Читать онлайн Шторм-2 бесплатно

Корвин Райт
Шторм-2

ГЛАВА 1

Утро 27 сентября в Свиноустье было показательным во всех отношениях. Во-первых, в бойлерных включили горячую воду, во-вторых, пани Ковальчик привезли наконец из ремонта швейную машинку, о которой она уже и не вспоминала, а в-третьих, Якуб Тротт шёл жениться. Впрочем, перечень этих ярких событий можно было легко менять в произвольном порядке, в зависимости от понимания их значимости.

А ещё в местной газете появилась статья про удивительные способности Зоси Пакульской, которая провела под водой двенадцать минут без использования дыхательного аппарата. Это выходило из того, что капитан Тротт описал в объяснительной записке портовому дежурному, когда привёл к нему в конторку мокрую и замёрзшую Зосю.

Не утруждая себя литературными изысками, капитан просто достал судовой журнал и переписал из него всё слово в слово. Всякий, кто проработал в порту хотя бы год, знал Тротта как полного придурка, но здесь его знали ещё и как абсолютного формалиста и педанта в вопросах судовой хронологии. Журнал для этого капитана был той иконой, перед которой он не соврал ещё ни разу в жизни. Записано: «20.40 – Наладчица навигационных приборов упала за борт, и, не имея спасательного жилета, погрузилась с головой под воду…», – значит, так и было. Записано: «20.52 – Человек, находящийся за бортом, появился над поверхностью воды, и были предприняты меры к его спасению…», – значит, было именно так.

Тротту, конечно, не поверили. Да ещё и взгрели за то, что он выпустил на палубу человека без спасательного жилета. Но это был уже другой вопрос. А в том, что касалось точности описываемых событий, капитан мёртво стоял на своём. Так, утром 27 сентября, Зося стала знаменитой.

Погода затевала какое-то очередное осеннее коварство. Ветер сырой кистью размазал низкие облака над городом, но Тротт сиял как майский день, и в душе его мычали саксофоны. Должно быть, беспечную песенку «Only you» со старой пластинки цветной группы «Платтерс». Тротт слушал её только в дни особых торжеств.

Он уже прошёл Грюнвальдскую, и на перекрёстке с улицей Рыбаков какой-то наглец на старом фольксвагене взорвал колёсами глубокую лужу. Вода взлетела над дорогой осколками пролитой с неба осени. Как раз напротив магазина «Netto», где на вывеске чёрный пёс держит в зубах корзину.

Хотя Тротт и не пострадал, в любой другой ситуации он бы нашёл, что бросить вслед наглецу. Но сегодня это не испортило настроения капитану «Колумбуса», он только присвистнул и сказал с улыбкой: «Хорошего дня, сынок»!

Тротт посмотрел на своё отражение в стеклянной витрине «Netto» и остался доволен. Он не любил своих фотографических портретов. Дома у него не было даже зеркала. Тротт всегда высказывался, что его изображение отпечатано на всех пиратских флагах. Действительно, если присмотреться, в задорной физиономии Весёлого Роджера проступали знакомые черты.

Тротт держал цветочки в простёртой руке, будто абордажную саблю. Его рубашка с помятым воротником, и галстучек должно быть тех времён, когда американец Лангсдорф запатентовал принцип завязывания узла на шейном платке, говорили о том, что капитан настроен решительно. Да, он посчитал, что эта девчонка достойна стать его женой. Такой честью он бы мог наградить не всякую женщину.

Тротт не знал, была ли пани Зося Пакульская исключительной женщиной, но что-то подсказывало ему, что далеко не каждая дамочка прыгнет в пронзительно холодную морскую воду, в ответ на попытку мужчины её поцеловать. Даже если этим мужчиной был капитан «Колумбуса». А эта прыгнула. И долго пробыла под водой. Он уже думал, что она утонула, он был вполне уверен в этом. Но каким-то чудом она вынырнула. Ему не поверили, что взбесило Тротта больше, чем выходка этой портовой девчонки.

Тротт нёс в подарок Зосе не только цветочки, но и местную газетёнку со статьёй про исключительные способности пани Пакульской. Ведь это он, можно сказать, поспособствовал открытию её таланта. Капитан ни разу не задумался, как такое возможно. Это не беспокоило его мозги. Его вообще трудно было чем-либо удивить.

Кислое солнышко пролезло сквозь промоину в облаках и улыбнулось Тротту. Он поднял голову и увидел, как большой ворон кружил над домом, где жила Зося. «Не к добру»! – подумал капитан и поморщился.


Зося чистила картошку, чтобы приготовить картофельные печульки, которые кто-то по недоразумению называет драниками, а кто-то – тертыми пляцками. Этому рецепту её научила бабушка. Она всегда уверенно называла картофельные оладьи печульками, и другие определения бабушку раздражали. Обычно к печулькам кого-то приносило. Так уж повелось: всякий раз, когда Зося снимала сковородку с огня, заявлялся незваный гость.

Она подошла к окну и увидела ворона, вспорхнувшего с липы. Сердце Зоси дрогнуло. Глаза затянуло влажной пеленой. Сквозь эту пелену медленно пропечаталась фигура Тротта внизу под деревом. Он держал в руке чахлые цветочки и глазел на Зосю.

«Только не он!» – сказала себе Зося и решительно отошла от окна, но было уже поздно: от двери подъезда дринькнул звонок.

Тротт светился от счастья. Он, не дожидаясь приглашения, переступил через порог и громко сказал:

– Послушай, голубка, я не знаю, чего тебе там про меня наговорили, но будь уверенна – Тротт знает, как сделать счастливой любую бабу!

Он протянул оторопевшей Зосе цветы, и пошёл на кухню, втягивая носом аромат горячих печулек.

– Н-да, – прошептала женщина, – а ты парень не промах!

Тротт запустил лапу в миску с печульками, но подумал, что всё же будет лучше сесть за стол и поесть как положено.

– Сватать меня пришёл? – спросила Зося.

– Можно и так сказать, – ответил капитан, разглядывая фотографии на стене.

Женщина улыбнулась. Эта улыбка не тронула её глаз, а лишь прибавила перца настроению.

– Кто это? – машинально спросил капитан «Колумбуса», переводя взгляд с одной фотографии на другую.

– Детишки мои, – соврала Зося, – наконец-то у них будет отец, а то совсем от рук отбились. Тебе придётся теперь много работать, чтобы содержать семью. Мы не хотим жить в этой дыре. Уедем в Гданьск, у меня там мама живёт. Купим квартиру. Чтобы маме не приходилось сюда кататься. Ведь так, Тротт? Что ты молчишь?

– Это всё сперва надо обдумать, – уклончиво заговорил капитан.

– А что тут думать? В Гданьске тоже есть порт, и побольше, чем здесь. Устроишься сперва помощником на судне. Тебя возьмут, я уверена.

– Помощником? – переспросил Тротт. – Я десять лет хожу капитаном на «Колумбусе»…

– Ну и что? – перебила его Зося. – Зато Гданьск – большой город. Там даже метро есть. Моя мама живёт на Пиастовской.

– Дался тебе этот Гданьск! – заворчал Тротт. – Мне и здесь хорошо.

– Нет, вы только послушайте, что он говорит! – всплеснув руками возмутилась Зося. – Что здесь может быть хорошего? У Евы Ковальчик появилась швейная машинка! Событие, которое три месяца будет обсуждать вся Грюнвальдская – от собачьей площадки до магазина уценённых товаров! А я хочу новый «Фольксваген». Я хочу хоть раз сходить в театр. Ты когда-нибудь был в театре, Тротт? В Гданьске есть театр Шекспира. Будем ходить туда каждое воскресенье.

Капитан подумал, что тот «Фольксваген» на повороте ему попался сегодня не случайно. Не следовало спешить с таким важным вопросом, как женитьба!


По капитанской рубке «Колумбуса» гулял белый луч карманного фонаря. Сперва он остановился у откидного дивана с наваленным тряпьём, потом прошёлся по спящим приборам, по экрану картплоттера, зачем-то скользнул по щитку электроприборов, будто не зная, куда пристроить свой интерес, и, наконец, остановился на ящике штурманского стола.

Ящик, подчиняясь чьей-то воле, скрипло выехал навстречу короткой полоске света. Луч вырвал из мрака пухлую канцелярскую книгу с чёрной надписью «Судовой журнал». Неторопливо перебирая страницы, кто-то искал нужную запись. Очередная страница пришла в движение, но застыла в крепких пальцах ночного посетителя «Колумбуса». «18 сентября» – высветил луч фонаря…

Одна из тряпок дивана зашевелилась и стала капитаном Троттом.

– Эй, ты кто? – промычал Тротт, пытаясь настроить на зрение опухшие от сегодняшней пьянки глаза.

– Я? – переспросил ночной посетитель. – Я – Санта-Клаус! Пришёл поздравить тебя с Рождеством.

Тротт не успел даже удивиться. Его ударили в горло, коротко и резко. И сразу потом – в основание черепа. Над первым шейным позвонком. «Сёто-учи». Каратэ в движениях этой руки выглядело выразительно, как вспышки молнии.

Тротт рухнул на железный пол капитанской рубки и больше не шевелился.

Луч фонаря неторопливо вернулся к судовому журналу. «20.40 – Наладчица навигационных приборов упала за борт, и, не имея спасательного жилета, погрузилась с головой под воду…» – резко выделялась запись в ярко-белом свечении.


Людвиг Ковач пил кофе и от нечего делать читал местную газету. Скорее – пробегал глазами заголовки. Он ждал своего парохода. Пароход назывался паромом «Скания» и бороздил Балтику ежедневным рейсом Свиноустье – Истад. Шесть часов плавания между Польшей и Швецией. На этом пароме Ковач всегда назначал встречу тем людям, кто на него работал.

Когда взгляд Ковача зацепил нелепое сообщение о Зосе Пакульской, которая провела двенадцать минут под водой, Людвиг только уронил искру из равнодушных глаз. Работа приучила его скрывать эмоции. Этой искрой он поздравил болтуна-журналиста с удачной шуткой. Но вчитавшись в текст статейки, Людвиг понял, что он сегодня никуда не плывёт, и надо предупредить Юхансона и Кёллера, чтобы сдавали в кассу билеты.

Ему не требовалось перечитывать нужные строки несколько раз, ему даже не требовалось вообще читать их. Ковач просто видел информацию, независимо от того, была ли она текстом или фотографическим снимком. Сейчас он мог бы повторить по памяти то, что увидел не читая. Это выглядело так: «Зося была уверена, что её спасли викинги. Она даже перечисляла их странные имена. «Все они погибли» – говорила женщина капитану «Колумбуса».

Ковач достал телефон и, найдя в списке Кёллера, соединился с ним тычком пальца. Даниель Кёллер имел выход на полицейскую базу данных, что всегда помогало команде Людвига Ковача, если требовалось «пробить» какую-то информацию.

Объяснив в двух словах причину переноса встречи, Ковач сказал:

– Выясни, не поступало ли заявление о пропаже граждан в районе пляжей Мендзыздрое. Июль одиннадцатого года. Мендзыздрое. Я понимаю, что твои немецкие мозги не способны переварить польскую топонимику. Продиктую по буквам…

Конечно, не бредовые истории какой-то Зоси из местного порта привлекли внимание Ковача. Дело было вовсе не в ней. Она всего лишь вписалась в одно воспоминание, которое уже несколько лет не выходило у него из головы.

Ковач отбросил газетку и задумался. Он вспомнил тот день. …По жёлтому пляжу разметало десятка три мятых тел. Солнце светило цирковым прожектором, направленным каждому в глаза, но было не по-июльски холодно, и потому народ полоскался неохотно. Море выглядело спокойным, вода едва шевелилась, перебирая свёрками белого солнца. Метрах в ста от берега, вдоль пляжа, плыла лодка. И вдруг она исчезла… Просто исчезла и всё. Ковач даже не сразу понял, что произошло. Впервые его зрение превратилось в кино, которое кто-то тебе показывает. И этот кто-то удалил картинку из кадра.

Если бы была волна, Ковач решил бы, что лодка просто перевернулась и пошла ко дну. Но даже такое не случается мгновенно.

Какой-то толстяк рядом с ним случайно смотрел в том же направлении.

– Вы это видели? – озадаченно спросил Ковач.

– Да, – ответил толстяк, отрываясь от песка. – Странно! Не волнуйтесь, галлюцинации бывают и коллективными.

– Галлюцинация? – переспросил Ковач, всё ещё не веря увиденному.

Толстяк криво улыбнулся. Он соврал. Должно быть просто по незнанию вопроса. То, что называют сенсорной галлюцинацией или гипнотической манипуляцией, всегда внушается людям чьей-то направленной волей. В групповой галлюцинации есть этот «кто-то», умышленно создающий ложное видение, а на пляже под Мендзыздрое его не было.

Ковач долго находился под впечатлением от увиденного. Добравшись до отеля, он вышел в Интернет, решив просветить себя в вопросе группового гипнотического манипулирования сознанием. Первым же, что попалось ему на глаза была книга Донована Хилтона Роклиффа о психологии оккультизма. «Где есть вера в чудеса, там всегда будут доказательства их существования. В случае перемещения статуй и картин, вера производит галлюцинации, а галлюцинации подтверждают убеждения», – писал Роклифф.

Мелодия телефонного звонка отвлекла Ковача от воспоминаний. Перезванивал Кёллер.

– В июле две тысячи одиннадцатого года в полицию Свиноустья поступило заявление о пропаже Марека Радецкого, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения, – докладывал Кёллер, – последний раз его видели на лодочной станции. Признан без вести пропавшим. Предположительно – утонул в море. Лодка не найдена.

«Значит, это не галлюцинация!» – отметил про себя Ковач, выключая телефон. – «И то же самое место! Нужен судовой журнал. Нужны точные координаты» …

ГЛАВА 2

На следующий день Тротта обнаружили мёртвым на «Колумбусе». Зеваки стояли на пятом причале, возле швартовки сейнера, и глазели на то, как полиция досматривает скандально известное судёнышко. Зося тоже стояла на пятом причале. Пронзительный ветер бил по щекам наотмашь, и Зося прятала лицо в воротник плаща. Когда по трапу пронесли носилки с телом, накрытым простынёй, Зося не удержала слезу. Она была единственной, в ком дрогнуло сердце к этому человеку.

Судебный медик огласил полицейскому дознавателю предварительное заключение: «Апоплексический удар на фоне постоянного пьянства». Через пять минут причину смерти капитана «Колумбуса» уже знал весь пятый причал.

Сзади кто-то обнял Зосю за плечи. Это была Яна. Пожалуй, подругой, в полном смысле этого слова, Зося не могла бы её назвать, но приблизила Яну к себе как никого другого, и доверяла ей больше, чем другим.

– Пойдём! – сказала Яна.

Вчера полгорода наблюдало сияющего Тротта с цветами, и все догадывались, кому предназначены были эти цветы. А потом Тротт вернулся в порт, напился и …

Зосе казалось, что теперь все смотрят ей в спину. И Яна тоже что-то такое думала про себя, раз выражала бессловесное сочувствие и тревожилась взглядом. Зося попыталась возразить, но поняла, что здесь нечего даже обсуждать.

Весь день собирался дождь и не пошёл. Только терзал людские души и зонтики бессильной угрозой сырой непогоды. Куда бы Зося ни ходила в этот день, в какое бы окно случайно ни обращала глаза, взгляд её магически останавливался на пятом причале возле размытого в пелене силуэта «Колумбуса». Она отпросилась с работы, чтобы вырваться из этого наваждения. Последним жёлтым гербарием леса отогревалась осень между улицей Людей Моря и Волинской. Прямо напротив порта. Кружевами сырой грязи рисовала она обочины дорог. Дорога домой занимала у Зоси иногда больше часа. Всё потому, что приходилось ждать паром, где всегда собирался длинный автомобильный хвост.

Возле дома к ней неожиданно подошёл какой-то детина, схватил её за руку и спросил, коверкая польские слова:

– Это про тебя писали в газете?

– Что вам нужно?! – вскрикнула Зося, но парень, видимо, не понял этой фразы. Не соображая, что ответить, он только сильнее сжал ей руку.

Тут же откуда-то появился ещё один, который явно был настроен миролюбиво.

– Эй, тебе не кажется, что не подобает так вести себя с женщиной? – спросил этот второй. Его вопрос и не всякому поляку был бы понятен сегодня. Нападавший же явно не имел польского паспорта. Он оттолкнул Зосю и, не слова не говоря, ударил заступника. Тот отлетел шагов на пять и упал прямо в грязь. Зося прижалась к стене дома. Теперь ей стало страшно за них обоих.

Зосин защитник размазал рукой по щеке кровь и посмотрел уже совсем не дружелюбно.

– Я сейчас позвоню в полицию! – решительно заявила женщина.

– Зачем же в полицию? Не надо в полицию, мы сами разберёмся, – сказал защитник, вставая. Он выглядел вовсе не безобидным романтиком: низкий лоб, тяжёлые брови, плоский как у боксёра нос, и если бы не грязь и не кровь, то вполне походил бы на киногероя.

Зося почувствовала, как сжимается пространство. Будто кто-то незримой рукой выдавливал его из реальности безмятежного бытия. Неожиданно заступник одним рывком преодолел расстояние до неприятеля, но что было потом Зося не разобрала, потому что закрыла лицо руками. Она только услышала короткие звуки ударов и приглушённый хрип. Всё случилось так быстро, что она едва успела испугаться.

Когда Зося открыла глаза, её обидчик сидел на земле и тряс головой, а заступник, полный решимости и дальше отстаивать честь неизвестной женщины, застыл в очень выразительной позе с занесённым над хулиганом кулаком.

– Ну-ка, двигай отсюда, «паштет»1! – проговорил герой сквозь зубы, готовый приложить кулак к делу.

«Какая странная у него речь», – не могла не отметить Зося, вспомнив высокопарные слова, спровоцировавшие драку.

Хулиган будто только этого и ждал. Он вскочил на ноги и убежал, ничего не говоря и не оборачиваясь.

– Раньше никогда его здесь не видела, – сказала Зося, приходя в себя, – впрочем, как и вас.

– Отель «Хемптон», – объяснил незнакомец. – Это в десяти минутах ходьбы отсюда. Я приезжий. Хотел вот посмотреть костёл, что тут напротив…

– У вас сильное рассечение, надо остановить кровь, – заметила женщина, доставая из сумочки бумажные салфетки. – Я живу в этом доме, давайте поднимемся в мою квартиру. Это не займёт много времени.


Зося даже не пыталась оценить нового гостя. Она энергично растирала ему щёку спиртовым тампоном, соображая, нужно ли ехать зашивать рану, или её заступник обойдётся очередным шрамом.

Он, между тем, безучастно сидел на стуле и смотрел в пол.

– Я не представился, – сказал гость, вставая и поглаживая щёку, когда Зося закончила, – зовите меня – Квига.

– Это фамилия?

– Нет, это – прозвище.

– Или тюремная кличка? – спросила хозяйка квартиры настороженно. – Впрочем, это не моё дело. А я – Зося!

– Не угостите меня чашкой кофе, пани Зося? – спросил Квига, остановив на Зосе взгляд, от которого ей стало не по себе.

Она освободилась от этого взгляда, посмотрев на пакет с колумбийским кофейным порошком, который стоял на ближней кухонной полке.

– Пусть это будет моей благодарностью за спасение, – сказала женщина, снимая с крючка медную турецкую джезву, имевшую один цвет с этой затянувшейся осенью.

– Ну что вы! Какая там благодарность – я поступил так, как должен был поступить. Разве можно относиться к уличному хамству иначе? – заметил гость, демонстрируя обычную в таких случаях показушную доблесть. Однако Зося вдруг ощутила холодное молчание его души, её каменную непроницаемость, что совсем не вязалось с благородной страстью поступков этого человека. И ей снова стало неуютно под его взглядом.

Зося подумала, что события последнего времени слишком настойчиво собирают вокруг нее неприятности. Если, конечно, смерть человека можно считать неприятностью. Она вспомнила о Тротте. А может, она сама их притягивала, после того случая с выпадением из реальности? Что-то ей подсказывало, что и этот Квига ещё отметится в её судьбе.

Как раз в это время к Зосе должна была заглянуть на часок Яна, и хозяйка квартиры решила, что это будет очень кстати.

Квига сел на мягкий стул, обтянутый настоящей леопардовой шкурой, и заговорил:

– Думаю, это не первый конфликт, который случился в вашем пространстве за последнее время, – сказал он, мягко улыбнувшись.

Зося посмотрела на гостя с удивлением.

– Можете мне верить. Это вовсе не домыслы, и не попытка вас заинтриговать. Хотите слушайте – хотите нет, я всего лишь объясняю то, что вижу.

– А что вы видите? – спросила Зося, засыпая кофе в джезву.

– Вещи имеют способность накапливать энергию того жизненного пространства, в котором они использовались. Человек – это очень мощный биоэлектрический агрегат. Мощный, разумеется, не в техногенном смысле, – заговорил гость уверенно, как профессор на лекции перед студентами-первогодками. – Вещи вашего пространства собрали истории разных людей. Даже, пожалуй, – энергию разных судеб. Ну вот например: эту «турку» сделал медник в маленькой грязной мастерской с липкими стенами, может быть, в Стамбуле на Гранд-базаре, может быть ещё где-то. Психологическое содержание его труда не выглядело беспечным. Он думал о том, где взять деньги, чтобы рассчитаться с долгами, думал, что если в следующем месяце не будет заказов, то он совсем разорится. А ещё думал о ссоре с женой и болезни отца. Всё это зашифровано, закодировано энергетическим кодом, который отрабатывает человеческая душа. Мы теперь переносим на себя его проблемы.

– Не хотите пить из этой «турки» – не пейте! – пошутила Зося.

Квига добродушно улыбнулся.

– Это и есть – биоэлектрическая экология. Я занимаюсь ей уже двадцать лет. И, поверьте, в этом вопросе я кое-что смыслю.

– Не сомневаюсь, – сказала хозяйка квартиры, разыскивая в навесном шкафчике кардамон, имбирь, корицу или какие-то другие приправы, подходящие к кофе.

– И всё-таки, – продолжил Квига, – вы зря недооцениваете то, что я сказал. В вашем жизненном пространстве есть предмет, возможно очень старый, который имеет сильное влияние на происходящие события. Думаю, он появился недавно, и потому ведёт себя крайне агрессивно.

