сравнить с паспортизацией, произошедшей 10 лет спустя. Рассматривая историю введения паспортов в СССР, А. К. Байбурин обращает внимание на то, что сходство нового советского паспорта с дореволюционным, даже в его оформлении, было настолько очевидным, что создается впечатление, что у руководства страны даже не было цели это скрывать. По мнению Байбурина, это свидетельствует о том, что паспорт рассматривался в первую очередь именно как документ, а не как идеологический конструкт652. Сходство советских похоронных классов с дореволюционными, равно как и сметы и дискуссия вокруг этой инициативы, свидетельствует о том, что новые тарифы были инструментом, который использовался в попытке исправить состояние кладбищ и похоронной инфраструктуры в целом.

Стоит отметить, что большевики были не первыми, кто использовал дифференцированную систему похоронных тарифов для того, чтобы преодолеть последствия похоронного кризиса, вызванного реформами, основанными на идеях равенства людей и секуляризации жизни. Прецедент мы найдем в истории Великой французской революции, в ходе которой помимо реализации идеи равного для всех погребения у Церкви был также отобран эксклюзивный контроль над похоронным делом и обеспечение похорон стало обязанностью государства. Примечательно, что результаты этой реформы по своему разрушительному характеру были близки к опыту Советов. После многочисленных попыток решить вопрос иным путем в 1804 году Наполеоном был издан декрет, разделяющий ответственность за погребение между церковью и муниципальными властями и вводящий разряды погребения. «Система различных классов похоронных процессий была задумана таким образом, чтобы показные желания самых богатых работали на благо самых бедных, которые составляли значительную долю захоронений в течение всего XIX века»653. Таким образом, системы французских и советских похоронных разрядов, при тех задачах, которые решались через их введение, имели существенное отличие. Оно состояло в том, что похороны по более высокому разряду во Франции предполагали покупку некоторого «дополнительного блага» (траурного поезда, украшений, дополнительных услуг) и именно покупка этих «дополнительных благ» представляла интерес для родственников, побуждая их заплатить за погребение больше. В Советском Союзе классово чуждые элементы («бывшие», нэпманы и т. д.) должны были платить больше, не приобретая за эти деньги никакого «дополнительного блага». Другими словами, они должны были заплатить в 10 раз больше и не получить никакого похоронного сервиса, как и «привилегированные» рабочие и советские служащие.

Решение ввести новую тарифную сетку, основанную на классовом принципе, было принято не сразу и после долгих колебаний. Об этом свидетельствует и статья экономиста, одного из создателей Госплана, Юрия Ларина «Не пора ли погодить?», опубликованная в «Известиях» в январе 1922 года, т. е. за полтора года до реального принятия решения о дифференцированном принципе оплаты погребения. В этой статье Ларин, в частности, пишет:

В «Известиях» от 25 января сообщается654 о намерении московского коммунального отдела ввести плату за погребение умерших в довоенных рублях с переводом по курсу на советские (для января сто тысяч за рубль). Все похороны делятся на три разряда: за богатые по десять миллионов советских рублей с умершего, за средние — по два с половиной миллиона и за бедные по 843 тыс. руб. Если умирает ребенок — тогда скидка и по третьему разряду надо платить всего полмиллиона (535 тыс. р.).

Здесь все прелестно. Вместо одинаковых для всех похорон, как необходимого по санитарным соображениям акта, вводится классовый принцип. «Буржуя» будут хоронить с помпой, на целых десять миллионов, а пролетария зароют как-нибудь уж и за миллион (точнее за 845 тыс. в январе). Если кто-нибудь умрет в рабочей семье, рабочему достаточно отдать за погребение свою месячную денежную получку и дело готово, может ли быть дешевле?655 Хотя основной пафос статьи Ларина касается экономической составляющей погребения, автор, как последовательный сторонник полного отказа от денег, пишет о недопустимости монетизации коммунальных услуг для советских рабочих и служащих по крайней мере без соответствующей индексации заработной платы, — важным аспектом в его статье является также и вопрос о равенстве, а именно о равном для всех погребении. Введение классового принципа оплаты погребения для Ларина — компрометация целого комплекса советских достижений, и в первую очередь — идеи социального обеспечения трудящихся. С нарушением этого принципа Ларин, как партийный идеолог, примириться не мог: Что касается меня, то завещаю в случае моей смерти ничего не платить и ждать: догадается ли тогда коммунотдел о санитарной необходимости для общества хоронить покойников или будет тверд в своих принципах? При общеизвестном моем упорстве скорее сгнию, чем похоронюсь за свой счет даже по третьему разряду, ибо при установлении заработной платы расход на могилки не учитывался (выделено автором. —А. С.).

Справедливости ради стоит отметить, что похороны Ю. Ларина в 1932 году прошли за государственный счет и по наивысшему разряду — его тело было кремировано и прах захоронен в некрополе Кремлевской стены.

Статья имела примечание «В дискуссионном порядке», которое отражало сложность и неоднозначность того явления, о котором писал Ларин. В целом осуждая возвращение к монетарной экономике и денежной оплате коммунальных услуг, в том числе похорон, Ларин признаёт, однако, что «коммунальное хозяйство <...> находится в весьма затруднительном денежном положении»656. Таким образом, необходимость дополнительного финансирования коммунального хозяйства для Ларина очевидна. В качестве основного пути решения данного вопроса Ларин предлагает черпать <.. .> средства для городского благоустройства <.. .> главным образом, из усиленного обложения той части городского населения, какая не является государственными работниками <...> буржуазно-мещанская [часть жителей советских городов], живет лучше рабочего класса, и с нее надо собирать столько, чтобы хватало и на коммунальные услуги и для государственных работников657. Таким образом, даже отказываясь от предложения Московского коммунального хозяйства о введении классового принципа оплаты погребения, Ларин тем не менее настаивает на возвращении к сословно дифференцированной оплате.

Итак, само по себе возвращение к сословно дифференцированной оплате похоронных услуг в 1922-1923 годах хотя и вызывало разногласия, но воспринималось как единственный способ компенсации затрат коммунального хозяйства в условиях нестабильной экономики и постоянного дефицита бюджета. Основная дискуссия велась по поводу того, какие именно социальные группы должны нести основное финансовое бремя и в каких пропорциях. Несомненно, введение классового принципа оплаты похорон воспринималось как один из элементов «стратегического отступления», о котором говорил Ленин в докладе «Новая экономическая политика и задачи политпросветов»658. Однако, в отличие от собственно НЭПа, который предполагал за счет свободной торговли добиться оживления сельхозпроизводства и подъема экономики в целом, введение классового принципа оплаты погребения было нацелено в первую очередь на то, чтобы извлечь прибыль от похорон «богатых буржуев», держателей нетрудовых доходов. Таким образом, по сути возвращаясь к дореволюционной практике сословно дифференцированных похорон, МКХ и Президиум Моссовета обосновывали такое возвращение через марксистские категории эксплуатирующего и эксплуатируемого класса.

Как показывает история администрирования кладбищ Москвы, при реализации программы по отделению Церкви от государства в области похоронного дела принципы атеизма, отделения Церкви от государства и социалистического равенства оказывались вовсе не такими важными, какими они виделись в 1917-1918 годах. Более того, основополагающие пункты этой программы, а именно выведение кладбищ из управления религиозных общин и ликвидация чинов погребения, были фактически отвергнуты. Единственным пунктом программы реформ, остававшимся актуальным, было введение кремации, которая должна была дать возможность «равного для всех погребения в эстетическом и экономическом смысле»659. Однако и тарифная сетка на сожжения в первом в СССР Донском крематории первоначально была составлена в соответствии с классовым принципомббО.

Отказ от безденежных отношений и политики военного коммунизма, переход к новой экономической политике декларировались как временная мера, необходимая для восстановления народного хозяйства после долгих лет войны, интервенции и Гражданской войны и разрухи. Впрочем, несмотря на некоторые экономические компромиссы, большая часть революционных нововведений оставалась в силе еще достаточно долго — до начала и середины 1930-х годов. Прецедент сдачи кладбищ в аренду общинам верующих, как и введение дифференцированного тарифа оплаты погребения, выглядит как явный отход от принципов, провозглашенных первыми советскими декретами, в гораздо большей степени, чем это происходило в других сферах жизни, прямо и косвенно регулируемых Советским государством. Введение классового принципа оплаты погребения в Москве не было временной мерой, принятой после введения НЭПа, тарифы на погребение по классовому принципу существовали вплоть до формально декларированного конституцией 1936 года построения бесклассового общества в СССР.

Несомненно, катастрофическая ситуация в похоронной сфере не была единственной проблемой коммунального хозяйства в раннем СССР. Исследователи отмечают, что муниципализация жилья также привела к быстрой деградации жилого фонда, да и общее санитарное состояние городов в этот период оставляло желать лучшего: лишь немногие города имели канализацию и водопровод, а их отсутствие приводило к сильной антисанитарии и неприятным запахам из выгребных ямббі. Проблемы жилого фонда решались схожим образом. В апреле 1922 года, уже год спустя после публикации декрета СНК РСФСР «Об отмене взимания платы за жилые помещения с рабочих и служащих и за пользование водопроводом, канализацией и очисткой, газом и электричеством и общественными банями — с государственных учреждений и предприятий и их рабочих и служащих и о распространении указанных льгот на инвалидов труда и войны и лиц, находящихся на их иждивении» оплата коммунальных услуг восстанавливается также с применением классового принципа. Хотя уже в январе 1928 года вводится единая система взимания кв артпл аты662.

