Читать онлайн Мир под напряжением. История электричества: опасности для здоровья, о которых мы ничего не знали бесплатно

Артур Фёрстенберг
Мир под напряжением. История электричества: опасности для здоровья, о которых мы ничего не знали

Arthur Firstenberg

The Invisible Rainbow: A History of Electricity and Life


© 2017, 2020 by Arthur Firstenberg

© Захаров А., перевод на русский, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается памяти Пельды Леви – друга, наставницы и путешественницы


Примечание автора

Чтобы облегчить чтение, я свел примечания к минимуму. Однако все источники, на которые ссылается текст, можно найти в библиографии в конце книги вместе с другими важными работами, которыми я пользовался. Для удобства тех, кого интересуют конкретные темы, литература в библиографии организована по главам, а в некоторых главах – по темам, а не просто алфавитным списком.


А. Ф.

Пролог

Когда-то давным-давно радуга, видимая в небе после дождя, содержала в себе все существующие цвета. Наша Земля «сконструирована» именно так. Над нами расположено воздушное покрывало, которое поглощает самые высокочастотные, ультрафиолетовые, лучи, а также все рентгеновское и гамма-излучение из космоса. Большинства более длинных волн, которыми мы сейчас пользуемся для радиовещания, когда-то тоже не существовало. Точнее, они были, но их количество было близко к нулю. Они доходили до нас от солнца и звезд, но их энергия была в триллионы раз ниже, чем свет, также получаемый с небес. Космические радиоволны были настолько слабыми, что оставались невидимыми, так что у живых существ вообще не развились органы, способные их видеть.

Еще более длинные волны, низкочастотные пульсации от молний, тоже невидимы. Когда сверкает молния, она заполняет ими воздух, но эти волны исчезают практически мгновенно; их эхо, разносящееся по всему миру, примерно в десять миллиардов раз слабее, чем солнечный свет. Органов, которые способны видеть такие волны, у нас тоже нет.

Но вот наши тела знают, что эти цвета где-то рядом. Энергия наших клеток, шепчущих в радиочастотном диапазоне, почти бесконечно мала, но необходима для жизни. Каждая наша мысль, каждое движение окружают нас низкочастотными пульсациями; этот «шепот» впервые открыли в 1875 г., и он тоже необходим для жизни. Электричество, которым мы пользуемся сегодня, та субстанция, которую мы передаем по проводам и по воздуху, даже не задумываясь об этом, было открыто как свойство живых существ примерно в 1700 г. Лишь позже ученые узнали, как его можно укротить и заставить его двигать неживые предметы, игнорируя – поскольку просто не могли его видеть – воздействие электричества на живую природу. Оно окружает нас сегодня во всем своем разноцветии, почти такое же сильное, как и солнечный свет, но мы по-прежнему его не видим, потому что его не существовало, когда жизнь зародилась.

Мы сейчас живем со множеством разрушительных заболеваний, которым не место в мире, происхождения которых мы не знаем, присутствие которых воспринимаем как должное и больше не задаем вопросов. Мы уже давным-давно позабыли то состояние здоровья, которым наслаждались без них.

Генерализованного тревожного расстройства, от которого страдает шестая часть человечества, не существовало до 1860-х гг., когда землю впервые опутали телеграфные провода. До 1866 г. в медицинской литературе о нем нет ни слова.

Грипп в его нынешней форме открыли в 1889 г. – вместе с переменным током. Он всегда с нами, подобно хорошо знакомому гостю – настолько хорошо знакомому, что мы уже и забыли, что так было не всегда. Многие врачи, пережившие наплыв больных гриппом в 1889 г., ранее не видели ни единого случая.

До 1860-х гг. сахарный диабет был такой редкостью, что врачи редко за всю жизнь принимали больше одного-двух больных. Он тоже изменил свой характер: когда-то диабетики были худыми как скелеты. При ожирении болезнь не развивалась никогда.

Заболевания сердца тогда были двадцать пятой по распространенности причиной смерти, немного позади несчастных случаев на водоемах. Они были болезнью младенцев и стариков. Больное сердце у кого-то еще считалось невероятным событием.

Рак тоже был огромной редкостью. В доэлектрические времена даже курение табака не вызывало рака легких.

Это болезни цивилизации, которыми мы поразили и наших соседей по планете – животных и растения, болезни, с которыми мы живем, потому что отказываемся признать, что́ же за силу на самом деле поработили. 60-герцевый ток в домашней проводке, сверхзвуковые частоты в компьютерах, радиоволны в телевизорах, микроволны в мобильных телефонах – все это лишь искажает невидимую радугу, которая курсирует по нашим венам, поддерживая в нас жизнь. Но мы о ней забыли.

Пришло время вспомнить.

Часть первая

1. Молния в бутылке

Эксперимент в Лейдене породил невероятную манию, распространившуюся повсюду. Куда бы вы ни поехали, вас спросили бы: «А вы это чувствовали?» Время действия – 1746 г. Место действия – любой город в Англии, Франции, Германии, Голландии, Италии. Еще через несколько лет – и Америки. Электричество появилось на сцене, словно вундеркинд-дебютант, и посмотреть на его выступление собрался весь западный мир.

Ученые, принявшие его «роды» – Клейст, Кюнеус, Алламана, Мушенбрук, – предупреждали, что помогли появиться на свет настоящему enfant terrible, чьи удары могут сбить дыхание, вскипятить кровь или даже парализовать вас. Публика должна была прислушаться, отнестись ко всему осторожнее. Но, конечно же, цветастые доклады ученых лишь подогрели всеобщий интерес.

Питер ван Мушенбрук, профессор физики из Лейденского университета, использовал свою обычную машину трения – стеклянный шар, который ученый быстро вращал вокруг оси, касаясь его руками, чтобы создать «электрический флюид» (сегодня мы называем это статическим электричеством). На шелковых проводах с потолка свисало железное ружейное дуло, почти касавшееся шара. Оно называлось «главным проводником» и обычно использовалось, чтобы притягивать искры статического электричества, которое скопилось на натертом крутящемся стеклянном шаре.

Но пользоваться электричеством в те давние дни можно было лишь в ограниченных масштабах, потому что его можно было произвести только на месте, а хранению оно не поддавалось. Так что Мушенбрук и его помощники разработали остроумный эксперимент – эксперимент, который навсегда изменил мир: они прикрепили провод к другому концу главного проводника и вставили его в маленькую стеклянную бутылку, частично наполненную водой. Они хотели узнать, можно ли хранить электрический флюид в банке. И попытка завершилась успехом, который превзошел самые смелые ожидания.


Гравюра из Memoires de l’Academie Royale des Sciences. Офорт 1, стр. 23, 1746


«Расскажу тебе о новом ужаснейшем эксперименте, – писал Мушенбрук другу в Париж, – который советую тебе ни за что не пробовать, да и я сам, пережив его Божьей милостью, ни за что не попробую его снова, даже если мне предложат за это все Французское королевство». Он взял бутылку в правую руку, а левой попытался притянуть искры от ружейного дула. «Мою правую руку вдруг поразила такая сила, что все тело затряслось, словно в меня ударила молния. Стекло, хоть и было тонким, но не разбилось, и мою руку не отбросило, но моя рука и все тело были так ужасно поражены, что я даже описать не могу. Короче говоря, я подумал, что мне конец»[1]. Его помощник-изобретатель, биолог Жан-Николя-Себастьен Алламан, проведя эксперимент на себе, почувствовал «поразительный удар». «Я был так оглушен, – писал он, – что даже несколько мгновений не мог дышать». Боль в правой руке была настолько сильной, что он даже боялся, не получил ли необратимую травму[2].

Но широкая публика усвоила лишь половину этой информации. Тот факт, что люди во время этих экспериментов могут получить травму (в том числе, как мы увидим, и хроническую) или даже погибнуть, как-то затерялся среди общего возбужденного волнения. Более того, он не просто затерялся – вскоре над этим стали насмехаться, потом перестали в это верить и в конце концов просто забыли. И тогда, и сейчас говорить, что электричество опасно – просто моветон. Всего через двадцать лет Джозеф Пристли, английский ученый, прославившийся открытием кислорода, написал книгу «История и современное состояние электричества», в которой высмеял «трусливого профессора» Мушенбрука и «преувеличенные рассказы» первых экспериментаторов[3].

Изобретатели были не единственными, кто пытались предупредить общественность. Иоганн Генрих Винклер, профессор греческого и латинского языков из немецкого Лейпцига, попробовал на себе эксперимент, едва услышав о нем. «Я ощутил в теле сильнейшие конвульсии, – писал он другу в Лондон. – Моя кровь была в таком возбуждении, что я испугался пылкой лихорадки, и мне пришлось принять охлаждающие лекарства. В голове было тяжело, словно на ней лежал камень. Дважды случилось кровотечение из носа, к которому я обычно не склонен. Моя жена, которая попробовала электрическую вспышку всего два раза, почувствовала такую слабость, что едва могла ходить. Через неделю она попробовала одну электрическую вспышку, и через несколько минут после этого у нее носом пошла кровь».

Из этих опытов Винклер сделал вывод, что живых существ нельзя подвергать воздействию электричества, и переоборудовал свою машину, снабдив ее предупреждающим сигналом. «Я читал в берлинских газетах, – писал он, – что электрическим вспышкам попробовали подвергать птицу, и она испытала сильную боль. Я не повторял этого эксперимента, ибо считаю, что причинять такую боль живым существам плохо». Он обернул бутылку железной цепью, которая вела к куску металла, расположенному под дулом ружья. «Теперь, когда проводится электризация, – продолжил он, – искры, которые летят от трубы к металлу, настолько огромным и мощны, что их видно (даже днем) и слышно на расстоянии пятидесяти ярдов (46 метров – прим. ред.). Они похожи на луч молнии, яркую и компактную огненную линию, и издают звуки, пугающие всех, кто их слышит».

Общественность, однако, отреагировала не так, как ожидалось. Прочитав доклады Мушенбрука в протоколах Королевской академии наук Франции или самого Винклера в «Философских трудах» Королевского общества Лондона, тысячи нетерпеливых мужчин и женщин по всей Европе выстроились в очереди, чтобы получить удовольствие от электричества.

Аббат Жан-Антуан Нолле, богослов, ставший физиком, познакомил с магией лейденской банки Францию. Он пытался удовлетворить ненасытный спрос публики, нанося удары током сразу десяткам и сотням людей: они брались за руки, образуя большой незамкнутый живой круг, похожий на хоровод. Нолле вставал с одной стороны, а последний человек в цепочке брался за бутылку. Ученый аббат, касаясь рукой металлической проволоки, вставленной в банку, замыкал цепь, и весь «хоровод» одновременно чувствовал удар током. Электричество превратилось в общественную активность; весь мир охватила, как выражались некоторые наблюдатели, «электромания».

То, что Нолле убил током нескольких рыб и воробья, пользуясь тем же самым оборудованием, нисколько не пугало толпу. В Версале в присутствии короля он ударил током отряд из 240 солдат Французской гвардии, державших друг друга за руки. Потом он «наэлектризовал» общину монахов из картезианского монастыря в Париже; они встали кругом, который превышал диаметром целую милю (1609 м – прим. ред.), соединенные металлическими проводами.

Развлечение стало настолько популярным, что публика даже начала жаловаться, что может получить удовольствие от удара током, лишь отстояв долгую очередь и проконсультировавшись с врачом. Появился спрос на переносные аппараты, которые продавались кому угодно по разумной цене, и их можно было использовать в любое время. Так изобрели «бутылку Ингенхауза» – маленькую лейденскую банку, хранившуюся в элегантном футляре. Она была присоединена к лакированной шелковой ленте и кроличьей шкурке, которой нужно было натирать лак, заряжая тем самым бутылку[4].

Продавались и электрические трости «для людей любого достатка»[5]. То были лейденские банки, хитро замаскированные под трости; их можно было незаметно зарядить, а потом разыграть ничего не подозревающих друзей и знакомых, хитростью заставив их коснуться набалдашника.

Был еще и «электрический поцелуй» – это развлечение придумали даже до изобретения лейденской банки, но после него оно стало намного веселее. Физиолог Альбрехт фон Галлер из Гёттингенского университета с удивлением отмечал, что подобные салонные игры «даже сумели вытеснить кадриль». «Вы можете поверить, – писал он, – что изящный пальчик барышни, ее юбка из китового уса могут вызывать вспышки настоящей молнии, что очаровательные губки могут поджечь дом?»


Гравюра (ок. 1750), репродукция напечатана в Jurgen Teichmann, Vom Bernstein zum Elektron, Deutsches Museum 1982


Она – «ангел», писал немецкий физик Георг Маттиас Бозе, с «шеей, как у белого лебедя» и «грудями, увенчанными кровью», которая «покоряет сердца одним взглядом», но подходить к ней можно только на свой страх и риск. В поэме, опубликованной на латинском, французском и немецком языках и распространившейся по всей Европе, он называл ее «Электрифицированной Венерой»:

Если смертный коснется ее руки
Или хотя бы платья божественного ребенка,
Искры все так же жгут, пронизывая руки и ноги,
Но, как бы больно ни было, он желает этого снова.

Даже Бенджамин Франклин не удержался и дал подробные инструкции: «Пусть А и Б встанут на воск, или А на воск, а Б – на пол; дайте кому-то из них в руку бутыль с электричеством, а другой пусть возьмется за проволоку; появится небольшая искра, но когда их губы сблизятся, их ударит током»[6].

Богатые дамы устраивали подобные развлечения у себя дома. Они нанимали слесарей, и те делали для них большие, богато украшенные электрические машины, которые выставляли напоказ, словно фортепиано. Менее обеспеченные люди покупали готовые машины – самых разных размеров и форм – в магазинах.

Электричество использовалось не только для развлечения: его применяли и в лечебных целях, считая, что оно связано с жизненной силой или является ею. И электрические машины, и лейденские банки добрались до госпиталей и кабинетов врачей, которые не желали отставать от времени. Появилось множество «электриков», которые вообще не имели медицинской подготовки, но все равно оборудовали кабинеты и стали принимать пациентов. В 1740-х и 1750-х гг. «медицинское электричество» применялось в Париже, Монпелье, Женеве, Венеции, Турине, Болонье, Лейпциге, Лондоне, Дорчестере, Эдинбурге, Шрусбери, Вустере, Ньюкасле, Уппсале, Стокгольме, Риге, Вене, Богемии и Гааге.

Знаменитый французский революционер и доктор Жан-Поль Марат, сам поработавший таким электриком[7], написал об этом книгу под названием Mémoire sur l’électricité médicale («Мемуары о медицинском электричестве»).

Франклин лечил пациентов электричеством в Филадельфии – и их было столько, что в XIX в. лечение статическим электричеством даже стало известно как «франклинизация».

Джон Уэсли, основатель методистской церкви, в 1759 г. опубликовал трактат Desideratum; or, Electricity Made Plain and Useful («Дезидератум, или Об электричестве простом и полезном». Он назвал электричество «самой благородной медициной, известной миру» и рекомендовал применять его для лечения болезней нервной системы, кожи, крови, дыхательной системы и почек. «Человек, стоящий на земле, – добавил он, очевидно, считая, что это совершенно обязательно, – не сможет легко поцеловать наэлектризованного человека, стоящего на канифоли»[8]. Сам Уэсли лечил электричеством тысячи людей в главном штабе методистского движения и в других местах Лондона.

И ведь этим занимались не только по-настоящему выдающиеся личности. Электрические машины покупало и арендовало в медицинских целях столько народу, не имевшего вообще никакой подготовки, что лондонский врач Джеймс Грэхэм в 1779 г. писал: «Я трепещу от опасения за своих собратьев-людей, когда вижу почти на каждой улице этого великого города цирюльника, хирурга, зубодера, аптекаря или даже обычного механика, провозгласившего себя оператором электричества»[9].

Поскольку электричество могло вызывать сокращения матки, электротерапия превратилась еще и в негласный метод проведения абортов. Лондонский электрик Фрэнсис Лоундес, например, имел весьма обширную практику и рекламировал в том числе «услуги по лечению аменореи у бедных женщин»[10].

Даже земледельцы начали тестировать электричество на культурных растениях и предлагали его в качестве способа повысить урожайность – об этом мы узнаем в шестой главе.

Использование электричества на живых существах было настолько распространено в Европе и Америке XVIII в., что о его воздействии на людей, растения и животных собрали огромный объем ценнейших знаний – знаний, которые были совершенно забыты, знаний намного более подробных, чем известны современным врачам, которые ежедневно видят воздействие электричества на своих пациентов, не замечая этого, которые не знают, что такая информация вообще когда-либо существовала. Эта информация была как формальной, так и неформальной: письма отдельных людей, описывающих свой опыт, репортажи в газетах и журналах, медицинские книги и трактаты, доклады на собраниях научных обществ, статьи, опубликованные в недавно появившихся научных журналах.