– Неужели такое возможно? – искренне удивилась Зося.

– Ещё как!

– Ума не приложу, что это может быть? Хотя…, – Зося будто поняла о чём идёт речь, и её прозрение не осталось незамеченным Квигой.

Она ушла в комнату и скоро вернулась, держа в руке небольшой нож из тёмного железа с белой костяной рукоятью.

– Может это? – спросила Зося.

Гость с осторожностью взял нож в руки. На первый взгляд самоделка не представляла никакой ценности. Нож был сделан грубо и даже костяные накладки рукояти не выделились совершенно ничем.

– Странная вещь для вашего дома, – сказал Квига, – откуда он у вас?

– Вряд ли эта история может быть кому-то интересна, – уклончиво ответила Зося.

А потом в дверь позвонили, и Зося пошла открывать Яне, и чуть не убежал кофе, и Зося долго объясняла подруге кто такой Квига, и при каких обстоятельствах они познакомились… Яна, разумеется, стала сожалеть о своём приходе и даже собралась уходить, но вдруг заспешил гость, вспомнив о чём-то для себя важном, и, коротко простившись, закрыл за собой дверь.

Подруги переглянулись.

– Прости, если я помешала, – сказала Яна, – но ему был нужен повод для того, чтобы уйти. Или я не права?

– Это не то, о чём ты думаешь. Он совершенно посторонний человек!

– С совершенно посторонним человеком не пьют у себя дома кофе, – заметила Яна. – И уж тем более это не стала бы делать ты.

Зосе пришлось снова рассказывать историю сегодняшнего приключения.

– Он даже не притронулся к твоему кофе, – сказала Яна, – какой странный!

Зося подошла к окну и увидела ворона, сидевшего на ветке липы. И только теперь она вспомнила про нож Одрига Минус половина. Ножа нигде не было…


Очередную встречу своей команде Ковач назначил через неделю на пароме Свиноустье-Треллеборг. Эта неделя ему понадобилась для каких-то неотложных дел, имевших прямое отношение к проводимой встрече. Они были «солдатами удачи». Так обычно называют наёмников сочинители всяких историй из газет и журналов. Познакомились Людвиг, Даниель и Улле ещё в Южной Африке. А потом судьба их свела на Ближнем Востоке, и тогда Ковач стал лидером этой команды, выбирая и продумывая все их боевые операции.

Едва могучий «Коперник» прошёл створы канала и воткнулся белым носом в морскую даль, Ковач закрыл дверь каюты и пригласил всех к столику.

– То, что я сейчас расскажу, на первый взгляд может показаться полным бредом. Но я не стал бы тратить ни своё, ни ваше время попусту и не вложил бы ни одного оэра2 в то, что не даст нам дохода, – сказал он уверенно.

Такое вступление заставило его небольшой отряд отвлечься от пива и сосредоточиться на словах командира.

– Кстати, я заглянул в прошлый понедельник в порт. Скажи-ка, Улле, а обязательно было убивать этого беднягу-капитана?

– Что тут сказать, так получилось, – признался Юхансон.

– Ладно, слушайте!

Ковач поднялся с дивана и стал расхаживать из угла в угол. Обычно ему не требовалось подготовки, чтобы обрушить на этих людей лавину своих планов. Но сейчас был не тот случай.

– За последний год, – начал их командир, – в Польше без вести пропало 146 человек. Растворились, исчезли, не оставили никаких следов. Они могли бы всплыть где-нибудь в пространстве Евросоюза, да так и будет для кого-то. Но около сотни уже никогда и нигде не всплывут. Это – статистика.

Но у меня есть и другая статистика. Вот, например, – психиатрическая клиника при Центре морской и тропической медицины в Гдыне. Стоит гриф «для служебного пользования». Это – выписка из истории болезни Анджея Стаховского. Диагноз – бредовое расстройство. Опуская специальную терминологию типа: «парафренный бред», скажу, что этот Стаховский утверждает, что… вернулся из прошлого, куда он попал во время автомобильной катастрофы. Кстати, автомобиль Стаховского действительно побывал в аварии, и приехавшая на место аварии полиция водителя не обнаружила.

– Дальше, – говорил Ковач, сверяясь с бумажкой, – клиника в Катовице. Ружана Вольская. Диагноз тот же. С уточнением: бред фантастического содержания. Утверждает, что побывала в далёком прошлом. И так далее. Примеров можно отыскать десятки. Я видел своими глазами, как исчезают люди. А потом полицейскую базу пополняет статистика без вести пропавших. Не так ли, Данни?

Кёллер утвердительно кивнул. Ковач продолжил:

– Одну такую дамочку я расспросил лично. Знаете, чем отличается шизофреник от психически здорового «попаданца»? Шизофреник высказывает свои представления об ином мире, а разумный «попаданец» – свой практический опыт. Причём не высказывает направо-налево, как это делает шизофреник, а наоборот – пытается скрыть.

– Нам-то что от этого? – перебил Улле.

– Наберись терпения! – осадил его Ковач. – Благодаря тебе, кстати, мы знаем точные координаты пространственно-временного разлома, через который эта дамочка прошла туда-сюда и даже не споткнулась. У неё всё в порядке с мозгами, поверьте. Но если прошла она, то пройдут и другие. Знаете, чем мы отличаемся от любых головорезов Х века? Мы готовы к встрече с ними, а они с нами – нет!

При этих словах Ковач ткнул пальцем в плечевую кобуру своего заслуженного армейского «Кольта» сорок пятого калибра.

– Ты собрался туда перебраться с оружием? – спросил Даниель Кёллер.

– Именно, – ответил Ковач, – она же смогла, почему не сможем мы? А главное – она смогла перевезти оттуда материальный предмет.

– Какой предмет? – не понял Юхансон.

Ковач выдержал паузу, потом достал из сумки свёрток, развернул его и показал всем нож с белой костяной ручкой.

– Мне понадобилась неделя, чтобы получить результаты экспертизы по этому ножу. Вот послушайте, что они здесь пишут: «На основании данных металловедческой экспертизы, время обработки металла предмета с таким-то идентификационным номером, соотносимо со второй половиной девятого века». Ну, как вам? Нужны ещё подтверждения, или отправим нашу дамочку в «психушку»?

– Да, Квига, когда ты попросил меня найти данные на того пропавшего на пляже парня, я думал мы будем искать значительно ближе, чем в девятом веке, – пошутил Кёллер.

– Мы будем искать золото Нибеллунгов. Или что-то в этом роде, – ответил Ковач, которого в команде называли Квигой.

ГЛАВА 3

Ночь, накрывшая землю черничным плащом, дрожала под ударами шторма. Грид давно потерял счёт времени. Он бродил по берегу как зачарованный в поисках Зоси. Могло показаться, что он уже не понимает ни собственных действий, ни причины их побудившей, ни того, где он вообще находится, и как здесь оказался. Всё сейчас для Грида напоминало оживший сон, сквозь который слабым мерцанием проступали символы последних событий: ворон, датчанин с рваным ухом, Зося. Они то пропадали, то возникали снова как призраки в уставшем воображении Грида.

Грид увидел их с Зосей логово, где коротким временем назад они соединили свои тела, и рухнул, не в силах больше бороться с усталостью. Он закрыл глаза. Сон, подбирался к сознанию, вынося свой приговор его жизни, ведь уснув он терял душу. Грид превращался в человека, но… в мертвеца. Он жил до тех пор, пока сознание поддерживало ему жизнь. Такой была расплата за то, что однажды его душу подчинил ворон. Теперь этот ворон погиб под стрелами датчан, а собственной души у Грида уже не было.

Грид последний раз попытался разжать веки, но это малое усилие застыло, совсем потеряв волю, и он рухнул в небытие.


В глазах стоял свет и было холодно. Утро, сырое и капризное, примерялось к морю, где ещё бушевал шторм. Грид потянулся, зевнул… и вдруг сообразил, что он жив!

Он вырвался из своего убежища, пытаясь убедиться в том, что он существует, и это море и этот холодный шторм – реальность. Так и было!

Ветер скрипел чёрными соснами, сбивал брызги с каждой волны и трепал волосы на голове Грида. Он стоял, открыв лицо шторму, и не знал, чего сейчас было больше в душе: радости от понимания себя живым, или тревоги за Зосю? Она сразу сейчас завладела его мыслями и чувствами.

И в этот миг над сыпучей грядой дюн показались даны. У него не оказалось никакого оружия. Грид ещё мог убежать, как мальчишка, что убегает от рассерженной матери, поднимающей с земли хворостину. Убежать? Когда в его мыслях властвовала Зося? Даже сам намёк на такое спасение выглядел нелепо. И он равнодушно смотрел, как даны, подбираются к нему точно голодные лисы.

Рыжебородые3 обступили Грида со всех сторон.

– Нет, этот слишком щуплый, этот не может быть дрекибёт4, – говорили они разглядывая Грида, как придирчивые сваты невесту, – неужели Йорк не справился бы с таким? Нет, этот точно не дрекибёт!

Будучи ругом, Грид не мог понимать «кошачьего» языка, на котором говорили все викинги: и свены, и даны, и норманны. Но близость его острова к их землям, а главное – постоянные набеги ругов-руян на датские острова позволили Гриду кое-что слышать раньше из их речи. Слово, которое они произнесли несколько раз, он никогда не слышал. Правда, как звучит на языке рыжебородых «дракон», Грид, разумеется знал.

– Друзья, если вы решили поймать дракона, я тот, кто вам нужен. А может вы ищите себе князя? Я готов подумать, – пошутил молодой руг, пытаясь отвести в сторону наконечник копья, упиравшийся ему в грудь.

Рыжебородые этой шутки не оценили: Грида ударили под колено, а когда он присел, кто-то сзади пережал ему горло древком копья точно удавкой. Ему связали руки и потащили к морю.

– Это – третий раб, я думал их будет больше, – сказал один из данов.

– Остальных Йорк порубил, – ответил другой.

Слово «трэль» на этом языке Грид тоже знал. Оно означало – раб.

На большом корабле под каштановым парусом даны укладывали мешки с доспехами и оружием убитых. Сегодня здесь много лавок пустовало. Команда «Ворона» дорого взяла за свою гибель. Грид вдруг увидел Хольдера и Трогги. Они разделили с ним участь военного трофея.

Хольдер бросил на Грида короткий взгляд, но не найдя в том никакого для себя интереса, перенес внимание на корабль рыжебородых. Грид даже знал, о чём сейчас думает бывший ветряжный5 «Ворона». А он наверняка думал, как эта дюжина данов будет управлять сорокавёсельным драккаром6? И хватит ли им мощи, чтобы разогнать, если понадобится, тяжелый корабль против течения и ветра? Вот еще по какой причине их с Трогги оставили в живых – лишние две пары рук на вёсла. Трогги, конечно, вызывал у данов сомнение: на вид он был уже староват для удела раба. Его жизнь сейчас зависела от того, справится ли он с этой работой. Вероятно, об этом и думал Хольдер. Грида же он видел в первый раз. Ветряжному и в голову не могло прийти, кем до недавней поры был этот парень, и как часто они говорили между собой на понятном только им языке.

Рыжебородые, однако же, и не помышляли выходить в море. Шторм вогнал их корабль в песок по самое брюхо, вытолкать его не было никакой возможности, и теперь требовался прилив, чтобы драккар мог проститься с чёрными соснами.

Гриду бросили овчину, которую он пристроил под спину, зарылся в неё и вяло наблюдал за происходящим. Когда рыжебородые привыкли к присутствию пленных и успокоили свои стерегущие инстинкты, Хольдер попытался заговорить с Гридом. Сперва осторожно, только несколькими словами. Потом, видя, что это ни у кого из их пленителей не вызывает злобы, Хольдер сказал:

– Они ищут того, кто убил Йорка. Хотят привезти его голову в Игрубс, где живут родичи их предводителя, потому что боятся, что их ждёт кара.

Хольдер понимал язык рыжебородых. Он сам был даном. Правда, большую часть жизни он провёл под стягами Ругарда – главного города ругов, но мяукающий язык викингов был для него родным.

Грид закинул голову на овчину и равнодушно посмотрел в пустое небо, делая вид, что эта новость ему мало интересна.

Хольдер обернулся украдкой и продолжил:

– Йорк у меня на глазах перерубил почти всех с нашего корабля…

– Ну и что? – вяло спросил Грид.

– Ни я, ни Трогги его не убивали.

– Может, это сделал Одриг?

– Откуда ты знаешь о Минус половине? – сощурив волчьи глаза спросил Хольдер.

Грид понял, что выдал себя.

– Неплохая будет награда тому, кто найдёт убийцу Йорка. Может быть, лишняя миска похлёбки? Хотя, похлёбка не бывает лишней. Не так ли, Хольдер? – сказал он вонзив взгляд в ветряжного.

– Кто ты? – тихо спросил Хольдер.

– Когда-нибудь ты сам ответишь на этот вопрос.

Грид приподнялся на локтях.

– А может ты собираешься дёру дать? – спросил он, не сводя взгляда с бывшего соратника.

– Тише! Они понимают нашу речь, – прошептал Хольдер.

– Лучше всего это делать сейчас, в море такой возможности не будет!

– За твоей спиной сидит рыжебородый и держит в руках лук, – опустив глаза сказал бывший предводитель ватаги «Ворона». Он не сводит с нас глаз.

– А в туле7 у него одиннадцать стрел, – заметил Грид. – А позади тебя сидит ещё один. И у него десять стрел наготове.

Хольдер понял, что от этого парня будет больше толку, чем от смирившегося с обстоятельствами Трогги.


Вечером рыжебородые устроили погребальный костёр для своих убитых. Даны вырубили все чёрные сосны, и сложили их ровными колодами, одна поперёк другой.

Йорк возвышался на краде8 высотой в четыре человеческих роста. Другим мертвецам такой чести не оказали, но скорее потому, что в округе просто больше не осталось подходящих деревьев. Их костры были куда скромнее. Тела ругов свалили в ямную могилу, как это делают с тушами волков, с которых срезают шкуры, и присыпали их песком.

Новые рабы данов занимались своими соплеменниками. Просить для их мёртвых более достойной участи – кремации, было бесполезно: берег выглядел голым на день пути в любую сторону. Ни одного деревца у последней стоянки «Ворона» не осталось.

Крады взялись огнём гневно и яростно. Всем казалось, что это не сушина, а само небо трещит под напором огня. Огневая буря летела в небо, съедая его раннюю осеннюю хмарь. Превращая её в мёртвое сияющее бесцветие.


Когда драккар вытолкали в море, небо ещё полыхало отсветом кровавого огня. Данам повезло: ветер был с берега. Громадный парус набило ветром, и корабль пошёл на волну, сминая её тяжёлой грудью.

Штиль, каким обычно балует себя море после шторма, собирался только завтра, и это тоже можно было считать везением. Ведь иначе измученным от скорбной работы людям пришлось бы налегать на вёсла.

Грид и Хольдер обессиленные рухнули на лавки, и лишь Трогги болтал как ни в чём не бывало. Его смирение выглядело больше спокойствием, накоплением силы, которую Трогги не тратил на угнетение души. Он просто не мог позволить себе горестных метаний духа. Трогги рассуждал о всяких отвлеченных вещах, передавая своё спокойствие и уверенность соратникам.

– Мы воспринимаем жизнь, – говорил он, – как букет своих привычек, из которого не хотим утратить ни одного, даже самого чахлого цветка. Мы привыкаем даже к плохому, а уж к хорошему мы так привязаны, что его потеря совершенно выводит нас из равновесия. Мы привыкли к тому, что жизнь удобна для нас, что она отстроена по понятным нам правилам. И вот всё рушится…

Хольдер хотел было заткнуть это словоизлияние, но посмотрел на Грида, и понял, что Трогги сейчас надо дать высказаться. Пусть проявит полезность их маленькой дружине через свою неуёмную мудрость. Грид ответил Хольдеру взглядом.

– Даже любовь стала привычкой, – умничал Трогги, не замечая взглядов старого и нового друга. – Сперва она как буря, как шторм, рвёт тебе сердце, бросает тебя на подвиги, а потом, когда души соединяются точно ветер и море, любовь становится привычкой. Ты привыкаешь к тому, что чья-то жизнь вписывается в твою, и ты не хочешь ничего менять. Вот если вспомнить нашу вельву…

Грид, услышав последние слова, сразу очнулся от усталости.

– Побереги силы на завтра, – перебил друга Хольдер, – грести придётся целый день.

– И то верно! – согласился Трогги, закутываясь в протёртую меховину.

Однако спать им пришлось недолго. Даны уверовали в то, что корабль под южным ветром возьмёт слишком далеко в сторону от морских проливов, и уйдёт на Гётланд – остров готов.

– Как они вообще ориентируются ночью, когда звёзды скрыты под тучами? – ворчал Грид, только пристроившийся к лавке.

– Восточное море хорошо понятно тем, чья жизнь проходит на корабле. Здесь потеряться трудно, – позёвывая ответил Трогги.

Они взяли тяжёлые вёсла, и каждый быстро оценил, чем отличается драккар от лёгкой скедии, такой как «Ворон».

ГЛАВА 4

В рваных облаках иногда появлялась луна, царапавшая сумрак серебряными лапами. Когда её свет равномерно падал на корабль, корабль превращался в призрак. Дубовые доски становились гладкими и точно натёртыми зельем болотных огней. Корабль тускло светился и все были зачарованы этим турмалиновым свечением. Его борта мерно раскачивались. Если смотреть на них, не отводя взгляда, казалось, что борта раздвигаются, и корабль растёт, становится шире, и почти превращается в Дракона. Скользкого и гладкого как рыба.

– Мы слишком взяли влево! – неожиданно крикнул Хольдер кому-то из данов на их языке. – Сейчас мы попадём в течение, и нас понесёт к берегу. А против течения мы не выгребем.

Даны ответили не сразу. Сперва они стали между собой обсуждать слова Хольдера, и на это ушло много времени. Грид заметил, что даже сильные гребки тяжёлыми вёслами больше не толкают корабль вперёд. Он словно застыл на месте.

– Что ты предлагаешь? – наконец спросил кто-то из рыжебородых.

– Надо быстрее набрать парус и отвернуть вправо. Мы возьмём полный ветер, и с хорошего хода вернёмся на прежний курс. Потом снова пойдём на вёслах.

– Зачем ты им помогаешь? – спросил Грид. – Нам-то какая польза от этого?

Хольдер вдруг подумал, что парень прав. Морские привычки заставили Хольдера забыть, что он теперь раб и, возможно, оставшуюся жизнь проведёт с клеймом раба на лбу или на щеке. Хотя даны не клеймили своих рабов. Так делали только франконы по примеру византийцев. Даже мысли о том, кто клеймил, и кто не клеймил рабов были сейчас противны Хольдеру. Он вздохнул и не нашёл, что ответить Гриду.


Весь следующий день они гребли. Море стало спокойным, как эль в глиняной кружке, корабль оставлял хороший след на воде, а это значило, что течение больше не мучило его ход. Ветер пропал, но даны не убирали обвислый парус, чтобы не тратить силы на вытягивание фалов. Их парус весил не меньше быка. Кстати, при ближайшем рассмотрении он оказался пепельного цвета. Грид подумал, что это какая-то пропитка ткани, которая издали выглядит иначе, и даже меняется при разном освещении.

Этот корабль напоминал призрак. Всё на нём выглядело неживым: и его парус, и дубовая обшивка, и даже гребцы на лавках с померкшей рыжиной.

Люди теряли силы разом, как по команде, и пока драккар стоял на неподвижной воде, спали прямо на деревянном настиле. Их крючило от холода, но никому не хватало сил даже чтобы расстелить меховину.

Так прошёл день. Трогги уже не развлекал спутников рассуждениями о жизни. Хольдер боялся, что его старый соратник прикроет глаза на коротком привале и уже не разомкнёт их. Трогги только кисло улыбался в ответ на это немое опасение, звучавшее у Хольдера во взгляде.

Грид тоже всё больше молчал.

– Если не подхватится ветерок, ещё одну ночь мы не выдержим, – наконец сказал он.

– Выдержим, – ответил Хольдер уверенно, – выдержим! Они должны зайти на Борн. Я пытаюсь понять, откуда кормчий берёт ориентиры? Если он не промахнётся мимо острова, будем считать его весло благословенным!

Грид подумал о том, что разобрать ориентиры в открытом море нельзя просто потому, что их тут нет. А солнце полный день скрывалось в молочном небе, густом, хоть ложкой черпай.

– Как тут можно что-то разобрать, – проворчал Грид, усаживаясь к веслу.

И они снова гребли…

Грид почему-то стал то и дело посматривать на кормчего, будто ища в нём спасения от этого тупого труда, к которому было невозможно привыкнуть, вопреки всем представлениям о выносливости варягов.

Человек этот совсем не имел волос сверху на голове, зато снизу головы борода с щедростью восполняла их отсутствие на макушке. Он был молчалив и равнодушен ко всему. Даже исчезновение солнца его нисколько не смущало. Длиннобородый ориентировался по каким-то ведомым только ему приметам.

«Что, если он вообще не знает, куда вести судно»? – подумал Грид, вспоминая, сколько убитых данов осталось на берегу. И вполне возможно, что прежнего кормчего давно сожрал погребальный огонь.

Точно откликаясь на мысли Грида, длиннобородый дан вдруг ожил, свистнул, поджав губу, что-то крикнул дружине, и налёг на рулевое весло так, что драккар дал крена на правый борт. Корабль сменил курс.

– Я понял, как он ведёт корабль, – сказал Хольдер, – он считает гребки.

– Но это невозможно! – вскрикнул Грид. – Это всё равно, что попасть с завязанными глазами в трясогузку. Одной стрелой. Мы в открытом море, так мы не найдём остров!

– Будь спокоен, – сказал Гриду какой-то рыжебородый, сильно распевая слова чужой для него речи, но вполне справляясь с её содержанием, – он знает своё дело!

– Если держаться курса на полночь9, а потом отвернуть на закат10, мимо Борна не пройдёшь. Даже если ошибёшься на пять сотен гребков. Да хоть и на десять.

– Сколько ж мы отгребли?! – включился в разговор Трогги.

– Я даже не знаю таких чисел, – ответил Хольдер.