Изменения в похоронном администрировании существенно затронули вопросы материального обеспечения. Система похоронных бюро, существовавшая в России с дореволюционного времени, также испытала на себе влияние похоронных реформ 1918 года. Декрет о похоронах 1918 года в числе других составляющих похоронной инфраструктуры муниципализировал и частные похоронные бюро «со всех их живым и мертвым инвентарем», т. е. с лошадьми, катафалками, инструментами. В декрете предусмотрительно говорилось, что все частные похоронные предприятия должны перейти в ведение местных Советов, «не прекращая своей деятельности»663. Но одного предупреждения Совета народных комиссаров было недостаточно. Муниципализация похоронных предприятий, переход к военному коммунизму и включение похоронного обслуживания в базовый набор социальных гарантий фактически означали, что муниципализированным частным похоронным бюро предлагалось выполнять свою работу бесплатно. Неудивительно, что вчерашние частные предприниматели, которым было предложено работать бесплатно, не испытывали большого энтузиазма. Похоронные бюро и другие частные предприниматели выполняли лишь самый минимум работ, позволяющий подтверждать, что предприятие не прекратило своей работы. Часто они ее просто саботировали. Как уже говорилось выше, вместе с серьезным кризисом снабжения такое положение дел привело к практически полной остановке работы похоронных служб. Одновременно возник черный рынок гробов и похоронных услуг. Муниципализированные похоронные предприятия готовы были предоставлять похоронные услуги, но не по ордерам похоронного обслуживания, выданным Советами, а за наличные деньги, по «рыночным» ценам, и эти услуги часто оказывались недоступны обывателям664. В целом вплоть до введения новой экономической политики похоронные бюро продолжали вести двойную жизнь. Однако изменения в похоронном администрировании периода НЭПа затронули и их. В 1923 году одновременно со сдачей кладбищ в аренду общинам верующих 30 городских похоронных бюро Москвы «ликвидируются путем сдачи в аренду прежним владельцам»665. Фактически это означало, что предприятия возвращались к их прежним владельцам. Однако, несмотря на некоторое восстановление похоронных бюро в период НЭПа, их деятельность и ассортимент предлагаемых услуг уже никогда не смогли достичь дореволюционного масштаба. С отменой НЭПа похоронные бюро были вновь муниципализированы.

Глава 5
Дистопия советской смерти

Реформаторская политика молодого Советского государства радикально изменила российскую похоронную культуру. Между тем основные положения реформ в похоронной сфере лишь декларировались как «революционные». Их содержательная часть, отвечая задачам секуляризации похоронной сферы и перехода похоронного администрирования от Церкви к светским властям, была сформирована и востребована обществом задолго до появления первых декретов советской власти. Нетривиальной и действительно революционной была не советская политика в похоронной сфере (в целом рациональная и следовавшая мировым тенденциям того времени), а стремительные и иррациональные метаморфозы объекта этой политики — собственно похорон как адаптивного социального механизма, важнейшей частью которого является процесс коллективного переживания смысла смерти. В контексте похорон семантика смерти выполняет важную конструктивную функцию, помогающую преодолеть ущерб, — удержать и «пересобрать» коллектив после утраты одной из его частей. Поэтому именно процесс десемантизации смерти, приводящий к тотальному слому социальных структур и разрушению социального устройства, а также постепенное заполнение семантического вакуума утопическими конструктами и различными субститутами привычных адаптивных практик («красные» похороны, гражданская панихида, кремация, коллективные мемориалы, новая интерпретация символического бессмертия), сыграли ключевую роль в формировании уникальной советской похоронной культуры. Характерной особенностью этой культуры была ее внутренняя антагонистичность, выражавшаяся, с одной стороны, в настойчивом вытеснении смерти в пространство утопии (от формирования института статусных похорон с их интерпретацией смерти как творения до городского планирования, дискредитации кладбищ, «смерти без могилы», кремационного энтузиазма и даже феномена «большевистских» суицидов), с другой — в непрерывной дискредитации этой утопии из-за настоятельной необходимости как-то обращаться с телами умерших здесь и сейчас.

«Трагедия с буффонадой»: деволюция советской похоронной реформы и переход к низовому регулированию и DIY-практикам

Реформа похоронного дела не только была ответом на сформировавшийся в обществе запрос на изменения, но и запускала различные сценарии дальнейшего развития этой сферы. Так, отстранение Церкви от похоронной сферы и передача всего похоронного администрирования в руки светских властей создала возможность для формирования светского, «безрелигиозного» похоронного ритуала. Несмотря на антирелигиозную риторику советских декретов, речь не шла о тотальном запрете церковной обрядности, хотя трудности, с которыми столкнулись верующие в СССР, несомненно существовали. Секуляризация похоронной культуры вносила определенное разнообразие в обрядность, предоставляя членам общества возможность выбора — хоронить ли умершего человека по церковному обычаю или по-новому — «без попов». Но в ситуации мировоззренческого конфликта первых послереволюционных лет любой выбор становился демонстративным. То, что ранее было рутиной, простым следованием традиции в ситуации личной и коллективной травмы, вызванной смертью человека, теперь приобретало характер не всегда простого нравственного выбора и демонстрации мировоззренческой позиции, высказывания, обращенного сразу к различным сторонам. Этот выбор мог иметь непростые и часто непредсказуемые последствия для живых.

Советская реформа похоронной культуры помимо того, что предоставила возможность проведения «безрелигиозных» похорон, сделала доступной еще одну новую и долгожданную для многих практику — кремацию. Если «безрелигиозные» революционные похороны с речами, красными гробами и звездами на могильных памятниках с самого своего появления были связаны именно с большевиками и другими революционными группами, использовавшими новый ритуал для сплочения своих кругов и пропаганды своих взглядов, то идеи кремации носили более универсальный, внеполитический характер. Кремационное движение в Советской России стремилось стать частью мирового, а его сторонниками были далеко не только и порой даже не столько большевики, сколько инженеры, врачи, гигиенисты. Хотя кремация так и не нашла широкой поддержки у населения страны, для узкого круга носителей модернистского сознания ее легализация и строительство первых крематориев были, несомненно, важнейшим технологическим достижением, благодаря которому, так же как и благодаря электрификации, механизации, индустриализации и прочим технологическим достижениям того времени, «отсталая» аграрная Россия попадала в число современных развитых стран. И хотя кремация так и не смогла стать технически доступной каждому советскому человеку, сама легальная возможность такого рода погребения существенно меняла ландшафт похоронной культуры, выводила похороны и все сопутствующие им ритуалы и объекты из области традиции в область очищенной от прошлого современности.

Предоставляя возможность выбора между секулярным и церковным ритуалами, традиционным трупоположением и «огненным погребением», Декрет о кладбищах и похоронах одновременно ставил целью достижение равенства в похоронном ритуале, вследствие чего реформы оказали значительное унифицирующее действие на похоронную культуру. Дореволюционная похоронная культура с ее традиционным разнообразием, с множеством конфессиональных, сословных, социальных и региональных различий исчезает, и ей на смену приходят более однородные похоронные практики. Во всех городах страны теперь можно хоронить «по-советски», и эти новые практики, так же как и новый советский календарь и массовая культура, участвуют в формировании нового Советского государства и его новых граждан. В этом случае речь далеко не всегда идет о полном «советском церемониале», в большинстве случаев в традиционную похоронную культуру оказываются вкраплены элементы новой советской, но даже отдельных элементов, таких как обращение к гражданскому регистратору, участие оркестра или траурные речи у могилы, достаточно, чтобы привести похоронные практики во всей стране к единому знаменателю, постепенно вытесняя наиболее устойчивые элементы традиции, имеющие конфессиональные или региональные отличия, в приватную сферу.

Реформы оказали разностороннее влияние на похоронную культуру молодого Советского государства. Разрушилась монополия религиозных институтов, на протяжении столетий сохранявших и воспроизводивших похоронные традиции. Одновременно с постепенным исчезновением региональных, конфессиональных и сословных различий советская похоронная культура становилась и более унифицированной.