Уже в 1740-х гг. 10 % статей, публикуемых в «Философских трудах Королевского общества», были связаны с электричеством. А в последнее десятилетие того века целых 70 % статей об электричестве в престижном, публикуемом на латыни журнале Commentarii de rebus in scientis naturali et medicina gestis были посвящены его медицинскому применению и воздействию на животных и людей[11].

Но хляби небесные уже разверзлись, и восторги по поводу электричества разнеслись по всему миру бурным потоком, который не утих даже спустя века, – разбивая осторожность на скалы, разнося в клочья подозрения в опасности, словно утлые суденышки, уничтожая целые отрасли знаний и сводя их к малоизвестным примечаниям в истории изобретений.

2. Глухие слышат, хромые ходят[12]

Набор генов бирманского слона будет одинаковым вне зависимости от того, трудится ли он всю жизнь в лагере лесорубов или же свободно живет в лесу. Но его ДНК не расскажет вам о подробностях его жизни. Точно так же и электроны не смогут рассказать, что же интереснее всего в электричестве. Как и слонов, электричество заставляют таскать тяжести и переносить огромные грузы, и мы с достаточной точностью знаем, как они ведут себя в неволе. Но мы не должны обманывать себя, считая, что знаем все необходимое о жизни их диких родственников.

Каков источник грома и молнии? Что заставляет облака набирать электрический заряд, а потом обрушивать свою ярость на землю? Наука до сих пор не знает. Почему у Земли есть магнитное поле? Почему причесанные волосы курчавятся, нейлон липнет к коже, а воздушные шарики держатся на стенах? Этот самый распространенный электрический феномен до сих пор толком не понят. Как работает наш мозг, функционируют наши нервы, общаются наши клетки? Как координируется рост нашего тела? В этих вопросах мы до сих пор невежественны на фундаментальном уровне. А вопрос, поднимаемый в этой книге – «Как электричество воздействует на жизнь?», – в современной науке вообще даже не звучит. Сейчас ученых интересует только одно: как поддерживать уровень электрических полей, окружающих человека, достаточно низким, чтобы его клетки не сварились. Научный истеблишмент ничего не хочет знать о воздействии несмертельных доз электричества. Но в XVIII в. ученые не только задавали этот вопрос, но и находили на него ответы.

Ранние машины для получения электричества путем трения могли заряжаться примерно до 10 000 вольт – достаточно, чтобы нанести болезненный удар током, но недостаточно, чтобы это считалось опасным – как сейчас, так и тогда. Для сравнения: пройдя по синтетическому ковру, вы накопите на своем теле заряд в 30 000 вольт. Разряд будет довольно болезненным, но не убьет вас.

Лейденская банка объемом около полулитра могла нанести более сильный удар током, мощностью около 0,1 джоуля, но эта мощность все равно в сто раз меньше, чем та, которая считается опасной, и в тысячи раз меньше, чем разряды дефибриллятора, который используется для запуска остановившегося сердца. Если верить современной науке, то искры и слабые токи, используемые в XVIII в., никак не воздействовали на здоровье. Вот только на самом деле это не так.

Представьте, что сейчас 1750 г., и вы страдаете от артрита. Ваш врач-электрик сажает вас в кресло со стеклянными ножками, изолированное от земли. Это делалось для того, чтобы при подключении к машинам для получения электричества путем трения «электрический флюид» скапливался в вашем теле, а не уходил в землю. В зависимости от философии, которой следовал ваш электроврач, тяжести болезни и вашей личной переносимости электричества применялись различные способы «электризации». «Электрическая ванна», самый мягкий способ, заключался в том, что вы просто брали в руку стержень, соединенный с главным проводником, и затем машина запускалась на несколько минут или часов, передавая свой заряд вашему телу и создавая электрическую «ауру» вокруг вас. Если это делалось достаточно мягко, вы вообще ничего не чувствовали – примерно так же, как человек, который шаркает ногами по ковру, может накопить на теле заряд, даже не подозревая об этом.

После «купания» машину останавливали, и начиналось лечение «электрическим ветром». Электрический разряд легче всего получить из заостренного проводника. Соответственно, к вашему больному колену подносили заземленную заостренную палочку из металла или дерева, и вы, опять-таки, мало что чувствовали – может быть, разве что что-то вроде легкого ветерка, когда заряд, накопившийся в теле, медленно уходил из колена через заземленный стержень.

Для более сильного эффекта ваш врач-электрик мог взять стержень с округлым наконечником – тогда вместо постоянного тока из вашего больного колена посыпались бы искры. А если ваша болезнь была тяжелой – например, ваша нога парализована, – то он мог зарядить небольшую лейденскую банку и несколько раз сильно ударить током вашу ногу.

Тогда было доступно электричество двух видов: положительное, или «стекольное», которое получали, натирая стекло, и отрицательное («смоляное»), которое изначально получали, натирая серу или различные смолы. Ваш врач, скорее всего, лечил бы вас положительным электричеством, потому что именно оно обычно встречается на поверхности здорового тела.

Целью электротерапии было стимулирование здоровья путем восстановления нарушенного электрического равновесия. Идея сама по себе, конечно, была не новой. В другой части мира использование естественного электричества за тысячи лет превратилось в настоящее искусство. Акупунктурные иголки, как мы увидим в главе 9, проводят в организм электричество из атмосферы, оно проходит через него по тщательно размеченным путям, а затем уходит обратно в атмосферу через другие иглы, замыкающие цепь. Для сравнения: электротерапия в Европе и Америке, несмотря на схожие концепции, находилась в зачаточном состоянии – для нее использовались инструменты, по изяществу больше напоминавшие кувалды.

В европейской медицине XVIII в. вообще было много таких «кувалд». Если вы пришли к врачу с жалобами на ревматизм, то вам могли посоветовать кровопускание, клизму, рвотное, прижигания или даже препараты ртути. Легко понять, почему визит к электрику казался такой привлекательной альтернативой. Привлекательной эта альтернатива оставалась вплоть до начала XX в.

После примерно полувека все растущей популярности электротерапия ненадолго вышла из моды в начале 1800-х гг. из-за общественной реакции на некоторые культы – один из них вырос в Европе вокруг Франца Антона Месмера и его так называемого магнетического лечения, другой – в Америке, вокруг Илайши Перкинса и его «электрических тракторов» – трехдюймовых металлических стержней (7,62 см – прим. ред.), которыми делались пассы над больным органом пациента. Ни Месмер, ни Перкинс вообще не использовали в работе магниты или электричество, но им удалось неплохо испортить репутацию обоим этим методам на какое-то время. К середине века электричество снова вернулось в мейнстрим, и к 1880-м гг. в одних только США с электричеством работало 10 000 врачей.

Электротерапия окончательно утратила популярность лишь в начале XX в. – возможно, потому, что оказалась несовместима с происходящим в мире в те времена. Электричество перестало быть тонкой силой, связанной с живыми существами. Оно управляло динамо-машинами, которые двигали огромные локомотивы, и убивало заключенных, а не лечило пациентов. А вот искры, вырабатываемые машиной для получения электричества путем трения за полтора века до того, как мир покрылся проводами, вызывали совсем другие ассоциации.

Нет никакого сомнения в том, что электричество иногда лечило болезни, как тяжелые, так и не очень. Сообщения об успехах в течение почти двух столетий иногда были преувеличены, но они слишком многочисленны и временами слишком подробны и хорошо подтверждены, чтобы от них можно было просто отмахнуться. Даже в начале 1800-х гг., когда у электричества была плохая репутация, по-прежнему появлялись сообщения, которые нельзя игнорировать. Например, Лондонский электрический диспансер за период с 29 сентября 1793 г. по 4 июня 1819 г. принял 8686 пациентов на электротерапию. После выписки 3962 из них были «излечены», а состояние еще 3308 «улучшилось» – успех лечения составил 84 %[13].

Хотя в основном эта глава будет посвящена эффектам, которые далеко не всегда полезны, важным будет помнить, почему же общество в XVIII в. было так же покорено электричеством, как и мы с вами сейчас. В течение почти трехсот лет мы гонялись за его пользой и отмахивались от вреда. Но в 1700-х и 1800-х гг. ежедневное использование электричества в медицине хотя бы постоянно напоминало всем, что электричество тесно связано с биологией. Здесь, на Западе, изучение электричества как отрасли биологии по-прежнему остается в зачаточном состоянии, и даже его лечебные свойства давно забыты. Я напомню лишь об одном случае.


Возвращение слуха глухому

В 1851 г. великий невролог Гийом Бенжамин Арманд Дюшенн де Булонь прославился деянием, о котором сейчас практически не вспоминают. Он – известнейшая фигура в истории медицины и уж точно не был шарлатаном. Дюшенн де Булонь ввел в обиход современные методы медицинского осмотра, которые используются до сих пор. Он стал первым, кто взял биопсию у живого человека в диагностических целях. Он опубликовал первое точное клиническое описание полиомиелита. Несколько болезней, открытых им, названы в его честь; самая известная из них – миодистрофия Дюшенна. Благодаря всему этому его отлично помнят. Но в свое время он, сам того не желая, оказался в центре внимания из-за своей работы с глухими.

Дюшенн отлично знал анатомическое строение уха. Собственно, именно для того, чтобы лучше разобраться в работе барабанной струны (нерва, который проходит через среднее ухо), он предложил нескольким глухим людям принять участие в электрических экспериментах. Неожиданно для всех у них улучшился слух, и Дюшенна буквально завалили просьбами из Парижского общества глухих принять новых пациентов на лечение. Вот так он и начал работу с большим количеством людей, страдающих нейросенсорной тугоухостью, – он лечил их тем же аппаратом, что сконструировал для своих исследований. Аппарат со встроенным стимулирующим электродом плотно помещался в ушной канал.

Современному читателю эта процедура, скорее всего, покажется совершенно бесполезной: он пропускал через пациентов импульсы очень слабого тока каждые полсекунды в течение пяти секунд за раз. Затем он постепенно увеличивал силу тока, но никогда – до уровня, вызывающего боль, и время действия все равно никогда не превышало пяти секунд. Тем не менее с помощью этой процедуры он смог буквально за несколько дней или недель восстановить хороший слух 26-летнему мужчине, который оглох еще в десять лет, 21-летнему мужчине, который оглох после того, как перенес корь в девять лет, молодой женщине, которая оглохла из-за передозировки хинина, которым ее лечили от малярии, и многих других пациентов с частичной или полной потерей слуха[14].

За пятьдесят лет до Дюшенна на всю Европу прославился немецкий аптекарь Иоганн Шпренгер из Евера – по аналогичной причине. Его осудил директор Института глухонемых в Берлине, но тем не менее, глухие пациенты осаждали его с просьбами о лечении. Результаты были подтверждены судебными документами, а методам стали подражать и другие современные врачи. Сам Шпренгер частично или полностью восстановил слух не менее чем сорока пациентам с тугоухостью и глухотой, включая нескольких с врожденной глухотой. Его методы, как и у Дюшенна, отличались простотой и мягкостью. Он делал ток слабее или сильнее в зависимости от чувствительности пациента; во время сеансов ток посылался краткими импульсами каждую секунду, а длились такие процедуры до четырех минут на каждое ухо. Электрод сначала устанавливали на минуту на козелок (хрящевой выступ наружного уха), потом на две минуты в ушной канал и еще на минуту – на сосцевидный отросток височной кости позади уха.

А еще за пятьдесят лет до Шпренгера шведский врач Иоганн Линдхульт из Стокгольма в течение двух месяцев сообщил о полном или частичном восстановлении слуха у 57-летнего мужчины, который был глух 32 года; 22-летнего мужчины, потерявшего слух недавно; 7-летней девочки с врожденной глухотой; 29-летнего мужчины, страдавшего тугоухостью с одиннадцати лет; мужчины с потерей слуха и тиннитусом (звон в ушах) левого уха. «Все пациенты, – писал Линдхульт, – получили лечение мягким электричеством, либо простым током, либо электрическим ветром».

Линдхульт в 1752 г. использовал машину для получения электричества путем трения. Через полвека Шпренгер использовал гальванические токи из вольтова столба, предшественника современных батареек. Еще через полвека Дюшенн применил переменный ток из катушки индуктивности. Британский хирург Майкл Ла Бом, добившийся схожих успехов, в 1810-х гг. использовал машину для получения электричества путем трения, а позже – гальванические токи. Сходство было одно: все эти ученые настаивали на кратком, простом и безболезненном лечении.


Как увидеть и попробовать электричество

Кроме попыток вылечить глухоту, слепоту и другие недуги, электроврачи той эпохи живо интересовались вопросом, можно ли воспринимать электричество непосредственно пятью чувствами – вот еще один вопрос, который совершенно не интересует современных инженеров и в котором не разбираются современные врачи, но ответ на него очень важен для любого современного человека, страдающего электрочувствительностью.

Будущий путешественник Александр фон Гумбольдт не пожалел собственного тела, чтобы попробовать разрешить эту загадку. Через несколько лет он покинет Европу и отправится в долгое путешествие: поднимется до верховьев реки Ориноко, взойдет на вершину горы Чимборасо, соберет в пути множество растений и составит систематические наблюдения о звездах, земле и культуре народов Амазонии. Пройдет еще полвека, прежде чем он напишет пятитомник «Космос», в котором попытается объединить все известные научные познания. Но в молодости, работая начальником шахты в Байройте, регионе Баварии, он посвящал все свободное время главному тогдашнему вопросу.

Действительно ли электричество – это жизненная сила? – спрашивали люди. Этот вопрос, терзавший европейскую душу еще со времен Исаака Ньютона, вдруг стал настойчивым и переместился из высоких миров философии в застольные беседы самых обычных людей, чьим детям предстояло жить с выбранным ответом. В Италии только-только изобрели электрическую батарею, которая вырабатывала ток при контакте двух разных металлов. Изобретение имело очень далеко идущие последствия: машины для получения электричества путем трения – громоздкие, дорогие, ненадежные и зависимые от атмосферных условий – ушли в прошлое. Телеграфные системы, над которыми уже размышляли передовые ученые, могли наконец-то стать практичными. А ответ на вопрос о природе электрического флюида, казалось, все приближался.

В начале 1790-х гг. Гумбольдт с энтузиазмом взялся за исследования. Он хотел, помимо всего прочего, узнать, можно ли почувствовать эту новую форму электричества своими глазами, ушами, носом и вкусовыми рецепторами. Похожие эксперименты проводили и другие – Алессандро Вольта в Италии, Джордж Хантер и Ричард Фаулер в Англии, Кристоф Пфафф в Германии, Петер Абильгор в Дании, – но никто не работал с такой тщательностью и прилежанием, как Гумбольдт.

Задумайтесь: сегодня мы берем в руки 9-вольтовые батарейки без каких-либо опасений. Задумайтесь и над этим: миллионы из нас носят во рту зубные протезы и пломбы, содержащие серебро, цинк, золото, медь и другие металлы. А теперь задумайтесь над следующим экспериментом Гумбольдта, который использовал кусочек цинка и кусочек серебра, создавая напряжение примерно в один вольт:

«Крупный охотничий пес, ленивый от природы, очень терпеливо позволил прикрепить к своему нёбу кусочек цинка и оставался совершенно спокойным, когда к первому кусочку цинка и к его языку прикладывали другой кусочек цинка. Но едва стоило коснуться его языка серебром, он тут же весьма забавным образом продемонстрировал свое отвращение: конвульсивно подергивал верхней губой, а потом долго-долго вылизывался. Позже достаточно было просто показать ему кусочек цинка, чтобы напомнить ему о пережитом впечатлении и немало его разозлить».

Легкость, с которой можно почувствовать электричество, и разнообразие ощущений при этом станет откровением для большинства врачей. Когда Гумбольдт коснулся верхней части языка кусочком цинка, а кончика – серебром, вкус оказался сильным и горьким. Переместив серебро под язык, Гумбольдт его обжег. Когда он отодвинул цинк еще дальше, а серебро – ближе, язык похолодел. А когда цинк задвигался совсем далеко, Гумбольдта начинало тошнить и иногда рвало, – но этого не происходило, если металлы были одинаковыми. Ощущения всегда начинались в тот момент, когда кусочки цинка и серебра входили в непосредственный контакт друг с другом[15].

Визуальные ощущения оказалось вызвать не менее просто, четырьмя разными методами с использованием все той же одновольтовой батарейки: прикладыванием серебряного электрода к одному смоченному веку, а цинкового – к другому; или прикладыванием одного металла к ноздре, а другого – к глазу; или одного к языку, а другого – к глазу; или даже одного к языку, а другого – к верхней десне. Во всех случаях, едва металлы касались друг друга, Гумбольдт видел вспышку света. Если он повторял эксперимент слишком много раз, его глаза воспалялись.