Ночь, которая погасила тусклый светильник безликого дня, была самой длинной в жизни всех трёх невольников. Так им показалось. Они молчали и тащили воду тяжёлыми вёслами. Даже когда им перепадало поспать, как и всем рыжебородым им снилась монотонный ход весла, и боль в спине, и дрожащие руки, и сбившееся дыхание… Но они снова и снова тянули весло и толкали воду. Грид уже не различал ни сна, ни яви. И в том, и в другом случае он видел перед собой только весло, и оно поглотило ход времени. Он знал каждую сухую трещинку на этом весле, каждый завиток запечатанного среза сучка…


Утро расцвело как майская роза под окном византийского дворца. Такой румянец в небе бывает только юным летом, когда вода ещё не отдала весь накопленный за зиму холод, и он поднимается над морем его ровным дыханием. А потом попадает под тепло восстающего солнца и горит холодными красками.

Гребцы даже не заметили, как кончилась эта ночь. Грид поднял голову, и его взгляд споткнулся о тревогу, застывшую в глазах Хольдера.

– Ты чувствуешь этот ветерок? – спросил Хольдер, – Это – фриск. Он всегда дует в направлении берега! Но фриск коварен, он может загнать лодку на мель или на камни.

– Вёсла! Вёсла! – закричал бывший ветряжный данам, которые спали и гребли.

Рыжебородые очнулись. Ясница холодного рассвета стояла над морем, и от вчерашнего молочного неба не осталось и следа. Даны подняли вёсла, а Хольдер продолжал командовать:

– Отпустите оттяжки реи11, разверните парус по ветру!

Рыжебородые переглянулись, но кормчий уверенно крикнул им:

– Делайте то, что он говорит!

Скоро сквозь розовую дымку показался невысокий берег. И только увидев остров, Грид, Хольдер и Трогги поняли, что теперь они рабы. Они больше не викинги.

Даны тоже поняли это, но с каким-то сожалением, и даже будто бы с чувством вины перед пленными. Все молчали. С левого борта тянулись каменистые россыпи Борна, голая равнина с редкими отметинами одиноких деревьев, белая полоса взбитой и грязной пены. Парус убрали, и вдоль острова корабль шёл на вёслах.

Ещё издали все увидели якорную стоянку в небольшой бухте, над которой возвышалась насыпная гора со смотровой башней. Даны зачехлили ростру дракона на форштевне корабля и выставили белый щит, хорошо видный с берега. Это означало, что корабль подходит без намерения атаковать. У ругов-руян такой традиции не было, и пленные смотрели с любопытством на действия датских мореходов. Тишину спящего утра разбудил голос их рога. Горевестником понёсся он над морем. С башни сразу ответили своим рогом. Это значило, что кораблю можно войти в бухту. Сиплый, как голос простуженной старухи, звук рога встречал ранних гостей.

Корабль подошёл к двум маломерным шнекам12, дремавшим на утренней воде, и тяжёлый якорь полетел вниз, шумно оплескав тишину. Постепенно канат взял, заскрипели борта, сопротивляясь его натяжению, и поход закончился.


Место, куда стремились рыжебородые, – Игрубс – на языке данов означало просто «дубовый дом». Пленных связали только на берегу. Рыжебородые говорили между собой тихо и всё время оглядывались по сторонам, будто ожидая нападения. Им явно было здесь не по себе.

Грид решил, что остановка на Борне всего лишь временная, и завтра корабль продолжит своё плавание, но проходивший мимо кормчий, которому, кажется, всё было нипочём, сказал:

– Ну вот мы и дома!

Слово «дом» на этом языке Грид тоже хорошо знал.

Тропинка потянулась между холмов, заросших сухим уже вереском, и среди тяжёлых камней, то розовых, то пепельно-серых, и голых как череп длиннобородого кормчего с корабля Йорка. Кое-где ленивые овцы паслись на остатках кислой приморской травы, среди обломков камня и вереска.

Тропинка взяла вверх на пригорок, и викингам открылся Игрубс. Он дымно пах. Из каменных дымоходов, торчащих над низкими землянками, плыл беловатый дым, и Грид определил по запаху, что даны жгли сухой вереск.

Пленников подвели к тяжёлому столбу, покрытому причудливой резьбой с завитками и змеиными головами, и привязали к бронзовому кольцу, видавшему, пожалуй, немалые муки. Кольцо было настолько высоким, что рабам пришлось стоять с поднятыми руками, а Трогги, из-за невыразительности роста, вынужден был почти висеть, упираясь в столб животом.

Мореходы ушли, и через какое-то время вокруг рабов собрались жители деревни, ещё заспанные, встрёпанные и сопревшие в своих ночных овчинниках. Повернув голову, Грид осторожно наблюдал за этими людьми, пытаясь предположить, что ждёт их с Хольдером и Трогги дальше.

Неожиданно громкая и торопливая речь привлекла всеобщее внимание. Народ поспешно разошёлся, не желая попадать под чей-то гнев, и к пленникам приблизились люди с оружием. Впереди всех шёл… Йорк Рваное ухо!

Сперва Гриду показалось, что он просто ошибся. Уставшие глаза что-то спутали, перестали различать лица рыжебородых. Но сколько он мог видеть, скрутив шею и глядя почти себе за спину, – перед ними стоял человек, которого Грид убил пару дней назад.

«Призрак» Йорка молча осмотрел рабов, а потом спросил, непонятно к кому обращаясь:

– Значит, кто-то из этих людей в открытом бою взял жизнь моего брата? Так что ли?

Кормчий с корабля Йорка неуверенно ответил:

– Мы это не знаем. Никто не видел, как пал Йорк. Его убили мечом, это точно. Это единственное, в чём мы уверенны. Но верно и то, что в Чёрных соснах кроме них никого не было. Когда мы рубили деревья для костра, нигде не обнаружили следов. Кроме лисьих.

Брат Йорка перевёл взгляд на собеседника.

– То есть, кто-то из этих людей в открытом бою мог убить Йорка? – повторил он свой вопрос.

– Но не лиса же его убила? – усмехнулся длиннобородый.

Последняя фраза вывела двойника Йорка из себя. Он заговорил свирепо, хриплым надсадным лаем:

– Что делают здесь эти люди? Что делают среди нас те, кто бросил в бою своего форинга, и трусливо спрятался в кустах? А сейчас они издеваются над ним.

Грид не мог разобрать ни слова, но по выражению лица Хольдера, понял, что «веселье» только начинается.

Двойник продолжил:

– Я не вижу среди рабов ни одного, кто мог бы бросить вызов Йорку. Может кому-то из них помогают боги? Но почему в таком случае он, этот необыкновенный герой, так легко позволил взять себя в рабство? Кто мне ответит?

Воцарилась тишина.

– А где вы были, когда Йорк сразился со своим убийцей?

Один из рыжебородых, кажется, тот, кто сегодня трубил на корабле в боевой рог, сказал:

– Возле корабля. Мы были возле корабля, потому что бой закончился.

– А сколько человек оставалось с Йорком?

– Трое или четверо, – неуверенно ответил рыжебородый. – Эти рабы тоже бродили поодиночке. Мы их поймали всех по одному.

– Значит, всё-таки кто-то один смог убить Йорка и его людей?! – заключил брат погибшего предводителя данов.

– Послушай, Ормир13…, – попытался оправдаться кто-то из викингов.

– Нет, это ты послушай! – вдруг закричал «призрак» Йорка. – Даже если Один заколдовал меч моего брата, и он пал от руки неприятеля, то почему вы не отомстили за своего форинга?

Снова стало тихо.

– А где тот корабль, на котором было серебро? – спросил Ормир.

– Мы не нашли его, – уже неуверенно ответил длиннобородый кормчий, – то есть мы нашли его, но он потом куда-то пропал.

Пленники, уткнувшись взглядами в столб, могли только слышать драму, что разыгрывалась за их спинами. Грид тоже больше не смотрел на близнеца Йорка.

– Не было никакого дрекибёти, – тихо и устало заключил Ормир, – не было… Послушайте, бьёрны, что говорят эти люди! Они бросили своего форинга, когда тот скрестил меч с каким-то неизвестным героем, хотя все вы знаете, что среди живых Йорку в бою не было равных. Человек, который давал вам золота больше, чем кесарь раздаёт своим родичам в Византии, погребён неотомщённым. Они отправили его в Вальхаллу не на корабле, как этого требует наш священный обычай – эрфи14, – а подвалив под него вязанку дров! Корабль серебра, ради которого Йорк отдал жизнь, исчез у них из-под носа, хотя на корабле не осталось команды, как они сами утверждали. Но дело не в этом…

Толпа, собравшаяся вокруг, недружно загудела.

– Йорк пал от руки предателя! Им просто не захотелось делить это серебро поровну.

– Зачем же мы тогда вернулись в Игрубс? – закричал в ответ кормчий.

– Это была ваша ошибка. Разоружить их! – приказал Ормир. – Я не хочу проливать кровь сородичей, но эти люди первыми пролили её. Они должны доказать, что могут называть себя бьёрнами. Завтра их ждёт волчья яма.15

ГЛАВА 5

– Знаешь, как на их языке будет «свободный человек»? – спросил Трогги у Грида, когда даны разбрелись по своим делам.

– Нет, – ответил Грид.

– «Свободная шея». А нашу свободу сегодня закуют в железные ошейники.

– Думаю, я до этого не доживу, – отозвался Грид, – руки затекли настолько, что я сейчас отправлюсь следом за Йорком.

– Осторожней шути на эту тему. – вмешался в разговор Хольдер, – Этот Ормир готов за брата подвесить за ноги любого. Видно, у них с Йорком была общая душа. Такое часто случается с близнецами.

Грид вдруг заметил, как неопрятная старуха с расплетёнными волосами остановила на нём затуманенный взгляд и направилась в их сторону.

Пленники замолчали.

– Эфли! – заговорила старуха, распахнув полузрячие глаза. – Эфли!.. Сила!.. Я чувствую, какая сила стоит за этим рабом! Она говорит со мной. Она скоро вырвется наружу!..

– Что ей надо? – тихо спросил Грид, но никто из его друзей не ответил.

– Он вернёт утраченное и восстановит равновесие. Ормир, отдай его мне! Пусть ворон совьёт гнездо над моей дверью!

Старуха пошла догонять викингов, занятых проблемой наказания виновных.

– Ормир!.. Ормир!.. – ещё долго слышали пленники её голос.

– Слава богам, что она не раскрыла тебя, ведь это – вельва.

– Я уже понял, – отозвался Грид. – Знавал я одну вельву. Но та была совсем другая…

– Зося? – спросил Хольдер, возвращая Грида из призрака воспоминаний.

Молодой воин подумал, что лучше не продолжать эту тему.


Старуха действительно забрала Грида себе. Ему объяснили, что, увидев человека с ошейником раба дальше, чем в ста шагах от Игрубса, любой вольный фолькер имеет право пустить тому стрелу в грудь. Фолькерами даны называли самих себя. Так Грид стал рабом. Правда, старуха не позволила заклепать ему на шее железное кольцо. Это вызвало протест у рыжебородых, но Ормир видимо ценил вельву и сделал ей уступку.

Старуху звали Фрокной. После истории с ошейником, Грид посчитал, что его ждёт более завидная участь, чем Трогги, который достался местному кузнецу, и тем более Хольдера, ставшего рабом самого Ормира. Но уже на следующий день Грид понял, что просчитался. Фрокна ни с того ни с сего обрушила на парня своё негодование, бубня под нос какую-то глупость про засуху, и заставила его таскать воду из ручья, чтобы поливать сухой вереск. Только вмешательство Ормира, пожалевшего ручей, а не раба, спасло Грида от бесполезного мучения.


Даны готовили волчью яму. Так назывался поединок человека и голодного волка, вскормлённого человеческим мясом и не знавшего другой еды.

Одна проблема состояла в том, что в Игрубсе не нашлось нужного количества волков для поединка, ведь бой всегда проходил один на один, а это значило, что требовалась дюжина обученных волков. Человек дрался голыми руками в широкой яме, глубиной примерно с его рост.

Для хорошего воина не составляло труда победить обычного волка-людоеда. Но эти волки были особыми: их привозили из леса Рёйкиль ещё прибылыми щенками – первогодками, хорошо кормили и натаскивали на беглых рабов или изменников. Ко второму году, когда волк становился переярком и набирал мощь истинного зверя, противостоять ему было уже трудно, а к третьему году, когда волк превращался в матёрого, рабы ненадолго задерживались в волчьей яме. Задрать человека такому зверю ничего не стоило. Зверь дрался и за это получал еду – чью-то отрубленную руку или ногу. Если зверь не дрался – еды он не получал.

В Игрубсе оказалось всего три подходящих для боя волка, и где брать других никто не знал. Ведь сперва требовалось отловить в лесу Рёйкиль подходящих щенков, а потом – потратить годы на их обучение.

Второй проблемой Ормира было то, что, обрекая людей на верную смерть, он наживал себе большое количество кровников в лице сородичей тех, кто должен был понести наказание. Если бы решение о чьей-то вине вынес тинг – свободное вече, – то человек неоспоримо считался бы преступником. Пока же утверждение об измене было всего лишь домыслом Ормира, и хёвдинг сам это понимал. Как понимал и то, что, являясь гражданским вождём этого племени, не пользовался у викингов таким уважением и почитанием как его брат, форинг Йорк. А после волчьей ямы мог утратить и последнее доверие к себе.

Форинга выбирали из числа воинов для предводительства дружины. От умения форинга вести бой, от его личной смелости и мастерства зависела добыча дружины и безопасность деревни. Хёвдинга же избирали среди всех мужчин рода, поручая ему судьбу, славу и благополучие общества. В провинции Игрубс сложилась необычная ситуация. У власти там стояли два брата: один был военным вождём, другой – мировым. Йорк пользовался куда большей славой и уважением, чем его близнец. Но меч форинга поддерживал Ормира, и никому в голову не приходило поискать в племени более достойного предводителя. Теперь же ситуация изменилась, и хёвдинг это знал.

Его отношения с братом выглядели далеко не гладкими, Ормир в тайне завидовал Йорку, его решимости и воле, его бесстрашию и силе. Когда произошло это разделение одинаковых с виду людей на того, об кого ломались копья, и на того, кому каждый шаг в жизни давался с трудом, Ормир не знал. Он все больше скисал в тени брата, но однажды произошло то, что укрепило доверие самого Йорка к хёвдингу.


Прошлая зима случилась на редкость суровой. В деревне кончился сухой вереск, и уже в месяце торри16 обогревать дома стало нечем. На Южном Бьёрне было мало лесов. Точнее, их не было совсем. Проблема казалась неразрешимой. Тогда Ормир приказал всем собраться «единой крышей» в большом доме, где они жили с братом, у одного очага, разрубить корабли и топить корабельной доской. Поначалу это вызвало шумный протест у викингов. Молчал только Йорк Рваное ухо. Он слушал горячую речь хёвдинга и понимал, что если люди не доживут до начала лета, то корабли и так никому уже не понадобятся. Жители Игрубса потеряли четыре корабля, но зато никто не умер от простуды или переохлаждения. Так сто шестьдесят человек перезимовали у одного очага. А потом, летом, Йорк пригнал ещё пять кораблей в их бухту.

Тогда Ормир впервые услышал хвалу в свой адрес. В день начала лета17 о нём пели юноши их рода, посвящая балладу богу Ингви. В сердце хёвдинга расцвели ночные фиалки, и эльфы серебряными голосами свирелей искали слезы в его глазах.


Теперь Ормир должен был придумать что-то такое же. Чтобы свободные фолькеры снова заговорили о его мудрости. И Ормир придумал.

Еще издали Грид заметил вождя викингов, тяжелым шагом тревожившего дорожку среди пожухлых зарослей колючего дрока. Воротник его мехового телогрея, с которым викинги не расстаются ни зимой, ни летом, совершенно скрывал короткую шею этого человека, и потому его сухие скëры18 торчали в разные стороны.

Ормир окликнул вельву, занятую перебиранием зерна в кузовке, и старуха нехотя отложила свое занятие.

Хёвдинг бросил на Грида недружелюбный взгляд, но Фрокна, читая мысли вождя, сказала:

– Этот раб не разбирает нашего языка. Можешь говорить при нем.

– Мне нужны камни, которыми ты разговариваешь с судьбой. Девять белых и три черных, – заговорил Ормир. – Пусть изменники тянут жребий. Óдин сам решит, кому лезть в волчью яму.

Старуха откинула голову назад. Внезапная страсть обожгла ее полузрячие глаза.

– Óдин поднимет свой щит над головой безвинных! – заявила она решительно. – Óдин восстановит справедливость!

– Справедливо было бы наказать их всех, но я не могу это сделать, – тихо ответил хёвдинг. – Но Йорк будет отомщен! Его дух насладится сполна моей местью. Если его убил тот народ, что живет на берегу, где погиб мой брат, – пусть пострадает за это. Пусть тот народ проклянет в веках своего героя-дрекибёти, который навлек на них беду. Он не прибавил им славы, а лишь призвал страшную месть на их головы.

Ормир наклонился, и его слова стали похожи на скрип сухих сосен, которые гнет ветер на берегу.

– Ты сделаешь мне зелье, вельва, вдыхая пары которого погибнут эти люди, – сказал он. – Ты сделаешь мне зелье, которое погубит тех, кто считает героем убийцу моего брата!

Старуха посмотрела на него померкшим взглядом.

– Ты сделаешь мне такое зелье, – подытожил Ормир, – или все узнают, кто ты, и как оказалась в Игрубсе.

Фрокна вспыхнула злым коротким протестом, но тут же ее протест угас и превратился в пепел обреченности. Она проговорила:

– Будь по-твоему… Я знала, чем будет озарён твой вег19. Но ворон уже сел на моё плечо, и сумрак разделяет ночь и день. Богиня Вар20 составит нам компанию в этом промысле.

– Болтай что хочешь, – ответил Ормир, – но зелье должно быть готово ко дню начала зимы. Кстати!.. – вдруг осенило коварный ум Ормира. – А что за скляницу ты хранишь у себя в норе? Говорят, тебе её привезли из Византии за очень большие деньги…

Фрокна замерла.

– Может это – Песта21? Я слышал, она не щадит никого?

– Нельзя прикасаться к этой кубышке, – осторожно ответила вельва.

– А кто тебе позволил хранить Песту вблизи Игрубса? И что будет, если скляница случайно упадёт и разобьётся?!.. Какая чудесная мысль! – вдруг проговорил Ормир с воодушевлением. – Она ведь может просто случайно упасть и разбиться!

Ормир просветлел в своём внезапном озарении.

– Ты хочешь погубить свой народ? – спросила старуха изменившимся голосом.

– Свой?.. Нет! Хотя этот народ никогда не был мне своим. Он не видел меня, потому что рядом со мной всегда стоял Йорк. Вот уж для кого бьёрны были своими. Они всегда считали меня дурной копией брата. Но я прощу их. Сейчас я решаю, кого прощать, а кого нет. И для этого мне не требуются непобедимый меч или смертоносная секира, которые внушают всем страх и уважение. Разве Йорк способен был одним ударом убить сотни врагов? А я смогу!

– Те люди тебе не враги, – попыталась заспорить вельва.

– Не важно, главное, что я способен их убить, не прилагая никакого усилия! Смотри, вельва, о нашем разговоре никто не должен знать.

Ормир посмотрел на старуху так, чтобы она сама могла домыслить, какое ждёт её наказание за длинный язык.

– Пусть твой раб принесёт мне камни к началу вечера, – сказал хёвдинг и пошёл в деревню.

Он думал о том, что тролли Бьёрланда сковали броню для его сердца, и теперь оно глухо к таким пустякам, как чья-то жизнь. Во всяком случае, так ему нравилось думать.


– Ты слышал, что сказал этот человек? – спросила вельва у Грида, начищавшего колючей травой большой медный котёл. Грид посмотрел на неё тем взглядом, каким обычно провожают в небе последнюю стаю журавлей. Он ожидал от старухи новой взбучки и потому был готов к любым её вопросам. Правда, он не понимал ни слова из её беззубого шипения.

– Тогда я повторю его слова на понятном для тебя языке, – вдруг сказала вельва по-русски22. Грид посмотрел на неё с удивлением. Речь этой старой женщины выдавала в ней руянку, и в том не могло быть сомнений.


У волчьей ямы собрался весь Игрубс. Волков держали в клетках, но один зверь, которому предстояло открывать кровавое сражение, был уже в яме.

«Интересно, как они загонят его обратно, когда он сделает своё дело»? – подумал Грид, подходя к толпе зевак.

Грид увидел Хольдера и Трогги и помахал им рукой. Его недавние соратники выглядели вполне прилично, и, если бы не железные ошейники, их можно было бы принять за вольных фолькеров.

Жители деревни ожидали боя с нескрываемой готовностью к чему-то решительному и беспощадному. Грид ещё издали заметил, что все вокруг ямы разделились на два лагеря: одни были готовы в любой момент взяться за оружие, чтобы отбить сородичей, обречённых на смерть, другие – хотели просто посмотреть, что из этого получится. Хёвдинг, как показалось Гриду, совершил большую ошибку, отложив испытание на сутки. Люди успели сплотиться, и гнев их мог обрушиться на Ормира с неистовой силой. В Игрубсе нашлось бы немного тех, кто был готов защищать хёвдинга ценой собственной жизни. Сейчас всё решится. Грид даже подумал, что при определённом повороте дела в яме может оказаться сам Ормир.

Хёвдинг, однако, не выказывал никакого беспокойства. Казалось, что его не пугает ничто: ни отдельные окрики в его адрес, ни грозный вид чьих-то сородичей, пришедших на смотрище боя с оружием, ни отсутствие верных людей, ни недоброжелательный рокот толпы. Это удивляло подходившего Грида.

Того, что произошло дальше, не ожидал никто. Грид бросил к ногам хёвдинга мешок с камнями, который Ормир предполагал использовать для начала действия, и крикнул:

– Ормир, я буду говорить с тобой! Эй, Хольдер, переведи ему, что я сейчас скажу.

Хольдер, услышав такие слова, с опаской вышел вперёд. Все прекратили разговоры.

– Ормир, – начал Грид, – ты собираешься отравить ни в чём неповинных людей только потому, что на их землях убили твоего брата. Зачем тебе их жизни? Кому ты собрался мстить? Это я убил Йорка в честном бою. Я!

Хольдер перевёл.