В основании новой похоронной культуры лежали два отчасти взаимоисключающих принципа. С одной стороны, она базировалась на идеях социального государства, которое должно было включить похоронное обслуживание в общий пакет социальных услуг, доступных за небольшие деньги, по ордерам социального страхования или даже бесплатно для всех трудящихся Страны Советов. Поскольку в Советском государстве безработица была побеждена наряду с другими пережитками старого режима, помощь в достойном погребении близкого должна была предоставляться каждой советской семье. Включая эти услуги в широкий набор социальных благ наряду с детскими садами, всеобучем, медициной, физической культурой, доступным жильем и т. д., молодое государство ставило похоронное обслуживание в ряд самых необходимых элементов коммунистического быта. Несомненно, принимая во внимание то, что санитарное значение похоронного дела было важнейшим, такое его положение в ряду социальных благ общества строителей коммунизма было вполне оправданно. Однако это вступало в противоречие со вторым, не менее важным основанием новой похоронной культуры — материалистическим подходом и отказом от метафизического представления о продолжении жизни после смерти человека. Раньше разнообразные траты на похороны, не связанные непосредственно с физическим избавлением от разлагающегося тела, определялись религиозными практиками и представлениями, и никому не приходило в голову отказаться от них в пользу простого «деревянного ящика, обтянутого куском материи». Тотальный материализм большевиков заставлял объяснять необходимость каждой траты, в том числе и траты на погребение, в то время как из мертвого тела могла быть еще извлечена какая-либо выгода для народного хозяйства, например путем переработки его на мыло или удобрения. Сталкиваясь друг с другом, эти два видения смерти и похорон вступали в неразрешимое противоречие. Включая похороны в число социальных гарантий, государство вынуждено было тратить огромные (в масштабах страны) деньги на организацию и отправление ритуала, не имевшего очевидного смысла. И если траты на кремацию еще могли быть как-то оправданы идеями прогресса и высвобождения площади кладбищ для расширения сельхозпроизводства или создания зеленых зон для отдыха трудящихся, то финансирование «отсталых» кладбищ требовало серьезных аргументов, находить которые с каждым годом было всё труднее. Драматичный разрыв между значимостью похорон как санитарного и/или политического акта и их полнейшей бессмысленностью привел к тому, что долгосрочные результаты похоронных реформ сильно отличались от того, что было задумано как для обеспечения равенства и равного доступа к похоронным услугам, так и для создания «определенного возвышенного настроения».

Взамен «равного для всех погребения» этот конфликт способствовал формированию причудливой двухуровневой системы похорон, которая появляется в первые годы советской власти и сохраняется до самого конца существования СССР. В течение 1920-х годов демонстративные политические похороны революционеров и героев Гражданской войны постепенно формируют особый церемониал похорон советских лидеров и представителей номенклатуры. Самыми известными похоронами такого рода были похороны Ленина в 1924 году и Сталина в 1953 году. Эти церемонии, хотя и привлекли огромное внимание современников, не оказали существенного влияния на похоронную культуру в целом. Для похорон других коммунистических вождей рангом ниже выработался другой ритуал, важной частью которого была кремация в Донском крематории в Москве и захоронение урны с прахом в некрополе у Кремлевской стены. Некоторых советских лидеров, умерших не в столице, перевозили в Москву для торжественной кремации, как это было с С. М. Кировым. Советские лидеры меньшего масштаба и представители номенклатуры, которые не удостоились чести быть захороненными в Кремлевской стене, могли быть также кремированы в Донском крематории или захоронены в землю, особенно если они умирали вдали от единственного в стране крематория. Однако и в этих случаях их похороны становились важнейшим публичным массовым действом, предполагавшим присутствие сотен зрителей, траурные речи у могилы, некрологи в газетах, пышные процессии и т. д. Иными словами, эти похороны становились социальным актом, в ходе которого новая власть еще раз подтверждала ценность своих ориентиров и героев. Как отмечает Юрий Левинг, смерть советских героев полагалось регулярно переживать заново. В материалах прессы «прослеживается тщательно выстраивавшийся медийный стереоскопический эффект, в котором спрессованные в одно плоское измерение минувшие памятные даты большевистского мартиролога отмечались с той же энергией, что и происходящее здесь и сейчас. В процессе скольжения по заголовкам массовой печати для исторического читателя середины тридцатых годов зыбкая грань между живым и мертвым почти стиралась: человеческая смерть переставала быть уделом исключительно интимно переживаемого горя, но превращалась в точку отсчета в публичном календаре новейшей эпохи революционной борьбы»666. Смерть советских героев, таким образом, оставалась в актуальной повестке долгие годы. Регулярные обращения власти к памяти «правильных» покойников структурировали настоящее и формировали образ будущего. В этом контексте всенародное торжественное «празднование» столетия со дня смерти Пушкина в 1937 году перестает казаться столь вызывающим и странным.

Статусные советские похороны, реализуемые в рамках утопической модели, были запоминающимся событием, зрелищем, общественным мероприятием. Похороны простых людей, т. е. подавляющее большинство советских похорон, вовсе не были таким ярким социальным явлением. Будучи одной из составляющих внутренней государственной политики, они всё больше и больше мигрировали в сферу простой утилизации тел, в результате чего в обществе распространялось общее ощущение маргинальности этих практик и, шире, маргинальности «обычной» смерти. Не в силах объяснить огромные расходы на благоустройство городских кладбищ и поддержание похоронной инфраструктуры, органы государственной власти (и партийные, и советские) передают полномочия на управление этой сферой нижестоящим организациям, постепенно теряя к ней всякий интерес.

С постепенным отходом от новой экономической политики в конце 1920-х годов начинают сворачиваться и экономические инициативы, направленные на финансирование похоронной сферы. На практике это означает постепенный отказ от делегирования различных функций «частникам», артелям и обществам верующих. Проблема благоустройства кладбищ, ставшая центральной в работе московского Похоронного отдела, не находит своего решения в тех экономических обстоятельствах, которые возникают после отказа от НЭПа и перехода к плановому ведению хозяйства. Проблема состояла в том, что тарифы на погребение, установленные в 1923 году, к 1928 году оказались неэффективными. Еще в 1923 году предложенные МКХ тарифы были существенно снижены по постановлению Моссовета, однако они всё же могли покрывать по крайней мере текущие расходы Похоронного отдела. За прошедший период в стране произошел существенный рост инфляции, а число похорон «нетрудовых элементов» и «лиц свободных профессий», дававших повышенный доход, сократилось. В результате к 1925 году Отдел в среднем недополучил по 2 рубля за каждое захоронение, а к 1928 году — уже 3 рубля 64 копейки667. Таким образом, к 1928 году доходы Похоронного отдела составили 80 569 рублей в год, что не могло покрыть не только всех расходов Отдела (550 497 рублей), но даже расходов на заработную плату сотрудников (94 266 рублей)668. В 1926 и 1927 годах представители Отдела обращались в Президиум Моссовета с предложением повысить таксу, но в итоге получили «ответ, что это признается несвоевременным»669.

В то же время инициативы Похоронного отдела по переходу на хозрасчет и самоокупаемость, сдача в аренду имущества и другие попытки получить финансирование находят всё меньше понимания у вышестоящего руководства, в первую очередь у Моссовета. В 1927-1928 годах практика сдачи кладбищ и инвентаря в аренду в Москве прекращается670. На запросы об увеличении ассигнований на благоустройство кладбищ приходит один отказ за другим. Несомненно, эта ситуация тревожит и родственников похороненных, которые обращаются в Отдел с ходатайством об организации инициативных групп для сбора добровольных пожертвований на благоустройство кладбищ. В рамках работы этих групп производится добровольная регистрация могил с уплатой взносов в размере 2 рублей на благоустройство могил и 25 копеек на организационные расходы. Несмотря на то что эта система позволила в течение полу года собрать более половины суммы, необходимой для ремонта оград на кладбищах Москвы, она подверглась жесткой критике со стороны вышестоящих органов, поскольку воспринималась не как добровольные пожертвования, а как обязательные взносы. Однако эта критика также не привела к ассигнованию средств671.

После выхода в феврале 1928 года в «Рабочей газете» фельетона «Спекуляция на мертвецах. Перевозка трупов в трамвае»672, посвященного в основном критике финансово-хозяйственной деятельности Похоронного отдела и тому, что «частник» играет более активную роль в похоронном обслуживании, деятельность Похоронного отдела подвергается внутренней ревизии МКХ. Проверка выявляет неудовлетворительное состояние похоронного дела, причиной которого прямо называется отсутствие какого бы то ни было финансирования673. По результатам ревизии Похоронный отдел получает список предложений, состоящий из более чем 30 пунктов, касающихся изменения его работы. В основном Отделу предлагается отказаться от сдачи в аренду имущества и платной регистрации могил, а также выдвигается требование провести благоустройство кладбищ и модернизацию похоронного хозяйства. Иными словами, от Отдела в очередной раз требуют полностью отказаться от доходов и существенно увеличить расходы. В докладной записке от 4 декабря 1928 года инспектор Герасимов анализирует выполнение этих предложений. Из 32 пунктов, которые рассматривает Герасимов, Отделом выполнено лишь 13, остальные остались без удовлетворения ввиду полного отсутствия средств. При этом из его комментариев ясно, что вышестоящие власти не только не стремятся решить проблемы похоронной отрасли столицы, но и активно противодействуют этому решению. Так, смета расходов на благоустройство кладбищ была отклонена Мосфинотделом. Хотя новая такса на погребение, предложенная Отделом, и была формально принята к рассмотрению и отправлена на утверждение в Моссовет, но в неформальном разговоре с представителями Моссовета заведующей Похоронным отделом было сказано «положить документ в архив», а официального ответа от Моссовета на запрос о повышении тарифов так и не было получено. Также без ответа сверху остались ходатайства Отдела о необходимости выявить заброшенные безнадзорные могилы для обновления территорий кладбищ, о будущем ветхих домов на кладбищах, о закрытии церквей там же и об использовании их зданий под морги. Ряд рекомендаций (увеличить штат могильщиков, механизировать подачу гробов в крематории, расширить колумбарий, организовать перевозку тел «безродных» из больниц на кладбища) невозможно было исполнить без дополнительного финансирования, однако все сметы по этим статьям были отклонены674. Как деликатно пишет Екатерина Красильникова, «по всей видимости, благоустройство кладбища в этот период не являлось приоритетной задачей для комму нал ыциков»675.