В Италии Вольта, изобретатель электрической батареи, сумел добиться слуховых ощущений, использовав для этого не одну пару металлов, а целых тридцать, прикрепленных к электродам в обоих ушах. С металлами, которые он использовал в своем «столбе», и водой в качестве электролита конструкция представляла собой батарейку примерно в двадцать вольт. Вольта услышал лишь треск, который, вполне возможно, являлся механическим эффектом от воздействия на кости среднего уха, и не решился повторять эксперимент во второй раз, опасаясь повредить мозг[16]. Лишь семьдесят лет спустя немецкий врач Рудольф Бреннер, используя более совершенное оборудование и менее сильные токи, продемонстрировал реальное воздействие на слуховой нерв – об этом мы узнаем в пятнадцатой главе.


Ускорение и замедление сердцебиения

Вернемся в Германию. Гумбольдт, вооруженный все теми же кусочками цинка и серебра, теперь обратил свое внимание на сердце. Вместе со старшим братом Вильгельмом, под наблюдением известных физиологов, Гумбольдт удалил сердце у лисы и подготовил одно из нервных волокон таким образом, чтобы электроды можно было прикладывать к нему, не трогая само сердце. «При каждом контакте с металлами биение сердца явно менялось; его скорость и особенно сила и амплитуда увеличивались», – писал он.

Затем братья провели эксперименты на лягушках, ящерицах и жабах. Если иссеченное сердце билось со скоростью 21 удар в минуту, то после гальванизации частота сердечных сокращений увеличивалась до 38–42 ударов в минуту. Если сердце уже пять минут как не билось, то после контакта с двумя металлами сразу начинало биться снова.

Вместе с другом из Лейпцига Гумбольдт сумел запустить сердце карпа, которое почти перестало биться, пульсируя лишь раз в четыре минуты. Массаж сердца никакого результата не дал, а вот гальванизация вернула пульс около 35 ударов в минуту. Двум друзьям удалось поддерживать биение сердца в течение почти четверти часа, постоянно стимулируя его парой разных металлов.

В другой раз Гумбольдту даже удалось вернуть к жизни умирающую коноплянку, которая лежала на спине, вскинув лапки, закрыв глаза и не реагировав на уколы иглой. «Я поспешно прикрепил небольшую пластинку из цинка к ее клюву и маленький кусочек серебра к прямой кишке, – писал он, – и сразу же соединил оба металла железным стержнем. Каким же было мое изумление, когда сразу же после контакта птица открыла глаза, поднялась на ноги и начала хлопать крыльями. Она дышала еще шесть или восемь минут, а затем спокойно умерла»[17].

Никому не удалось доказать, что с помощью одновольтовой батарейки можно запустить человеческое сердце, но и до Гумбольдта десятки наблюдателей сообщали, что электричество ускоряет человеческий пульс – а вот современные врачи об этом не знают. Немецкие врачи Кристиан Готтлиб Кратценштейн[18] и Карл Абрахам Герхард[19], немецкий физик Целестин Штейгленер[20], швейцарский физик Жан Жаллабер[21], французские врачи Франсуа Буасье де Соваж де ла Круа[22], Пьер Модюйт де ла Варенн[23] и Жан-Батист Боннфуа[24], французский физик Жозеф Сиго де ла Фонд[25] и итальянские врачи Эусебио Сгуарио[26] и Джован Джузеппи Вератти[27] – вот далеко не полный список тех, кто отмечал, что электрические ванны повышали пульс на 5–30 ударов в минуту при использовании положительного электричества. Отрицательное электричество имело противоположный эффект. В 1785 г. голландский фармацевт Виллем ван Барневельд провел 169 экспериментов на 43 пациентах – мужчинах, женщинах и детях – возрастом с 9 до 60 лет и обнаружил, что в среднем пульс увеличивается на 5 % при «купании» в положительном электричестве и снижается на 3 % при отрицательном[28]. При появлении положительных искр пульс увеличивался на 20 %.

Но это были лишь средние показатели: ни один человек не реагировал на электричество в точности так же, как другой. У одного пульс всегда повышался с шестидесяти до девяноста ударов в минуту, у другого всегда удваивался, у третьего заметно замедлялся, у четвертого вообще ничего не менялось. Некоторые из подопытных ван Барневельда вообще реагировали не так, как большинство, а наоборот: отрицательный заряд ускорял их пульс, а положительный – замедлял.


Istupidimento

Подобные наблюдения появлялись быстро и в изобилии, так что к концу XVIII в. была накоплена уже приличная база знаний о воздействии электрического флюида – обычно положительного – на человеческое тело. Он увеличивал как скорость пульса, как мы уже только что видели, так и его силу. Она усиливала все выделительные процессы организма. Электричество вызывало слюноотделение, заставляло течь слезы и пот. Оно стимулировало выделение ушной серы и носовой слизи. Оно влияло на выделение желудочного сока, стимулируя аппетит. Оно способствовало выделению грудного молока и менструальной крови. Оно вызывало обильное мочеиспускание и опорожнение кишечника.

Большинство этих эффектов были весьма полезны для электротерапии и оставались таковыми вплоть до начала XX в. А вот другие – побочные – эффекты были совсем нежелательными. Терапия электричеством почти всегда вызывала головокружение, а иногда и своеобразное помутнение разума, которое итальянцы называли istupidimento[29]. Терапия часто вызывала головную боль, тошноту, слабость, усталость и нерегулярное сердцебиение. Иногда – одышку, кашель или хрипы, похожие на астматические. Нередко она приводила к боли в мышцах и суставах, реже – к депрессии. Хотя обычно электричество вызывало опорожнение кишечника, иногда даже диарею, при повторных процедурах мог начаться запор.

Электричество вызывало и сонливость, и бессонницу.

Гумбольдт, экспериментируя на себе, обнаружил, что электричество усиливает кровотечение из ран и вызывает значительное выделение межтканевой жидкости из волдырей[30]. Герхард разделил один фунт только что взятой крови на две части, поместил емкости рядом и наэлектризовал одну из них. Наэлектризованная кровь сворачивалась дольше[31]. Антуан Тиллей-Платель, фармацевт из «Отель-Дьё», знаменитого французского госпиталя, согласился с ним, указав, что электротерапия противопоказана при кровотечениях[32]. С этим вполне согласуются и многочисленные сообщения о кровотечении из носа после электризации. У Винклера и его жены, как уже было упомянуто выше, кровь из носа пошла после удара током от лейденской банки. В 1790-х гг. шотландский врач и анатом Александр Монро, открывший функции лимфатической системы, получал носовое кровотечение от обычной одновольтовой батарейки всякий раз, когда пытался увидеть свет в глазах. «Организм доктора Монро был настолько возбудим гальванизмом, что у него шла кровь носом, когда, очень аккуратно вставив кусочек цинка в ноздрю, он вызывал контакт с электродом, приставленным к языку. Кровотечение всегда начиналось ровно в тот момент, когда появлялся свет», как сообщал Гумбольдт[33]. В начале 1800-х гг. Конрад Квенсель из Стокгольма сообщал, что гальванизм «часто» вызывает кровотечение из носа[34].


Гравюра из книги аббата Нолле Recherches sur les Causes Particulieres des Phenomenes Electriques, Paris: Freres Guerin, 1753


Аббат Нолле доказал, что по крайней мере один из этих эффектов – потоотделение – вызывается простым пребыванием в электрическом поле. Контакт с машиной для получения электричества путем трения был даже не обязателен. Он наэлектризовывал кошек, голубей, певчих птиц нескольких видов и наконец дошел до людей. В тщательно контролируемых повторяемых экспериментах, сопровождавшихся весьма современными таблицами данных, он продемонстрировал измеримое уменьшение веса всех своих наэлектризованных подопытных, вызванное повышенным испарением жидкости с кожи. Он даже наэлектризовал пятьсот домашних мух, посадив их в накрытую марлей банку на четыре часа, и обнаружил, что и они сбросили больше веса – на 4 грана (около 260 мг) больше, чем мухи, не подвергавшиеся воздействию электричества, за то же время.

Тогда Нолле пришла в голову идея: посадить подопытных на пол под наэлектризованной металлической клеткой, а не в нее – и они все равно теряли столько же, а иногда даже больше веса, чем при непосредственном воздействии электричества. Кроме того, Нолле заметил ускорение роста пророщенных семян в наэлектризованных горшках; этот эффект наблюдался и тогда, когда горшки просто ставили на пол под рассадой. «Наконец, – писал Нолле, – я заставил человека просидеть пять часов на столе неподалеку от наэлектризованной металлической клетки». Молодая женщина потеряла на 4,5 драхмы (около 18 г) больше веса, чем при непосредственном воздействии электричества[35].

Таким образом, Нолле еще в 1753 г. стал первым человеком, сообщившим о значительном биологическом эффекте от воздействия электрического поля постоянного тока – поля, которое, если верить современному научному мейнстриму, вообще не оказывает никакого воздействия. Позже его эксперимент повторил на птице Штейгленер, профессор физики Ингольштадтского университета (Бавария), получив похожие результаты[36].

В таблице 1 перечисляются эффекты от электрического разряда или слабых полей постоянного тока, обнаруженные многими из первых электриков. Современные люди, страдающие от электрочувствительности, узнают большинство из них, если не все.


Таблица 1. Эффекты от воздействия электричества, открытые в XVIII в.


3. Электрочувствительность

«Я почти полностью отказался от экспериментов с электричеством». Автор этих слов сообщил о своей непереносимости электричества не в современную эпоху переменного тока и радиоволн, а в середине XVIII в., когда люди работали только со статическим электричеством. Французский ботаник Тома-Франсуа Далибар сообщил о причинах Бенджамину Франклину в письме, датированном февралем 1762 г. «Во-первых, различные электрические удары так потрясли мою нервную систему, что моя рука страдает от конвульсивного тремора, настолько сильного, что я не могу и стакан ко рту поднести; и если я сейчас коснусь хоть одной электрической искры, то не смогу целых двадцать четыре часа даже поставить свою подпись. Еще я заметил, что мне теперь очень трудно отправлять письма, потому что электричество из испанского воска, передаваясь в мою руку, лишь усиливает тремор».

Далибар такой был не один. Книга Бенджамина Вильсона A Treatise on Electricity («Трактат об электричестве», 1752) поспособствовала росту популярности электричества в Англии, но вот самому ему пришлось не слишком хорошо. «После того, как я перенес множество ударов в течение нескольких недель, – писал он, – я настолько ослаб, что даже самое малое количество электрической материи в бутылке наносило мне сильнейший удар и вызывало необыкновенную боль, такую, что я прекратил всякие дальнейшие попытки». Даже потирая рукой стеклянный шар – то есть пользуясь самой примитивной из существовавших тогда электрической машиной, – он страдал от «жестокой головной боли»[37].

Автор первой немецкой книги, полностью посвященной электричеству, Neu-Entdeckte Phænomena von Bewunderns-würdigen Würckungen der Natur («Новооткрытый феномен чудесной деятельности природы», 1744), страдал от постепенно прогрессирующего паралича одной половины тела. Иоганн Доппельмайер, профессор математики из Нюрнберга, которого еще называют «первым электрическим мучеником», упрямо продолжал свои исследования и умер от инсульта в 1750 г. после очередного эксперимента с электричеством[38].

Вот лишь три ранние жертвы – трое ученых, которые помогли родиться электрической революции, но сами в ней уже участия не приняли.

Даже у Франклина развилась хроническая неврологическая болезнь, которая началась в период экспериментов с электричеством и потом периодически возвращалась в течение жизни. Хотя он страдал еще и от подагры, другая проблема беспокоила его куда больше. 15 марта 1753 г. он писал о своей головной боли: «Уж лучше бы у меня так болела пятка – с этим я бы справился лучше». Один из рецидивов, когда в 1757 г. он посетил Лондон, продлился почти пять месяцев. Он писал своему врачу, что «голова кружится и плывет», он слышит «какой-то гул», а перед глазами пляшут «маленькие, тусклые, едва заметные огоньки». Фраза «ужасная простуда», часто встречающаяся в его переписке, обычно сопровождается упоминанием той же самой боли, головокружения и проблем со зрением[39]. Франклин, в отличие от своего друга Далибара, так и не заподозрил никаких связей с электричеством.

Жан Морен, профессор физики в Шартрском королевском колледже и автор книги Nouvelle Dissertation sour l’Électricité («Новая диссертация об электричестве») считал, что подвергать себя воздействию электричества в какой бы то ни было форме вредно для здоровья, и, чтобы проиллюстрировать свою мысль, он описал эксперимент, для которого использовал не машину для получения электричества путем трения, а своего домашнего кота. «Я положил на покрывало своей постели большого кота, – писал он. – Я погладил его и в темноте увидел, как сыплются искры». Он продолжал гладить кота более получаса. «Тысяча маленьких огоньков летала там и сям, и чем дольше я гладил, тем больше увеличивались искры, пока не стали похожи на сферы или шары огня размером с лесной орех… Я поднес глаза к одному из этих шаров и тут же почувствовал болезненное жжение в глазах; остальное мое тело от удара не пострадало, но вслед за болью последовало головокружение, от которого я упал набок, меня оставили силы, и я сражался, так сказать, с обмороком, сражался с собственной слабостью, от которой пришел в себя лишь через несколько минут»[40].

От подобных реакций, конечно, страдали не одни только ученые. То, что сегодня знает мало кто из врачей, было известно всем электрикам XVIII в. и их последователям, электротерапевтам XIX в.: у электричества есть побочные эффекты, и некоторые люди необъяснимым образом намного более чувствительны к нему, чем другие. «Есть люди, – в 1780 г. писал Пьер Бертолон, врач из Лангедока, – на которых искусственное электричество оказывает огромное впечатление; небольшой удар током, простая искра, даже слабенькая электрическая ванна приводят к сильнейшему долгосрочному эффекту. У других же, как я обнаружил, даже сильные электрические операции не вызывают никаких ощущений… Между двумя этими крайностями – множество нюансов, которые соответствуют разным представителям рода человеческого»[41].

Многочисленные эксперименты Сиго де ла Фонда с человеческими цепочками ни разу не дали одинаковых результатов. «Есть люди, на которых электричество действует весьма прискорбно и вредно, – объявил он. – Это впечатление связано с расположением органов у тех, кто его переживает, и чувствительностью или раздражительностью их нервов; скорее всего, в цепи, состоящих из многих людей, нет никого, кто бы почувствовал удары одинаковой силы»[42].

Врач Модюйт в 1776 г. предположил, что «степень воздействия во многом зависит от сообщения между головным мозгом, спинным мозгом и разными частями тела посредством нервов. Те, у кого это сообщение менее свободно, или те, кто страдают от нервной болезни, переносят воздействие тяжелее других»[43].

Ученых, которые пытались найти хоть какое-то объяснение этому явлению, было немного. Они просто сообщали об этом как о факте – таком же обычном, как, например, «бывают люди высокие и низкие, худые и толстые», – но тем не менее факте, который нужно учитывать, предлагая электричество в качестве лечения или подвергая людей его воздействию каким-либо иным способом.

Даже аббат Нолле, популяризатор человеческих цепочек и главный миссионер электричества, сообщал об этих различиях человеческого состояния еще в самом начале своих кампаний. «Чутким людям, в особенности беременным женщинам, – писал он в 1746 г., – нужно избегать его». И позже: «Не все люди одинаково подходят для экспериментов с электричеством, будь то возбуждение этой силы, получение ее или, наконец, ощущение ее последствий»[44].

Британский врач Уильям Стьюкли в 1749 г. уже был настолько хорошо знаком с побочными эффектами от электричества, что после землетрясения в Лондоне, случившегося 8 марта, отмечал, что некоторые люди чувствовали «боль в суставах, ревматизм, тошноту, головную боль, боль в спине, истерические и нервные расстройства… точно так же, как после электризации, и для некоторых эти страдания стали смертельными»[45]. Он пришел к выводу, что электрические явления, должно быть, играют важную роль при землетрясениях.

А Гумбольдт был настолько потрясен невероятным разнообразием людей, что в 1797 г. писал: «Согласно наблюдениям, уязвимость к электрическому раздражению и электрической проводимости может различаться у двух людей настолько же сильно, насколько живая материя отличается от мертвой»[46].

Термин «электрочувствительность», который снова обрел популярность сегодня, показывает нам истину, но скрывает реальность. Истина состоит в том, что не все чувствуют или проводят электричество одинаково. Собственно, если бы большинство людей знали, насколько огромен спектр чувствительности на самом деле, то изумились так же сильно, как Гумбольдт или автор этих строк. Но скрытая реальность состоит в том, что какими бы огромными ни были различия между нами, электричество – это все равно неотъемлемая часть нашего организма, столь же необходимая для жизни, как воздух и вода. Думать, что электричество не воздействует на кого-то только потому, что он или она об этом не знает, столь же абсурдно, как притворяться, что кровь не циркулирует в наших венах, когда нам не хочется пить.