Воцарилась такая тишина, что слышно было, как у викингов стучат сердца. Даже волки в клетках, как показалось Гриду, перестали рычать.

ГЛАВА 6

– Я понимаю, трэль, чего ты добиваешься, – с небольшим опозданием заговорил Ормир в эту тишину, и голос его зазвучал нетвердо, – ты хочешь умереть героем… Но никто из твоего народа не оценит этого героизма…

– Ты сейчас защищаешь своих людей ценой жизни. Это достойно уважения, – его голос окреп, соединившись с мыслью. – Правда, ты никогда не видел, как дрался Йорк, как он мог ударить своим горячим окси23… – Ормир сделал паузу и бросил косой взгляд на викингов. Фолькеры одобрительно загудели.

«А он, пожалуй, может сделать из них котят»! – подумал Грид, наблюдая, как хёвдинг поворачивает дело в свою пользу.

– А эти люди видели его в бою, – продолжил Ормир, сочетая мысль с тревожным темпом дыхания. – Ты дерзнул оскорбить дух нашего форинга тем, что сравнил себя с ним. Я мог бы установить лживость твоих слов, предложив тебе доказать это боем. Любой из моих людей принял бы твой вызов. Любой из тех, кто был слабее Йорка. Но я не буду этого делать! – Ормир говорил уже громко и уверенно. – Я не буду оскорблять свой народ, считая тебя, трэль, возможно равным кому-то из них! И уж тем более – самому Йорку!

Викинги одобрительно зашумели, кто-то подал брошенный мешок. Фолькерам понравилась речь хёвдинга, а Грид понял, что этот человек сегодня точно не попадёт в волчью яму.

– Ты будешь наказан за свою дерзость! Я отрежу тебе язык, чтобы ты впредь не лгал о своих подвигах! – с воодушевлением сказал Ормир, принимая мешок с камнями, и викинги громко засмеялись.

– Но не в тебе дело, – тут же грустно понизил он голос. – Мы слишком много времени потратили на пустяки. Ты нас повеселил и ладно, своё наказание ты ещё успеешь получить…

Хольдер, всё это время переводивший Гриду слова Ормира, решил добавить кое-что от себя. В надежде, что даны не знают языка руян, и его никто не изобличит.

– Тут недалеко есть лодка, – дополнил он «перевод», – это с другой стороны острова. Завтра на рассвете мы идём туда за глиной. Будь готов.

Ормир продолжал говорить властно и твердо, с каждой фразой повышая голос:

– Я никому не позволю пролить кровь безвинных сородичей. Но как же быть, ведь эти люди сейчас врут нам?

– Они говорят правду! – редко закричали в толпе.

– Видите, кто-то им верит… И мы не можем сами разобраться врут они или нет. Но смерть Йорка не является вымыслом, а значит, кто-то его всё-таки убил, – все громче говорил Ормир. – Óдин точно знает, кто убил форинга! Так пусть Один и укажет нам на убийц! Вы согласны со мной? – почти ревел он.

Викинги одобрительно загудели.

– В этом мешке – магические камни вельвы, – продолжал Ормир, развязывая мешок, – всего их десять и пять. Дюжина белых камней и три чёрных. Если эти люди честны, Óдин не позволит никому из них оказаться в волчьей яме…

Викинги опять зашумели. На этот раз кто-то выражал сомнение.

– Разве вы не доверяете Одину?! – выкрикнул хёвдинг так, что всем услышался голос самогó бога мудрости и справедливости.

Ормир обманывал этих людей: счастливых камней было всего девять. Но он знал, что никто не станет его проверять. Троих из дружины он обрёк на поединок, и хёвдингу было всё равно, кого порвут волки.

– Вы доверяете Óдину? – снова страшно крикнул Ормир.

Викинги недружно выразили доверие и стихли. Настроенные против волчьей ямы сейчас угрюмо молчали.

– Тогда мы примем его жребий! – скорбно выдохнул в установившуюся тишину хёвдинг.


Первым тянул свой камень длиннобородый кормчий. Грид вспомнил, что даны называли его «скалли» – череп, – из-за отсутствия волос на голове. Он был спокоен и молчалив. Разжав кулак, викинг показал белый морской камушек, зашлифованный волнами и засчастливленный холодным датским морем.

Пока фолькеры наблюдали за происходящим, Хольдер и Трогги подошли вплотную к Гриду и Хольдер тихо сказал:

– Туда топать довольно далеко, а ночью они отвязывают сторожевых псов. Будь осторожен! И вот ещё что, возьми какой-нибудь еды. Если всё сложится, нам понадобятся силы.

Грид кивнул в ответ. Его язык почему-то отяжелел и перестал поддерживать человеческую речь.


Чёрный камень первым вытянул молодой викинг, которого Грид не сразу и вспомнил. На вид ему было лет шестнадцать. На корабле он оставался совсем неприметным: сидел за чьей-то спиной, за два дня пути не проронил ни слова.

– Это сын кузнеца, – пояснил Трогги, – мой хозяин очень гордится своим сыном.

– Гордился, – негромко поправил приятеля Хольдер.

– Да, вероятно… – тихо согласился Трогги.

Молодой викинг подошёл к широкой яме и обернулся. В его светлых глазах застыл холодный осенний вечер. Случайно в нём промелькнул и Ормир. Хёвдинг был равнодушен.

Все ждали. Местный жрец произнёс длинную и туманную речь, видимо призывая духов помочь варягу24, которую Хольдер даже не стал переводить. Сын кузнеца ещё раз обернулся, будто ища поддержки у людей, и прыгнул в яму.

Ульф25 стоял напротив него, наклонив голову и ощетинившись. Напряжение момента усиливалось тем, что волк считал это пространство своим, так внушали ему его инстинкты. В яме они дразнили ульфа более злобно и решительно. Он оскалился, собрав складками осторожную морду, сделал шаг вперёд и остановился. Викинг расставил шире ноги, ожидая лобовой атаки, но волк только смотрел и скалил зубы.

– Хей! Хей! – закричали зрители, подгоняя бойцов.

От резкого крика волк сперва присел на задние лапы, прижав голову, а потом вдруг бросился на молодого варяга. Парень ожидал этого броска и уклонился, но волк, извернувшись, вцепился викингу в ногу. Сын кузнеца закричал от боли, и всем стало ясно, что бой им уже проигран. Матёрый, взяв тёплую кровь, почуял силу. Он разом вдруг обезумел в кровавой своей ярости, и, подняв морду и грудь, прыгнул на человека.

Грид больше не смотрел на то, что происходило в яме. Он только слышал храп зверя и просаженное дыхание его жертвы. Потом её короткий стон и всё смолкло. Ульф, будто винясь перед людьми за эту победу, забился в угол и прижал хвост. Сразу расторопные руки накинули на него сверху широкое одеяло, и в яму попрыгали воины, которых здесь называли «ульфингами», придавая особое значение их умению обращаться с волками. Вырывающегося из одеяла зверя держало несколько человек, но и они смогли удержать ульфа только потому, что в ход пошли крепкие верёвки. Два ульфинга передали из ямы тело того, кто всего несколько минут назад обреченно обернулся к своим бывшим родичам.

Викинги возбуждённо шумели. Только кузнец стоял с окаменевшим лицом, вперив пустой взгляд в багровую полосу заката. Тело погибшего парня куда-то быстро убрали.

Когда победителя боя подняли из ямы, на смену ему пришёл другой матёрый. Нового ульфа опустили прямо в клетке, открыли решётку и выпустили. Волк ожидал своей участи. Клетку вытащили из ямы, и всё было готово к новому жребию судьбы.

В этот момент кто-то сзади тронул Ормира за рукав рубахи. Хёвдинг обернулся. Перед ним стояла Фрокна.

– Послушай меня, хёвдинг, – тихо сказала старуха, – если ты исполнишь своё наказание, и мой раб лишится языка, я не отдам тебе склянку с отравой. И ты сам никогда и нигде её не найдёшь!

Она развернулась и ушла, а Ормир лишь проводил её пылающим взглядом.

Ещё один викинг разделил судьбу сына кузнеца, а третьему поединщику удалось одолеть волка. Он перебил зверю переднюю лапу, ударив по ней ногой, а потом, запрыгнув ульфу на спину, разорвал тому пасть.

Этот бой вызвал такой восторг у фолькеров, что они ещё долго не расходились, обсуждая победу удачливого бойца.


На пустой дорожке под луной, среди густого дрока вельву догнал Ормир.

– Послушай меня, ведьма! – крикнул он, готовый загрызть её, как обезумевший ульф свою жертву. Но старуха остановила на хёвдинге немигающий взгляд, и Ормир почему-то сразу сник и споткнулся о корень, протянувший через дорожку костлявую лапу.

– Послушай меня!.. – продолжил он тихо. – Объясни своему рабу, если кто-то услышит от него хотя бы одно слово… не важно на каком языке: на их гаркающем, или на нашем, или на языке троллей – да хоть на языке богов!.. если кто-то услышит от него хоть слово, я отрежу ему не язык – я вырежу ему сердце! А пока пусть все думают, что я исполнил свой приговор и оставил твоего раба без языка.

Старуха ничего не ответила, повернулась и пошла прочь.


Грид разжигал огонь в низком очаге, заваленном сажей, непрогоревшими углями и обожжёнными останками куриных костей. Вельва тихо положила ему сухую ладонь на плечо. Грид вздрогнул.

– Послушай, – заговорила она, – я расскажу тебе про то, как однажды могучий равн26 прилетел в дом вельвы и тревожным криком разбудил её среди ночи. Он смотрел на меня, будто выпытывая, знаю ли я связь времён, могу ли предсказать то, что ведомо только ему? И я увидела сквозь сон, который остался тогда в моих глазах, мальчика с русского острова, которого учил орёл под старой вишней. А потом этот мальчик стал викингом, или оборником, как говорит его народ…

Грид едва нашёл в себе силы, чтобы разогнуть ноги и поняться. В его глазах пылал вопрос, откуда ей всё это известно?

– Так это был… твой ворон? – тихо спросил Грид. – Горо – твой ворон?

– Горо? Красивое имя! – сказала старуха, увлекая воина за собой. – Идём, я покажу тебе что-то… Только возьми факел.

Грид поджёг от очага старый смоляной черен и, освещая им дорогу, шагнул в холодную ночь.

– Горо был вальравном, – продолжила Фрокна свой рассказ, – так здесь называют ворона, напитавшегося останками погибшего в бою вождя или героя. Вальравн обретает великие способности и должен передать свою силу и мудрость самому достойному человеку.

– Вряд ли я могу считать себя самым достойным человеком, – возразил Грид.

– Сегодня ты пытался защитить неизвестных тебе людей только потому, что я рассказала какую вредность задумал Ормир.

– В чём же тут героизм? – заспорил Грид, – Я просто хотел показать ему, что у меня есть своё суждение об этом деле и собственный выбор решения. У меня всегда есть собственный выбор, пока я располагаю своей жизнью.

– Значит, Горо этого было достаточно. Вороны Одина тоже вальравны и дают ему то, чем не обладают другие боги.

Грид посмотрел на Фрокну, освещенную факелом. Яркий свет будто слизал с её лица морщины, и оно обрело цвет томлёного молока. Когда-то эти щёки, и тонкие скулы, и маленький гордый нос имели такую выразительность, что, вероятно, тронули сердце не одного мужчины. Теперь же её лицо рассыхалось, точно пергамент, который поднесли к пылающей жаровне.

Они пришли к неприметной землянке, и вельва открыла скрипучую дверь.

– Посвети сюда, – сказала старуха.

Грид поднёс факел к двери и вдруг увидел… Горо. Ворон лежал на меховине с перевязанным крылом.

– Так вот почему я жив!.. – сказал Грид. – Но как он попал сюда? Как он смог перелететь через море?!

– Два дня назад был шторм. Его просто подхватил ветер, который дул в сторону Борна. Это сильная птица, но он очень ослаб, держа ветер одним крылом, чтобы не рухнуть в море, – ответила Фрокна.

– Послушай теперь, что я скажу!.. – продолжила вельва тревожным голосом, в котором слышались сразу и раскаты далёкой грозы, и сухой шорох леса, и мрачное ворчание разбуженного тролля. Гриду даже почудилось, что этот странный звук извлекает ветер из опрокинутого медного ведра, в котором метались блики факела. Её голос зазвучал снова:

– …Через двенадцать веков в эту осень рассыплется старый камень, и в Годань вступит смерть. Поспеши! Ты должен остановить проклятие, которое обрушил Ормир на головы безвинных людей!

Услышав про Годань, Грид сразу вспомнил, как они с Зосей гуляли по этой деревне. Он ничего не знал про Свиноустье, он вдруг подумал, что Зося живёт как раз в Годане, но через двенадцать веков. В этот самый момент. Какая странная вещь – настоящее время! Оно не предполагает ничего «настоящего» в будущем. Но теперь в будущем жила Зося, и для Грида это являлось реальностью.


…Луна раздвинула дымные облака и сияла над морем серебряным глазом. С Борна, – острова Медведя, – летел ворон. У него ещё болело крыло, а точнее, ворон вообще не управлял им. Но ворон упорно летел через время, пронзая собой незримые пласты существования всего и вся. Под ним поднимались леса и тут же превращались в тлен, мелькали зимы и солнечные лета, а он летел, не останавливаясь…

ГЛАВА 7

– Объясни ещё раз, что ты задумал, – сказал Даниэль Кёллер, плеснув в стаканы по глотку рома.

– Объясняю. Для непонятливых, – заговорил Квига, выбрасывая себя из тяжёлого кресла в белое пространство комнаты. На её пустых стенах отдыхал свет уставшего дня.

– Мы проникаем в средневековье, туда же, куда провалилась та бабёнка. Попадаем в Балтийский регион, а Балтика – это викинги. А викинги – это золото разграбленных морских караванов. Неужели не понятно? Ребята они, конечно, лихие, но никто из них не видел Кольт 45 калибра.

– Как мы возьмём это золото? – снова спросил Кёллер.

– Очень просто! Корабли викингов ночью встают на якорь возле берега. Но золото они с собой на берег не тащат. Нам понадобятся костюмы, кое-какое снаряжение, вот и всё.

– Хорошо, а почему ты думаешь, что мы провалимся именно к викингам, а не к войску Чингисхана? – засомневался в который раз Кёллер.

– Потому, что мы перемещаемся во времени, а не в пространстве, – уточнил Ковач.

– Бред какой-то! Всё это выглядит настолько неправдоподобно! – сказал Кёллер покачав головой. – А что ты скажешь, Улле?

– Точно!

– Что точно?

– Что неправдоподобно, – промычал Юхансон.

– Да послушайте меня, тугодумы! – закричал Квига. – В этом деле больше прибыли и меньше риска, чем во всех наших прежних операциях! У сотен людей получилось туда попасть и возвратиться, почему у нас не получится?! Только надо не трепаться об этом, чтобы не попасть в психушку.

– А как мы окажемся в машине времени? – спросил Юхансон.

– Нет никакой машины времени! Есть пространственно-временной разлом. Понял? – занервничал Ковач.

– Нет, – признался Улле, почесав лоб.

– Тебе и не надо ничего понимать. Действуй как там в подворотне, когда мы дрались, разыгрывая спектакль. Просто делай, что я тебе говорю и всё.

Юхансон согласился, но с опаской посмотрел на Кёллера.

– Послушай, Квига! – сказал тот, не замечая сговорчивости партнёра. – Две крайние операции, продуманные тобой, принесли нам успех и неплохой доход, это верно. Но сейчас… Такое впечатление, что ты спятил!

– Уф!.. – только и произнёс Ковач и рухнул в кресло.


Зося собиралась на работу, встав сегодня раньше обычного. Подходил кофе в медной турецкой джезве с чеканными завитушками и павлиньими хвостами, пеклись гренки и томились под крышкой осцыпеки.

«Что-то сегодня ворóны раскричались, должно быть к непогоде, – подумала Зося, посмотрев в окно, – да и крик какой-то у них не вороний».

Она подошла к окну и увидела Горо, сидевшего на ветке липы.

– Зо-ся, Зо-ся.., – хрипло гарковал ворон, вытягивая клюв и тряся головой.

Женщина дрожащей рукой открыла окно, и впустила птицу в дом. Горо сел к ней на плечо и вдруг затревожился, затряс клювом.

– Грид? – спросила Зося. – Ты… жив? Ты жив! Матерь божья!..

Ворон чуть не свалился с её плеча, потому что Зося обхватила голову руками.

– Го-дань! – выкрикнул ворон, но Зося не поняла его.


Кёллер залпом выпил ром, поставил на столик тяжёлый стакан и встал с дивана.

– Сделаем так! – сказал он, обращаясь к Людвигу Ковачу. – Если тебе придёт в голову что-то понадёжнее, разыщи меня по второму телефону. Только сразу договоримся: грабить Санта-Клауса, или играть в «звёздные войны» я не подписываюсь.

Он захватил плащ, перебросил его через руку и вышел из номера.

В фойе отеля «Хемптон», возле стойки администратора, толкались китайцы с пёстрыми чемоданчиками. Кёллер хотел расплатиться за бар, за парковку машины и за вчерашнюю бронь ресторана, но подумал, что лучше переждёт, пока китайцы решат все свои проблемы. Он сел подальше в угол, чтобы не подхватить какую-нибудь лихорадку.

Почти сразу за Кёллером в фойе из распахнувшихся створок лифта ворвался Квига. Ковач влетел в толпу туристов и чуть не сбил с ног пожилую сонную пару, растерянно сжавшуюся в его широких объятиях. Он хотел догнать Кёллера, потому что начинать операцию следовало уже завтра. Октябрь – не лучшее время для водных процедур на открытом воздухе, а им предстояло выйти в море на прогулочной лодочке. Упрямство немца срывало все планы Квиги – их было всего трое, потеря опытного бойца серьёзно увеличивала риск провала и без того авантюрной операции. Квиге нужно было во что бы то ни стало убедить Кёллера присоединиться к отряду.

Даниэль вдруг заметил, что какая-то молодая женщина сорвалась с кресла и с решительностью одичалой львицы бросилась Квиге на перехват. У себя в Германии Кёллер работал частным детективом: вылавливал неверных жён по гостиничным номерам, гуляк-мужей по борделям, записывал их похождения на видео и продавал обманутым супругам. Динамика взаимодействия мужского и женского тел в гостиничном пространстве вызвала у Кёллера профессиональный рефлекс. Он затаился и стал наблюдать за происходящим.

С этого расстояния Кёллер не мог слышать того, что говорила женщина, хотя её поведение выглядело чрезвычайно экспрессивным, а речь возбуждённой. Но Даниэль приехал сюда в своём «волшебном» плаще, а, значит, уже через пять секунд в сторону странной встречи смотрел направленный микрофон, вмонтированный в шариковую ручку, а в ухо Кёллера был вжат наушник. Всё снаряжение размещалось по специальным карманам плаща.

Кёллер сделал это совершенно неосознанно, подчиняясь потребности всегда реагировать на такие странные женские рывки через вестибюль отеля, поскольку следом за таким поведением могла плестись какая-нибудь бракоразводная или даже уголовная история.

– Как вы меня отыскали? – с удивлением спросил Ковач.

Даниэль почувствовал сладкий привкус дела, в котором такой нехитрый вопрос, как правило, отмечает новую стадию – начало судебных отношений.

– Это было несложно, вы упомянули название отеля. Хоть в чём-то вы оказались правдивы, – ответила женщина.

– Прошу меня простить, мадам, – заявил Квига, в очередной раз смешивая стили речи: уголовный с куртуазным, – я не стану вам объяснять причину моих поступков.

– В этом нет необходимости, – сказала странная гостья.

– Тот предмет, который я у вас… изъял, находится у меня в номере. Я могу сейчас его вернуть.

– И в этом тоже нет особой необходимости, – уверенно ответила женщина.

– Тогда, чего вы хотите? – спросил Квига с удивлением.

– Выслушайте меня! Это очень важно, – волнуясь проговорила гостья.

Квига с досадой оглядел толпу и, не увидев Кёллера, жестом предложил ей пройти к дивану в другую часть длинного фойе.

На какое-то время Кёллер потерял их из вида. Ему потребовалось сменить дислокацию, чтобы, оставаясь незамеченным для Квиги, снова подключиться к своему маленькому расследованию. В это время она и объяснила причину своего визита.

– То, о чём вы просите выглядит странно, – снова говорил Ковач в наушнике частного детектива, – как вам вообще такое могло прийти в голову? И почему вы обратились именно ко мне с этим странным предложением?

Кёллер не успел подхватить о каком предложении идёт речь, но уже понял, что в этой небольшой интриге отсутствует предмет его профессионального интереса – семейная драма. Скорее всего, Квига обретал популярность «решалы», как называют специалиста по деликатным поручениям. Возможно, Квига брал сейчас заказ на убийство. Кёллер подумал, что неплохо было бы иметь этот козырь против Людвига Ковача. Так, на всякий случай. Кёллер решил не убирать микрофон и дослушать.

– Возможно вы приняли меня за дуру, пан …, – заговорила женщина.

– Квига, – уточнил Ковач.

– …пан Квига, но ваше появление я связываю с той статьёй в газете. Инсценировка драки была вам нужна лишь для того, чтобы попасть ко мне в дом. Надо сказать, дрались вы жестоко. Вы умеете это делать, пан Квига.

– Что дальше? – нервозно спросил Ковач.

– Вам во что бы то ни стало требовалось подтверждение того, что я действительно там побывала, – быстро заговорила гостья. – Вы шли, ещё не зная за чем идёте. Может, вы клептоман, или охотник за раритетами? Нет! – уверенно заявила посетительница отеля «Хемптон». – Вы, Квига, слишком продуманы, чтобы страдать какой-либо блажью или романтическими страстями. Не так ли? А ваше внезапное исчезновение означало только то, что вы получили необходимое подтверждение. Этот никудышный ножик оказался вознаграждением за все усилия. Что в нём такого, пан Квига? Ему цена – полгрóша.

Вы не стали меня ни о чём расспрашивать, не подкатили с вопросиками типа: «Ну как там люди живут?» или «Вам было страшно»? Мне было страшно, Квига, но вам не нужны мои впечатления. Вы, как человек практического действия, давно уже приняли решение…

– Достаточно! – остановил её Квига. – Если вы, дорогуша, забыли там сумочку или потеряли ключи от машины, то напрасно тратите моё время.