Заведующая Похоронным отделом Феодосия Газенбуш предпринимает очередную попытку решения этого вопроса. В основе нового плана снова лежал принцип самоокупаемости, для чего в первую очередь необходимо было скорректировать тарифы на погребение676. Такса за захоронение рабочих и служащих варьирует в зависимости от их дохода и составляет от 5 до 15 рублей. Появляется новая категория кустарей-одиночек, тариф на захоронение которых составляет 20 рублей. Тариф, который предлагается ввести на захоронение лиц свободных профессий, — 25 рублей, нетрудового элемента — 30 рублей677. В этот период ежегодное число захоронений детей примерно равно числу захоронений взрослых678, по этой причине с детей от 7 лет предлагается взимать плату в соответствии с социальным происхождением родителей или «воспитателей» в размере 50% взрослого тариф аб 79. Но эти предложения уже не соответствуют духу времени.

Последней попыткой привести кладбищенское хозяйство в надлежащий вид стало кратковременное сотрудничество Похоронного отдела с Обществом изучения Московской губернии Московского бюро краеведения. Вместе с Московским архитектурным обществом Общество обращается в МКХ с ходатайством о необходимости охраны памятников выдающихся деятелей и могил, представляющих художественную ценность. В результате этого обращения 5 апреля 1929 года Общества благоустройства семи основных московских кладбищ переходят в ведение Общества изучения Московской губернии Московского бюро краеведения, на которое возлагаются все обязанности по содержанию кладбищ и приведению их в надлежащий вид. Общество начинает активную работу по благоустройству кладбищ. Однако уже к концу мая становится очевидно, что эта коллаборация неэффективна — постоянный контроль и критика со стороны Похоронного отдела не позволяют Обществу краеведов наладить сколько-нибудь эффективной работы, и Общество отказывается от управления кладбищамиб 8 0.

В августе 1929 года Похоронный отдел МКХ ликвидируется и вся похоронная инфраструктура передается в ведение районных Советов681.

Муниципализация похоронной отрасли, осуществленная в 1918 году и повторенная после окончания НЭПа в 1928-1929 годах, фактически привела к распаду института похоронных специалистов в городах. Если в начале XX века в российских городах эффективно работали похоронные бюро, предлагавшие широкий спектр услуг для людей разных конфессий, сословий и достатка, то после их национализации значительная часть услуг перестала оказываться вовсе, а объем оставшихся был сильно сокращен. Едва ли не единственными услугами, которые можно было получить, да и то не всегда, были продажа гроба и рытье могилы. Ни похоронные атрибуты, ни организация похорон, ни декор, ни уход за могилой, ни даже надгробные памятники не были более повсеместно доступны. Да и те немногие услуги, которые номинально существовали, в действительности были доступны не всегда. Старая инфраструктура постепенно пришла в упадок. Инвентарь: катафалки, покрывала, балдахины, лопаты и кирки — не обновлялся и также обветшал или просто исчез. Это привело к маргинализации и депрофессионализации сферы похоронных услуг.

Уже к началу 1930-х годов похоронные услуги рядовым советским гражданам было оказывать некому и нечем: фактически советская реформа похоронной сферы провалилась, а место государственной политики заняло низовое регулирование и стихийно формировавшиеся практики. Вторичная муниципализация похоронных служб, заявленная как возвращение к принципам социального обеспечения в похоронной сфере, на практике привела к тому, что основную ответственность за обеспечение похорон рядовых граждан вынуждены были взять на себя семьи умерших. На место похоронных бюро, объединенных в профсоюзы, пришли кустари-совместители, для которых оказание отдельных похоронных услуг было дополнительным заработком.

Чем дальше от крупных городов, тем раньше и быстрее закреплялись практики самостоятельного решения родственниками умершего проблем с его погребением. Каждая семья должна была взять на себя решение вопросов изготовления гроба, поиска могильщиков, транспортировки гроба на кладбище и изготовления могильного памятника. Такое положение дел способствовало тому, что в обществе формировался круг людей, которые помимо исполнения своей непосредственной работы оказывали похоронные услуги. Ярким примером такого рода людей был Константин Измайлов (1900-1942), молодой столяр и счетовод из села Смоленского Бийского уезда на Алтае. На протяжении многих лет Измайлов был единственным производителем гробов в округе. Формально работая счетоводом, он также принимал частные заказы по остеклению окон и изготовлению гробов, что составляло существенную часть его дохода. Его дневники 1920-1930 годов наряду с событиями из семейной, общественной и государственной жизни фиксируют также и многочисленные заказы на изготовление гробов и платежи по выполненным работам:

6 апреля. Понедельник. День сегодня теплый, тает здорово, ветра холодного нет. Я с утра работаю по-столярному в амбаре, потому что тепло сегодня. Сделал гроб для ребенка раймилиционера. За работу получил 1 рубль. Вечером — на репетиции в клубе. Готовим пьесу «Встреча», в одном акте (с. Подъячево). Ночь теплая, лунная682.

21 июля. Четверг. Утром встал до солнца, кое-что поработал по-домашности. Потом опять за верстак. Сегодня я работаю поденно в лавке инвалиднокооперативного объединения по столярному делу. Работаю вместе с Меркульевым Василием Дмитриевичем, стариком, лет 73-х. Отделываем полки и прилавок и прочее... Работа 8 часов. За работу 1 рубль 80 коп. Подряжал Сизинцев А. А. После работы в лавке сделал гроб из своего материала для восьмимесячного ребенка ветфельдшера Кононенко. За работу получил 1 рубль. Потом подстриг двух почтальонов: Сиверухина и Орлова. За работу 10 копеек получил. Всего сегодня заработал 2 рубля 90 коп. Днем шел дождь683. Спустя десятилетие после начала похоронных реформ, так же как и в разгар похоронного кризиса 1919 года, людям приходилось изготавливать гробы из того, что имелось в данный момент в наличии. Так, например, Корней Чуковский, младшая дочь которого Мура умерла в Крыму в 1931 году в возрасте 11 лет, был вынужден сделать гроб из сундука: Федор Ильич Будников, столяр из Цустраха, сделал из кипарисного сундука Ольги Николаевны Овсянниковой (того, на к-ром Мура однажды лежала) гроб. И сейчас я, услав М. Б. на кладбище сговориться с могильщиками, вместе с Ал-дрой Николаевной положил Мурочку в этот гробик684.

Конкретный перечень похоронных услуг, которые можно было получить в том или ином городе, зависел от наличия или отсутствия «похоронных кустарей». Так, жители Новосибирска сохранили воспоминания о «цветах из древесной стружки и бумаги, которые специально для похорон изготовляла мастерица, жившая на Сахалинском переулке. Цветы эти раскрашивали, „на крахмальный клей посыпали манку и красил и“»685.

Захоронения советского периода демонстрируют практически полное отсутствие фабричных стандартизованных профессионально изготовленных памятников. На их место приходят конструкции, изготовленные такими же кустарями или своими руками из подручных материалов. В отличие от дореволюционных памятников из мрамора и гранита или простых деревянных крестов советские надгробия и ограды могли включать самые разные элементы, часто «позаимствованные» с ближайшего производства: отработанные шестеренки и пильные диски, арматуру — всё, что попадалось под руку и из чего при помощи сварочного аппарата можно было создать определенный узор. Наличие однородных по дизайну и использованным элементам надгробий на многих кладбищах свидетельствует о том, что в большинстве регионов были свои кустарные специалисты и в этой области. В тех же случаях, когда такого специалиста не находилось, родственники изготавливали ограды и памятники сами из подручных материалов. Когда в конце 1940-х годов моей семье удалось наконец зарегистрировать старый, еще дореволюционный семейный участок на Ваганьковском кладбище в Москве, ограду на нем пришлось изготовить из спинок металлических кроватей. На участке значительная часть памятников была утеряна, и, чтобы подтвердить наличие захоронений, там установили старинный крест, который валялся неподалеку. Конечно, ограду давно заменили, но этот чужой крест так до сих пор и стоит в середине нашего участка, не отмечая никакого захоронения, как память о советской похоронной культуре. Вероятно, в большинстве российских семей имеются воспоминания такого рода.

Проблемы были не только с предоставлением похоронных услуг, но даже с получением разрешения на похороны. Даже в начале 1930-х годов могли потребовать новые документы на любом этапе похорон, в том числе и тогда, когда всё было уже готово, чтобы опустить гроб с телом в могилу: Трагедия с буффонадой. <...> Уже на кладбище — препятствие. Показывает милицейское разрешение на неимение препятствий к похоронам, но власти им не удовлетворяются: нет указания, что сданы продовольственные карточки убитого. Пришлось оставить гроб и мчаться по участкам и т. д. Через два часа новое разрешение, «по форме», дало возможность схоронить покойника686.