Сегодня люди с высокой электрочувствительностью жалуются на линии электропередачи, компьютеры и мобильные телефоны. Количество электроэнергии, которая случайно проникает в наши тела из всех этих технологических чудес, намного выше, чем то, что намеренным образом направляли в тела своих пациентов электрики XVIII в. и начала XIX в. Среднестатистический мобильный телефон, например, каждую секунду направляет в ваш мозг около 0,1 джоуля энергии. За телефонный звонок, который длится один час, набирается целых 360 джоулей. А теперь сравните это с 0,1 джоуля – максимальной энергией, получаемой при полном разряде полулитровой лейденской банки. Даже 30-элементный вольтов столб, который Алессандро Вольта присоединил к своим ушным каналам, не смог бы выработать больше 150 джоулей в час, даже если бы вся эта энергия усваивалась его телом.

Задумайтесь и о том, что на поверхности компьютерных экранов собирается статический заряд в тысячи вольт – как на старых настольных компьютерах, так и на новых беспроводных ноутбуках, – каждый раз, когда ими пользуются, и часть этого заряда передается на поверхность вашего тела, когда вы сидите за компьютером. Скорее всего, этот заряд слабее, чем в электрической ванне, но никто не сидел в электрических ваннах по сорок часов в неделю.

Электротерапия – это, безусловно, анахронизм. В XXI в. мы все подвергаемся действию электричества, хотим мы этого или нет. Даже если эпизодическое применение и может быть для кого-то полезным, постоянная бомбардировка полезной быть уж точно не может. И современные ученые, которые пытаются определить биологический эффект электричества, немного напоминают рыб, стремящихся осознать эффект от воды. Их предшественники в XVIII в., когда мир еще не был наводнен электричеством, находились в куда более хороших условиях для отслеживания его воздействия.

Второй феномен, указанный Гумбольдтом, имеет не менее глубокие последствия и для современной технологии, и для современной медицины: дело не только в том, что некоторые люди более чувствительны к электричеству, чем другие, но и в том, что у всех людей разные способности проводить электричество и накапливать заряд на поверхности тела. Некоторые люди не могут не накапливать заряд, даже если просто двигаются и дышат. Они – ходячие генераторы искр, похожие на женщину из Швейцарии, о которой в своих путешествиях услышал шотландский писатель Патрик Брайдон. Ее искры и удары током, по его словам, были «сильнее всего в ясный день или во время прохождения грозовых туч, когда воздух особенно насыщен этим флюидом»[47]. Такие люди чем-то явно отличались от других в физиологическом смысле.

И, наоборот, находились и люди-диэлектрики, которые, даже если их руки хорошо смачивали, проводили электричество так плохо, что они прерывали течение тока в человеческих цепочках. Гумбольдт провел немало подобных экспериментов с так называемыми подготовленными лягушками. Когда человек на одном конце цепочки из восьми подопытных брался за провод, соединенный с седалищным нервом лягушки, а на другом конце – за провод, соединенный с мышцей бедра, то при замыкании цепи мышца начинала дергаться. Но вот если в цепь попадал человек-диэлектрик, этого не происходило. Сам Гумбольдт тоже однажды прервал цепь, когда у него поднялась температура, и он на время оказался диэлектриком. Не смог он в тот день и получить вспышку электрического света перед глазами[48].

В Transactions of the American Philosophical Society за 1786 г. есть доклад Генри Флагга о похожих экспериментах, проведенных в долине реки Эссекибо (ныне Гайана), где цепочка из множества людей взялась за голову и хвост электрического угря. «Если присутствовал кто-то, кто не был способен принимать электрический флюид, – писал Флагг, – то этот человек не получал удара током в момент контакта с рыбой». Флагг упомянул одну женщину, которая, как и Гумбольдт, во время эксперимента страдала от небольшой температуры.

Некоторые ученые XVIII в. сделали из этого вывод, что электрочувствительность и электропроводность человека являются индикаторами общего состояния здоровья. Бертолон заметил, что искры из лейденской банки сыплются слабее и медленнее, если ее касается пациент с лихорадкой, а не здоровый человек. Во время озноба все было наоборот: пациент превращался в «сверхпроводник», и искры, которые летели от него, были сильнее обычного.

По словам Бенджамина Мартина, «больной оспой не может быть наэлектризован вообще никакими способами»[49].

Но, несмотря на наблюдения выше, электрочувствительность и электропроводность не оказались надежными индикаторами ни хорошего здоровья, ни плохого. Чаще всего они казались распределенными совершенно случайно. Мушенбрук, например, в своем Cours de Physique упоминал трех человек, которых ему так и не удалось ни разу наэлектризовать: крепкого, здорового 50-летнего мужчину, здоровую и красивую 40-летнюю женщину, мать двоих детей, и 23-летнего парализованного мужчину[50].

По-настоящему влиятельными факторами оказались возраст и пол. Бертолон считал, что электричество сильнее действует на молодых взрослых мужчин, чем на младенцев и стариков[51]. Французский хирург Антуан Луи соглашался с ним. «Мужчину двадцати пяти лет, – писал он, – наэлектризовать легче, чем ребенка или старика»[52]. По словам Сгуарио, «женщины обычно электризуются легче и лучше, чем мужчины, но у обоих полов электризации легче поддаются люди с огненным, вспыльчивым темпераментом, а молодые – легче, чем старые»[53]. Морен писал: «Взрослые и люди с более сильным темпераментом, с более горячей кровью, более вспыльчивые, также более подвержены влиянию этой субстанции»[54]. Эти ранние наблюдения – что молодые здоровые взрослые более уязвимы для электричества, чем другие люди, – могут показаться неожиданностью. Но позже мы увидим, насколько же они важны для проблем современного здравоохранения, особенно проблемы с гриппом.

Чтобы более-менее подробно проиллюстрировать типичные реакции электрочувствительных людей, я выбрал доклад Бенджамина Вильсона об эксперименте над его 25-летним слугой, который добровольно согласился подвергнуться электризации в 1748 г. Вильсон и сам был электрочувствительным, так что, естественно, более внимательно относился к подобным эффектам, чем некоторые его коллеги. Современные электрочувствительные люди без труда узнают большинство эффектов – в том числе и последствия, длившиеся несколько дней.

«После первого и второго экспериментов, – писал Вильсон, – он пожаловался на ухудшение настроения и неважное самочувствие. После четвертого эксперимента он стал очень горячим, а вены на руках и лице сильно набухли. Пульс бился чаще, чем обычный быстрый, еще он пожаловался на жестокое сдавление в сердце (как он выразился), которое длилось вместе с остальными симптомами в течение почти четырех часов. Когда он обнажил грудь, она оказалась сильно воспалена. Он сказал, что у него сильно болит голова и колет в глазах и в сердце, а также ломит все суставы. Когда вены начали набухать, он пожаловался на ощущение, похожее на удушение или слишком сильно затянутый на шее воротник. Через шесть часов после эксперимента практически все жалобы разрешились. Боль в суставах продолжалась до следующего дня; он жаловался на слабость и очень опасался простудиться. На третий день он полностью пришел в себя.

Удары током, полученные им, были весьма слабыми, – добавил Вильсон, – по сравнению с теми, которые получают большинство людей, когда они для развлечения берутся за руки, чтобы замкнуть цепь»[55].

Морен, который перестал подвергать себя воздействию электричества еще до 1748 г., тоже довольно подробно описал его пагубное действие. «Люди, которых электризуют на смоляных брикетах или шерстяных одеялах, часто становятся похожи на астматиков», – заметил он. Морен описал случай с молодым 30-летним мужчиной, который после электризации тридцать шесть часов страдал от лихорадки и восемь дней – от головной боли. Он отрекся от электромедицины, придя после экспериментов на людях с ревматизмом и подагрой к выводу, что «все пациенты стали после них страдать еще сильнее». «Электричество несет с собою симптомы, подвергать себя которым весьма неблагоразумно, – писал он, – потому что восстановиться после нанесенного ущерба не всегда просто». Особенно он не одобрял медицинское применение лейденских банок, рассказав историю о мужчине с экземой на руке, который, получив удар током от маленькой банки, в которой было всего две унции воды (около 60 мл), затем целый месяц страдал от боли в руке. «После этого, – писал Морен, – он уже не был готов становиться мальчиком для битья для изучения электрических феноменов»[56].

Вопрос, приносит ли электричество больше пользы, чем вреда, для людей, живших в то время, был далеко не праздным.

Морен, у которого была электрочувствительность, и Нолле, у которого ее не было, столкнулись лбами, споря о будущем нашего мира на заре электрической эпохи. Их дебаты были предельно публичными – они развернулись на страницах книг и журналов того времени. В первую очередь, электричество было известно как свойство живых организмов, необходимое для жизни. Морен считал, что электричество – это своеобразная атмосфера, дыхание, окружающее материальные тела, в том числе живые, и вступающее во взаимодействие со всем, что окажется поблизости. Его приводила в ужас идея Нолле, что электричество на самом деле может быть субстанцией, которая перетекает из одного места в другое, которая не может вытечь откуда-либо, пока туда не притечет новое электричество, субстанция, которую человечество укротило и теперь может послать в любую точку мира, куда ему заблагорассудится. Дебаты начались в 1748 г., всего через два года после изобретения лейденской банки.

«Будет очень легко, – с невероятной точностью предсказал Нолле, – заставить огромное число тел одновременно чувствовать воздействие электричества, не двигая их, не причиняя им вообще никаких неудобств, даже если они находятся на значительном расстоянии; ибо сейчас мы знаем, что эта сила передается с невероятной легкостью на большие расстояния с помощью цепей или иных протяженных тел; металлические трубы, железные провода, протянутые далеко-далеко… тысячи иных, еще более легких способов, которые сможет изобрести промышленность, помогут распространить его действие на весь мир и расширить дальность настолько, насколько мы пожелаем»[57].

Морен был поражен. Что случится с невинными свидетелями? – тут же подумал он. «Живые тела, наблюдатели, быстро утратят этот дух жизни, этот принцип света и огня, который оживляет их… Заставить целую вселенную, или, по крайней мере, огромную сферу, действовать посредством простого треска маленькой электрической искры или формирования светящегося ореола длиной 5–6 дюймов (13–15 см – прим. ред.) на конце железного стержня, – воистину значит сотворить огромную суету без всякой хорошей причины. Заставить электрический материал проникнуть внутрь самых плотных металлов, а затем разойтись повсюду без всякой очевидной причины; возможно, намерения самые благие, но весь мир вряд ли с этим согласится»[58].

Нолле ответил саркастически: «Сказать по правде, я не знаю, вся ли вселенная чувствует эксперименты, которые я провожу в крохотном уголке мира; как этот текучий материал, который я заставляю приблизиться к моему шару… как его движение ощутят, например, в Китае? Но это будет иметь великие последствия! Эй! Что же станет, как замечательно выразился месье Морен, с живыми телами, с наблюдателями!»[59]

Как и другие пророки, которые выкрикивали предупреждения, а не славословия новым технологиям, Морен был не самым популярным ученым своего времени. Один современный историк даже осудил его как «напыщенного критика», «гладиатора», который «восстал» против электрического мечтателя Нолле[60]. Но разница между двумя учеными была в теориях и выводах, а не в фактах. Побочные эффекты электричества были известны всем – и оставались известны всем вплоть до начала XX в.

В авторитетной книге Джорджа Бирда и Альфонсо Роквелла Medical and Surgical Electricity («Электричество в медицине и хирургии», 1881) этим явлениям было посвящено десять страниц. Они использовали термины «электроуязвимость», обозначавший тех, кто легко получал электротравмы, и «электрочувствительность» – тех, кто невероятно сильно чувствовал электричество. Через сто тридцать лет после первых предупреждений Морена эти врачи объявили: «Есть люди, которых электричество травмирует всегда, и единственная разница между малой и большой применяемой дозой для них состоит в том, что первая травмирует их меньше, чем вторая. Есть пациенты, с которыми все навыки и опыт электротерапевта уходят втуне; их темпераменты просто не en rapport[61] с электричеством. Неважно, от какой именно болезни или симптомов они страдают – паралича, или невралгии, или неврастении, или истерии, или поражения отдельных органов, – и непосредственные, и перманентные эффекты от гальванизации или фарадизации, общей или местной, приносят им только зло». Опасаться, как и в прошлом столетии, нужно было следующих симптомов: головной боли, боли в спине, раздражительности и бессонницы, общего недомогания, возбуждения или усугубления боли, нерегулярного сердцебиения, озноба (похожего на простудный), боли, негибкости и ломоты в мышцах, обильного пота, онемения, мышечных спазмов, чувствительности к свету или звуку, металлического привкуса и звона в ушах.

Электрочувствительность передается по наследству, писали Бирд и Роквелл, а затем сделали те же самые наблюдения по поводу возраста и пола, что и первые электрики: женщины в среднем чуть сильнее подвержены воздействию электричества, чем мужчины, а активные взрослые люди в возрасте 20–50 лет переносят его хуже, чем в другом возрасте.

Как и Гумбольдт, они оказались поражены людьми, не чувствительными к электроэнергии. «Стоит добавить, – писали они, – что некоторые люди индифферентны к электричеству – они выдерживают и тот, и другой ток любой силы в течение долгого времени, не ощущая никаких последствий – ни полезных, ни вредных. Их можно бесконечно поливать электричеством, они могут быть полностью пропитаны им, но все равно они уходят от машин, не чувствуя себя ни лучше, ни хуже». Авторов учебника очень раздражало, что предсказать, будет ли человек en rapport с электричеством или нет, просто невозможно. «Некоторые женщины, – отмечали они, – даже невероятно хрупкие и изящные, переносят огромные дозы электричества, а некоторые мужчины, даже самые крепкие и сильные, не переносят его вообще»[62].

Очевидно, электричество, вопреки тому, что утверждают современные врачи – те из них, что признают хоть какое-то его воздействие на наше здоровье, – не является ординарным фактором стресса, и считать уязвимость к электричеству индикатором состояния здоровья будет ошибкой.

Бирд и Роквелл не давали никаких оценок количества людей, которые «не en rapport» с электричеством, но в 1892 г. отолог Огюст Морель сообщил, что у 20 % здоровых людей – низкая граница восприятия по крайней мере слуховых эффектов электричества. Иными словами, 20 % населения могли – и, скорее всего, могут до сих пор – каким-то образом слышать электрический ток даже необычно низкого уровня.


Метеочувствительность

В отличие от электрочувствительности, исследования чувствительности людей к погоде имеют древнюю и славную историю, которая началась еще пять тысяч лет назад в Месопотамии и, возможно, в Китае и Египте. В трактате «О воздухах, водах и местностях», написанном около 400 г. до н. э., Гиппократ утверждал, что состояние человека во многом определяется климатом места, в котором он живет, и разнообразием этого климата. Эта дисциплина, несмотря на игнорирование и недофинансирование, все же входит в научный мейнстрим. Тем не менее название этой науки, «биометеорология», скрывает секрет Полишинеля: около 30 % любой популяции, вне зависимости от этнического происхождения, являются метеочувствительными и, следовательно, если верить некоторым учебникам из данной отрасли, электрочувствительными[63].

Международное общество биометеорологии было основано в 1956 г. голландским геофизиком Солько Тромпом; его штаб-квартира, что особенно уместно, расположена в Лейдене, том самом городе, в котором два с лишним столетия назад началась эпоха электричества. И в следующие сорок лет – до того, как производители мобильных телефонов начали давить на ученых, чтобы те отреклись от целой давным-давно основанной научной дисциплины[64], – биоэлектричество и биомагнетизм были темами для интенсивных исследований, которыми занималась одна из десяти постоянных исследовательских групп указанного общества. В 1972 г. в Нидерландах был проведен международный симпозиум на тему «Биологические эффекты естественных электрических, магнитных и электромагнитных полей». В 1985 г. осенний выпуск International Journal of Biometeorology был полностью посвящен статьям о воздействии ионов в воздухе и атмосферного электричества.

«Мы совершаем огромную несправедливость в отношении пациентов с электрочувствительностью, – писал Феликс Гад Сульман, – отправляя их лечиться к психиатрам». Сульман работал врачом в университетском медицинском центре «Хадасса» в Иерусалиме и был председателем его биоклиматологического отдела. В 1980 г. он опубликовал 400-страничную монографию под названием The Effects of Air Ionization, Electric Fields, Atmospherics and Other Electric Phenomena on Man and Animal («Воздействие ионизации воздуха, электрических полей, атмосферных и иных электрических явлений на людей и животных»). Сульман вместе с пятнадцатью коллегами из других медицинских и технологических отраслей изучал 935 метеочувствительных пациентов в течение пятнадцатилетнего периода. Одним из самых поразительных открытий стало то, что 80 % этих пациентов могли предсказать перемену погоды за 12–48 часов до того, как она происходила. «Все пациенты-„пророки“ чувствовали электрические изменения, предшествующие изменениям погоды, – писал Сульман. – Они реагировали выделением серотонина на ионы и атмосферные явления, которые прибывают со скоростью электрического разряда – намного быстрее, чем ветер»[65].