Зося вздохнула, успокаивая себя после бурной речи.

– К сожалению, моя причина значительно важнее. Я бы предпочла забыть о том, что произошло. Забыть всё это как проклятый сон, если бы не одно обстоятельство… ну, может, два… – вдруг, отвлекаясь на что-то неожиданно приятное и тёплое для души, задумчиво сказала Зося. Она прерывисто вздохнула и продолжила:

– Этой осенью в Гданьске произойдёт трагедия! Мне известно достоверно. Погибнут… могут погибнуть сотни людей. Это связано с какой-то эпидемией. Возможно – с возбудителем бубонной чумы. Предотвратить трагедию легче всего, разумнее всего, устранив причину как исходное событие. И сделать это нужно на месте.

– Как можно перенести заразу через десять веков?

– Двенадцать, – поправила Квигу Зося. – Не знаю, я не специалист. Маньяки существовали во все времена. Этот что-то придумал. Мне известно только то, что событие уже в стадии реализации. То есть, в девятом веке, маньяк готов запустить часовой механизм этой «бомбы». И он его запустит. Известно, что он – датчанин средних лет, вообще не говорит по-польски, ну или на славянских языках. Известно, что всё произойдёт в Гданьске. Тогда это была маленькая деревня Годань. Отыскать в ней датчанина для вас не составило бы особого труда.

Квига выдержал паузу и заговорил:

– Послушайте, Зося! Защищать мир – дело благородное и не бесполезное. Не бесполезное хотя бы потому, что труд, как социально-экономическая категория, является механизмом товарно-денежных отношений. Мои усилия и моё время – это товар, с помощью которого я выживаю и поддерживаю равновесие между усилиями зла и ответными действиями добра. Эффективность этих ответных действий – моя профессиональная задача. Я понятно излагаю?

«Болтун»! – подумал Кёллер.

– Так вот, – продолжил Квига, – мой труд стоит денег, и денег адекватных той задаче, которую я решаю. Думаю, у вас нет денег, соответствующих этому заказу.

– Разве предотвращение трагедии можно рассматривать как торговую сделку? – удивилась Зося.

– Не так, – покачал головой Квига, – использование ресурса противостояния трагедии является экономической категорией. И никак по-другому. Иначе этим станут заниматься дилетанты, которым ничего не нужно кроме радости победы. И общество будет платить за их непрофессионализм. А это уже совсем уже другая цена. Я не могу обесценить свою роль.

– Какая требуется сумма? – подумав спросила женщина.

– Триста тысяч. Неподъёмная для вас, не так ли?

Зося встала с дивана и побрела к выходу из отеля.


Моросил колючий дождик. Осень всё же расплакалась дождём. Собиралась-собиралась – и не сдержала слёз.

Зося с горестью думала, что сейчас придётся ехать в порт. Работу ещё никто не отменял. И, как назло, утром не завелась машина. И возле отеля нет ни одного такси. Тоже, как назло. Она и так опаздывала, потому что этот Квига долго не выходил, а она не знала его настоящего имени и не могла уточнить у администратора, в каком номере он остановился. Сегодня всё складывалось не так, как надо.

Неожиданно рядом с ней притормозил синий BMW с немецкими номерами.

– Вас подвезти? – спросил молодой мужчина, опустив стекло.

Зося думала, что зря Грид сообщил ей об этом страшном происшествии. Что она могла сделать здесь одна? Но в Гданьске жила её мама, и это обостряло проблему. Теперь беда становилась не сочувствием другим людям и переживанием за их горе, беда неумолимо приближалась к её личному горю. Но увезти маму к себе Зося не могла. Ведь никто с точностью не мог бы сказать, что и когда случится? Да и случится ли вообще? Пока это было только предзнаменование, очень похожее на пророчество психопата.

Зося села в машину не в силах отторгнуть от себя эти мысли.

– Куда едем? – спросил Кёллер, оценивая Зосю взглядом.

ГЛАВА 8

– Ну что, трэль, страшное зрелище? – спросил Ормир нового раба. По какой-то причине этот человек вызывал у Ормира симпатию.

– Ваши датские обычаи отличаются от наших, – ответил Хольдер спокойно и не отводя взгляда, как это делали другие.

– Датские? – удивился хёвдинг. – Мы – не даны, мы бьёрны27. Да, нас часто путают то со свенами, то с данами. Но мы – люди Медведя. Даны – люди Тисового леса, и они нам не ровня.

– Даны тоже рвут людей голодными волками? – спросил Хольдер дерзко.

– Медведь сильнее волка, – пояснил Ормир. – Наши воины призывают Бьёрна и сами прыгают в яму, чтобы доказать свою силу. На мистериях Медвежьего дня.

Хольдер подумал, что Ормир вряд ли сам отважился бы доказать своё родство с медведем, прыгнув в яму к голодному волку.


– Мы не можем его больше ждать, – сказал Трогги, отвязывая лодку.

– Неужели он струсил? – засомневался Хольдер.

– Странный парень. Откуда он взялся там, у Черных сосен?

Хольдер не ответил. Они услышали какой-то шум и с осторожностью высунули головы из-за гряды круглых камней, что укрывала их от луговины. Луг пах сырой гнилью зеленых болот и туманом. Туман клочьями висел над ними, как ведьмины волосы. Дымно просыпалось утро, и сквозь застывшую тишину временами чуть слышно посапывал ветер. Где-то очень далеко послышалась перекличка соек. Потом всё снова смолкло. Даже море молчало. Варяги слушали покой осенней глушины, проникая в неё слухом и встревоженными душами. И вот сперва стукнул один камень, потом второй, третий…

– Бежим, – прошептал Трогги, – дальше от лодки! Они будут искать нас здесь.

– Может, еще успеем уйти в море? – спросил Хольдер.

Вместо ответа Трогги, спотыкаясь на шатких камнях, бросился бежать вдоль берега, сгибаясь в три погибели и вскидывая руки, чтобы не потерять равновесие.

Прямо перед ним из тумана возник человек с оружием, и Трогги, не останавливаясь, побежал в противоположную сторону. Он поскользнулся на мокрых камнях с морской слизью и упал в мелкую воду, но тут же взлетел на ноги и снова побежал.

Хольдер прижался к земле. Он был хорошо различим с берега, и спрятаться ему не удалось. На берег вышли бьёрны. Человек десять, не меньше. Хольдер тяжело вздохнул, будто ему пришлось преодолеть тысячу шагов на одном дыхании, и упал лицом в мох. Он вдруг подумал, что, когда у ульфов заканчивается мясо, зверей нужно чем-то кормить. Теперь еды им хватит на неделю.

В этот момент над морем появился ворон. Свистящим ветром он пронёсся над кромкой густой морской пены, что перемазала камни, и ворвался в обвислый туман. Его правое крыло ещё не держало равновесие полёта, ещё заваливало птицу на бок, но ворон летел не через пространства, а через времена, и этих крыльев ему хватало.

Теперь его ждала драка. Драка! Её призывы уже жгли ворону кровь, туманили рассудок и обращали в другую реальность. Здесь властвовала стихия Волка. Быть волком ещё не значит быть ульфом, дерущимся ради куска мяса. Волк не ищет драки, она сама его находит, потому что всегда идёт по его пятам. Он точит в драке клыки, которые тупятся, когда долго грызёшь подобранные за кем-то мёртвые кости. Но ворон не дерётся как волк, рвущий врага яростью клыков. Ворон атакует как призрак мщения, накрывая обречённого чёрным крылом, опуская перед ним чёрный занавес смерти. Потому один волк никогда не нападает на волчью стаю, а один ворон способен одолеть и стаю волков, и десяток свирепых бьёрнов.

Грид сложил крылья, превозмогая боль, и превратился в шипящий по верескам ветер.

– Мне кажется, я видел Горо! – сказал Хольдер по-русски измученному другу.

– Неужели? – с надежной спросил Трогги.

– Ну-ка, заткнулись, трэли! – рявкнул викинг именем Бьёдур, которого другие почитали за старшего.

Хольдер наклонил разбитую голову, не желая получить ещё один удар.

Викинги шли цепочкой, растянувшейся в сыром тумане каменной долины с одеревеневшими стеблями травы, ковром колючей ежевики и мшанки, среди больших камней захваченных лапками плюща и рыжих лишайников.

Туман чуть дрожал в еле слышимом дыхании моря. Викинги увлеклись дорогой, им предстоял очень долгий путь к дубовым стенам Игрубса.

Вдруг один из них, тот, что замыкал шествие, издал короткий хрип, вскинул руки и упал на спину.

– Тише! – прошептал Грид, извлекая из глаза врага короткий кинжал. Но его услышали. Всё получилось не так удачно, как хотелось бы. Грид успел перекатиться через спину и пропал в тумане.

– Что ты там нашёл, Бьёрри? – спросил здоровенный викинг, всматриваясь в очертание лежащей на земле фигуры.

– Бьёрри!?

Здоровяк развернулся и осторожным шагом, щуря глаза, направился к лежавшему. Из-за камня сбоку в его сторону метнулся сгусток мрака. Викинг вскрикнул, схватив себя за надутую шею, но всё уже закончилось – алая струя крови била из подрезанного кровотока. Викинг рухнул на землю, обливаясь теплой кровью.

На этот раз никто больше не привлёкся шумом, и сторожа со своей добычей уходили всё дальше в туман.

– Ах, какая славная секира! – тихо сказал Грид, поднимая оружие врага. – И острая, как стебель осоки.

Он беззвучно пустился в погоню, чиркая босыми ступнями по тропинке среди камней. Теперь последним к нему был Трогги. Грид бросил секиру в вереск и зажав ладонью пленнику рот, сбил того на землю.

– Тихо! – прошептал Ворон в самое ухо Трогги. Но у старика и без того не было силы даже на последний крик.

Грид разрезал пленнику веревки на руках и заговорил:

– Подбери оружие у того другого. Мне понадобится твоя помощь.

– Но их ещё очень много…, – засомневался Трогги, не в силах подняться на ноги.

– Так что с того?!

– Их очень много, – повторил старик, не зная, как ему поступить.

– Сражайся! Ты же руг! Умирая в бою, ты продлеваешь себе круг жизни, – выпалил Грид.

– Я знаю, – сказал Трогги, – но…

Он опустил голову и упал лицом на землю.

– Ладно, обойдусь без тебя, – бросил Грид оборнику, развалившемуся на земле, – а ты пока порассуждай про жизнь, и про «букет привычек» …

Грид поднял секиру и продолжил погоню.

Трогги слышал в земле звук его шагов. Старый оборник перевернулся на спину и подумал о том, что этот парень и убил Йорка Рваное ухо. Сомнений быть не могло.


– Скажи мне, трэль, почему все называли нашего форинга Йорком, если его имя было Бьёрк? – спросил викинг, державший на длинной веревке связанного Хольдера.

– Не знаю, – вяло ответил руянин.

– Он не знает! Слыхал, Бьёл?

Викинг хмыкнул и спросил снова:

– А ты знаешь, трэль, сколько рабов последний раз мы привезли с твоего острова?

– Не знаю, – ответил Хольдер.

– Он снова не знает! Похоже другие слова ему вообще не известны. Как думаешь, Бьёл?

Говоруну ответила только тишина.

– Красноносый, ты слышал, о чём я тебя спросил? Бьёл?! Ты что, спишь на ходу?

Викинг обернулся, но никого не увидел на дорожке позади раба, которого тащил на длинной верёвке.

– Ты где, старый разбойник?

– Доброе утро, медвежонок! – широко улыбнувшись сказал Грид, и вышел на дорожку.

– А ты ещё кто такой? – удивился викинг. – Ты вроде раб Фрокны?

– Я забыл назвать своё имя. Я – Грид по прозвищу Вишня, я тот, кто оборвал уши вашему Йорку-Бьёрку в Чёрных соснах. Ну, что язык проглотил? А до этого трепался без умолку.

Викинг побагровел и облапил топорище своего остроносого окси. Топор Грида был меньше и легче. Он приходился ему как раз по руке.

Грид ринулся вперёд, но споткнулся в неподходящий момент и удар его секиры пришёлся викингу в руку. Тот взревел как раненый медведь.

Сразу же на дорожке появилось ещё несколько бьёрнов. Грид успел ударить только одного, но неудачно. Противник отбил его удар, и Грид, потеряв равновесие, припал к тяжёлому камню. Бьерны налетели на него со всех сторон. Их предводитель легко обезоружил нападавшего и, приставив холодный клинок к его горлу, сказал:

– Я бы мог пальцем отковырять тебе сердце, но тогда мне придётся тащить на себе твою тушку. Так что пойдёшь сам. У тебя есть несколько часов жизни.

– Давай его порубим здесь, Бьёдур, – зашумели другие викинги, – он не пощадил Бьёла!

– Это была бы для него слишком лёгкая смерть, – едва шевеля языком проговорил предводитель викингов, – свяжите ему руки! Пусть его живого разорвут ульфы.

В этот момент резкий, короткий звук разрезал воздух, и в лоб Бьёдура глубоко вошла стрела. Мёртвое тело навалилось на Грида и закрыло его от бьёрнов. Грид снова почувствовал кинжал ворона в своей руке. Ближайший к нему викинг сразу поперхнулся воздухом, приняв удар в горло.

Хольдер перекинул верёвку через шею другого. И как раз вовремя, потому что этот готов был рубить Грида с яростью берсерка. Ворону оставалось только метнуть кинжал. Он это делал легко и надёжно. Каждый научится так бросать короткий клинок, когда длинными зимними вечерами, не зная куда спрятать своё вынужденное безделье, тысячами бросков займёт свою руку.

Последний их пленитель попятился к туману, развернулся и побежал что было духу.

– Штаны не потеряй, медведь! – крикнул Грид, и выдохнув присел на дорожку.

В дымке прорисовалась фигура Трогги.

– А у тебя по-прежнему верная рука, – сказал Хольдер, с которого Грид срезал верёвки.

– Я не пристреливал этот лук, – ответил Трогги смущаясь, – сказать по правде, это чудо, что я не задел Грида.

– Но ведь не задел же! – улыбнулся Грид. – Даже его мозги мне не пришлось смывать с себя.

Оборники обнялись втроём и неторопливо двинулись к морю.

Грид остановился и ответил их вопросительным взглядам:

– Плывите без меня. Надеюсь, вы сумеете выгрести против течения. А мне здесь нужно ещё кое с кем повидаться.

ГЛАВА 9

– Вы замечали, что в романах все истории начинаются утром? – спросил водитель, промелькнув по Зосе легким взглядом.

– В каких романах? – не поняла женщина.

– В литературных.

– Вы читаете романы? – спросила Зося.

Он не ответил на этот вопрос, втянул в себя какую-то бархатную мысль и тихо заговорил:

– «В миле к северу, там, где сосны уступают место запылённым тополям, есть железнодорожный полустанок, и с этого полустанка в одно июньское утро 1925 года небольшой открытый автомобиль вез к отелю Госса двух женщин, мать и дочь…» Помните?

– Что это?

– «Ночь нежна» Фицджеральда.

– Я не читала, – призналась Зося. – А вы знаете весь роман наизусть?

– Нет, конечно.

Зося вспомнила, с чего началось её сегодняшнее утро, вспомнила Грида-ворона у себя на плече, и перевела взгляд в серый промельк осени за окном.

– Да, некоторые истории начинаются утром. «Это уж точно!» – сказала она отвлечённо. – А вы неплохо говорите по-польски. Для немца.

– Почему для немца? – удивился водитель. – А, может, я польский иммигрант?

– Нет, – покачала головой Зося, – у вас ярко выраженный немецкий акцент. Он создаётся только тогда, когда первым языком является немецкий. Так что вы – немец.

– Верно. Меня зовут…

– Это не важно, – перебила Зося.

– А спорим на десять оэров, что я с двух попыток назову ваше имя? – сказал водитель, не отводя взгляда от дороги.

«Обычный самовлюбленный фат», – подумала про себя Зося.

– Попробуйте, – сказала она.

– С двух, – уточнил незнакомец. – Анна!

– Нет, – вяло ответила женщина и отвернулась.

– Так! У меня осталась одна попытка. Придется применить теорию Монтескью…

Он задумался, посмотрел на Зосю рассеянным взглядом, вернул внимание на размытую в дожде дорогу и сказал уверенно:

– Зося!

Женщина с удивлением посмотрела на него.

– Верно…, – сказала она, не понимая, где здесь таится хитрость.

– Теория Монтескью работает безошибочно, – заявил незнакомец.

– Никогда ничего не слышала про такую теорию.

– Вы и не могли слышать, – улыбнулся водитель. – Это профессиональные сведения. К примеру, нужно мне узнать имя человека, который похож по описанию на разыскиваемого полицией преступника. Я применяю теорию Монтескью, и ответ готов!

– Как интересно, – сказала Зося с оживлением. – А кто вы?

– Частный детектив, – ответил ее собеседник. – Вот моя визитка.

Он легким движением извлек из кармана карточку и протянул ее Зосе.

– Daniel Köller, Private Detektivbüro “Gloria” – Даниэль Кёллер, частное детективное бюро «Глория», – перевела Зося несложный немецкий текст.

– Ну, хватит спектакля, – вдруг сказал Кёллер, – что там у вас стряслось?

– У меня? – не поняла женщина.

– У вас, разумеется, у вас. Почему вы разыскивали Квигу?

– А-а! Вы его знаете?.. Теория Монтескью? – разочарованно заговорила Зося. – Остановите машину.

– Почему? Разве я назвал вам сумму этой услуги? Или Квига больше подходит для того дела, о котором Вы с ним говорили?

Зося задумалась.

– А почему вы хотите мне помочь? – наконец спросила она.

– У меня нет личного интереса. Просто, если верно то, о чем вы говорите, проблему надо решать, не раздумывая. К тому же, я не вижу здесь никаких препятствий: Квига в любом случае намерен нанести туда визит. Я его знаю, он пойдет до конца, – проговорил Кёллер. – Можно и не сообщать ему о наших планах, не так ли?

В глазах Зоси появилась надежда.

– А теперь расскажите мне подробно о том мире, – продолжил Кёллер, – все до мелочей.

Зося задумалась на мгновенье и заговорила:

– Начнем с того, что наше представление о викингах не совпадает с тем, что я увидела. У них нет рогатых шлемов, они не ходят постоянно в кольчугах, как у нас принято думать, и у них абсолютно одинаковые прически, будто они посещают одного парикмахера. По форме причесок они определяют к какому племени вы принадлежите. Например, у данов волосы длинные, а у ругов – короткие, с выстриженными висками и затылками. Никто из ругов не носит бороды. С бородой его просто могут принять за дана, и ответить ему стрелой. На всякий случай. Особенно если его повстречают на берегу моря. Зато руги носят усы, которых нет ни у кого другого.

– На каком языке они говорят? – снова спросил Кёллер.

– Не знаю, я не филолог, но их речь я поняла сразу. Правда, ответить было трудно, хотя мне показалось, будто всю жизнь я разговаривала именно на этом языке.

– Отсутствие моторного опыта при наличии сенсорных реакций, – задумчиво произнёс Кёллер, – вот послушайте, – сказал немец: – «В очаге сухо трещали поленья, и все не отходили далеко от дома. Целый день старики чистили каменные ступы, и опосудники, и кандюшку с отколотой ручкой, и медный котёл, в котором варили похлёбку. Потом – перетрясали меховины и натирали их мездру бурым салом. Комки топлёного жира создавали такую неприятность для носа, что женщины сразу находили себе другую работу и шли куда-то второпях. Некоторые из них ткали пока был свет, другие брались драть чешую с рыбы, оставленной под вечерний перекус. Потом женщины шли мыть волосы мукой, и над деревней долго лилась их задумчивая песня. А вечером все рассаживались к пылающему очагу, и добрая матушка Амма раздавала детям лепешки с мёдом.

– Слышите, как свистит ветер в дымоходе? – спрашивал старик. – Это печные эльфы выдувают его из своих рожков, чтобы мы не задохнулись и не угорели.

А потом старуха, что приходилась матерью многим отцам этих детей, приговаривая через каждое слово: «Детки мои!» водила всех смотреть звёзды.

– Вон хвост большой рыбы, плывущей в чёрной воде ночного неба, – говорила она, разглядывая звёздную пыль давно невидящими глазами.

– А где её голова? – спрашивали дети, обнаружив в серебряном искрении похожее очертания.

– Её украл тролль из гранитной пещеры, – отвечала старуха, – тот, что живёт за горой и таскает к себе непослушных детишек. Вон он идёт за вами! Слышите его шаги?

И дети с криками бежали домой, зарывались в меховины и боялись даже сопеть своими маленькими пухлыми носиками…

А утром шумно и весело вернулись их отцы и старшие братья. От викингов пахло морем. Они побросали мешки, в которых что-то пересыпалось и гремело, и женщины долго настраивали себя на то, чтобы развязать мешки и посмотреть, что им принесло море в этот раз…»

Зося заворожённо смотрела на Кёллера.

– Вы говорите так, будто читаете по книге, – сказала она.

– Эта книга у меня в голове, – улыбнулся Кёллер, ткнув себя пальцем в лоб, – ну что, похоже получилось?

– Не знаю, – ответила Зося, я ничего такого не видела. Была только грязная деревня со свиньями.

– А что вы ещё видели? – спросил немец, вдруг стиснув Зосю твёрдым взглядом.

– Потные мужские спины, море, которое так близко, что жуть берёт, особенно когда волна переливается через борт, и видела, как убили человека. Это произошло у меня на глазах. До сих пор трясёт, когда вспоминаю.

Кёллер задумался, потом сказал тихо:

– Да, Зося… Если бы вы ответили по-другому, я бы засомневался в правдивости ваших слов…

– Почему? – удивилась женщина.

– Потому что, убеждая других людей в том, чего не было, фантазёр всегда прикладывает воображение, рисует яркую картинку образов, создаёт иллюзию присутствия, раскрывая детали и подробности. Ваши впечатления довольно тусклые. Ими никого не убедишь.

– Я и не стремлюсь. Наоборот, хочу это побыстрее забыть, – нахмурившись, проговорила Зося.

– Вот! В том и суть. – подвёл итог Кёллер.

Зося отвернулась. Она вдруг представила себе, как грязный тролль из гранитной пещеры посмотрел на небо, отыскал звёздную рыбу и оторвал ей голову жестокой, тяжёлой рукой.