День и ночь кремации

История кремации в довоенном СССР часто представляется как единичный эксцентричный опыт строительства Московского Донского крематория в перестроенном здании церкви, хотя на самом деле попытки строительства крематориев в разных городах страны не прекращались до конца 1930-х годов.

Успех строительства Донского крематория, в том числе и решение о закупке печей в Германии, реанимирует процесс строительства крематориев в других городах. В ноябре 1927 года Ленинградский отдел благоустройства Коммунального хозяйства обращается к московским коллегам с просьбой поделиться своим успешным опытом ввиду того, что отделом «твердо решено в наступившем бюджетном году провести конкурс на разработку проекта крематория»6 8 7. Из вопросов очевидно, что хозяйственные власти Ленинграда видят в постройке крематория решение проблемы утилизации тел «безродных», похороны которых полностью ложатся на городские коммунальные службы и составляют постоянную и существенную статью расходов688. В дальнейшем в Ленинграде предпринимались неоднократные попытки строительства крематория. В 1928 году строительный комитет Ленсовета работает над разработкой технического проекта крематория по эскизам архитекторов А. Н. Гегелло и Д. Л. Кричевского, который в очередной раз предлагалось разместить на территории Александро-Невской лавры. В 1929-1930 годах проводится открытый конкурс на проект крематория на территории Волкова кладбища689, в котором снова побеждает проект Гегелло и Кричевского. Проект был внесен в план строительства, но снова не реализован. В 1933 году после закрытия Александро-Невской лавры было принято решение о строительстве крематория по проекту Гегелло на ее территории. Технический проект утвердили во всех инстанциях, и строительство было включено в план работ на 1936 год, однако снова перенесено, на этот раз — на Митрофаньевское кладбище. В итоге проект был законсервирован из-за его высокой стоимости. Ряд других, более дешевых проектов, предусматривавших перестройку церквей под крематории, также не удалось осуществить. С началом войны и блокады Ленинграда вопрос о строительстве в городе крематория снова стал крайне актуальным. На этот раз для нужд кремации были приспособлены печи Ижорского и 1-го кирпичного заводов690. Постоянный крематорий в Ленинграде удалось построить лишь в 1970-е годы.

Ил. 25. А. И. Гегелло. Проект крематория для Ленинграда. 1930 г. Перспектива. Из книги: Гегелло А. И. Из творческого опыта: Возникновение и развитие архитектурного замысла. Л.: Государственное издательство литературы по строительству, архитектуре и строительным материалам, 1962


Строительство крематория в Ростове-на-Дону было начато в 1932 году, однако в 1935-м было приостановлено. К этому времени был завершен остов здания. В 1938 году проект был переработан с целью уменьшения размера постройки и сокращения расходов на строительство. Крематорий предполагали оборудовать электрическими кремационными печами, новейшей разработкой советских инженеров691. Однако проект так и не был завершен. В 1954 году, когда городские власти Ростова вновь вернулись к решению вопроса переполненных кладбищ, строительство крематория больше не обсуждалось и решение было найдено в открытии нового городского кладбища, строительство которого было намечено на 1955 год692.

В 1940-е годы был разработан проект строительства крематория в г. Горьком (Нижний Новгород), однако уже в 1948 году проект был сильно сокращен693, а согласно производственно-финансовому плану по Тресту похоронного обслуживания г. Горького на 1953 год, строительство крематория более не предусматривалось694.

Наиболее успешным кремационный проект оказался на Украине. Первые упоминания о строительстве крематория в Харькове относятся к 1920-м годам. В этот период Харьков был не просто крупнейшим городом Украины, но в течение нескольких лет являлся ее столицей и в дальнейшем долгое время носил неофициальное название «второй столицы» УССР и «третьей столицы» СССР. Таким образом, успех строительства крематория именно в этом городе может объясняться его важным политическим значением. Крематорий был открыт в 1935 году и успешно проработал до 1941-го. В августе 1941 года крематорий был уничтожен во время одной из первых немецких бомбардировок города и так и не был восстановлен после войны695.

Ил. 26. Дуплицкий П. С. Проект второго крематория в Москве Модернизируется также и сама технология кремации. На протяжении 1930-х годов ведутся разработки нового типа кремационной печи — работающей не на дровах или коксе, а на электричестве. Испытания новой печи системы инженера Железняка проводились в 1934-1935 годах на опытной трупосжигательной станции, устроенной в Никольской кладбищенской церкви в Ленинграде696. Именно такая печь должна была быть установлена в крематории Ростова-на-Дону. Конечно, электричество было еще одним технологическим завоеванием нового вида погребения, приближало кремацию еще больше к широко обсуждавшейся индустриализации и «технологическим завоеваниям социализма».


Трудности распространения кремации, безусловно, были связаны со сложностью и высокой стоимостью строительства крематориев. При составлении смет и строительстве Донского крематория в Москве планировалось выйти на самоокупаемость в первые несколько лет работы, а в последующие годы окупить затраты на его строительство. Однако уже ко времени открытия крематория в 1927 году стало ясно, что этот план едва ли осуществим. Общественное мнение, несмотря на все усилия членов ОРРИК, не было на стороне новой погребальной практики. При нормальной суточной пропускной способности крематория в 18 трупов (максимальная — 36) в действительности в 1927-1928 годах число сожжений не превышало шести, из которых только одно было платным697. Очередей из желающих быть кремированными, которые представляли себе Гвидо Бартель и его единомышленники, не предвиделось. Расчетная стоимость кремации, необходимая для того, чтобы крематорий стал самоокупаемым, была почти в 10 раз выше стоимости погребения в земле, что еще меньше способствовало популярности «огненного погребения». Для того чтобы привлечь клиентов в крематорий, МКХ был вынужден несколько раз корректировать тарифную сетку, отказавшись от идеи окупить затраты на строительство и выйти на самоокупаемость. И даже после существенной коррекции тарифов на кремацию она стоила дороже традиционного и привычного погребения в землю, а крематорий не удавалось загрузить и на половину проектной МОЩНОСТИ698.

Общество распространения и развития идей кремации, однако, не теряло надежду на успех популяризации новых похорон. В январе 1929 года при перерегистрации Общество ходатайствует перед НКВД о распространении деятельности Общества на весь Союз и о переименовании его из Всероссийского в Союзное в связи с особенно важным идеологическим и политическим значением699. Аналогичное прошение Общество подает и в июле 1933 года700. Однако это предложение было признано ЦИК оба раза преждевременным, и Обществу было отказано. С точки зрения властей продолжение массовой пропаганды кремации было явно излишним.

В марте 1928 года бюро секций Моссовета при МКХ обращается с предложением к Похоронному отделу о том, чтобы ввиду предполагаемой (но еще не наступившей) полной загрузки первого крематория «приступить к подысканию участка и разработке плана второго крематория, причем желательно ближе к центру»701. Однако Похоронный отдел был вынужден оставить это предложение без рассмотрения ввиду полного отсутствия средств в бюджете702 — строительство второго крематория явно не входило в планы первоочередного финансирования.

В 1936 году, уже после ликвидации ОРРИК, для активизации строительства крематориев в СССР Гвидо Бартель пытался выйти лично на Хрущева, в то время — первого секретаря Московского горкома ВКП(б), чтобы рассказать ему о пользе кремации, «ознакомить ЦК с этим вопросом в полном его объеме и добиться постановления о фактическом введении кремации во всех столицах, во всех крупных городах (в первую очередь с населением 100 000 и выше)»703. Однако к этому времени пик интереса к кремации в СССР давно миновал, а идея ее тотального или как минимум активного внедрения превратилась в еще одно нереализованное положение реформы похоронной отрасли. После войны, когда стало известно об активном использовании кремационных печей в концентрационных лагерях Германии, довоенные кремационные проекты стали невостребованными, а публичная дискуссия на эту тему представлялась просто неуместной. Новые крематории в крупнейших городах страны — Москве, Ленинграде, Киеве, Минске — начинают открываться только в 1970-1980-е годы.

Впрочем, во второй половине 1930-х годов становится очевидной одна важная черта кремационного проекта в СССР. Многолетние попытки построить крематорий, статьи в публицистике и прессе, дискуссии внутри советского аппарата и выделение на кремационные проекты огромных средств — всё это говорило о важности кремационного проекта для раннесоветской идеологии. Действительно, в 1920-е годы кремация стала одной из самых известных и резонансных инициатив большевиков в похоронной области и едва ли не центральным тезисом большевистского мортального дискурса 1920-х годов. Важность успешного завершения кремационного проекта, который находился на пересечении нескольких важных идеологем нового советского строя, никогда не ставилась под сомнение. Однако сам этот проект был внутренне неоднороден и предстает перед нами скорее как сумма идей, стоящих за активностью конкретных энтузиастов. Каждый из рассмотренных кремационных проектов 1920-х годов выдвигает вперед какую-то одну доминирующую идею: санитарная важность кремации, крематориум-храм, крематорий как новая технология, крематорий как обязательный компонент «правильного» социалистического города, — не отказываясь при этом полностью от других. Однако, несмотря на то что кремация пропагандировалась как наиболее прогрессивный и культурный способ погребения, отношение советской власти к новой практике всегда было неоднозначным.