Метеочувствительность наконец-то выбралась из-за строившихся много столетий стен медицинских слухов и подверглась тщательному лабораторному анализу. Но это направило отрасль биометеорологии курсом на столкновение с растущей технологической динамо-машиной. Ибо если треть населения Земли настолько чувствительны к мягкому потоку ионов и малозаметным электромагнитным капризам атмосферы, что же тогда с нами делают бесконечные потоки ионов с компьютерных экранов и турбулентные штормы излучений от мобильных телефонов, радиовышек и линий электропередач? Наше общество отказывается замечать эту связь. Собственно говоря, на 19-м Конгрессе биометеорологов, проходившем в сентябре 2008 г. в Токио, Ханс Рихнер, профессор физики из Швейцарского федерального технологического института, встал и прямым текстом заявил коллегам, что, поскольку мобильные телефоны не опасны, а их электромагнитные поля намного сильнее, чем атмосферные, это значит, что данные, которые собирались десятилетиями, неверны, и биометеорологи не должны дальше изучать взаимодействие людей с электрическими полями[66]. Иными словами, раз уж мы все пользуемся мобильными телефонами, значит, мы обязаны предполагать, что они безопасны, а всех тех эффектов, которые оказывают на людей, животных и растения обычные атмосферные электрические поля и которые наблюдались в сотнях лабораторий, просто не может существовать. Неудивительно, что ветеран биометеорологических исследований Майкл Персингер, профессор Лаврентийского университета в Онтарио, говорит, что о научном методе давно забыли[67].

Но врачи-электрики XVIII в. об этой связи знали. Реакция пациентов на машину для получения электричества путем трения пролила новый свет на древнюю тайну. Проблему описал Модюйт. «Люди и животные, – объяснял он, – чувствуют определенную слабость и вялость в грозовые дни. Эта подавленность достигает наивысшего значения в момент перед грозой, затем начинает отступать после того, как гроза начнется и особенно после того, как выпало определенное количество дождя; вместе с дождем подавленность заканчивается. Этот факт хорошо известен, важен и долго занимал внимание врачей, но они так и не смогли найти ему удовлетворительное объяснение»[68].

Ответ, по словам Бертолона, наконец-то был найден: «Атмосферное электричество и искусственное электричество зависят от одного и того же флюида, который оказывает разное воздействие в зависимости от состояния животного. Человек, который изолирован и наэлектризован ванной, сходен с тем, кто стоит на земле, когда та наэлектризована до крайности; и тот, и другой до отказа наполнены электрическим флюидом. Точно так же он накапливается и вокруг них»[69]. Электрическая цепь, созданная машиной, – это микрокосм огромной цепи, созданной небесами и землей.

Итальянский врач Джамбаттиста Беккариа описывал всемирную электрическую цепь удивительно современным языком (см. главу 9). «Перед дождем, – писал он, – из земли утекает некоторое количество электрической материи – там, где она была в избытке, – и поднимается высоко в воздух… Облака, которые приносят дождь, движутся от тех частей земли, которые богаты электрическим огнем, к тем, которые им бедны, и, проливаясь дождем, восстанавливают равновесие»[70].

Ученые XVIII в. не были первооткрывателями этого явления. Китайская модель, сформулированная в «Трактате Желтого императора о внутреннем», написанном еще в IV в. до н. э., похожа на вышеописанную. Собственно говоря, если принять, что «ци» – это электричество, а «инь» и «ян» – отрицательный и положительный заряды, формулировки практически идентичны: «Из чистого Ян состоят небеса, а из мутного Инь – земля. Ци земли поднимается и превращается в облака, а ци небес опускается и превращается в дождь»[71].

Среди знаменитых метеочувствительных – и, соответственно, электрочувствительных – людей такие имена, как лорд Байрон, Христофор Колумб, Данте, Чарлз Дарвин, Бенджамин Франклин, Гёте, Виктор Гюго, Леонардо да Винчи, Мартин Лютер, Микеланджело, Моцарт, Наполеон, Руссо и Вольтер[72].

4. Дорога, по которой не пошли

В 1790-х гг. европейская наука переживала кризис идентичности. В течение многих веков философы рассуждали о природе четырех таинственных субстанций, которые оживляли мир: свет, электричество, магнетизм и калории (тепло). Большинство считало, что четыре флюида каким-то образом связаны, но именно электричество имело наиболее очевидную связь с жизнью. Только электричество вдыхало движение в нервы и мышцы и пульсации – в сердце. Электричество гремело с небес, поднимало ветры, бросало облака, поливало землю дождем. Жизнь – это движение, а электричество заставляет все двигаться.

Электричество – это «электрический и эластичный дух», который «возбуждает все чувства, и все члены тел животных движутся по его воле, или, если точнее, благодаря вибрациям этого духа, которые передаются по твердым волокнам нервов, от внешних органов чувств к мозгу, а от мозга – к мышцам»[73]. Так сказал Исаак Ньютон в 1713 г., и в течение следующего века с ним почти никто не спорил.

Вот как называли электричество:


«…стихия, которая ближе для нас, чем даже самый воздух, которым мы дышим»[74].

Аббат Нолле, 1746


«Принцип жизни животных, инструмент воли, проводник чувств»[75].

Марселен Дюкарла-Бонифа, французский физик, 1779


«Тот огонь, который необходим всем телам и который дает им жизнь… который одновременно привязан к известной материи и отделен от нее»[76].

Вольтер, 1772


«Один из принципов произрастания; оно удобряет наши поля, наши виноградники, наши сады, оно несет плодородие даже в глубины вод»[77].

Жан-Поль Марат, доктор медицины, 1782


«Душа Вселенной», которая «порождает и поддерживает ЖИЗНЬ ВО ВСЕЙ ПРИРОДЕ, А ТАКЖЕ В ЖИВОТНЫХ И РАСТЕНИЯХ»[78].

Джон Уэсли, основатель Методистской церкви, 1760


А затем Луиджи Гальвани ошеломил всех, объявив, что даже простого прикосновения медного крюка к железному проводу достаточно, чтобы заставить сокращаться лягушачью ногу. Гальвани, скромный профессор акушерства в Болонском университете, считал это доказательством физиологической теории: каждое мышечное волокно, должно быть, представляет собой своеобразную органическую «лейденскую банку». Металлическая замкнутая цепь, рассуждал он, выпускает на свободу «животное электричество», которое вырабатывается мозгом и хранится в мышцах. Функция нервов – разряжать это запасенное электричество, а два разных металла, непосредственно касающиеся мышцы, каким-то образом подражают естественной функции собственных нервов животного.

Но соотечественник Гальвани Алессандро Вольта выдвинул противоположное, еретическое для тех времен мнение. Электрический ток, заявил он, исходит не от животного, а от самих металлов. Конвульсии, утверждал Вольта, вызваны исключительно внешней стимуляцией. Более того, объявил он, «животного электричества» вообще не существует, и, чтобы доказать это, он устроил знаменитую демонстрацию, доказав, что электрический ток можно получить простым соприкосновением разных металлов, без участия животного.

Противники представляли два противоположных взгляда на мир. Гальвани, имевший подготовку врача, искал свои объяснения в биологии; металлы он считал лишь приложением к живому организму. Вольта, физик-самоучка, видел прямо противоположное: лягушка – просто продолжение неживой металлической замкнутой цепи. Для Вольты контакт одного проводника с другим был уже достаточной причиной, даже для электричества, проходящего внутри животного: мышцы и нервы – это просто влажные проводники, еще один вид электрической батареи.

Их диспут был не просто борьбой ученых или теорий – то была борьба веков, сражением механизма и духа, экзистенциальной битвой, которая разрывала ткань западной цивилизации в конце 1790-х гг. Вскоре ткачи-луддиты восстанут против механических ткацких станков, но они были обречены на поражение. Материальное начало, как в науке, так и в жизни, вытесняло и скрывало жизненное.

Вольта, конечно же, победил. Изобретенная им электрическая батарея стала огромным подспорьем для промышленной революции, а его настойчивые уверения, что электричество никак не связано с жизнью, подтолкнуло развитие технологии в определенную сторону. Эта ошибка позволила обществу укротить электричество в промышленных масштабах – опутать проводами весь мир, как представлял себе Нолле, – не беспокоясь о том, как подобное предприятие повлияет на биологию. Она позволила людям просто отмахнуться от знаний, накопленных электриками XVIII в.

В конце концов, как вы узнаете, если будете читать учебники, итальянские физики Леопольдо Нобили и Карло Маттеуччи, а потом немецкий физиолог Эмиль дю Буа-Реймонд доказали, что электричество все-таки связано с жизнью, а нервы и мышцы – не просто влажные проводники. Но механистическая догма уже укоренилась и сопротивлялась любым попыткам по-настоящему восстановить «брак» между жизнью и электричеством. Витализм низвели до религии, до мира неосязаемого, навсегда изгнав его из владений серьезных научных исследований. Жизненная сила, если она и существовала, не могла быть подвергнута экспериментам – и уж точно не могла быть той же самой силой, что вращала электромоторы, зажигала лампочки и преодолевала тысячи километров по медным проводам. Да, электричество все-таки обнаружили в нервах и мышцах, но его действие считалось всего лишь побочным продуктом перемещения ионов натрия и калия через мембраны и полета нейротрансмиттеров по синапсам. Химия – вот что главное, эта плодородная, практически бесконечная научная почва, которая вскармливает всю биологию и всю физиологию. Силы дальнего действия изгнали из наук о жизни.

Но после 1800 г. случилась и еще одна, даже более значительная перемена: люди постепенно просто перестали интересоваться самой природой электричества. Они начали строить вечное электрическое здание, опутавшее щупальцами весь мир, даже не замечая последствий – или не задумываясь о них. Или, если еще точнее, они очень подробно задокументировали последствия, но вообще не заметили никакой их связи с тем, что строили.

5. Хроническая электрическая болезнь

В 1859 г. Лондон пережил потрясающую метаморфозу. Улицы, лавки и крыши жилых зданий оказались опутаны огромным клубком электрических проводов, и двум с половиной миллионам жителей было некуда от них деваться. Пусть начало этой истории расскажет вам один из самых знаменитых английских писателей, который видел все своими глазами.

«Около двенадцати лет назад, – писал Чарльз Диккенс, – когда в тавернах вошло в моду продавать пиво и сэндвичи по фиксированной цене, владелец небольшой рюмочной в пригороде довел эту систему до абсурда, объявив, что предлагает за четыре пенса стакан эля и удар электрическим током. Более чем сомнительно, что он действительно торговал сим сочетанием науки и выпивки, и его главной целью, должно быть, являлось привлечение клиентов необычным проявлением остроумия. Чем бы ни было мотивировано это проявление юмора, несомненно стоит отметить, что этот человек заметно опередил свое время. Он, скорее всего, и не знал, что его соревновательную философию превратят в серьезную науку буквально через несколько лет – уж точно не в большей степени, чем другие смелые юмористы, которые шутят о том, в чем ничего не понимают. Время, когда читатели знаменитых рассуждений епископа Уилкина о воздухоплавании смогут полететь на Луну, наступит еще не скоро, но вот тот час, когда причудливое заявление владельца пивнушки превратится в повседневный, знакомый всем факт, практически пробил. Стакан эля и удар током вскоре будут продавать за четыре пенса, и научная часть этой сделки будет несколько полезнее, чем простой удар по человеческим нервам. То будет удар током, который пересылает сообщения через вершины домов по паутине проводов к любой из ста двадцати районных телеграфных станций, которые будут расставлены по лавкам всего города.

Трудолюбивые пауки уже довольно давно объединились в коммерческую компанию под названием „Лондонская районная телеграфная компания“ и безмолвно, но эффективно сплели свою торговую сеть. Сто шестьдесят миль (257495 м – прим. ред.) проводов тянутся по парапетам, среди деревьев, над чердаками, вокруг печных труб и через дороги на южном берегу реки, а еще сто двадцать необходимых миль (193122 м – прим. ред.) точно таким же образом разместят и на северном берегу. Работа с течением времени становится все легче, и даже самый крепкий англичанин готов пожертвовать крышей своей крепости в интересах науки и общественного блага, если увидит, что сотни его соседей уже поступили так же».

Не все англичане были рады тому, что на их дома повесят электрические провода. «Британский домовладелец никогда сам не видел, как вольтова батарея убивает корову, – писал Диккенс, – но слышал, что она вполне способна на такой подвиг. Телеграф в большинстве случаев питается мощной вольтовой батареей, так что типичный британский домовладелец, который до ужаса боится молний, старается держаться подальше от всех подобных машин». Тем не менее, по словам Диккенса, агенты Лондонской районной телеграфной компании убедили почти 3500 домовладельцев предоставить крыши своих домов для установки 280 миль (450616 м – прим. ред.) проводов, опутавших весь Лондон; вскоре эти провода направились в бакалейные лавки, аптеки и таверны по всему городу[79].

Через год электрическая сеть над лондонскими домами стала еще плотнее, когда открылась Всеобщая частная телеграфная компания. В отличие от первой компании, станции которой работали лишь на нужды государства, Всеобщая компания сдавала в аренду телеграфные аппараты и частным лицам, и компаниям. В основу системы легли кабели, содержавшие до ста проводов; каждый провод отходил от своих «спутников» на ближайшем расстоянии от пункта назначения. К 1869 г. эта вторая компания протянула более 2500 миль (4023360 – прим. ред.) кабелей (и во много раз больше отдельных проводов) над головами и под ногами лондонцев, обслуживая примерно 1500 абонентов, рассеянных по всему городу.

Похожее преображение происходило и во всем остальном мире. Сейчас трудно по-настоящему оценить, насколько же быстро и интенсивно все тогда происходило.

Систематическая электрификация Европы началась в 1839 г. с открытием магнитного телеграфа на Большой западной железной дороге между Вест-Дрейтоном и Лондоном. Электрификация Америки началась несколькими годами позже, в 1844 г., когда из Балтимора в Вашингтон вдоль железной дороги Балтимор – Огайо проложили первую телеграфную линию Сэмюэла Морзе. Еще даже до этого электрические звонки и оповещатели стали украшать дома, конторы и гостиницы; первую полностью электрифицированную систему установили в 1829 г. в бостонском «Тремонт-Хаусе»: все сто семьдесят гостиничных номеров были соединены электрическими проводами с системой звонков в главном офисе.

Электрическая охранная сигнализация появилась в Англии в 1847 г., в Соединенных Штатах – немногим позже.

К 1850 г. телеграфные линии уже строились на всех континентах, кроме Антарктики. 22 000 миль (35405568 м) проводов проложили в США, 4000 миль (6437376 м) опутали Индию, где на них отдыхали «мартышки и стаи крупных птиц»[80]; 1000 миль (1609344 м) проводов расходилась в трех направлениях от Мехико. К 1860 г. Австралию, Яву, Сингапур и Индию соединили подводным кабелем. К 1875 г. 30 000 миль (48280320 м) подводных кабелей разрушили океанскую преграду к общению, а неустанные «ткачи» электрифицировали 700 000 миль (1126540800 м) медных проводов над поверхностью земли – достаточно, чтобы обвить ими Землю почти тридцать раз.

А потоки электричества росли еще быстрее, чем количество проводов: сначала появились дуплексные телеграфы, потом квадриплексные, потом автоматические. Ток шел по проводам постоянно – не только тогда, когда по нему отправлялись сообщения, – а по одному проводу можно было направлять сразу несколько сообщений, причем все быстрее и быстрее.

Практически с самого начала эпохи электричество вошло в дом каждого среднестатистического горожанина. Телеграф никогда не был простым приложением к железным дорогам и газетам. До изобретения телефона телеграфные машины сначала устанавливали в пожарных и полицейских участках, потом – на биржах, потом – в офисах курьерских служб, а вскоре они появились и в гостиницах, частных конторах и домах. Первая муниципальная телеграфная система в Нью-Йорке была построена Генри Бентли в 1855 г., соединив пятнадцать офисных зданий в Манхэттене и Бруклине. Телеграфная компания «Золото и акции», основанная в 1867 г., мгновенно отправляла котировки акций, золота и других биржевых товаров по телеграфу сотням абонентов. В 1869 г. была основана Американская компания печатного телеграфа, которая устанавливала телеграфные линии для компаний и частных лиц. Через два года у нее появился конкурент – Манхэттенская телеграфная компания. В 1877 г. обе они были выкуплены компанией «Золото и акции», получившей в свое распоряжение 1200 миль (1931212 м) проводов. К 1885 г. трудолюбивые пауки, связавшие почти 30 000 домов и контор, сплели над Нью-Йорком еще более замысловатую паутину, чем над диккенсовским Лондоном.