А Кёллер думал, что эта девица напрочь лишена фантазии, специальных исторических знаний у неё тоже не наблюдалось. Выходило только одно: она опирается на собственные реальные впечатления.

Машина остановилась на изломе улицы. Зося забыла, что ей давно пора быть в порту.


– Ты, как всегда, появляешься и исчезаешь стремительно! – сказал Ковач, увидев на парковке отеля BMW Кёллера.

– Я забыл расплатиться, – оправдался Кёллер, вылезая из машины.

– Послушай, Дэнни! Возможно, я неверно растолковал свой план. Этот ножик, что я вам показывал… Он ведь из железа, не так ли? Я тоже слышал всякие легенды, – и про загробную жизнь, и про перемещения во времени… Но это всё – в голове у человека, в его фантазии. А ножик-то реальный. Его можно потрогать. И он имеет свою цену. Понимаешь?

Квига ещё долго говорил, а Кёллер слушал. Моросил дождик. Они стояли под дождём, и Кёллер думал, что эта осень решила заглянуть им за шиворот. Сырой день застрял где-то между завтраком и обедом. Этот промежуток времени всегда вызывал у Кёллера сонливость. Будто ночь осталась в таком далёком прошлом, что о ней можно и позабыть.

А Квига подозревал, что Кёллер сомневается, и осталось совсем немного, чтобы его дожать.

ГЛАВА 10

В это самое время Грид добрался до Игрубса. Он взглянул на беззаботных ребятишек с маленькими пухлыми носиками и подумал, что некоторые из них сегодня потеряли отцов. Что поделаешь, каждый борется за свою жизнь, как может.

На дорожке, ведущей к волчьей яме, его встретила Фрокна. Старуха остановила на оборнике холодный взгляд и сказала:

– Следуй за мной!

Они подошли к самому краю ямы. Фрокна воткнула посох в траву и вниз посыпалась земля.

– Слышишь, как рвутся их сердца? – спросила вельва. – Они пылают жаром битвы! Ульфы рвут их свирепыми клыками, и ночь опускает над ними свой полог. Никто не вернётся!

– Кто-то один победил! – возразил Грид.

– Зачем ты говоришь?! Разве ты забыл, что тебе нельзя произносить ни слова! – вспыхнула старуха.

Грид сокрушённо ударил себя ладонью по губам.

– Никто не вернётся из холодного тумана! – продолжила Фрокна. – В хейме28, которым владеет Хель, за стороной тумана, все они стоят с мёртвыми глазами. Глупцы считают, что мёртвые слепы. Они видят то, чего не видим мы, и они слышат то, чего мы не слышим! Говорю тебе!

У каждого из нас по две души. Одна отправляется в Хельхейм29, а другая идёт дальше. И идёт так далеко, что теряется её след. Она даже забывает, что когда-то принадлежала нам. Нет! – загадочно проговорила вельва. – Она считает, что это мы принадлежим ей, и тела наши сделаны для её странствий. Одни души никогда не вернутся из хейма, а другие странствуют вечно. Эти снова повторяют нас и ведут дальше, а мы создаём душу, которая уходит за стену холодного тумана.

Грид слушал без малейшего интереса. Он вдруг увидел вдалеке Ормира и захотел что-то сказать Фрокне, но вспомнил, что должен молчать.

– Сможешь ли ты, трэль, выдержать поединок с голодным ульфом? – спросила вельва и вдруг столкнула Грида в волчью яму. От неожиданности он упал на грудь. В яме было сыро и смрадно. В глубину она достигала роста человека, и Грид порадовался, что не сломал себе шею от такого обхождения вельвы.

Грид поднял голову и вдруг понял, что он в яме не один. Кто-то стоял в дальнем углу и не сводил с него глаз.

Грид попытался разглядеть, кто это был, но глаза оборника, как назло, точно заволокло пеленой. Грид встряхнул головой и услышал настороженное рычание. Ему стало страшно.

Обычно он не испытывал страха, и вовсе не потому, что считал себя героем. Грид приучился не дорожить жизнью. Люди, которые его окружали, тоже были равнодушны к боли и некоторым домашним трагедиям. И даже бедам собственных детей. Это можно было принять за бездушие, кто-то посчитал бы, что у них сердца с каменной шкурой, но всё объяснялось проще. Так выглядела самозащита от неизбежных несчастий. И потому Грид был не приучен сочувствовать, и уж тем более чего-то бояться.

А здесь, в яме, произошло то, чего прежде никогда не случалось. Весь мир сжался для него в овчинку. Гриду хотелось спрятаться, зарыться в землю, закрыть глаза ладонями, как в детстве. Человек в своём страхе всегда маленький, мелкий, крохотный – так проще прятаться.

Грид выдохнул и вернул себя к жизни. Демон Волка смотрел на него пылающими угольями глаз. Что он испытывал, сжигая человека этим взглядом? Ульф наклонил голову и сделал шаг вперёд.

Вороном вспорхнула душа оборника, расправила крылья! Грид вскочил на ноги и отпустил от себя ярость. Он вспомнил Правило: «Никто не может заставить тебя бояться. Испугавшись, ты разрушаешь себе душу. Душа гибнет в трусости». Вот почему старуха говорила о душе!

Грид оскалился и захотел того, чтобы этот демон попробовал его мяса. Должно быть, глаза Грида сейчас тоже пылали как угли, потому что он видел теперь всё в красном.

– Ты выгнал его! – сказала Фрокна. – А я ждала, что он разорвёт тебе душу.

Грид захотел ответить ей, но сверху на него посмотрел хёвдинг, и Грид до скрипа сжал зубы.

– Это тот дерзкий раб? – спросил Ормир. – Ему не терпится стать кормом для волков? А где твои друзья, трэль? Они, наверно, захотели дать дёру на лодке, которую мы держим для этого случая. У неё плохо подогнаны доски днища. Твоим друзьям хватит, чтобы отойти от берега шагов на триста. Не больше. Жаль, что ты меня не понимаешь, трэль.

Ормир развернулся и побрёл прочь, а вельва стала что-то обреченно и невнятно причитать. Она никогда не бранила Ормира, на то была своя причина. Но сдержать поток негодования старухе удавалось плохо, и потому все её слова были обращены никому. Наконец она вспомнила о Гриде и, сунув ему свой посох, крикнула:

– Вылезай!

Пока оборник карабкался на край уступа, Фрокна рассказала ему то, о чём только что поведал Ормир.

– Что я могу сделать? – растерянно спросил Грид. – На крыльях Горо я доберусь туда быстро, но мне не под силу поднять их из моря!

– Не трать время на этих людей! – только и сказала вельва.


Хольдер уже столкнул лодку в воду и ждал, когда Трогги перетащит на неё оружие.

– Пара секир, да четыре копья, – бубнил Трогги, – разве это нам помешает?

– Если бы ты мог, то притащил бы сюда всё оружие Игрубса, – заметил Хольдер без интереса.

– И что с того? Нам понадобится оружие. Почему же даны не захватили с собой ни одного меча? Нам бы очень пригодились их мечи.

– Нам понадобятся только две секиры. А из-за твоей жадности мы потеряли уйму времени.

– Лучше бы ты мне помог! – ответил Трогги, сваливая копья в лодку.

В этот момент откуда-то появился Горо, и с криком бросился на беглецов.

– Что это с ним? – оторопело спросил Хольдер, чуть не свалившись в воду.

Горо носился над морем, налетая грудью на форштевень лодки и бил крыльями по её бортам.

– Он хочет нас о чём-то предупредить, – сообразил Трогги, – поговори с ним, ведь ты это умеешь.

Хольдер стал звать ворона.

Очень трудно объяснить беглецам, что их последний шанс к спасению на деле ведёт к гибели. Ворон выкаркивал похожие на человеческую речь звуки, но так и не находил подходящих слов. Пока он занимал время их побега своей тревогой произошло то, что и должно было случиться.

– Смотри, в лодке полно воды! – заметил Трогги. – Что ж теперь делать, ведь с острова ногами не убежишь?

Ворон сел на борт лодки и устало опустил крылья.


– Осторожней, здесь приступочек, – промямлила вельва, когда Грид вернулся, и они направились в жилище Фрокны.

– Почему ты мне помогаешь, ведь ты ненавидишь меня? – спросил оборник. – Там в яме… Я знаю, ты хотела, чтобы демон порвал мне душу.

– Я помогаю не тебе, а своему сыну, – ответила вельва, отвернувшись.

– А кто твой сын?

– Зачем тебе это, трэль? – сказала старуха, разыскивая по углам огниво.

– От моей помощи будет больше проку, если я буду знать.

Фрокна ничего не ответила и лишь яростнее стала разбрасывать тряпьё, попадавшееся ей под руку.

– Послушай! – снова сказал Грид, не получив ответа. – Зачем мы ищем сложные пути к спасению людей в том далёком мире, когда можно просто убить Ормира? Здесь это сделать легко.

Старуха порывисто обернулась и крикнула Гриду:

– Я не позволю тебе его убить! Одного моего сына ты уже убил… Такова цена за спасение другого.

– Что? – оторопело спросил Грид. – Ормир твой сын?.. И Йорк…?

Фрокне больше ничего не оставалось, как начать рассказ. Она устало опустилась на меховины и заговорила, с видимым усилием разворачивая память.

– У меня три сына. Но у них были разные отцы. Когда однажды не вернулся отец Крупика, я решила узнать судьбу своих детей. Тогда они были совсем маленькими… Крупика я ещё кормила грудью, а близнецам исполнилось года три-четыре… Уже не помню… Наверно, четыре. Я призвала Вальравна, совершив магический ритуал над своей кровью.

Ворон появился во время ночной грозы. Полыхали молнии, и Ворон покрывался проблеском серебра в их бликах. Он предрёк мне, что одного сына суждено погубить, другого – сохранить, а третьего – спасти. Это станет лучшим выбором для нас всех. Другой судьбой мы потеряем большее. И всё сложится трагичнее, если кто-то изменит этот план. А осуществить его может только один человек, которого Ворон найдёт однажды под старой вишней.

– А что стало с твоим третьим сыном? – спросил Грид.

– Вальравн скрыл от меня судьбу Крупика. Мне не ведомы его пути.

– Никогда не слышал о человеке с таким именем.

– Это было его детское имя, – сказала Фрокна, – сейчас его зовут иначе.

– Ты бы узнала его?

– Мать всегда узнает своего ребёнка. Хотя, столько лет прошло… У Крупика на левой руке остался шрам, похожий на стрелу… Он играл какой-то скобой и поранил руку, – вспомнила Фрокна. – Я скажу тебе ещё кое-что. Ормир не знает, что я его мать.

Грид с удивлением посмотрел на вельву.

– Да, это так.

Она выдержала паузу, погрузившись в тревожные мысли далёкого времени, и заговорила.

– Я жила на острове ругов, как и ты. Я из семьи Ретели30, рода Шапа. Там, где Лисий ручей впадает в залив между Раном и островом Хедин31, пять веков мои родичи охотились в местных лесах и болотах. Отец Лишки и Лужика… тех, кого ты знаешь как Йорка и Ормира, утонул в болоте. Год мы бедствовали, а потом я стала женой оборника и родила ему сына. Когда муж был в море, пришли даны с Хедин-острова. Люди успели уйти в лес и спрятаться там.

Неделю мы таились по лесам, тогда однажды ночью я и позвала Вальравна. Он открыл мне страшную весть, страшную для сердца матери. Кто-то из этих котят должен был стать жертвой, чтобы выжили двое других. Я плакала ночами и целовала малышей. Они боялись моих слёз, и мне приходилось что-то придумывать, чтобы они успокоились. Потом я пошла в деревню за едой, а заодно и посмотреть, что с ней стало. Там меня и схватили.

Даны просили за меня очень большой выкуп, но муж заплатил и забрал меня домой. Когда мы возвращались, он узнал, что я давно в плену, а дети остались в лесу. Он впал в ярость, я боялась, что он убьёт меня. Мне с трудом удалось ему объяснить, что тогда произошло. Потом пришла весть, что дети живы, их забрала к себе одна женщина, имя которой я уже не вспомню. Она перебралась к родичам вглубь острова. Муж сразу отправился её искать, и… и не вернулся. Больше его никто не видел. Я не знаю, что с ним случилось, да и спросить было некого…

Как-то весной я решила сама отыскать и детей, и его и собралась в дорогу. Прошёл уже почти год, сердце моё разрывалось всякий раз, когда я видела в доме детские рубашонки или сапожки. Я ждала только того, чтобы сошёл снег и открылись дороги. Единственное, что мне было известно – имя той женщины и город, куда она отправилась. И все же я ни на миг не сомневалась, что найду Крупика, Лишку и Лужика. Обязательно найду. У неё ведь своих ещё двое ребятишек было. Это очень приметно, люди не могли не запомнить одинокую женщину с такой оравой детишек.

Переход был небольшой, но требовалось два дня на дорогу. Переночевать я решила в деревне у дрешей… Так называлась большая семья, где мы всегда меняли рыбу на молоко и сметану. Шесть домов, коровник, сенники, стойла, житницы… В общем, большая деревня. Не помню уже, к какому роду они относились, но их богом был Поревит, к святилищу которого они не подпускали чужих.

Но до деревни я едва добралась. У меня начиналась лихорадка. Всё тело охватил жар, ноги отказывались идти дальше. Несколько раз я падала без чувств.

Я не могла идти в деревню, чтобы не принести им болезнь. Как я тогда выжила – не знаю… Наверно потому, что обязана была отыскать моих малышей.

Не помню, сколько прошло времени, но уже начиналось лето, когда я собралась уходить от местной колдуньи – она меня приютила и выходила. Была она совсем старая и не боялась смерти. Вельва захотела предречь мне будущее. Я ничего ей не рассказывала про Вальравна, и собиралась послушать то, что скажет она. Её прорицание тоже радости мне не принесло.

Вельва сказала так:

– Если ты будешь искать своих детей, то не найдёшь их никогда. Запомни это! Они сами найдут тебя через 12 лет. Того, кто пострадал ухом, ждёт погибель от крыла ворона. Крыло это отторгнет другого твоего сына, и укроет третьего.

– Всё, почти совпадало с пророчеством вещего Ворона, – продолжила Фрокна. – Однажды, когда мы с детьми жили в своей деревне, ещё до рождения Крупика, отец захотел повесить одному из мальчиков серьгу в ухо. Лужик всегда отличался от брата, и от других детей своей удалью и силой. Многие считали, что он вырастет героем. Но когда отец проколол ему ушко, Лужик резко дёрнул головой и порвал его. Слёз тогда было! Оно так и не срослось. Его стали дразнить: «Рваное ухо»! Потому я и поверила старой колдунье, ведь она говорила о том, кто «пострадал ухом», а я об этом речь с ней никогда не вела.

Так я осталась у вельвы. Она обучала меня своему чародейству и травничеству. А осенью вельва умерла. Я ещё год прожила в её доме, и ушла потом в свою деревню, потому что дреши мне не доверяли. Однажды у них захворали коровы, и меня бы убили, считая, что это я наслала хворь, если бы одна женщина, которой я спасла ребёнка от горячки, не предупредила меня о намерении своих родичей. Я быстро собралась и ушла…

Грид слушал затаив дыхание, а Фрокна продолжала:

– Прошли годы, и вот однажды на деревню у Лисьего ручья напали даны. Их предводитель был молод и яростен. Он без пощады убил нескольких наших мужчин. В том бою казалось, что не найдётся воина, кто мог бы с ним совладать. Даны стояли в стороне и смотрели, как он один дерётся и никому из них не позволяет вмешаться в бой. Стрела ранила его в ногу, и он упал. Даны пощадили деревню, но обязали каждый год платить нас виру за это ранение. Не помню точно, во что они оценили подбитую ногу своего предводителя. Меня обязали сделать снадобье для его раны. Я приготовила отвар, вытащила у него из ноги стрелу… Казалось, он даже не испытывал боли. Или настолько сильна была его воля, что он ничем не выдавал хоть какого-то страдания. И вот он снял свой круглый шлем, и я увидела… рваное ушко моего Лужика! Боги, как он вырос, как он изменился! Прошло двенадцать лет, пророчество старой вельвы сбылось!

Я заплакала, а он с удивлением посмотрел на меня.

Даны стояли у нас около недели. Всё это время он жил в моей лачуге, и я залечивала ему ногу. Его теперь звали Бьёрком. Однажды, среди мешковины и рваных тряпок он увидел медвежью шкуру. Я помню, как переменилось его лицо.

– Откуда это у тебя? – спросил тогда Бьёрк.

Я рассказала, как убила однажды медведя, который повадился таскать у нас козочек. Бьёрк ответил негромко, но посмотрел при этом так жестоко, что мне показалось, будто в груди раздавили душу.

– Не говори больше об этом никому. Мы – бьёрны – люди Медведя. Если кто-то из фолькеров узнает, – тебя ждёт смерть.

– А ты расспрашивала его о судьбе других братьев? – вмешался Грид.

– Я пыталась это сделать. Но однажды Бьёрк сказал, что его викинги уходят, и берут меня с собой, потому что в их деревне нет знахарей, а мои снадобья самые лучшие. Я подумала, что сама увижу своих мальчиков. Так я оказалась в Игрубсе.

– А здесь жил только Лишка, – предположил Грид.

Старуха кивнула в ответ.

– Здесь я нашла только Лисёнка32. Они были очень разными, мои мальчики… Тот, кого ты убил, однажды поймал в силки вяхиря и отпустил его, сказав: «Мне не нужна твоя жизнь. Вот если бы ты был орлом, я бы сразился с тобой под сводами дубового дома»!..

Фрокна опустила голову, поднимая в глазах тени своих воспоминаний. Грид вдруг подумал, что и у таких как Йорк есть матери. Вельва продолжила говорить.

– И Ормир расставлял силки… Как-то они принесли ему белку. Ормир сжал её в кулаке и долго смотрел на зверька с ненавистью. Казалось, он не мог понять, отчего белка так легка и проворна. Ормир тоже отпустил свою добычу, но до этого сломал ей все лапки. Он смотрел, как она пытается убежать, но лишь беспомощно кувыркается в траве, – и смеялся.

Ормир стал другим. Может быть, я что-то проглядела в его раннем детстве? Он сладкий, как мёд белоснежной ветреницы, и ядовитый, как слюна гадюки. Его и назвали Змеем. Хотя я не знаю причину того, почему бьёрн не носит в своём имени имя Медведя. Мне не ведомо и то, как мои мальчики попали на этот остров, и кто здесь считался их опекуном.

Бьёрк однажды рассказал Ормиру, что я в своей далёкой деревне убила медведя. Ох, какое наслаждение испытывал Ормир каждый раз показывая мне, что знает мою смертельную тайну. Ему не интересно было раскрыть её своим викингам, ему важно обладать тем, что может мучить другого.

ГЛАВА 11

В деревне, между тем, всё пришло в движение. Кто-то нашёл мёртвые тела фолькеров на дорожке, ведущей на юго-западное побережье острова. Викинги пришли с оружием к дубовому дому хёвдинга. Они трясли секирами, выкрикивали проклятия и требовали Ормира назначить нового предводителя дружины.

Грид подумал, что вопрос этот займёт какое-то время, и у него есть возможность наведаться к беглецам. Тем более, что от Игрубса до лодки было четверть дня пути.

Хольдер сидел на берегу, безучастно наблюдая, как Трогги пытается вытолкнуть лодку из воды.

– Она слишком тяжёлая, – наконец подтвердил Трогги очевидное, – нам не удастся её вытащить и спрятать вдали от этого места.

– Хорошо, что ты это понял, не растеряв окончательно силы, – равнодушно ответил Хольдер.

– У нас есть только один способ выбраться отсюда – морем. – Изрёк Трогги глубокомысленно. Это не стало открытием для обоих беглецов, но позволило Хольдеру сделать свои выводы:

– Значит, мы проконопатим её здесь! Но потребуется неделя, чтобы даны перестали нас искать по всей округе. Надо где-то переждать, – проговорил бывший предводитель ватаги. – Идём, а то они скоро вернутся.

И беглецы пошли. Сначала вдоль моря, а потом в сторону долины, перепрыгивая с камня на камень, чтобы не оставлять следы на сырой от измороси земле.

Грид-ворон смотрел им в след и думал, что мог бы прихватить для них завтра кузовок с едой, если тот будет не слишком тяжёлым. В клюве много не унесёшь.


Уже совсем стемнело, когда люди с факелами вышли к морю. Казалось, здесь собрался весь Игрубс. Были даже женщины, готовые растерзать мятежных рабов. Новым форингом викингов стал Бьёрдур – высоченный, веснушчатый парень с глупой улыбкой на широком лице. Он улыбался всегда, даже когда ему было очень грустно. Обычно свои скёры новоиспечённый предводитель дружины носил на спине, чтобы косицы не мешали его тяжёлым рукам. От этого Бьёрдур сзади был похож на женщину. Он и лицом был похож на женщину, потому что не носил бороды после того случая, когда кузнец осмеял его за юношеский пушок вместо жёсткой мужской щетины. В тот раз Бьёрдура впервые увидели мрачным.

Он славился силой и удивительно точным глазом. Грид уже имел возможность наблюдать, как этот медведец перерубал с одного удара серебряную монету на две равные половинки. Не рыбным ножом, что многие умеют делать, а тяжёлой секирой! Чтобы так точно ударить требовался отменный глазомер.

Сейчас Бьёрдур ходил под факелами и блики беспокойного огня обжигали ему лицо. Кто-то из викингов выкрикнул:

– Почему мы не взяли собак?!

Все посмотрели на Бьёрдура, но он только улыбнулся.

Люди, однако же, быстро сообразили, в каком направлении следует искать беглецов, и все устремились в долину.


Ворон вяло взмахнул крыльями, вспорхнул с ветки ободранной бузины, и полетел посмотреть, как далеко удалось скрыться его друзьям.

В долине дремало завечерье. Горько пахли сырые мхи, сырая труха добавляла кислоты в этот запах, и смородиновый сумрак садился на каменные обломки разбитых скал. Тяжёлые валуны отсюда, сверху, казались карликами и кáрлицами, обступившими долину со всех сторон.