Хотя в прессе и публицистике начала 1920-х годов именно кремация представала «наилучшим способом погребения, к тому же в полной мере удовлетворяющим чувства эстетики и уважения к умершему»704, главные похороны 1920-х годов — похороны Ленина в 1924 году — оказались совсем иными. Несомненно, что именно кремация воспринималась лидерами большевистской революции как наиболее привлекательный и для них самих. Так, в 1925 году в период строительства Донского крематория М. И. Калинин присылает заместителю председателя Моссовета Михаилу Рогову записку следующего содержания: «Больше ждать нельзя. Необходим и как можно скорее крематорий, боюсь, что умру раньше, чем Вы его сделаете»705. Согласно утверждению историка М. Шкаровского, Троцкий призывал всех лидеров большевиков завещать кремировать себя после смерти706. Несомненно, этот способ погребения воспринимался и как наиболее подходящий для похорон Ленина. Так, например, Н. А. Семашко, всегда оказывавший максимальную поддержку кремационному движению, полагал, что набальзамированное тело Ленина необходимо сохранять лишь до тех пор, пока не будет выстроен специальный крематорий для его сожжения707. Однако более влиятельные лидеры Советского государства имели иное мнение на этот счет. По некоторым сведениям, во время обсуждения предстоящих похорон Ленина Сталин, в частности, сказал: «Этот вопрос, как мне стало известно, очень волнует и некоторых наших товарищей в провинции. Они говорят, что Ленин — русский человек и соответственно тому и должен быть похоронен. Они, например, категорически против кремации, сжигания тела Ленина. По их мнению, сожжение тела совершенно не согласуется с русским пониманием любви и преклонения перед усопшим. Оно может даже показаться оскорбительным для памяти его. В сожжении, уничтожении, рассеянии праха русская мысль всегда видела как бы последний, высший суд над теми, кто подлежал казни»708.

Действительно, в российской истории можно найти прецеденты сжигания опасных преступников. По-видимому, подобное отношение не было чуждо и некоторым другим большевикам. Об этом свидетельствуют, в частности, события, связанные с едва ли не самым громким антибольшевистским преступлением послереволюционной поры — покушением на Ленина, произошедшим 30 августа 1918 года на заводе Михельсона в Москве. Анархистка и эсерка Фанни Каплан, признанная виновной в покушении, была расстреляна прямо у стен Кремля. По некоторым сведениям, комендант Кремля Павел Мальков, приводивший приговор в исполнение, и поэт Демьян Бедный, присутствовавший при расстреле, по-видимому, в поисках поэтического вдохновения, поместили тело Фанни Каплан в железную бочку, облили бензином и подожгли709. Конечно, этот своеобразный способ избавиться от тела Фанни Каплан сложно сравнить с кремацией в печи крематория. Решение Малькова можно интерпретировать как желание полностью, дотла уничтожить даже мертвое тело человека, поднявшего руку на вождя мирового пролетариата. Такая трактовка вполне согласуется с традицией сжигать тела особенно опасных преступников.

Другой, не менее показательный случай — посмертная судьба генерала Л. Г. Корнилова. Главнокомандующий Русской армией, предводитель вооруженного антибольшевистского восстания в августе 1917 года, командующий Добровольческой армией, Корнилов был убит под Екатеринодаром (Краснодар) 31 марта (13 апреля) 1918 года. Спустя два дня он был похоронен в 40 километрах от города в немецкой колонии Гнадау. На следующий день после похорон Добровольческая армия отступила, и колония перешла под контроль большевиков. По информации, собранной Особой следственной комиссией по расследованию злодеяний большевиков, тело Корнилова было вырыто из могилы, предано поруганию, после чего было принято решение сжечь останки: «Наконец, тело было привезено на городские бойни, где его сняли с повозки и, обложив соломой, стали жечь в присутствии высших представителей большевистской власти. Языки пламени охватили со всех сторон обезображенный труп; подбежали солдаты и стали штыками колоть тело в живот, потом подложили еще соломы и опять жгли. В один день не удалось окончить этой работы: на следующий день продолжали жечь жалкие останки; жгли и растаптывали ногами»710.

Несомненно, поступок Малькова, как и ожесточенная расправа с телом генерала Корнилова, вполне могут трактоваться как личная инициатива. Однако эти случаи далеко не единственные. Согласно исследованиям правозащитного центра «Мемориал», именно Донской крематорий в Москве стал местом сожжения значительной части репрессированных и расстрелянных в Москве в 1930-е годы. Днем в крематории проходили «статусные» советские похороны. В течение 1930-х годов здесь с почестями закончили свой земной путь Серго Орджоникидзе, С. М. Киров, В. В. Куйбышев, М. Горький, М. И. Ульянова, В. П. Чкалов, Н. К. Крупская, Юрий Ларин, А. Д. Цюрупа, Клара Цеткин, В. В. Маяковский и многие другие. В этот же период здесь были сожжены расстрелянные по обвинениям в самых злостных контрреволюционных деяниях Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, М. Н. Тухачевский, И. П. Уборевич, И. Э. Якир, А. С. Енукидзе, В. К. Блюхер, П. П. Постышев, И. Э. Бабель, М. И. Кольцов, В. Э. Мейерхольд, Н. И. Ежов, а позже и Л. П. Берия. Хотя пик такого рода сожжений приходится на 1937-1938 годы, первые из них фиксируются уже в 1934 году, а последние — в 1953-м711. В общей сложности, согласно данным проекта «Открытый список», в Донском крематории было кремировано 4858 тел репрессированных. По данным проекта «Бессмертный барак» — 5068 тел712. Для сравнения: на расстрельном полигоне Коммунарка было захоронено 4462 тела, а на Бутовском полигоне — более 20 тысяч тел713. Таким образом, Донской крематорий занимал второе место по числу захоронений расстрелянных в Московском округе. Вопрос о том, как может быть интерпретирована эта практика, несомненно, заслуживает отдельного рассмотрения.

Ил. 27. Катафалк и похоронная процессия. Москва, южный портик храма Воскресения Христова, 1937 г. Из личного архива автора По мнению некоторых исследователей, основной целью ночных кремаций было сокрытие следов преступлений советского режима. В пользу этого обстоятельства говорит в первую очередь тот факт, что сжигания производились ночью. Кроме того, на допросе после своего ареста в 1941 году директор крематория И. И. Нестеренко утверждал: «...после сжигания пепел расстрелянных участников процессов мною лично закапывался в специально отведенном месте во дворе крематория... Об этом, кроме меня, никто не знал и знать не мог, так как закапывание производил сейчас же после сжигания лично я один»714. Действительно, прах расстрелянных захоранивался в большие ямы — общие могилы невостребованных прахов, найти которые позже, уже в эпоху перестройки, оказалось совсем непросто.


Ряд обстоятельств, однако, заставляет усомниться в вышеупомянутой трактовке ночных кремаций. Во-первых, число кремированных было столь велико, что должно было потребовать огромных затрат на сжигания. Еженощные кремации предполагали постоянный расход угля, который невозможно было бы скрыть от наблюдательных сотрудников крематория. Кроме того, не вполне понятно, зачем нужно было затрачивать такие колоссальные средства на кремацию «врагов народа». Опыт полигонов Бутово и Коммунарка свидетельствовал о том, что проблему можно решать проще, быстрее и дешевле. Даже при обычных, торжественных кремациях их себестоимость всегда была значительно выше захоронения в землю в индивидуальных могилах. Конечно, при захоронении в коллективных могилах разница в стоимости погребений была еще выше. Копали ли осужденные на расстрел рвы сами или это делалось при помощи машин, во всех случаях это было сопряжено с меньшими затратами, чем сжигание тел в крематории. Во-вторых, свидетельство Нестеренко, полученное на допросе, кажется не более реалистичным, чем признания бывших лидеров большевиков в шпионаже и подготовке терактов в 1936-1938 годах. Сомнительно, чтобы Нестеренко был в состоянии один проводить по 15-30 кремаций за ночь, работая одновременно и за истопников, и за грузчиков, а в дневное время исполнял обязанности директора крематория. И в-третьих, такая острая потребность засекретить операцию выглядит сомнительно уже потому, что значительная часть кремированных была осуждена на расстрел на показательных процессах разного уровня, а приговоры были широко известны, поскольку печатались в газетах. Кроме того, число расстрелянных, которые были захоронены на расстрельных полигонах в Подмосковье, а не кремированы, всё же было в разы больше, и сокрытие части расстрелов путем кремации тел убитых вряд ли могло существенно изменить ситуацию.

Ил. 28. Кладбищенская ограда со звездой. Из личного архива автора Могло ли за этим стоять что-то еще? Существует ли иное рациональное объяснение кремации расстрелянных «врагов народа»? Почему кремация приобретает два диаметрально противоположных значения: с одной стороны, она становится символом высочайшего престижа, с другой — элиминации самого грязного и нечистого? Хотя окончательное решение вопроса об истоках столь амбивалентного отношения к кремации, позволявшего использовать новую погребальную практику одновременно для погребения и самых статусных, и обесчещенных мертвецов, требует отдельного большого исследования, я полагаю, что важнейшей востребованной советским обществом того времени идеей, приближающей нас к ответу на этот вопрос, является идея чистки.