В разгар этой трансформации стройный, немного глуховатый сын священника написал первые клинические описания ранее неизвестной болезни, которую он наблюдал в своей неврологической клинике в Нью-Йорке. Доктор Джордж Миллер Бирд лишь три года назад окончил медицинскую школу. Тем не менее его статью приняли и в 1869 г. опубликовали в престижном Boston Medical and Surgical Journal, ныне известном как New England Journal of Medicine.

Самоуверенный молодой человек, безмятежный и с чувством юмора, привлекающим немало людей, Бирд был проницательным наблюдателем и даже в начале своей карьеры не боялся открывать новые медицинские горизонты. Хотя старшие иногда насмехались над его новаторскими идеями, один из коллег через много лет после его смерти сказал, что Бирд «не сказал ни о ком ни одного худого слова»[81]. Кроме этой новой болезни, он также специализировался в электротерапии и гипнотерапии и многое сделал для того, чтобы восстановить их репутацию через полвека после смерти Месмера. Вдобавок Бирд внес большой вклад в поиски причин и методов лечения сенной лихорадки и морской болезни. А в 1875 г. он вместе с Томасом Эдисоном исследовал «эфирную силу», открытую последним, – она перемещалась по воздуху и заставляла близстоящие предметы сыпать искрами вообще без подключения к проводам. Бирд верно догадался, за десять лет до Герца и за двадцать – до Маркони, что это высокочастотное электричество, и в один прекрасный день оно произведет революцию в телеграфии[82].


Джордж Миллер Бирд, доктор медицины (1839–1883)


Что же касается новой болезни, описанной в 1869 г., – Бирд не сумел определить ее причину. Он просто счел ее недугом современной цивилизации, вызываемым стрессом, который раньше не имел такого широкого распространения. Название, которое он дал ей, «неврастения», просто означает «слабость нервов». Хотя некоторые ее симптомы напоминали другие болезни, приступы неврастении начинались, казалось, совершенно случайно и без причины, и она не была смертельно опасной. Бирд уж точно не связывал эту болезнь с электричеством, более того, именно электротерапию он считал предпочитаемым методом лечения – если пациент выдерживал ее. Бирд умер в 1883 г.; причины неврастении, ко всеобщему разочарованию, к тому времени так и не были найдены. Но в большинстве стран, где термин «неврастения» до сих пор в ходу среди врачей – а за пределами США он по-прежнему используется широко, – сегодня одной из причин болезни считается электричество. И электрификация мира, несомненно, сыграла свою роль в появлении этого недуга из ниоткуда в 1860-х гг. и в пандемическом его распространении в последующие десятилетия.

Сегодня, когда линии электропередачи с напряжением в миллион вольт пересекают сельскую местность, провода под напряжением 12 000 вольт есть почти в каждом районе, а в каждом доме стоят 30-амперные автоматы защиты, мы уже и не помним, как на самом деле выглядит естественная ситуация. Никто из нас и представить себе не может, каково это – жить на Земле без проводов. Еще со времен президентства Джеймса Полка[83] наши клетки, словно марионетки на невидимых ниточках, постоянно подвергаются электрическим вибрациям. Постепенный рост напряжения в последние полтора века менял лишь силу этих вибраций. Но внезапное подавление собственных электрических полей Земли, так долго лелеявших жизнь, в течение первых нескольких десятилетий технологического беспредела значительно изменило сам характер жизни.

В первые дни телеграфные компании, как в селах, так и в городах, проводили линии с помощью всего одного провода, а цепь была замкнута на землю. Никакой возвращающийся ток не шел по проводам, как в современных электрических системах; он уходил в землю по непредсказуемым траекториям.

Между городами телеграфные провода шли по 25-футовым деревянным столбам. В городах, где за клиентов боролись сразу несколько телеграфных компаний и свободное место стоило очень дорого, между домами, колокольнями и печными трубами висели целые леса из проводов, больше напоминавших лианы. А электрические поля, возникающие вокруг этих лиан, накрывали улицы, переулки и комнаты домов, к которым крепились.

Исторические цифры дают нам подсказку, помогая понять, что произошло. Согласно книге Джорджа Прескотта Electric Telegraph (1860), типичная батарея для питания 100-мильного провода (160934 м) в США состояла из «пятидесяти элементов Грове», или пятидесяти пар цинковых и платиновых пластин, дававших электрический потенциал около 80 вольт[84]. В самых ранних системах ток шел только тогда, когда телеграфист нажимал на кнопку отправления. Слова состояли из пяти букв, а средняя буква в азбуке Морзе – из трех точек или тире. Соответственно, если телеграфист был достаточно умелым и мог набирать тридцать слов в минуту, он нажимал кнопку примерно 7,5 раза в секунду. Это очень близко к фундаментальной резонансной частоте биосферы (7,8 Гц), на которую, как мы увидим в девятой главе, настроены все живые существа; средняя напряженность этого поля – примерно треть милливольта на метр – приводится в учебниках. Пользуясь этими простыми данными, легко подсчитать, что электрические поля под первыми телеграфными проводами были до 30 000 раз мощнее, чем естественное электрическое поле Земли на этой частоте. На самом деле быстрые нажатия телеграфных кнопок порождали еще широкий спектр радиочастотных гармоник, которые тоже передавались по проводам и распространялись в воздухе.

Можно примерно прикинуть и параметры магнитного поля. Основываясь на показателях электрического сопротивления проводов и изоляторов, данных самим Сэмюэлом Морзе[85], сила тока на типичном длинном телеграфном проводе варьировалась от 0,015 ампера до 0,1 ампера в зависимости от длины провода и погоды. Поскольку изоляция была неидеальной, часть тока уходила по телеграфному столбу прямо в землю, и этот поток лишь увеличивался при дожде. Так что, используя справочные данные по величине магнитного поля Земли (от 0,25 до 0,6 гаусса) на частоте 8 Гц, можно рассчитать, что магнитное поле вокруг одного-единственного старинного телеграфного провода превысило бы по силе естественное магнитное поле Земли на расстоянии от двух до двенадцати миль (3,2 км – 19,3 км) по обе стороны провода. А поскольку земная кора не везде одинакова – где-то есть подземные водоемы, залежи железа и другие проводящие пути, по которым может уйти ток, – воздействие этих новых полей на население было очень разным.

В городах сила тока в телеграфных проводах составляла около 0,02 ампера, а электрическое поле воздействовало на всех жителей. Лондонская районная телеграфная компания, например, обычно сплетала вместе десять проводов, а Всеобщая частная телеграфная компания – вплоть до ста и развешивала эти кабели над улицами и крышами большей части города. Хотя аппаратура и азбука Лондонской районной компании отличалась от используемых в Америке, ток в ее проводах менялся практически с той же частотой – около 7,2 вибрации в секунду, если оператор передавал 30 слов в минуту[86]. А дисковый телеграф Всеобщей компании работал на заводной магнитоэлектрической машине, которая посылала по проводам переменный ток.

Один предприимчивый ученый, профессор физики из Гарвардского университета Джон Троубридж, решил проверить свое твердое убеждение, что сигналы, идущие по телеграфным проводам, заземленным с обоих концов, на самом деле сбегают со своих назначенных путей, и их легко засечь очень далеко от проводов. Его тестовым сигналом стали часы Гарвардской обсерватории, которые передавали сигналы точного времени по телеграфу на четыре мили (6,5 км) от Кембриджа до Бостона. В качестве приемника он использовал недавнее новое изобретение – телефон, – соединенный с 500-футовым проводом, заземленным с обоих концов. Троубридж обнаружил, что, прослушивая землю подобным образом, он хорошо слышал тиканье обсерваторских часов на расстоянии вплоть до мили (1.6 км) от обсерватории, причем не в сторону Бостона. Земля оказалась сильно загрязнена беглым электричеством – вот к какому выводу пришел Троубридж. После некоторых вычислений он добавил, что электричество, которое идет по телеграфным системам Северной Америки, можно обнаружить даже на другой стороне Атлантического океана. Если из Новой Шотландии во Флориду по проводу, заземленному с обоих концов, послать достаточно мощный сигнал Морзе, писал он, то на побережье Франции, воспользовавшись его методом прослушивания земли, можно будет засечь этот сигнал.

Многие медицинские историки, копавшие не слишком глубоко, утверждали, что неврастения – это не новая болезнь, что ничего не изменилось и что высшее общество конца XIX – начала XX в. просто страдало от какой-то массовой истерии[87].

Список знаменитых американских неврастеников больше похож на справочник «Кто есть кто в американской литературе, искусстве и политике» той эпохи. Среди прочих в него входят Фрэнк Ллойд Райт, Уильям, Алиса и Генри Джеймсы, Шарлотт Перкинс Гилман, Генри Брукс Адамс, Кейт Шопен, Фрэнк Норрис, Эдит Уортон, Джек Лондон, Теодор Драйзер, Эмма Гольдман, Джордж Сантаяна, Сэмюэл Клеменс (более известный как Марк Твен), Теодор Рузвельт, Вудро Вильсон и множество других известных личностей.

Историков, которые считали, что нашли неврастению в старинных учебниках, запутали изменения в медицинской терминологии – изменения, которые помешали им понять, что же случилось с нашим миром сто пятьдесят лет назад. Например, термин «нервный» использовался много веков до того, как его коннотации изменил Фрейд. Он означал то же самое, что в нынешнем языке означает термин «неврологический». Джордж Чейни в своей книге «Английская болезнь» (1733) использовал термин «нервное расстройство» для описания эпилепсии, паралича, тремора, спазмов, судорог, утраты чувствительности, слабоумия, осложнений малярии и алкоголизма. Трактат Роберта Уитта о «нервных расстройствах» 1764 г. – классическая работа по неврологии. Увидев, что «нервными расстройствами» называют подагру, столбняк, водобоязнь и некоторые формы слепоты и глухоты, можно поначалу смутиться, но затем мы вспоминаем, что термин «неврологический» пришел на смену «нервному» лишь ближе к концу XIX в. «Неврология» тогда означала примерно то же, что сегодня «нейроанатомия».

Еще одно затруднение, которое может запутать современного читателя, – использование терминов «истерический» и «ипохондрический» для описания телесных, а не душевных заболеваний. «Гипохондриями» назывались органы брюшной полости, а «гистера» по-гречески значит «матка»; как объяснял в своем трактате Уитт, истерические и ипохондрические расстройства – это неврологические заболевания, которые начинаются во внутренних органах; истерическими традиционно назывались женские болезни, а ипохондрическими – мужские. Если речь шла о болезнях желудка, кишечника и пищеварительного тракта, то их называли ипохондрическими или истерическими в зависимости от пола пациента. Когда у пациента были припадки, обмороки, тремор или нерегулярное сердцебиение, но без поражения внутренних органов, болезнь называли просто нервной.

Все эти трудности лишь еще сильнее усугублялись драконовскими методами лечения, которые входили в стандартную медицинскую практику даже в XIX в. и нередко сами вызывали серьезные неврологические проблемы. Эти методы были основаны на гуморальной теории медицины, выдвинутой Гиппократом еще в V в. до н. э. В течение тысячи с лишним лет считалось, что все болезни вызываются дисбалансом «влаг», или гуморов, – флегмы, желтой желчи, черной желчи и крови, так что целью лечения было восполнение недостающих запасов «влаг» или избавление от избытка той или иной жидкости. Соответственно, на все медицинские жалобы, как серьезные, так и не очень, ответ был один: то или иное сочетание слабительного, рвотного, потения, кровопускания, а также лекарственных и диетических рекомендаций. Многие лекарства были нейротоксичными и содержали тяжелые металлы – в частности, врачи нередко прописывали сурьму, свинец и ртуть.

К началу XIX в. некоторые врачи уже начали ставить под сомнение гуморальную теорию болезней, но термин «неврология» пока еще не приобрел современного значения. Пришло понимание, что некоторые болезни по-прежнему называются «истерическими» или «ипохондрическими», хотя и с маткой, и с внутренними органами при них все в порядке, поэтому многие врачи попытались найти новые названия для заболеваний нервной системы. В XVIII в. Пьер Пом называл спазмы, конвульсии, рвоту и головокружение туманными заболеваниями. Некоторые из его пациентов страдали от полного отсутствия мочеиспускания, кровохарканья, лихорадок, оспы, инсультов и других недугов, нередко становившихся смертельными. А во многих случаях они умирали даже не от самих болезней, а от кровопускания. Книга Томаса Троттера «Взгляд на нервный темперамент», написанная в 1807 г., включала в себя описание случаев гельминтозов, хореи, тремора, подагры, анемии, расстройств менструального цикла, отравления тяжелыми металлами, лихорадок и судорог, приводивших к смерти. Позже французские врачи пробовали такие названия, как «изменчивая нейропатия», «нервная сверхвозбудимость» и «нервное состояние». Traité Pratique des Maladies Nerveuses («Практический трактат о нервных болезнях», 1851) Клода Сандра – вполне обычный учебник по неврологии. Книга Эжена Бушю о l’état nreveux (нервном состоянии), написанная в 1860 г., содержала немало историй болезни пациентов, страдавших от последствий кровопускания, третичного сифилиса, брюшного тифа, выкидыша, анемии, параплегии и других острых и хронических заболеваний с известными причинами; некоторые из пациентов умерли. Неврастения Бирда в этих книгах не описывается.

Собственно говоря, самое первое описание болезни, к которой Бирд привлек внимание всего мира, содержится в учебнике медицины Остина Флинта, опубликованном в Нью-Йорке в 1866 г. Флинт, профессор Медицинского колледжа госпиталя Бельвю, посвятил этому заболеванию короткую статью на двух страницах и дал ей почти то же самое название, какое Бирд популяризировал три года спустя. Пациенты с «нервной астенией», как он назвал ее, «жаловались на вялость, утомление, отсутствие жизнерадостности, боль в конечностях и умственную подавленность. Они нередко просыпаются по ночам и уже с утра приступают к повседневным делам, чувствуя себя усталыми»[88]. У этих пациентов не было анемии или других симптомов органических заболеваний. Кроме того, они не умирали от этой болезни; более того, как позже отмечали Бирд и другие, они были защищены от обычных острых заболеваний и в среднем жили дольше других.

За этими первыми публикациями последовала целая лавина. «О неврастении за последние десять лет было написано больше, – писал в 1889 г. Жорж Жиль де ла Туретт, – чем, например, об эпилепсии или истерии за последнее столетие»[89].

Лучший способ познакомить читателя и с болезнью, и с ее причиной – представить вам еще одного выдающегося врача из Нью-Йорка. Она и сама страдала от этого недуга, хотя к тому времени, как рассказала свою историю, американские медики уже почти полвека пытались отыскать причину неврастении и, так ничего и не найдя, пришли к выводу, что это психосоматическая болезнь.

Доктор Маргарет Абигейл Кливз, уроженка Висконсина, окончила медицинскую школу в 1879 г. Сначала она работала в Государственном госпитале для душевнобольных в Маунт-Плезант, штат Айова, а с 1880 по 1883 г. служила главным врачом женского отделения Пенсильванского государственного сумасшедшего дома. В 1890 г. она перебралась в большой город и открыла там частную гинекологическую и психиатрическую клинику. Лишь в 1894 г., в возрасте 46 лет, у нее диагностировали неврастению. В ее жизни изменилось лишь одно обстоятельство: она начала работать с электротерапией и, соответственно, много контактировала с электричеством. Затем, в 1895 г., она открыла Нью-Йоркскую электротерапевтическую клинику, лабораторию и диспансер и буквально за несколько месяцев, по ее словам, пережила «полный срыв».


Маргарет Абигейл Кливз, доктор медицины (1848–1917)


Подробности, описанные в книге «Автобиография неврастеника», совпадают с классическими симптомами, о которых почти полвека назад писал Бирд. «Я не знала ни покоя, ни уюта ни ночью, ни днем, – писала она. – Сохранялась вся обычная боль нервных стволов или периферических нервных окончаний, исключительная чувствительность тела, неспособность выдержать прикосновение чего-то тяжелее крыла бабочки, бессонница, слабость, периодически возвращающаяся подавленность, мозг отказывался работать во время чтения и письма».

В другой раз она писала: «Лишь с огромным трудом я могла даже пользоваться ножом и вилкой за столом; нарезать пищу было совершенно невозможно».

Кливз страдала от хронической усталости, плохого пищеварения, головных болей, нерегулярного сердцебиения и тиннитуса. Звуки города казались ей невыносимыми. Она чувствовала запах и вкус «фосфора». Она стала настолько чувствительной к солнцу, что жила в затемненных комнатах и могла выходить на улицу лишь ночью. Постепенно она лишилась слуха в одном ухе. Она стала настолько чувствительной к электричеству в атмосфере, что по приступам ишиаса, боли в лице, сильнейшему беспокойству, чувству ужаса и ощущению «огромного веса, придавливающего меня к земле» могла с точностью предсказать перемену погоды за 24–72 часа. «Когда приближаются электрические бури, – писала она, – мой мозг перестает работать»[90].