Ворон сделал круг над сонным простором, но острый глаз его не приметил внизу людей. Скоро показались факельные огни. Фолькеры выжигали рыжие хвосты огня в сумраке долины, хвосты дрожали и меркли. Видимо викинги шли быстро. Ворон полетел дальше. С двух сторон долину подрезали овраги со стоячей гнилой водой. «Отличное место, чтобы спрятаться», – подумал Грид, но ничто не выдавало присутствия поблизости его друзей.


У бьёрнов выгорели факелы. Однако, не это обстоятельство заставило отряд Бьёрдура остановиться.

– Эти безумцы направились в сторону Гранитной пещеры! – крикнул кто-то и всё замерли как по команде. Воцарилась тишина.

– Это будет лучшей карой трэлям, которые убили ваших родичей! – сказал Бьёрдур, широко улыбаясь. – Пожалуй, даже лучше и не придумаешь. Жаль только, что мы не сможем это увидеть. А может кто-то хочет сходить и посмотреть?

Смельчаков среди бьёрнов не сыскалось.


Хольдер и Трогги торопливо шагали среди каменной булыги, среди лысых гранитов и кварцитов, почти поглощённых землёй. Густели не только краски вечера, но и его запахи. Растрёпанной душой духоточила каменная долина. Среди сырой древесной падали, гнилой трухи, среди холодных камней и гнилых застоин гуляла осень. Эти запахи перебивали даже свежесть моря, что пыталась сюда пробиться. Все оттенки коричневого, отражённые в земле, в умерших травах и древесной пади, душили всякого, кто желал пройти дальше.

И тут беглецы замерли. В пожухлой траве они увидели жёлтые человеческие кости. Сперва один скелет, потом второй и третий открылись их взглядам среди зловещего гнилотравья. Костям не доставало только черепов. Все скелеты были обезглавлены.

Варяги переглянулись. «Кому тут нужны человеческие черепа»? – тревожно прозвучало в их взглядах. Ответ не прибавил беглецам оптимизма.

– Вон…, – сказал растерянно Трогги, показывая рукой на колья со вбитыми на них черепами. Чуть поодаль, среди загустья бузины, виднелись пять мёртвых голов. Видимо, не все кости были свалены в одном месте.

Хольдер сжал древко копья. Оно теперь перестало играть роль посоха. Трогги доверился луку. Он отбросил своё копьё в бурые мхи.

– Береги стрелы! – тихо сказал Хольдер, не сводя взгляда с бузиновой заросли.

Они осторожно пошли дальше. В нескольких фадмах33 от мрачной выставки черепов увиделся пологий холм, который обступила бузина, и сразу – узкий, но довольно высокий проход в пещеру. Варяги остановились в нерешительности. Холм можно было обойти, но за поворотом хорошо различался целый частокол заострённых кольев, вместе с зарослями бузины создававший почти непреодолимую преграду всякому идущему.

Хольдер и Трогги одновременно подумали об одном и том же. Они обернулись, предполагая вернуться к морю и пройти берегом, но как раз в это время вдали показались огоньки факелов.

Хольдер вздохнул.

– Неизвестно, что нас ждёт в пещере, – сказал он, – зато хорошо известно, что ждёт нас снаружи. Нас просто скормят голодным волкам. У тех, кто дрался в яме, была хотя бы предположительная возможность выбраться живыми. У нас нет и её. Мы – только мясо для голодных волков.

– Да-а, – задумчиво произнёс Трогги. – Тот, кто сидит в этой норе, тоже, видимо, небезразличен к человеческому мясу. А мозги являются его любимым блюдом, если судить по отделённым головам.

Они ещё раз посмотрели на мерцающие вдали огоньки, и вошли в пещеру.

– Совершенно необязательно искать её хозяина, – в самое ухо Трогги прошептал Хольдер, – нам всего-то и нужно схорониться до утра.

Трогги кивнул. Беглецов поглотил мрак. Они сделали несколько робких шагов и прислушались. Тишина, казалось, выворачивала уши наизнанку. Вдруг Трогги наступил на что-то лёгкое и ломкое. Это хрумкнуло у него под ногами и в пещеру, щёлкая по гулким каменным стенам, отскочило эхо.

– Что это? – спросил Хольдер.

– Кости! – ответил его спутник.

– Тише!

Но Трогги снова на что-то наступил, потерял равновесие и упал. Он сдавленно всхрипнул и Хольдер понял, что падение для его спутника оказалось небезобидным.

– Ну, что опять?

– Кажется что-то с ногой, – виновато ответил Трогги, – а ещё я уронил лук и почему-то не могу его нащупать в темноте.

Хольдер прислушался. Он определил по направлению эха, что пещера имела изгиб и уходила куда-то вниз, под землю. Под ногами везде, и даже на предполагаемой дорожке, лежали хрумкие камешки. Они делали слышными даже самые осторожные шаги.

Когда Трогги неповоротливо поднялся на ноги, Хольдер взял его за руку и тихо сказал:

– Послушай! Эти дикари не настолько уж грозные.

– Почему ты так решил? – превозмогая боль спросил Трогги.

– Потому что они боятся быть застигнутыми врасплох. Если человек чего-то боится, – он не герой.

– А почему ты решил, что здесь живут люди, пусть даже дикари? – снова спросил Трогги. И Хольдер не нашёл, что ему ответить.

В это время внизу тишину полнейшего беззвучия тронуло какое-то еле уловимое движение.

Оба варяга почувствовали это и замерли, стараясь слиться с непроглядным мраком. Хольдер даже дышать перестал, и лишь осторожно, как зверь, трогал воздух носом.

Трогги очень некстати переступил с ноги на ногу, и сбил какой-то шумный камушек, который покатился вниз.

– Ты можешь замереть?! – теряя терпение энергично прошептал Хольдер. Трогги ничего не ответил, ответило то, что скрывалось внизу. Варяги услышали рёв встревоженного зверя, в чей мрачный покой вторглись чужие. Рёв этот издавала настолько мощная глотка, что у людей невольно сжались души.

– Бежим! – выпалил Трогги

– Замри! – процедил сквозь зубы Хольдер.

Снизу донеслось тяжёлое шевеление, возвещавшее, что зверь движется. Камушки под ногами задрожали сыпучим волнением; в незримые стены пещеры ударился шум, и воздух, без того густой и смрадный, стал ещё тяжелее. Камни уже не сыпались, они летели, сгребаемые могучими лапами.

– Бежим! – повторил Трогги в нервическом волнении. Его трясло. Хольдер на этот раз не сказал ни слова.

По шумному дыханию можно было решить, что зверь уже здесь. Он застыл где-то рядом, в кромешной темноте пещеры. Хольдер поднял копьё, выставив его остроконечьем в темноту. «Сейчас он ринется, и наколет себя на этот выступ», – подумал варяг, но чудовище замерло в ожидании. Противники стояли друг против друга, темнота скрывала их, но они понимали присутствие врага на расстоянии одного прыжка. Пауза затянулась. Каждый ждал ошибки другого.

Хольдер осторожно потянулся ртом в темноту, чтобы найти ухо Трогги и сказать ему: «Медленно опустись вниз и сразу кубарем откатись в сторону». Хольдер ткнулся во что-то носом. Это была шерсть…

Зверь взревел, тяжёлая лапа ударила Хольдера по рукам, и он оказался без копья. Хольдер сам сделал всё так, как наставлял сделать спутнику. И только неистовый крик Трогги возвестил, что старый варяг оказался менее расторопным.

– Подними копьё! – крикнут Хольдер. – Я уронил копьё, скорей подними!

Трогги ничего не ответил, шум поединка стих и снова воцарилась тишина.

– Я слышу речь ругов! – вдруг мощным басом сказал кто-то. – Опустите свои копья, если вы не растеряли их окончательно.

– Кто это? – сдавленно спросил Трогги. – Кто с нами говорит?

– Следуйте за мной, – отозвался бас, – я не хочу, чтобы нас здесь услышали.

– Легко сказать: «Следуйте»…, – проворчал Трогги, поднимаясь на ноги, – а как тут можно что-то увидеть?

– Правой рукой нащупайте стену, – вещал могучий голос, – идите вперёд, не отрывая руки от стены.

Варяги последовали этому совету, и скоро они спустились в глубину пещеры. Здесь тускло догорал костёр. Мелкие угли трепетали переливчатым то алым, то золотым цветением, и рядом было совсем душно. Хозяин, видимо, берёг дрова, обилием которых каменная долина не отличалась.

Из темноты в угли рухнули сухие ветки. Ветки задымили, убивая остатки воздуха. Медленно появился огонь. Он взял то одну, то другую хворостину и вот уже пламя запылало ярко и горячо.

Варяги посмотрели вокруг. В глубине пещеры на плоской каменной глыбе сидел… тролль.


– Я был совсем молодой, когда попался Йорку Рваное ухо, – рассказывал хозяин пещеры, осторожно снимая с себя жабью шкуру. – Сказать по правде, Йорк выглядел не многим старше меня. Он уже несколько лет разбойничал вблизи нашего острова Ран, и его даже знали в Ругарде. Я сполна познал, что такое быть рабом у данов. Эти называют себя бьёрнами, но, по сути, они ничем от данов не отличаются.

Прошло только одно лето, а бьёрны отучили меня от моего имени. Я уже не помнил, как меня звали. Каждый раз, когда я называл своё имя, в меня вливали какое-то гадкое пойло, от которого я терял рассудок. Меня били палками и орали, что имя моё – трэль, и другого не было никогда. И однажды я забыл, как меня звали…

Нас было несколько человек. С восхода до заката бьёрны заставляли нас расчищать долину. Они хотели посеять здесь зерно, хотя не умели это делать, ведь у них никогда не было полей. Но второй год подряд им не хватало запасов на зиму, и все голодали. Непонятно почему, ведь Йорк всегда приносил золото из похода. Он говорил так: «Плох тот варяг, который ложится спать голодным». А ещё он говорил: «Всё, что я вижу – принадлежит мне. Если это не принадлежит другому бьёрну». Но золото есть не будешь. Несколько раз они посылали людей на рынки в Хедебю с золотом, но не вернулся ни один караван. Должно быть, золото услышало слова Йорка и пересказало их иначе: «Любой, кто ко мне прикоснётся – принадлежит мне. Даже если это бьёрн». Оттого они и пропадали, наплевав на голодающих сородичей.

И вот когда снова пришла голодыня, а это случилось в день начала зимы, как сейчас, бьёрны рассчитали, сколько солонины и муки им понадобится на зиму. Выходило очень мало. Для рабов доли не нашлось вообще. Зимой им рабы не нужны, зато своих вульфов бьёрны смогли бы прокормить одним человеком в неделю.

Однажды подошёл и мой черёд, и меня бросили в волчью яму. Это был неравный бой. В яме оказалось четыре волка. Конечно, против них я не имел шанса. Но боги проявили ко мне свою благосклонность: двое матёрых подрались, что-то не поделив, а двое переярков должны были ждать своей очереди и подъедать кости после тех, кому по рангу полагалось набивать брюхо первым. Пока они скалились и раздумывали, я схватил одного переярка, поднял его и выкинул из ямы. Ульферы отвлеклись поимкой беглеца, и я одним махом выбрался наружу…

Хольдер, слушая рассказ этого человека, подумал, что такому великану не составило особого труда «одним махом» выбраться из волчьего ристалища.

– Трое ульферов так увлечённо занимались ловлей переярка, что даже не заметили, как я сбежал, – продолжил свой рассказ человек-тролль. – Конечно, волку удалось меня покусать, прежде чем я его освободил, и скоро эти раны меня начали сильно беспокоить. Но я был на свободе! Целый день бродил я по долинам Игрубса, пока не оказался в этой лощине. Помню горький рябиновый закат над холмом, заросшим снизу бузиной, точно плешь у старого бьёрна, что торчит над спутанными косицами. И вдруг на холме появился… тролль! Увидев меня, он поднял тяжёлые лапы и заревел так, что и матёрые ульфы прижали бы хвосты. У меня уже не было сил бежать. У меня вообще не было сил, ведь бьёрны нас почти не кормили. Я опустился на землю, доверившись судьбе. Равнодушно наблюдал я, как чудовище приблизилось ко мне с явным желанием рассмотреть меня поближе. Моя причёска выдавала во мне руянца. Это и вызвало у тролля такой интерес. Когда он подошёл, я почувствовал резкий запах, сдавливающий дыхание. Тролль наклонился, и я увидел, что он похож на человека, только очень уродливого и могучего всеми частями тела.

Его звали Мург. Он давно жил на острове, скрываясь от бьёрнов. Из нескольких кож Мург сшил себе удивительный наряд, который был похож на жабью кожу с глубокими складками. Он даже добился большего сходства с жабой тем, что вшивал в эту шкуру небольшие камешки, превращая их в безобразные пупыри.

Для того, чтобы вызвать страх у местных псов, которые охраняли отловленных ульфов, Мург использовал порошок сухой листрушки34, специально выращивая её под холмом. Ею пропахла вся пещера.

Мы ловили рыбу, охотились на диких коз, и это была большая удача, когда в капкан попадалась коза. Теперь нас стало двое, и еды потребовалось больше. А где её было брать?

«Страх сам себя создаёт!» – любил говорить Мург. Однажды море принесло кости какого-то несчастного рыбака, и Мургу пришла в голову идея украсить наше логово подходящими символами. Так здесь появился первый череп. Нам нужно было просто окружить себя страхом.

А потом мы пошли в Игрубс и украли свинью. Но Мург не велел её тащить с собой. Даже несмотря на то, что мы были голодны. Лучше было обрести поддержку страхом, чем сытостью.

Мы зарубили ту свинью, которая при заклании подняла раздирающий душу визг, и переполошила весь Игрубс. Правда мы всё же успели разбросать куски мяса по округе. Я спрятался, а Мург стоял, ожидая появления бьёрнов. Какая-то собака бросилась на моего спасителя и мне пришлось убить её из лука. Хорошо, что никто из жителей Игрубса этого не заметил. Зато все они заметили тролля. И впервые услышали его рёв! А разбросанные по земле куски мяса говорили о его силище, ведь он разорвал свинью лапами. Как они подумали.

Мург был уверен, что бьёрны захотят выследить «тролля», и потому без устали сыпал вонючий порошок возле пещеры. Сырая-сырая погода сильно мешала его затее, и порошок уже заканчивался, но однажды всё сработало. Когда в одно прекрасное утро мы услышали сперва лай собак возле нашей норы, а потом их беспомощное повизгивание, мы поняли, что страх пророс новыми цветами воображения в умах местных викингов. Мург взревел, а своды гранитной пещеры многократно усилили его рёв, и охотники просто разбежались.


Мрачная слава тролля из гранитной пещеры росла. Так прожили мы несколько лет. Мург обучил меня своему рёву. Нам приходилось каждый день полоскать горло отваром трав, чтобы поддерживать силу голоса. Иногда под ранней луной мы пели вечернюю песню троллей в две глотки, и, если кто-то из рыбаков дольше обычного задерживался возле берега моря, его ожидало сильное потрясение. Но через некоторое время Мург стал замечать, что его голос слабеет. И камни он уже не мог разбрасывать так далеко и мощно как раньше. Мург подолгу сидел возле огня и ему всё время было холодно. Он уже не надевал на себя «жабью шкуру», потому что эта работа забирала у него много сил. Два года назад Мург умер.

Он стал троллем, чтобы не быть рабом у бьёрнов. И я стал троллем, но, в отличие от Мурга, я только забыл своё имя, но я не забыл, что я человек, и родом я – с острова Ран.

ГЛАВА 12

Профессор Стокгольмского университета Гуннар Мюрдаль имел одну человеческую слабость – он коллекционировал старинные часы. Точнее – не то, чтобы коллекционировал, а просто увлечённо копался в их механизмах, таких отточенных, аккуратных и надёжных, что это вызывало у него благоговейный трепет.

Возможно, кто-то назвал бы его микрофилом, как любого потерявшего голову на красоте булавочных микроскопций, – например, на детально точных парусниках, загнанных в бутылочное пространство, – но Мюрдаль просто любил добывать время из колёсиков, анкеров и пружинок. Старых, заметим, старых! С их тусклой бронзой и хрустальными стёклами. А лучшие во всех Северных странах часовщики жили на Борнхольме. Это было известно даже за пределами Дании. Потому изредка Гуннар Мюрдаль позволял себе прокатиться ночным курьерским поездом до Копенгагена, а оттуда – паромом до Рённе, крохотного и неприметного городка среди каменных островков и островищ Скандинавии. Здесь, в Рённе, он пополнял свою коллекцию, надо сказать небольшую, но очень изящную.

За зелёными стёклами кафе море опаловым сиянием размазалось в дожде. Его прижигала золотая корона, отпечатанная на стеклах, и всё это опаловое море, и текучее небо, и осень с её дождями находились под знаком золотой короны. Это было единственное кафе в Рённе, и оно, конечно же, принадлежало шведам. Местная публика сюда не ходила, клиентуру составляли туристы с дорогих яхт, приходящих из Копенгагена. Но сезон уже закончился и в кафе царила осенняя усталость и безлюдье.

Было воскресенье, 22 октября 1933 года. До парома на Копенгаген оставался ещё час, и профессор вяло наблюдал, как в гавань заходят рыбацкие шхуны. Его шведская натура требовала фики35 как чего-то неизбежного, неотвратимого и категорически важного. Даже в дороге, даже мимоходом и под дождём. Поездка оказалась напрасной. Часовщик Гуслов заболел и принять профессора из Стокгольма не смог. Впрочем, это недоразумение не повлияло на аппетит профессора. Точнее – на ту его часть, которая отвечала за фику с чашкой крепкого кофе и горячим молоком. К тому же в этом шведском кафе среди датского кондитерского однообразия профессор обнаружил прекрасные хэтвэги36 с густым миндальным кремом и в молоке с ванильным сахаром. Он отвлёкся от мыслей про часы, но фика – это не только поедание пирожных. Для любого шведа фика означает «болтать под чашку кофе», а болтать было не с кем. Рассказывают, будто эту традицию придумал сам король Густав III в восемнадцатом веке. Хотя, принято считать, что он был противником кофе.


Шхуны тащили селёдку в порт, и это выглядело скучно. Неожиданно кто-то сказал:

– Представляете, профессор, в эту гавань когда-то мог входить шведский драккар. Вот это было зрелище!

Мюрдалю трудно было это себе представить, потому что его викинги плавали в кофейном море, в котором волны поднимали миндальный крем с ванилью.

Он обернулся и увидел того парня из университета. Мюрдаль не помнил его имени. Вернее, его именем было Непослушание, какое обычно используется детьми, чтобы взрослые обратили на них внимание. Правда, в данном случае обращать внимание было не на что.

Этот парень старался себя заявить выразителем всеобщего студенческого умостроя и возрастного протеста, хотя никто не давал ему таких полномочий. Он возглавлял противостояние студентов и профессуры, как великий конфликт старого и нового, конфликт эксплуататоров и подчинённых. Конфликт как неизбежность столкновения с теми, в ком накопилась критическая масса противоречий.

Другими словами, он выступал глашатаем третьего закона диалектики в студенческом сообществе экономического факультета.

Случается, что такие девианты отрицают не саму образованность и науку, а лишь тех, кто выступает от её лица. Университет же стал для него миром, стоявшим выше других человеческих пространств. Этот человек не снимал университетскую фуражку даже в кафе, гордо демонстрируя её всем посетителям. Во всяком случае, так могло показаться.

– Если вы забыли, меня зовут Кнут, – сказал парень в гладкой, стерильно белой фуражке с чёрным, шведским околышем37 – и здесь я не ради нашей встречи.

Он сел на диванчик напротив Мюрдаля, не ожидая приглашения.

– Что вы здесь делаете? – механически спросил профессор, смешивая сейчас на палитре чувств все краски недовольства, но не зная с какой из них начать полотно своего недружелюбия.

– Мой папаша держит ферму в двух милях отсюда, – заговорил Кнут. – Когда правительство социал-демократов установило обязательные нормы оплаты труда рабочих и батраков, многие фермы разорились. Потому что кризис обесценил их продукцию, и платить работникам столько, сколько определило правительство, стало невозможно. Мы с братьями заменили на ферме батраков, работали с утра до ночи, не разгибая спины. А потом я уехал в Стокгольм и поступил в Университет на экономику, чтобы разбираться, что почём. Наша партия – «Лэндизесстрики»38 сильно нуждается в таких ребятах, как я.

Кнут отвернулся и посмотрел в сторону гавани. Тупоносая лайба, похожая на старый высохший башмак, раскачиваясь на волне, заходила к причалу.

– Вы говорили, что мировая экономика как ветер, – продолжил Кнут, – а ещё, что социализм всегда выражается экономической политикой государства, как хорошая жена – интересами мужа. Какие образы, профессор! Мы сейчас не в университете, позвольте я скажу вам, что социализм – это вообще не экономика, а форма управления обществом.

Мюрдаль посмотрел на студента с явным пренебрежением. Шведу совсем не хотелось влезать в дискуссию с малообразованным в этом вопросе человеком. Но Кнут не обратил внимания на эмоции профессора.

– Государство вообще имеет иные основания, чем социальный клан, такой как семья. Все счастливы только в крепких и здоровых семьях, а их создаёт только общее дело. Это не я говорю, это – Жан Жак Руссо39. А ведь социализм и есть семья.

– Ну, положим, он не совсем так говорил, – возразил Мюрдаль.

– «Итак, первый и самый важный принцип, основанный на законах народного Правления, то есть на законах, имеющих целью благо народа, состоит, как я уже говорил, в том, чтобы во всем следовать общей воле. Но, чтобы ей следовать, нужно ее знать и, в особенности, уметь хорошо отличать ее от частной воли, начиная с самого себя…» – процитировал Кнут. – Варяжский корабль, профессор, это наиболее совершенная модель управления обществом. Все люди разные, но при этом все – единая социальная семья.

Кнут достал из кармана яблоко и принялся грызть его безо всякого смущения. Он с лёгкостью, не отрываясь от своего занятия, продолжил рассуждать:

– Вы говорите, что мировая экономика – это ветер. Но варяжский корабль может идти не только под парусом, но и на вёслах, и мы всегда выгребем против ветра, если грести будут все. То есть, всё общество, в равной степени, должно быть устремлено в едином направлении пути следования корабля. Не может сложиться так, что одному гребцу хочется плыть на юг, а другому на север, а третьему вообще никуда не хочется грести.