Огонь, политические трупы и воспроизводство чистоты

Повестка, с которой большевики приходят к власти в 1917 году, — радикальное обновление мира, — в своем основании является глубоко модерной, если вслед за Хобсбаумом понимать под переходом к модерну момент, когда образцом для настоящего перестает быть прошлое и становится будущее715. Такого рода следование идеальному образу будущего требует не просто отказа от прошлого, а максимально полного очищения от него. Практика перманентного очищения, чистки становится основой большевистского мировоззрения. Новая власть существует в парадигме постоянного очищения настоящего от прошлого, воспроизводства настоящего методом избавления от прошлого, создания еще более современного по отношению к «современному». Это и постоянное избавление, и очищение от объектов, практик и агентов прошлого — «старого быта», «бывших людей» и «пережитков». Именно неверное, нечистое «прошлое» зачастую ставится в укор членам партии на партийных чистках, и именно от людей с «нечистым прошлым» партия должна все время очищать себя716.

Понимая постоянное очищение от прошлого как путь в будущее, к созданию нового мира и нового человека, большевики в то же время парадоксальным образом остаются носителями крайне архаичных практик. Принципиальная важность концепта чистоты для раннесоветских идеологов позволяет нам рассматривать эти практики в контексте идей Мэри Дуглас о категориях «чистого» и «нечистого» как важнейших культурных константах. С точки зрения М. Дуглас, важнейшей функцией «чистого» и «нечистого» в культуре является выстраивание и поддержание социальных структур; те или иные ограничения, которые накладывает на нас представление о «нечистоте» как о том, что находится «не на месте», направлены в первую очередь на поддержание устойчивости социальной системы717. Для большевизма как политического течения и как государственной практики идея чистоты имела исключительно важное значение718. Партийные чистки, проводившиеся на разных уровнях регулярно начиная с 1921 года и до конца 1930-х годов, постепенно становятся едва ли не основным большевистским ритуалом, рекурсивной практикой, которая находит свой закономерный итог в партийных чистках 1937 года, более известных как Большой террор. Чистка партийных рядов предполагала избавление партии от всего, что, в терминологии М. Дуглас, «находится не на месте», от тех, кто сознательно или в силу заблуждений уклонился от линии партии, чье поведение не соответствует требованиям, предъявляемым к коммунистам, от тех, кто «примазался» к партии для достижения своих личных целей или для подпольной контрреволюционной деятельности. Проблема очищения партии, определения и отделения тех, кто не является настоящим большевиком, становится основой формирования нормативной советской субъективности, с одной стороны, и поддержания нового социального порядка — с другой719.

Ил. 29. «Биоразнообразие могильной фауны». Таблица из брошюры Г. Бартеля «Кремация». М., 1925


В то же время идеи чистоты и постоянного очищения себя выходили далеко за пределы партийной жизни большевиков. Как было сказано выше, именно изменившееся отношение к чистоте и скверне, исходящей от тела умершего, становится отправной точкой модерного кремационного движения. Идея чистоты, столь важная для кремационного движения в целом, сохраняет свое первостепенное значение и для советских кремационистов. Идея чистоты кремации, однако, выходила далеко за рамки чисто санитарного аспекта чистоты.

Одним из центральных вопросов раннесоветского кремационного дискурса является вопрос преодоления телесности. Кремация становится технологией, которая может оградить тело от всех скатологических деталей процесса гниения. Брошюры, пропагандирующие кремацию, очень подробно описывают процесс разложения и гниения трупа, как именно и в каком порядке насекомые съедают части тела.

Каждому лицу при взгляде на умершего бросаются в глаза те резкие изменения, которые происходят на теле и лице усопшего вскоре же после прекращения жизни, не говоря уже о распространяемом неприятном и тяжелом трупном запахе.

Чем вызваны эти изменения и в чем их причина?

Дело в том, что с прекращением сердечной деятельности и омертвением всех органов, фактически не вся жизнь в организме человека остановилась и прекратилась. Действительно, научно доказано, что в кишечнике, например, продолжается жизнь и деятельность микроорганизмов, которые и выделяют ферменты, вызывающие эти хорошо всем знакомые первые признаки разложения. Им помогают своей работой так называемые клеточные аутолитические энзимы. Затем в земле этот процесс гниения органических веществ, сопровождаемый выделением дурнопахнущих газов (вследствие разложения без доступа кислорода), продолжается. <.. .> В этот период гнилостные бактерии проникают в ткани и полости тела, как уже было сказано, из кишечника. <...> Есть и еще один крайне любопытный фактор, предназначенный для разрушения организма трупа. Это — могильные насекомые. Нужно указать, что особенно любопытным и интересным в этом вопросе является не сам всем хорошо известный факт появления в могиле на трупах насекомых, жуков, клещей и т. д., а та поразительная закономерность, то остроумное распределение ролей и та организация и задачи, которые выполняются нижеприведенными представителями могильной фауны (т.-е. животного царства). <...> Итак, мы видим, как у каждого из описанных видов насекомых имеется определенное и твердо установленное временем задание по разрушению и постепенному уничтожению трупа и как один вид приходит на смену другому для продолжения той же цели. Обращаем внимание читателя еще и на то, что в первые еще часы по прекращении жизни, наша всем хорошо знакомая домашняя муха («musca domestica») успевает положить в доступные ей места яички, которые превращаются в личинки и вот эти то личинки и начинают свою разрушительную работу. Вообще из приведенных в таблице насекомых большинство производит, как, например, муха, предназначенную работу в виде личинок, а не в виде взрослого насекомого720.

В случае же кремации этого не происходит и тот же результат достигается без неприятного участия могильных червей. Вслед за своими европейскими предшественниками, открыто искавшими компромисс между идеями кремации и учением Церкви, большевики специально подчеркивают, что пепел, получаемый в результате горения тела в кремационной печи, полностью идентичен праху, образующемуся в результате тления. Разница состоит лишь во времени достижения этого результата — если в земле тело разлагается пять-семь лет, то в кремационной печи этот процесс занимает не более двух часов. Кремация как модерная практика, позволяет технологически ускорить время, изъять из будущего приметы настоящего (гниение, распад, потерю связности и — в случае человеческого тела — идентичности) и, таким образом, приблизить это будущее. Одновременно эта технология позволяет избежать того вреда, который неизбежно причинит нечистота, имманентно присущая разлагающемуся телу:

Ил. 30. Из книги: Селиванов Ф. Огненное погребение: популярный очерк кремации. Саратов: Издание Саратовского общества развития распространения идей кремации, 1930. 23 с.: ил., черт. С. 9


Кроме того, что место под кладбищем пропадает без пользы для жизни, кладбище заражает еще и соседние с ним места. От гниющих трупов идет смрад и заражает воздух. Черви, поедающие покойников выползают из могил на поверхность земли и могут развести заразу, если человек умер от какой-нибудь заразной болезни721.

Кремация позволяет не просто контролировать или оградить нечистоту, исходящую от мертвого тела, она позволяет создать принципиально иной вид останков — стерильно чистый белый пепел. Более того, кремация позволяет навсегда сохранить прах в целости, поскольку «приятнее собрать и сохранить прах дорогого нам человека, чем знать, что его кости, не разрушающиеся в течение сотен лет, могут быть впоследствии разбросаны»722.

Отсюда проистекает еще одно крайне важное свойство кремации: посредством сжигания можно превратить труп умершего в чистый белый пепел — элементарное вещество, не содержащее каких-либо примесей. Технологии кремационных печей, подчеркивают апологеты этого способа погребения, таковы, что тело сгорает полностью и весь пепел осаждается в специальную емкость. Более легкий пепел от гроба и цветов при помощи сильной тяги вылетает в трубу. Именно по этой причине гроб для кремации рекомендуется делать либо из легких пород древесины, либо из цинка. Последний при температуре в 1000 градусов не сгорает, а испаряется, не загрязняя кремационный пепел723. Это существенно отличает кремацию от трупоположения, поскольку при традиционном способе погребения тело человека, поедаемое червями, насекомыми, микробами, загрязняется, рассредоточивается, смешивается с другими веществами и землей, теряя свою целостность и в конечном счете идентичность. Таким образом, кремация начинает интерпретироваться одновременно как технология деконструкции телесности, возвращающая человеческую плоть в состояние идеального, гиперстерильного праха, тем самым сохраняя уникальную идентичность, и как технология, исключающая привычные приметы смерти, т. е. как идеальный способ утопического вытеснения смерти, создания современности, очищенной от умирающего прошлого, и будущего, очищенного от несовершенной современности, загрязненной прошлым.