Тем не менее, несмотря ни на что, страдая до конца жизни, она осталась верна своей профессии, каждый день подвергая себя воздействию электричества и радиации в самых разных формах. Она стала основательницей и одной из самых активных членов Американской электротерапевтической ассоциации. В учебнике «Энергия света» она писала о терапевтическом использовании солнечного света, дуговых ламп, ламп накаливания, флуоресцентных ламп, рентгеновских лучей и радиоактивных элементов. Она была первым врачом, использовавшим радий для лечения рака.

Как она могла не понимать, что происходит? Все просто. В ее время, как и в наше, электричество «не вызывало» никаких болезней, и неврастения, как наконец решили врачи, обитала лишь в мире разума и эмоций.

В конце XIX и начале XX в. описывались и другие родственные болезни – профессиональные заболевания, от которых страдали те, кто работали вблизи от электричества. Например, «судороги телеграфиста», или, как более точно выразились французы, mal télégraphique («телеграфная болезнь»), – симптомы этой болезни не ограничивались только мышцами рук. Эрнест Онимус описал этот недуг в Париже в 1870-х гг. Больные страдали от учащенного сердцебиения, головокружения, бессонницы, ослабленного зрения и чувства, «словно затылок сжимают в тисках». Они страдали от усталости, депрессии и потери памяти, а через несколько лет работы часть из них сходила с ума. В 1903 г. доктор Э. Кронбах из Берлина описал истории болезни семнадцати пациентов-телеграфистов. Шестеро страдали либо от излишней потливости, либо от сильнейшей сухости рук, ступней и тела. У пятерых была бессонница. Еще у пятерых портилось зрение. У пяти была дрожь языка. Четверо частично лишились слуха. У троих было нерегулярное сердцебиение. Десять были нервными и раздражительными как дома, так и на работе. «Наши нервы разбиты, – писал один анонимный телеграфист в 1905 г., – и ощущение крепкого здоровья сменилось смертельной слабостью, душевной подавленностью, тяжелым изнеможением… Постоянно балансируя между болезнью и здоровьем, мы уже не целы, а лишь наполовину люди; уже в молодости мы превратились в изможденных старцев, для которых жизнь стала тяжким грузом… наша сила скоропостижно покинула нас, наши чувства и память притуплены, впечатлительность ограничена». Эти люди знали причину своей болезни. «Неужели пробуждение электрической силы от спячки, – спрашивал анонимный телеграфист, – стало угрозой для здоровья всего человечества?»[91] В 1882 г. Эдмунд Робинсон обнаружил такое же понимание и у своих пациентов-телеграфистов с Главного почтамта Лидса. Когда он предложил им лечение электричеством, они «отказались пробовать хоть что-либо подобное».

Еще задолго до этого серьезным предупреждением мог послужить рассказ Диккенса. Он пришел на экскурсию в госпиталь Св. Луки для душевнобольных. «Мы прошли мимо глухонемого, – писал он, – пораженного неизлечимым безумием». Диккенс спросил, кем работал этот человек. «О, – ответил доктор Сазерленд, – это-то и есть самое интересное, мистер Диккенс. Он работал на передаче электрических телеграфных сообщений[92]». Диккенс записал это 15 января 1858 г.[93]

Операторы на телефонах тоже часто страдали от необратимого вреда здоровью. Эрнст Бейер писал, что из 35 телефонных операторов, которых он лечил за пять лет, ни одному из них не удалось вернуться на работу. Герман Энгель лечил 119 таких пациентов, П. Бернхардт – более 200. Немецкие врачи часто списывали эти недуги на электричество. Изучив десятки подобных публикаций, Карл Шиллинг в 1915 г. опубликовал клиническое описание диагноза, прогноза и лечения болезни, вызванной хроническим воздействием электричества. У этих пациентов обычно наблюдались головные боли и головокружение, тиннитус и «мушки» перед глазами, частый пульс, боль в области сердца и нерегулярное сердцебиение. Они чувствовали слабость и усталость и не могли сосредоточиться. Им было трудно спать. У них была депрессия и приступы паники. Еще они страдали от тремора. Их рефлексы были заметно повышены, а чувства – чрезмерно обострены. Иногда у них отмечалась гиперактивность щитовидной железы. Иногда, после долгой болезни, у них увеличивалось сердце. Похожие описания давали в течение XX в. врачи из Нидерландов, Бельгии, Дании, Австрии, Италии, Швейцарии, США и Канады[94]. В 1956 г. Луи Ле Жиллан с коллегами сообщил, что в Париже «нет ни одного телефонного оператора, который не страдает в той или иной степени от нервной усталости». Они описывали пациенток с провалами в памяти, которые не могли вести разговор или читать книги, беспричинно ссорились с мужьями и кричали на детей, жаловались на боль в животе, головную боль, головокружение, давление в груди, звон в ушах, нарушения зрения и потерю веса. Треть пациенток страдала от депрессии или мыслей о самоубийстве, почти у всех были приступы тревожности, у более чем половины – нарушения сна.

Даже в 1989 г. Аннали Ясси сообщала о распространенной «психогенной болезни» среди телефонных операторов в Виннипеге, провинция Манитоба, и Сент-Катаринс, провинция Онтарио, а в Монреале компания Bell Canada сообщила, что 47 % операторов жалуются на головные боли, усталость и мышечные боли, связанные с работой.

Следующей в списке шла «железнодорожная спина», болезнь, названная так по ошибке. Эту патологию начала расследовать еще в 1862 г. комиссия, назначенная медицинским журналом Lancet. Члены комиссии обвинили во всем вибрацию, шум, скорость передвижения, плохой воздух и простую тревогу. Все эти факторы действительно наличествовали и, несомненно, сыграли свою роль. Но был и еще один фактор, который они не рассматривали. К 1862 г. все железнодорожные пути были окружены телеграфными проводами, которые шли над головой; возвратные токи из этих проводов уходили вниз, и часть из них попадала на металлические рельсы, по которым ехали пассажирские поезда. Пассажиры и работники поездов часто страдали от тех же проблем, на которые позже жаловались операторы телеграфа и телефона: усталость, раздражительность, головную боль, хроническое головокружение и тошноту, бессонницу, тиннитус, слабость и онемение конечностей. У них отмечались сильное сердцебиение, учащенный пульс, покраснение лица, боли в груди, депрессия и сексуальная дисфункция. Одни резко прибавили в весе. У других начались кровотечения из носа и кровохарканье. У них болели глаза, причем ощущения были такие, словно что-то пытается «затащить» их внутрь черепа. Зрение и слух ухудшались, у нескольких человек даже постепенно развился паралич. Через десять лет им бы диагностировали неврастению – как и многим другим железнодорожным рабочим впоследствии.

Вот самые существенные наблюдения, сделанные Бирдом и врачами конца XIX в. по поводу неврастении:

– Она распространялась вдоль железнодорожных и телеграфных линий.

– Она поражала и мужчин, и женщин, и богатых, и бедных, и интеллектуалов, и крестьян.

– Больные нередко были метеочувствительными.

– Иногда симптомы напоминали простуду или грипп.

– Она передавалась по наследству.

– Чаще всего она поражала людей в расцвете сил: с 15 до 45 лет – по данным Бирда, с 15 до 50 – по данным Кливз, с 20 до 40 – по данным Э. Э. Дерозье[95], с 20 до 50 – по данным Чарльза Дейны.

– Она снижала устойчивость к алкоголю и наркотикам.

– Она делала пациентов более уязвимыми к аллергии и сахарному диабету.

– Неврастеники часто жили дольше, чем другие люди при схожих обстоятельствах.

– А иногда – значимость этого симптома мы обсудим в десятой главе – у неврастеников выделялась красноватая или темно-коричневая моча.

Лишь немецкий врач Рудольф Арндт наконец-то установил связь между неврастенией и электричеством. Его интриговали пациенты, которые не переносили электричества. «Даже самый слабый гальванический ток, – писал он, – такой слабый, что едва сдвигал стрелку гальванометра и вообще не воспринимался другими людьми, доставлял им крайнее беспокойство». В 1885 г. он выдвинул предположение, что «электрочувствительность характерна для сильной неврастении». А следующие его слова оказались пророческими: электрочувствительность, «возможно, в немалой степени поможет нам прояснить явления, кажущиеся сейчас загадочными и необъяснимыми».

Он писал эти слова в разгар поспешной, неослабной кампании по опутыванию проводами всего мира, которую подгоняло полное общественное принятие и даже восхищение электричеством, и он знал, что ставит под удар свою репутацию. Большим препятствием к полноценному изучению неврастении, писал он, служит тот факт, что люди, менее чувствительные к электричеству, не принимают его воздействие всерьез; они считают, что это просто суеверие, «и валят его в одну кучу с ясновидением, чтением мыслей и спиритизмом»[96].

Это препятствие до сих пор никуда не делось.


Переименование

В декабре 1894 г. молодой психиатр из Вены написал статью, имевшую огромное влияние; последствия ее для тех, кто жил после выхода статьи, оказались глубочайшими и прискорбными. Из-за него неврастения, до сих пор – самая распространенная болезнь наших дней, стала восприниматься как нормальный аспект человеческого состояния, для которого не нужно искать внешних причин. Из-за него многие считают, что болезней окружающей среды – то есть болезней, вызванных токсичной средой, – просто не существует, а причиной их симптомов автоматически называют беспорядок в мыслях и неконтролируемые эмоции. Из-за него мы сегодня подсаживаем миллионы людей на «Ксанакс», «Прозак» и «Золофт», вместо того чтобы очистить их окружающую среду. Ибо чуть больше века назад, на рассвете эпохи, которая благословила бесконтрольное использование электричества не только для связи, но и для освещения, энергетики и тяговой силы, Зигмунд Фрейд переименовал неврастению в «тревожный невроз», а неврастенические кризисы – в «приступы тревожности». Сегодня мы также называем их паническими атаками.

Симптомы, перечисленные Фрейдом в дополнение к тревожности, будут знакомы каждому врачу, каждому пациенту с «тревожностью» и каждому человеку с электрочувствительностью:


Раздражительность

Нерегулярное сердцебиение, аритмия, боль в груди

Одышка, приступы астмы

Потливость

Тремор и дрожь

Сильнейший голод

Диарея

Головокружение

Вазомоторные расстройства (приливы жара, похолодание конечностей и т. п.)

Онемение и покалывание

Бессонница

Тошнота и рвота

Частое мочеиспускание

Ревматические боли

Слабость

Изнеможение


Фрейд остановил поиски физических причин неврастении, перенеся ее в категорию душевных заболеваний. А затем, назвав почти все ее случаи «тревожным неврозом», он подписал ей смертный приговор. Фрейд, конечно, притворился, что оставил неврастению как отдельный вид невроза, но «выделил» ей не слишком много симптомов, так что в странах Запада о ней почти забыли. В некоторых кругах она известна как «синдром хронической усталости», болезнь без причины, которая, как считают многие врачи, тоже является психологической и которая мало кем принимается всерьез. Неврастения выжила в Соединенных Штатах только как часть фразеологизма nervous breakdown («нервный срыв»), происхождение которого уже мало кто помнит.

В Международной классификации болезней и проблем, связанных со здоровьем (МКБ-10), неврастения обладает собственным уникальным кодом – F48.0, но в версии, используемой в США (ICD-10-CM), код F48.0 убрали. В американской версии неврастения – лишь один-единственный пункт в списке «Другие невротические расстройства» и почти никогда не диагностируется. Даже в Диагностическом и статистическом руководстве (DSM-V), официальной системе кодирования психических болезней в американских госпиталях, кода для неврастении не существует.

Однако смертный приговор ей подписали только в Северной Америке и Западной Европе. В другой половине мира по-прежнему ставят диагноз «неврастения» в том смысле, который вкладывал в него Бирд. Во всех странах Азии, Восточной Европы, России и бывших советских республиках неврастения – самый распространенный психиатрический диагноз, а также одна из самых часто диагностируемых болезней в медицинской практике вообще[97]. Часто она считается признаком хронического отравления[98].

В 1920-х гг., как раз когда от термина окончательно отказались на Западе, его только-только начали использовать в Китае[99]. Причина проста: в Китае как раз была запущена индустриализация. Эпидемия, появившаяся в Европе и Америке в конце XIX в., до Китая еще не добралась.

В России, где индустриализация началась одновременно с Европой, эпидемия неврастении зародилась в 1880-х гг.[100]

Но на русскую медицину и психологию XIX в. огромное влияние оказал нейрофизиолог Иван Сеченов, который подчеркивал важность внешних стимулов и факторов окружающей среды на работу тела и разума. Благодаря влиянию Сеченова и его ученика Ивана Павлова русские отвергли фрейдовское определение неврастении как тревожного невроза, и в XX в. русские врачи нашли ряд факторов окружающей среды, влияющих на развитие неврастении; важное место среди них занимают различные формы электричества и электромагнитного излучения. Еще в 1930-х гг., поскольку они эту болезнь искали, а мы нет, в СССР открыли новое клиническое состояние – «радиоволновую болезнь», которая (в современном изложении) описывается в медицинских учебниках бывшего Советского Союза, но даже по сей день игнорируется в странах Запада. К ней я еще вернусь в следующих главах. На ранних стадиях симптомы радиоволновой болезни совпадают с неврастенией.

Когда начинается жизнь, мы обладаем не только разумом и телом, но и нервами, которые объединяют одно с другим. Наши нервы – это не просто проводники электрических флюидов из вселенной, как когда-то считалось; не являются они и «просто» сложной сигнальной системой, которая доставляет химические вещества в мышцы, как считается сейчас. На самом деле, как мы увидим, нервы – это и то и другое. Как сигнальная структура, нервная система может быть отравлена токсичными химикатами. Как сеть тончайших передаточных проводов – может быть легко повреждена или выведена из равновесия слишком сильной или незнакомой электрической нагрузкой. Это оказывает воздействие и на разум, и на тело, и это воздействие сегодня известно нам как тревожное расстройство.

6. Поведение растений

Когда я впервые ознакомился с работами сэра Джагадиша Чандры Боса, я был поражен. Бос, сын государственного служащего из Восточной Бенгалии, учился в Кембридже и получил там научную степень по естествознанию, с которой вернулся на родину. Гениальный физик и ботаник, он был невероятно внимателен к деталям и обладал уникальным талантом конструктора прецизионной измерительной аппаратуры. Интуитивно понимая, что у всех живых существ одинаковые фундаментальные функции, Бос построил элегантные механизмы, которые могли ускорять движения обычных растений в сто миллионов раз, автоматически записывая эти движения, и с их помощью начал изучать поведение растений – точно так же, как зоологи изучают поведение животных. Благодаря этому он сумел найти нервы растений – не только у необычно активных растений вроде мимозы стыдливой или венериной мухоловки, но и у самых «обычных», – после чего, разрезав их, доказал, что они вырабатывают потенциал действия, такой же, как и у любых нервов животных. Он провел эксперименты с проводимостью нервов папоротника, похожие на те, что проводили физиологи с седалищными нервами лягушек.


Сэр Джагадиш Чандр Бос (1858–1937)


Кроме того, Бос нашел пульсирующие клетки в стеблях растений, которые, как он показал, управляют перекачиванием сока и имеют особые электрические свойства, и построил так называемый магнетический сфигмограф, который усиливал пульсации в десять миллионов раз, чтобы измерить изменения в давлении сока.

Я был изумлен. В современных учебниках ботаники вы не найдете и намека на то, что у растений есть что-то похожее на сердце и нервную систему. Книги Боса, в том числе Plant Response («Реакция растений», 1902), The Nervous Mechanism of Plants («Нервный механизм растений», 1926), Physiology of the Ascent of Sap («Физиология подъема сока растений», 1923) и Plant Autographs and Their Revelations («Автографы растений и их откровения», 1927), прозябают в архивах исследовательских библиотек.

Но Бос не просто нашел нервы у растений. Он продемонстрировал воздействие на них электричества и радиоволн, а потом получил похожие результаты с седалищными нервами лягушек, доказав исключительную чувствительность всех живых существ к электромагнитным стимулам. Несомненно, он был одним из главных экспертов в этой области. Его назначили исполняющим обязанности профессора в Президентском колледже Калькутты в 1885 г. Он внес вклад в отрасль физики твердого тела и изобрел устройство, называемое когерером, с помощью которого расшифровали первое сообщение, отправленное Маркони по беспроводной связи через Атлантический океан. Собственно, Бос устроил публичную демонстрацию беспроводной связи в лекционном зале в Калькутте в 1895 г., более чем за год до первой демонстрации Маркони на равнине Солсбери. Но Бос не подавал заявок на патенты и не искал славы как изобретатель радио. Он вообще отказался от дальнейших работ в этой области и посвятил всю оставшуюся жизнь скромному изучению поведения растений.