– А что, если кто-то не хочет с вами плыть в одной лодке? – наконец вмешался профессор.

– Это законно, – ответил Кнут, – но тут возникает вопрос: «Он не хочет потому, что попал не тот корабль, или он просто привык, что на него горбатятся другие»? Социализм может «плыть» куда посчитает нужным, он должен использовать как свободный рынок, так и плановую модель экономики. Это делают сейчас в Советской России, и пока мы загибаемся в кризисе, у них начался экономический подъём. Социализм – это свобода не индивидуального выбора, а коллективного. Но, свобода! Корабль, действительно, может плыть куда хочет. И должен это делать. Направление его следования принимают все члены команды, а не кто-то один. Это – аксиома.

– Экономика не может совершать такие скачки, – возразил Мюрдаль. – На переходе от одной формы собственности к другой вы потеряете промышленное управление, а значит, потеряете промышленность!

– А мы не будем делать резких скачков, – спокойно ответил студент, – нами руководят не политические страсти, а экономические выгоды. Мы не орём на каждом углу: «Пересажаем всех красных или выгоним всех евреев!» как это делают сейчас немцы. Их социализм провален, потому что он увяз в идеологии. А у подлинного социализма должна быть лишь одна идеология. Вот, загибайте пальцы, – Кнут показал пятерню, только что освободившуюся от яблочного огрызка. – Первое – бесплатное и отличное образование, – студент загнул один палец, – второе – бесплатная и отличная медицина, третье – пенсии, четвёртое – рабочие места для всех, это ещё называется правом на труд, но не мне вам объяснять, пятое – бесплатное применение закона. Именно так, потому что коррупция – это платное применение права в личных интересах. Значит, отсутствие коррупции и обязательное действие законов для всех! Перед законом все равны! Вот профессор, мой кулак сжат, и сжимает он варяжское весло, потому что, как легко заметить, на варяжском корабле все эти принципы осуществимы и очевидны.

– Свободный рынок не может гарантировать право на труд, – сказал Мюрдаль, поднимаясь со стула, – я объяснял это вам на лекциях. Он работает на основе саморегулирующихся механизмов, и не может знать, какое количество рабочих мест потребуется производству. Так что, вам не избежать коллапса. Простите, я спешу на свой корабль.

– Мы плывём с вами сегодня на одном корабле, профессор, – заметил Кнут. – У социального общества всегда найдётся, чем занять своих подопечных. И даже сделать это экономически выгодным.

– Это всего лишь декларация, – ответил Мюрдаль, надевая чёрную фетровую шляпу. – Вы же будущий экономист! Избегайте лозунгов, ваша задача – только считать. Только расчёт, и никаких лозунгов!

Они вышли под дождь. Пароход с чёрной трубой давно опустил трап, и редкие пассажиры мелькали за стёклами салона на главной палубе.

Мюрдаль подумал, во сколько ему обошлась эта поездка? Часы того стоили. И даже не сами часы, а поиск этого удивительного механизма, заключенного в старую бронзу с фарфоровым циферблатом и в корпус из красного дерева. Экономика составляет собственное представление обо всём: об истории человеческого общества и его развитии, о возникновении войн и границах государств, но ни один расчёт не способен измерить значение некоторых жизненных стимулов. Например… забавы гения. Она измеряется не в кронах, и не в фунтах стерлингов.


Если бы часы Мюрдаля могли отражать реальное время в обратном его направлении, то события, прямо или косвенно связывающие разных людей одной историей, перенесли бы нас на тысячу семьдесят один год назад. День в день. Всего в двух шагах от того места, где дивно пахли шведские булочки с марципаном, в каменоломне Кнудскер зияла чёрным глазом Гранитная пещера местного тролля. Над ней сейчас летал вещий ворон, и люди с факелами робко жались к зарослям бузины, заглядывая во мрак пещеры. Тролль заревел, и все бросились наутёк…

– Почему мы не взяли собак?!

Все посмотрели на Бьёрдура, но он только улыбнулся…


– И всё же, – крикнул Кнут, догоняя профессора, – свободный рынок может всегда зарезервировать рабочие места для тех, кто имеет социальные гарантии.

Мюрдаль вздохнул и ничего не ответил.


У них по-разному сложилась судьба. Мюрдаля считают одним из основоположников скандинавского социализма, в экономическом его аспекте. А от Кнута осталось только имя. История так никогда и не узнала фамилии этого молодого идеалиста.

ГЛАВА 13

Кёллеру снилась потеря денег, бабушка Эльза с большим рыжим котом и Юхансон, который утонул в кобальтовой ванне дорого отеля.

Бабушка творила свой яблочный шнапс на старой, уцелевшей от войны ферме. На него шёл исключительно «осенний принц», других сортов яблок она не признавала. Кот был очень похож на Юхансона. Если присмотреться повнимательнее, его усатая мордочка, теряя в шерсти, мутировала в веснушчатую физиономию Улле Юхансона.

– Почему мы не взяли собак?! – кричал кто-то за декорациями сна.

Кот глупо улыбался этому вопросу, постепенно вплывая рыжим облаком в ванную комнату с позолотой, кобальтовым кафелем и высокой ванной.

Юхансон всё же утонул…

Кёллер открыл глаза, посмотрел в потолок и сказал самому себе: «Важно не спать, а выспаться!» Это назидательное умозаключение окончательно привело его мозги в рабочее состояние, и как раз вовремя, потому что раздался телефонный звонок от Квиги.

– Начинаем, – угрюмо проговорил Ковач, – подтверди свой статус.

– Ти-эм40,– ответил Кёллер. Теперь это означало, что он участвует в операции.

– Встреча в двенадцать на парковке моего отеля, – сказал Ковач и прервал разговор.

Всё пришло в движение. Кёллер соскочил с кровати и резко ворвался в сложенные на стуле одежды. Он бросил на пол большую сумку для своих оперативных командировок, и переместил в неё состав необходимых ему вещей. Этот груз так и назывался: «Состав оперативного имущества». Никаких легкомысленных определений типа «снаряжение» или «дорожные вещи». Кёллер не занимался туризмом.

      В сумку полетели пакеты с сублимированной едой, полотенце, консервированная вода, тактическая аптечка по протоколу ТССС41, отдельно от аптечки шприцы-тюбики с промедолом, отдельно гемостатики, чтобы убирать воду из крови, ведь воевать замышлялось на море…

Кёллер в сотый раз осмотрел даты годности препаратов, будто что-то могло в них измениться со вчерашнего дня.

Последними шли чехол с тактическим ножом и Глок 17 под девятимиллиметровый патрон. Кёллер пользовался простым и самым надёжным пистолетом в мире. Квига предпочитал армейский «Кольт», но члены его команды считали это фанфаронством, как и некоторые другие привычки своего неформального лидера.

Конечно, «Кольт» стрелял приятно для руки, «вкусно». Не клацал, не скрипел выстрелом, не рвал ухо. Но после тех времён, когда американские ковбои дёргали свои стволы от бедра, кольты превратились во второстепенное оружие, «оружие загнанной крысы», как говорили в команде таких людей как Кёллер и Юхансон. А Глок был в полном смысле оружием ближнего боя и решал основные задачи огневого поединка на установленной для себя дистанции. Даже несмотря на то, что под эту роль давно отрядили автоматические короткостволы типа МР 5.


На парковке отеля «Хемптон» китайские туристы концентрировали силы для удара по каким-то достопримечательностям Свиноустья.


Кёллер подумал, что если у них с Квигой и Юхансоном всё выгорит с этой странной затеей перемещения во времени, то кого-бы он там не удивился встретить, так это китайских туристов.

Квига нервничал. Напарники ти-эм никогда не видели его таким. Кёллер понял, что Ковач просто абсолютно уверен в успехе своих расчётов и потому уже предвкушает встречу с неизвестным. В полном смысле этого слова. Ведь все знают историю лишь по представлению историков, а что там есть на самом деле сейчас предстояло выяснить.

– С лодкой я договорился только на два часа, – заговорил Квига, – теперь не сезон и потому это стоило немалых усилий.

– Локация: 53 градуса, 55 минут и 10 секунд северной широты; 14 градусов, 23 минуты и 25 секунд восточной долготы, – отчитался Кёллер, – от порта это примерно в полутора километров.

– Успеем обернуться за два часа? – спросил Юхансон.

Квига и Кёллер посмотрели на него с презрением.

– Мы не собираемся возвращать лодку, – бросил пренебрежительно Ковач.

Юхансон только улыбнулся в ответ. Глупой улыбкой рыжего кота, который сегодня утонул вместе с ним в кобальтовой ванне.


Прошло уже четыре часа, лодка кружилась в точке выставленных навигатором координат, но ничего не происходило. Было холодно, сыро и скучно. Погоня за сокровищами викингов начала мало-помалу сдуваться.

– А эта баба нас не обманула? – нелепо спросил Юхансон, поднимая вёсла, но ни Кёллер, ни Квига не нашли, что ему ответить. Наконец, предводитель похода мрачно произнёс:

– Возвращаемся!

Улле потянул вёсла, но Квига вдруг вскочил на ноги и крикнул:

– Стой!

      Его сподвижникам стоило немалого усилия, чтобы удержаться на лавках, а Квига, что-то мгновенно решив для себя, прыгнул в воду… Лодку качнуло так, что оба других бойца их отряда чуть вынужденно не последовали за ним. Они замерли в напряжённом ожидании, схватившись за борта лодки.

Эти мгновения показались Кёллеру часами. Он уже ликовал, уже потянулся за сумкой Квиги, чтобы забросить её следом, и тут в скольжении волны появилась облизанная водой голова Ковача. Всё было напрасно!


На следующий день они повторили свои попытки обнаружить пространственно-временной разлом, но и на этот раз их усилия ни к чему не привели.

– Здесь что-то не так, – заговорил Кёллер, – возможно есть ещё какой-то фактор, который мы не учитываем. Я читал, что для такого перехода требуется большое количество энергии.

– Это мнение фантастов, – отозвался Квига.

– Но, чаще всего, люди пропадают во время грозы и в местах грозовой активности.

Ковач ничего не ответил соратнику. Он напряжённо думал. У него не был припасён на этот случай план «Б», и стратегия их операции себя полностью исчерпала.

– А вот насчёт грозы! Может я что-то не то скажу, – вдруг вмешался в разговор Юхансон, – но на Борнхольме есть местечко, где пропадают овцы.

Кёллер и Квига посмотрели на товарища с таким выражением лиц, будто на нём сейчас пропечаталась кольчуга.

– Мой папаша родом с этого острова, – стал пояснять Юхансон, – но всю жизнь прожил в Швеции, потому что окончил в Стокгольме университет. Это было ещё до Второй мировой войны. А у деда была своя ферма на Борнхольме. Рядом с каменоломнями. Точно могу сказать, что про эти каменоломни разное говорят, но я не особенно прислушивался, так как мне оно было ни к чему. Говорили, что туда однажды ударила молния, а потом, когда каменоломни ещё не открыли для добычи камня, там часто пропадали овцы. Они падали с верхних уступов, но никто никогда не находил их костей.

– Это объясняется тем, – вмешался Квига, что где-то рядом есть логово волков.

– Не знаю, – ответил Юхансон, пожав плечами.

Ковач перевёл взгляд на Кёллера.

– Надо ехать, – ответил тот решительно, – чего тут думать?


Несколькими днями спустя в городке Рённе появилась странная компания, которую живо интересовал церковный приход Кнудскер, расположенный в одной миле от города.

Старинная церковь в средневековом стиле, поднималась над ступенчатыми каменоломнями, дно которых было заполнено болотно-зелёной водой.

Ферма, где когда-то жили Юхансоны, давно уже принадлежала другим хозяевам, и Улле обнаружил следы присутствия деда лишь в граните на местном маленьком кладбище.

– Он был крепкий мужик, – говорил Улле, улыбаясь каким-то своим мыслям, – родил моего папашу после шестидесяти лет. И не только его одного. Я тоже появился на свет тогда, когда отцу было больше шестидесяти. Такая вот у меня семья. Придёт время, и я найду себе бабёнку, поселюсь в деревне и заведу кучу детишек. Главное, чтоб деньги были.

– Мы за тем сюда и приехали! – коротко ответил Квига не слишком умиляясь благим намерениям соратника. – Послушай, ты сейчас подойдёшь к местному кюре, назовёшь себя, расскажешь ему про деда, поинтересуешься, есть ли в этом приходе ещё Юхансоны. Понял? А потом, между делом, скажешь, что дед рассказывал историю про каменоломни, будто в них исчезают люди…

– Овцы, – поправил Ковача Улле.

– Слушай, что я тебе говорю! – рявкнул Квига. – Сдались нам эти овцы! Скажешь, что дед говорил, будто пропадают люди. Подведи кюре к этому разговору.

Юхансон кивнул и вошёл в церковь.

Через пятнадцать минут он, радостный и возбуждённый, вырвался наружу, и по его физиономии соратники сделали вывод, что каменоломни – это то, что им нужно.

– Так и есть, – говорил Юхансон, запихивая в рот конфетку, стяпнутую сегодня на ресепшен в отеле, – в соседнем посёлке живёт моя тётка. Она уже очень старая, но должна меня вспомнить.

– При чём тут твоя тётка?! – возмутился Квига. – Что тебе удалось узнать про каменоломни?

– А-а. Викарий сказал, что там недавно упал с уступа рабочий, и его тело не нашли. Даже нечего было хоронить. И точное место назвал, где это произошло, потому что его попросили освятить там всё, иначе люди не хотели выходить на работу.

– Что за место? – спросил Квига сдвинув брови.

– Там промоина есть в граните, или выбоина от удара молнии. Кто что говорит, викарий сам не знает, почему там раздроблены камни. Это недалеко от зарослей бузины.

– Пойдём, покажешь! – решительно заявил Квига.

– Да я там никогда не был, – возразил Юхансон, – но можно поискать, это совсем рядом.

Он, не раздумывая больше ни секунды, направился в каменоломню.

– Эй! А вы не забыли, что у нас сумки остались в отеле? – вмешался в разговор Кёллер.

– Никто не собирается туда лезть. Просто пойдём и посмотрим, – пояснил Квига, догоняя весело шагающего Улле.


Не прошло и получаса, когда все они уже стояли у каменного уступа, рядом с которым чьей-то рукой был пристроен похоронный венок. Большая трещина разбивала гранит на осколки, и они воронкой уходили в дроблёную осыпь. Далеко внизу зелёным зеркалом тускнела стоячая вода. Но падая со скалы, попасть в воду было невозможно, – плоская и широкая набережная отделяла стену от озера. Если бы Квига сейчас видел эту набережную, он бы назвал её «алтарём вечности». Но Квига застыл в двух шагах от края, обдумывая дальнейшие действия своей команды.

Юхансон, на правах хозяина, решил взять инициативу в собственные руки. Он подошёл к самому краю и посмотрел вниз.

– Там внизу плоские камни, – сказал Юхансон, – кости должны были бы остаться.

Улле решил плюнуть и посмотреть, как пролетит его послание с этой замечательной высоты. Он вытянул голову, потянулся… и в этот момент его ноги соскользнули с уступа, и он сорвался вниз.

Квига не смог выдохнуть воздух из груди. Он втянул в себя даже взгляд и грязное небо над каменоломнями вместе с этим взглядом.

Однако ни крика, ни удара упавшего тела Ковач и Кёллер не услышали. Квига присел на корточки и осторожно заглянул за край уступа. Внизу было пусто.

Квига лёг на живот и заглянул вниз, уже свесив голову. Тела Юхансона нигде не было. Вода равнодушно застыла перед камнями, не шелохнувшись даже лёгкой рябью.

Ковач вскочил на ноги и крикнул:

–Йес!

Его глаза горели. Он не различал стоящего рядом Кёллера, стремительно соображая, что делать дальше.

– Он там! Он уже там! – твердил Квига. – Нам надо быть всем вместе!

И в этот момент Людвиг Ковач с криком бросился вниз.

– Эй, ты спятил?! – успел воскликнуть Кёллер, но ему ответила только тишина, внезапная и равнодушная ко всему. И к золоту викингов, и к византийским склянкам с беспощадной заразой.

Кёллер покачал головой, выругался про себя и подошёл к краю обрыва.


Вокруг было тихо и темно.

– Эй! – осторожно обратился к темноте Кёллер, приходя в себя.

– Кто это? – спросил Квига.

– Догадайся! – ответил немец.

– Ну, слава богу!

– А где Улле? – снова заговорил Кёллер.

– Я здесь, – послышалось где-то рядом.

– Что теперь, Квига? – спросили в один голос оба соратника Ковача.

– Там, вроде, свет мерцал, – ответил тот нерешительно.

Они, осторожно ступая и ощупывая нервными пальцами холодную стену пещеры, пошли вперёд. Кёллер хотел было сказать что-то осуждающее и правильное, но темноту действительно обогрел оранжевый свет прогорающего костра, и Кёллер устремил внимание к огню.

Пройдя несколько шагов, они увидели впереди тяжёлую фигуру, склонившуюся над углями. Сидевший поднял голову, и бойцы межпространственного отряда увидели… тролля.

– Квига, ты уверен, что мы попали туда? – успел спросить Кёллер.

Примечания

1

pasztet – польский уголовный жаргон

(обратно)

2

евро – сленг

(обратно)

3

от eldi-skegg – древнесканд. буквально «горящая борода» – прозвище датчан

(обратно)

4

dreki-böð – древнесканд.(norrœnt mál) «дракон битвы» – выдающийся воин

(обратно)

5

ветряжный – капитан, от ветрило – парус

(обратно)

6

драккар – класс скандинавских безкилевых одномачтовых гребных судов, используемых большими командами викингов

(обратно)

7

тул –  от праслав. tulъ, от кот. в числе прочего произошли: русск.-церк.-слав. тулъ (φαρέτρα; Изборн. Святосл. 1073 г., СПИ и др.), ст.-слав. тоулъ (Рs. Sin.), русск. русск. ту́ло, ср. р. «колчан, влагалище для стрел», болг. тул, словенск. tȗl, др.-чешск. túl, чешск. toul. Родственно др.-инд. tūṇas м., tūṇí ж., tū́ṇiras м. «колчан для стрел» (tūrṇas), далее, возм., др.-в.-нем. dola «труба, сточный канал»

(обратно)

8

крада – ст.-слав. жертвенный костёр

(обратно)

9

север

(обратно)

10

запад

(обратно)

11

грота-брас на современной парусной лодке

(обратно)

12

корабль викингов, как правило вспомогательного флота, в отличие от драккара – боевого корабля

(обратно)

13

Ормир – от др.-сканд. Ormr – змея

(обратно)

14

erfi – др.-сканд. тризна

(обратно)

15

волчья яма – ulfe-grof, способ отправления наказаний у викингов

(обратно)

16

Þorri – др.-сканд. январь – первая часть февраля

(обратно)

17

у скандинавов существовало только два времени года: лето и зима; лето начиналось в четверг между 9 и 15 апреля, зима – в субботу между 11 и 17 октября

(обратно)

18

skör – волосы викинга, заплетённые в косицы

(обратно)

19

vegr – др.– сканд. «путь», здесь – предназначение

(обратно)

20

Вар – богиня истины, защитница присяги, клятвы или равновесия интересов

(обратно)

21

у датчан в средневековье – персонификация чумы

(обратно)

22

этноним «рус» происходит от определения русский, которое образовано от ругский (имеющий отношение к острову ругов – Руяну); в соответствии с нормами фонетики, согласная в середине слова оглушается перед глухой согласной: -гс-/-сс-

(обратно)

23

øx – др.-сканд. секира от прото-германск. akwisï

(обратно)

24

термин «варяг» обычно рассматривают как новгородский регионализм, отражающий любого выходца с Балтийского моря, соответственно, исследователи ищут в этом термине славянскую этимологию; однако væringi – слово древненорвежского языка, на различных диалектах которого говорили все жители Скандинавии за исключением финнов; возможно, это слово образовано от wær-genga – наёмник

(обратно)

25

волк

(обратно)

26

hrafn – др.-сканд. ворон

(обратно)

27

Björn – др. сканд. медведь

(обратно)

28

heim (прагерм.) – владение

(обратно)

29

царство мёртвых

(обратно)

30

Retelitz – топоним на острове Рюген, от др. русс. «реть» – соревнование, распря, поединок; ретеля – драчун

(обратно)

31

остров Хиддензее вблизи Рюгена, упоминается в Младшей Эдде

(обратно)

32

Лишка – полабск. лисёнок

(обратно)

33

фадм – древнескандинавская мера длины, 1фадм = 1,85 м

(обратно)

34

деревенский табак или, попросту, махорка

(обратно)

35

fika (швед.) – традиция обязательных перерывов на кофе, достигшая у шведов культового значения

(обратно)

36

hetveg (швед.) – национальный десерт, кремовые булочки в горячем молоке с корицей или ванилью

(обратно)

37

скандинавские студенты носят белые фуражки с красным околышем в Дании, синим – в Норвегии и чёрным в Швеции

(обратно)

38

Объединение сельских хозяев (LS), образовано в Дании в 1931 году. Максимальное количество участников – 135 тыс. членов. Представляло интерес крепких сельских производителей. Объединение выступало и против крупного капитала, и против профсоюзов, за отмену «процентного рабства» (задолженности) и за снижение заработной платы, призывало уничтожить парламентскую демократию. LS принято считать датским вариантом скандинавского «крестьянского фашизма».

(обратно)

39

Имеется в виду работа Руссо "Гражданин, или Политическая экономия", опубликованная в Женеве в 1755 году.

(обратно)

40

t.m., teammate, (англ) – дословно напарник, товарищ по команде. В русском языке нет абсолютного точного перевода этого термина. В войсках специального назначения стран НАТО этот термин примерно означает «взаимодействующий соратник», человек, идущий с тобой на самые критические для себя взаимодействия. По смыслу – то же самое, что и древнерусский дружинник.

(обратно)

41

Tactical Combat Casualty Care – обязательная система медицинской подготовки армии США для боевых частей, используется так же в армиях стран-членов НАТО

(обратно)

Оглавление

ГЛАВА 1ГЛАВА 2ГЛАВА 3ГЛАВА 4ГЛАВА 5ГЛАВА 6ГЛАВА 7ГЛАВА 8ГЛАВА 9ГЛАВА 10ГЛАВА 11ГЛАВА 12ГЛАВА 13
Teleserial Book