Основополагающие идеи кремационного движения оказываются на удивление сходными с идеями партии большевиков. Возможно, именно через призму сложного и многогранного — одновременно модерного и архаичного — концепта чистоты и постоянного очищения стоит рассматривать практику сожжения тел расстрелянных «врагов народа» в Донском крематории. Если для признанных лидеров (как политических, так и культурных) нового государства, таких как Киров или Маяковский, кремация становилась технологией чистоты, призванной не допустить загрязнения приметами смерти (гниением, распадом, потерей формы) правильного настоящего и правильного будущего, с которыми ассоциировалась деятельность этих людей, то при сжигании тел расстрелянных речь могла идти скорее об окончательном уничтожении их «нечистоты» и вместе с тем той символической угрозы, которую они несли. Более того, даже риторика, при помощи которой большевистские идеологи определяли опасность, которая исходит от врагов-оппозиционеров, была сходна с той, которая обозначала опасность, исходящую от мертвого разлагающегося тела. «Троцкистская зараза», гады, крысы, вредители, «политические трупы» — все эти термины заимствованы из эпидемиологии. Неверными, ошибочными, контрреволюционными взглядами можно заразиться так же, как тифом или холерой, и опасность исходит не только от активных оппозиционеров, но и от «политических трупов», как в переносном, так и в прямом смысле, и только полная элиминация этих опасных врагов может остановить распространение заразы. За обвинительным приговором следовало полное уничтожение любой формы социальной памяти о «врагах» — ретушь фотографий и имен в книгах и учебниках, вымарывание прежних заслуг из исторического текста, отречение родных и близких. Такого рода попытка гражданского уничтожения, переходя на символический уровень, находила свое предельное выражение в кремации тел поверженных врагов и смешении их прахов.

Символично, что в обоих случаях в результате получался тот самый гиперстерильный белый пепел. Если сожжение первых должно было символизировать большевистскую утопию смерти как стремления к «чистому будущему», то сожжение вторых в согласии с традиционными представлениями о необходимости уничтожать огнем тела самых страшных преступников было призвано очистить советский мир от страшной скверны — врагов народа. Как бы то ни было, и в том и в другом случае кремация позволяла претворить «идейную чистоту» в жизнь. Чистота кремационного праха позволяла полностью и без остатка уничтожить «врагов», реализовать тот самый «высший суд над теми, кто подлежал казни», о котором говорил Сталин, аргументируя свое отрицательное отношение к кремации тела Ленина. Косвенно это подтверждается тем фактом, что судьба останков зависела, по-видимому, от того, какой орган принимал решение о расстреле. В случае, если это было Московское управление НКВД, захоронение с большей вероятностью происходило на Бутовском полигоне; в тех случаях, когда решение принималось в Центральном управлении НКВД, тела везли в Донской крематорий.

Возможно, именно в стерильной чистоте кремационного праха кроются причины того амбивалентного отношения к кремации, которое позволяло применять ее для утилизации тел как национальных лидеров, так и врагов народа. Стерильный, не содержащий примесей, запаянный в металлический капсюль и замурованный в Кремлевскую стену прах виднейших большевиков, не опорочивших себя связями с той или иной оппозицией, демонстрировал стерильный большевизм и создавал вокруг себя идеальное сакральное пространство, которое ничем не могло быть скомпрометировано. Аналогичным образом процедуре кремации подвергались и высшие партийные чины коммунистического Китая. По мнению Дугласа Дэвиса, причиной этого является стремление уравнять могилы партийной номенклатуры, с тем чтобы ни одна из них не могла стать предметом отдельного особого культа724. Таким образом, с одной стороны, признанные лидеры коммунизма удостаивались индивидуального захоронения в виде гиперстерильного праха, а с другой — особая форма такого рода захоронения не позволяла выделить кого-то отдельно, создавая обобщенный культ «строителей коммунизма». Единственным политическим захоронением, вокруг которого мог возникнуть отдельный культ, оставался мавзолей Ленина. В то же время очищенный, дезинфицированный прах самых опасных врагов народа, сброшенный в общие «ямы невостребованных прахов», был предельно деперсонифицирован, он не оставлял после себя ни малейшей потенции к сохранению памяти. В пользу того, что важнейшей задачей при захоронении тел расстрелянных было не сокрытие следов как таковое, а попытка не допустить возникновение любых форм памяти вокруг захоронений политических противников, говорит и то, что именно таким образом руководство НКВД формулировало задачи перед подчиненными. Так, в своем выступлении на совещании начальников отделов НКВД Западно-Сибирского края начальник Управления НКВД по Западно-Сибирскому краю Сергей Миронов, в частности, говорил о том, каким образом должно быть подготовлено место приведения приговоров в исполнение: «Если это будет в лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн, и потом этим дерном покрыть это место, с тем чтобы всячески конспирировать место, где был приведен приговор в исполнение, потому что эти места могут стать для контриков, для церковников местом религиозного фанатизма»725. Стерильные белые прахи, сваленные в общие безымянные ямы, не могли стать местом такого рода поклонения.

По иронии судьбы Первый Донской крематорий имел один технологический недостаток. При строительстве кремационных печей и монтаже оборудования представители МКХ постоянно торопили немецких представителей фирмы «Топф», стараясь максимально ускорить открытие крематория. В результате в ходе одного из первых опытных сжиганий печь была недостаточно просушена, и в стенке генератора образовалась трещина. В итоге оказалось, что «самое главное договорное условие — сгорание трупов в раскаленной струе воздуха — фирмою (Топф. —А. С.) не выдержано: во внутренней стенке генератора имеется отверстие, соединяющее генератор с камерой (под колосниками), через которую в камеру проникают генераторные газы даже при закрытом генераторном шибере»726. На практике это означало, что кремационный прах не получался идеально белым, каким он должен был быть при горении в струе воздуха, поскольку в него из топки попадали генераторные газы и сажа.

Вдохновенные размышления о чистоте и совершенстве кремации соотносились с реалиями советского погребения в той же степени, что и теоретические дискуссии тогдашних урбанистов и дезурбанистов, — с отсутствием самого необходимого, например канализации и водопровода в подавляющем большинстве городов страны727. Достаточно сопоставить докладные записки советских функционеров о состоянии похоронной индустрии и тексты апологетов кремации 1920-х годов, чтобы понять: утопический проект идеального способа погребения, при котором смерть «чиста и бестелесна», не имел ничего общего с повседневными практиками того времени. Установка на преодоление телесности и идея гиперстерильности праха в Советской России сочетались с практиками крайне непочтительного обращения с телами умерших в действительности. Жесткие реалии революции и Гражданской войны выработали в обществе того времени своего рода «привычку к смерти». В условиях крайне высокого уровня смертности, кризиса снабжения и разрушения традиционных институтов, бравших на себя заботу об умерших, проблема погребения трупов в молодой Советской России приняла поистине катастрофический характер.

Бессмысленность обычных похорон как норма: две утопии советской смерти

Этапы развития похоронной культуры в СССР в целом сополагаются с более глобальными процессами советской истории. На смену бурной утопической фантазии и радикальному реформаторству первых лет советской власти пришло «вынужденное отступление» периода новой экономической политики, позволившей за счет вынужденных компромиссов и фактической реставрации экономических оснований похоронного дела, функционировавшего до 1917 года, стабилизировать работу советской похоронной отрасли. Как переход от продразверстки к продналогу способствовал разрешению проблем с хлебозаготовками и снабжением городов, так временный возврат к рыночной экономике возродил многочисленные похоронные бюро в российских городах. Вынужденные арендовать у Советов свое собственное имущество, муниципализированное пятью годами ранее, они тем не менее могли продолжать работу и вполне удовлетворять потребности населения, предоставляя похоронные услуги. Кладбища, переданные в аренду общинам верующих разных конфессий, т. е. тем, кому они фактически принадлежали до 1917 года, если и не были повсеместно приведены в надлежащее состояние, то по крайней мере получили минимальный надзор и уход. Классовый принцип оплаты погребения, введенный в 1923 году в рамках формирования новой системы «советских сословий», относил к ним не только живых граждан Союза, но и умерших (например, детей рабочих или детей служащих), подтверждая тот факт, что принадлежность как к старым сословиям, так и к новым советским классам наследуется из поколения в поколение728.

Важнейшая часть похоронной реформы — введение кремации — испытывала те же проблемы, что и другие крупные инфраструктурные проекты этого периода. Строительство первого в СССР крематория, начавшееся в конце 1925 года и окончившееся вместе с эпохой НЭПа в 1927-м, ознаменовало новый этап развития похоронной культуры, также совпавший с новым этапом во внутренней политике страны. Несмотря на безграничный энтузиазм, экономика военного коммунизма исключала успешную реализацию сложных технологических проектов такого рода. В общем, равнодушным к кремации был и НЭП с его установками на хозрасчет и жесткую бюджетную экономию. Лишь индустриальный поворот второй половины 1920-х годов создал условия, благоприятные для реализации кремационного проекта, который наряду с тяжелой промышленностью стал рассматриваться как знаковое технологическое достижение, а не очередной эпизод стремительно теряющих актуальность карнавальных антирелигиозных кампаний 1920-х. Кремационный проект стал единственным элементом государственной похоронной инфраструктуры, который смог получить полную финансовую и административную поддержку государства. Архитектурный конкурс, импорт кремационных печей, своевременное снабжение материалами, многократное увеличение кредитов на постройку — всё это сильно отличалось от обычных советских методов управления похоронным делом. К началу 1930-х годов становится ясно, что развитие кремации — единственное перспективное направление похоронного хозяйства.

Переход от НЭПа к плановой экономике, коллективизации и форсированной индустриализации сопровождался централизацией всех управленческих процессов и оставлял в прошлом характерный для 1920-х годов разрозненный набор утопически