Обрабатывая растения электрическими зарядами, Бос следовал традиции, которой было уже полтора века.

Первым, кто наэлектризовал растение с помощью машины для получения электричества путем трения, был доктор Мейнбрей из Эдинбурга, который в течение октября 1746 г. держал два миртовых дерева подключенными к машине; деревья отрастили новые побеги и почки осенью, словно на дворе была весна. В октябре следующего года аббат Нолле, узнав об этом, провел в Париже первый из серии более тщательных экспериментов. Нолле наэлектризовывал не только монахов-картезианцев и солдат французской гвардии, но и семена горчицы, прораставшие в жестяных мисках в его лаборатории. Наэлектризованные ростки выросли в четыре раза выше обычных, но их стебли были слабее и тоньше[101].

В декабре, незадолго до Рождества, Жан Жаллабер наэлектризовал луковицы жонкиля, гиацинта и нарцисса в графинах с водой[102]. В следующем году Георг Бозе наэлектризовал растения в Виттенберге[103], а аббат Менон – в Анже[104], и вплоть до конца XVIII в. демонстрация роста растений была весьма модной среди ученых, изучавших статическое электричество. Наэлектризованные растения раньше прорастали, росли быстрее и выше, раньше расцветали, давали больше листьев и обычно – но не всегда – были крепче.

Жан-Поль Марат даже наблюдал, как наэлектризованные семена салата прорастали в декабре, когда температура на улице была всего на два градуса выше нуля[105].

Джамбаттиста Беккариа из Турина в 1775 г. первым предложил воспользоваться этим эффектом в сельском хозяйстве. Вскоре после него Франческо Гардини, тоже из Турина, наткнулся на противоположный эффект: растения, лишенные естественного атмосферного флюида, росли не так хорошо. Над землей протянули сетку из железной проволоки, чтобы измерить электричество в атмосфере. Но эта сетка частично проходила по монастырскому саду, закрыв его от измеряемых атмосферных электрических полей. Сетка стояла в течение трех лет; все это время садовники, ухаживавшие за этой частью сада, жаловались, что урожаи фруктов и семян на 50–70 % ниже, чем в остальном саду. Когда сетку убрали, урожайность восстановилась. Гардини сделал из этого интереснейший вывод. «Высокие растения, – писал он, – вредят развитию растений, которые растут у их корней, не только потому, что лишают их света и тепла, но и потому, что впитывают атмосферное электричество вместо них»[106].

В 1844 г. У. Росс стал первым из многих, кто использовал электричество на поле с культурными растениями – для этого он применил одновольтовую батерейку, во многом похожую на ту, с помощью которой Гумбольдт с таким успехом вызывал у себя ощущения света и вкуса, только больше размером. Он закопал медную пластинку размером пять футов на четырнадцать дюймов (примерно 150×35 см) с одного конца картофельной грядки, цинковую пластинку в двухстах футах от нее – с другого конца и соединил пластинки проводом. В июле с электрифицированной грядки он собрал картофелины диаметром в среднем два с половиной дюйма, а с обычной, не обработанной электричеством, – лишь в полдюйма[107].

В 1880-х гг. профессор Селим Лемстрём из Гельсингфорсского университета в Финляндии провел масштабные эксперименты на культурных растениях с помощью машины для получения электричества путем трения, повесив над растениями сетку из проводов, соединенных с положительным полюсом машины. За несколько лет экспериментов он убедился, что электричество стимулирует рост некоторых растений – пшеницы, ржи, ячменя, овса, свеклы, пастернака, картофеля, сельдерея, фасоли, лука-порея, малины и клубники, – но при этом замедляет рост гороха, моркови, кольраби, брюквы, репы, капусты и табака.

А в 1890 г. брат Полен, директор Сельскохозяйственного института в Бове (Франция), изобрел устройство, которое назвал геомагнетифером, чтобы притягивать атмосферное электричество примерно таким же способом, как когда-то сделал Бенджамин Франклин с помощью воздушного змея. На столбе высотой 40–65 футов располагался железный стержень, расходившийся на пять заостренных отростков. На каждый гектар земли было установлено по четыре таких столба, и электричество, собранное ими, уходило в землю и распределялось по делянкам с помощью подземных проводов.

По сообщениям газет того времени, эффект оказался потрясающим даже визуально. Словно «суперкультуры», все кусты картофеля внутри четко очерченного кольца были зеленее, выше и «вдвое здоровее», чем окружающие их растения. Урожай картофеля в электрифицированных областях был на 50–70 % выше, чем вне их. Когда эксперимент повторили на винограднике, в виноградном соке оказалось на 17 % больше сахара, а вино, сделанное из него, было исключительно крепким. Дальнейшие испытания на полях шпината, сельдерея, редиса и репы были не менее впечатляющими. Другие фермеры, используя похожую аппаратуру, улучшили урожаи пшеницы, ржи, ячменя, овса и, как следствие, соломы[108].

Все эти эксперименты со статическим электричеством, слабыми электрическими батареями и атмосферными полями могут привести к мысли, что для воздействия на растения не нужен слишком уж сильный ток. Но вплоть до конца XIX в. экспериментам не хватало точности, а аккуратные измерения были недоступны.

И мы снова возвращаемся к Джагадишу Чандеру Босу.

В 1859 г. Эдуард Пфлюгер сформулировал простую модель воздействия электрического тока на нервы животных. Если два электрода присоединить к нерву, а потом внезапно подать ток, отрицательный электрод (катод) моментально стимулирует часть нерва, расположенную неподалеку от него, а положительный электрод (анод) оказывает притупляющий эффект. Как только ток прекращается, происходит прямо противоположное. Катод, заявил Пфлюгер, повышает возбудимость при подаче тока и снижает ее при прекращении, а анод – наоборот. Пока ток течет и не меняется, он якобы вообще не влияет на нервную активность. В закон Пфлюгера, сформулированный полтора столетия назад, очень многие верят и до сих пор – и именно на нем основаны современные правила электробезопасности, которые защищают от удара током при замыкании или размыкании тока, но ничего не делают со слабыми токами, которые постоянно протекают через тело: считается, что они не оказывают никакого воздействия.

К сожалению, закон Пфлюгера неверен, и первым его опроверг именно Бос. Одна из проблем закона Пфлюгера состоит в том, что он основан на экспериментах со сравнительно сильными электрическими токами, порядка одного миллиампера (тысячной части ампера). Но, как продемонстрировал Бос, он неверен даже при таких токах[109]. Экспериментируя на себе, точно так же, как и Гумбольдт век назад, Бос приложил электродвижущую силу в 2 вольта к ране на коже, и, к его удивлению, катод и при замыкании цепи, и все то время, что ток продолжал идти, значительно усиливал боль. Анод и при замыкании цепи, и все время подачи тока ослаблял ее. Но вот при более низком напряжении (1/3 вольта) случилось прямо противоположное: катод ослаблял боль, а анод усугублял ее.

После эксперимента на своем теле Бос, будучи ботаником, решил провести подобный опыт на растении. Он взял двадцатисантиметровый кусок нерва папоротника и приложил к его концам электродвижущую силу всего в одну десятую вольта. По нерву прошел ток примерно в три десятимиллионных ампера – примерно в тысячу раз меньше, чем диапазон токов, о которых вообще хотя бы задумывается большинство современных физиологов и разработчиков правил безопасности. Опять-таки, даже при таком слабом токе Бос обнаружил явление, полностью противоположное закону Пфлюгера: анод стимулировал нерв, а катод делал его менее чувствительным. Очевидно, электричество в зависимости от силы тока может оказывать прямо противоположное действие и на растения, и на животных.

Бос по-прежнему остался недоволен: в определенных обстоятельствах эффекты не укладывались ни в одну, ни в другую закономерность. Может быть, предположил Бос, модель Пфлюгера не просто неверна, но еще и слишком упрощена? Он выдвинул гипотезу, что ток меняет не только порог реакции нерва, но и его электропроводность. Бос поставил под сомнение общепринятую истину, что работа нервов – это простая реакция «работает или не работает», основанная только на химикатах в водном растворе.

Последующие эксперименты великолепным образом подтвердили его подозрения. Вопреки существующим теориям работы нервов – существующим даже сейчас, в XXI в., – постоянно подаваемый ток, даже самый малый, значительно меняет проводимость нервов животных и растений, которые тестировал Бос. Если ток протекал в том же направлении, что и нервные импульсы, то скорость импульсов замедлялась, и у животных ослабевала мышечная реакция на стимулирование. Если же ток протекал в противоположном направлении, то нервные импульсы передавались быстрее, и мышцы реагировали энергичнее. Манипулируя силой и направлением тока, Бос обнаружил, что может управлять проводимостью нервов растений и животных, как ему заблагорассудится: делать нервы более или менее чувствительными к стимуляции или даже полностью блокируя проводимость. А после отключения тока наблюдался эффект отскока. Если ток уменьшал проводимость, то нерв становился сверхчувствительным и оставался таковым еще какое-то время. В одном эксперименте краткая подача тока в 3 микроампера – 3 миллионных доли ампера – сделала нерв сверхчувствительным на 40 секунд.

Невероятно малый ток: для растений – один микроампер, для животных – треть микроампера, – оказался достаточным, чтобы замедлить или ускорить нервные импульсы примерно на 20 %[110]. Примерно такой ток проходит по вашей ладони, если вы касаетесь обоих концов одновольтовой батарейки, или по вашему телу, если вы спите под электроодеялом. Этот ток намного меньше, чем тот, что индуцируется в вашей голове, когда вы говорите по мобильному телефону. И, как мы увидим ниже, для влияния на рост достаточно даже еще более малого тока, чем для воздействия на активность нервов.

В 1923 г. Вернон Блэкмен, ученый-агроном из английского Имперского колледжа, обнаружил в полевых экспериментах, что электрический ток плотностью меньше одного миллиампера (тысячной части ампера) на акр (около 4000 м2) повышает урожайность нескольких культурных растений на 20 %. Ток, проходящий через каждое растение, по его подсчетам, составлял всего около 100 пикоампер – 100 триллионных частей ампера, примерно в тысячу раз меньше, чем токи, с помощью которых Бос стимулировал или притуплял нервы.

Но результаты в поле оказались противоречивыми. Так что Блэкмен решил провести эксперимент в лаборатории, где и контакт, и условия роста можно было точно контролировать. Он прорастил семена ячменя в стеклянных пробирках и на разных расстояниях над каждым растением разместил заостренные проводники, заряженные примерно на 10 000 вольт от источника постоянного тока. Ток, проходивший через каждое растение, был точно измерен гальванометром, и Блэкмен обнаружил, что максимальное увеличение роста достигается при токе в 50 пикоампер, который подается ежедневно в течение всего одного часа. Увеличение времени подачи тока ослабляло эффект. Увеличение силы тока до десятой части микроампера всегда было вредно.

В 1966 г. Лоренс Марр и его коллеги по Университету штата Пенсильвания, экспериментируя с кукурузой и фасолью, подтвердили данные Блэкмена, что ток силой около одного микроампера замедляет рост и повреждает листья. А затем они зашли еще на шаг дальше: решили узнать самый малый ток, который оказывает влияние на рост растений. И обнаружили, что любой ток больше, чем одна квадриллионная часть ампера, стимулирует рост растений.

В экспериментах с радио Бос использовал устройство, которое назвал магнитным крескографом – он записывал рост растений, увеличивая его в десять миллионов раз[111]. Не забывайте, Бос был экспертом и по беспроводным технологиям. Когда он поставил радиопередатчик в одном конце своего земельного участка, а к принимающей антенне, расположенной в другом конце, в двухстах метрах от передатчика, прикрепил растение, то обнаружил, что даже краткая радиопередача меняет скорость роста растения буквально за несколько секунд. Судя по описаниям опыта, частота радиоволн составляла около 30 МГц. Мощность нам неизвестна. Однако Бос записал, что «слабый стимул» тут же вызвал ускорение роста, а «умеренная» энергия радиопередачи замедляла рост. В других экспериментах он доказал, что воздействие радиоволн замедляет подъем сока[112].

Вывод, сделанный Босом в 1927 г., оказался поразительным и пророческим. «Диапазон восприятия растений, – писал он, – невообразимо шире, чем наш; они не только воспринимают, но и реагируют на различные лучи обширного эфирного спектра. Возможно, даже и хорошо, что наши чувства в этом плане ограничены. Ибо в противном случае жизнь была бы невыносима из-за постоянного раздражения от бесконечных волн космических сигналов, для которых кирпичные стены совершенно прозрачны. Нашей единственной защитой были бы герметично запечатанные металлические комнаты»[113].

7. Острая электрическая болезнь

Десятого марта 1876 г. восемь знаменитых слов положили начало еще более огромной лавине проводов, скатившейся на и без того уже опутанный мир: «Мистер Уотсон, идите сюда, я хочу вас видеть».

Словно обитатели пустыни, которая только и ждала, чтобы ее засадили и полили, миллионы людей услышали этот зов и прислушались к нему. Ибо, хотя в 1879 г. в Нью-Йорке телефонами владели лишь 250 человек, всего через десять лет из той же самой почвы, удобренной идеями, появились густые леса телефонных столбов высотой в восемьдесят и девяносто футов (27–29 м), на каждом из которых было закреплено до тридцати перекладин. Каждое «дерево» в этих электрических зарослях держало на себе до трехсот проводов, закрывая солнце и погружая улицы в темноту.

Примерно в то же время появилось и электрическое освещение. Через 126 лет после того, как несколько голландских первопроходцев научили восторженных учеников запасать электрический флюид в стеклянных банках, бельгиец Зеноб Грамм даровал потомкам этих первопроходцев знание, как, так сказать, снять с этой банки крышку. Он изобрел современную динамо-машину, которая могла вырабатывать электричество практически в неограниченных масштабах. К 1875 г. ослепительные дуговые лампы уже освещали общественные места Парижа и Берлина. К 1883 г. провода под напряжением 2000 вольт опутали крыши жилых домов в лондонском Вест-Энде. Тем временем Томас Эдисон изобрел более маленькую и мягко светящуюся лампу – современную лампу накаливания, более подходящую для спален и кухонь, и в 1881 г. открыл на Перл-стрит в Нью-Йорке первую из сотен электростанций, вырабатывавших постоянный ток для абонентов. Толстые провода от электростанций вскоре присоединились к своим тонким собратьям, натянутые между высокими ветвями все растущих электрических рощ, закрывших солнце на улицах по всей Америке.


Запутанные электрические кабели


А затем рядом с ними появилось еще одно изобретение – переменный ток. Хотя многие, в том числе Эдисон, хотели избавиться от непрошеного гостя и вырвать его с корнем, как слишком опасного, к их предупреждениям не прислушались. К 1885 г. венгерское трио – Карой Циперновский, Отто Блати и Макс Дери – изобрело полную систему генерации и передачи переменного тока, и они начали устанавливать ее в Европе.


Угол Калверт-стрит и Джерман-стрит, Балтимор, штат Мэриленд, ок. 1889. Из книги E. B. Meyer, Underground Transmission and Distribution, McGraw-Hill, N.Y., 1916


В США на системы переменного тока весной 1887 г. перешел Джордж Вестингауз, и началась «война токов»: Вестингауз сражался с Эдисоном за будущее нашего мира. Одним из последних залпов этой скоротечной войны стал следующий вызов, опубликованный на 16-й странице журнала Scientific American за 12 января 1889 г.:


Сторонники постоянного и переменного тока активно нападают друг на друга, ссылаясь на сравнительную вредность двух систем. Один инженер предложил своеобразную электрическую дуэль, чтобы разрешить этот диспут. Он хочет пропустить через себя постоянный ток, а сопернику предлагает переменный. Оба получат одинаковое напряжение, которое будет постепенно увеличиваться, пока один из участников добровольно не сдастся.


Штат Нью-Йорк разрешил вопрос другим способом: он стал применять электрический стул как новый способ казни преступников. Да, хотя переменный ток опаснее, он выиграл дуэль, которую даже тогда вели не отдельные бойцы, а коммерческие компании. Поставщикам электричества на большие расстояния нужно было найти экономичный способ доставить по обычным проводам в 10 000 раз больше энергии, чем было необходимо ранее. Постоянный ток из-за уровня технологий того времени не выдержал конкуренции с переменным.

После этого электрическая технология, тщательно высаженная, удобренная, политая и вскормленная, начала бурно расти – к небу и за горизонт. Последним необходимым ингредиентом стал запатентованный Николой Теслой в 1888 г. многофазный генератор переменного тока, который позволил промышленникам использовать переменный ток не только для освещения, но и для получения энергии. В 1889 г. мир внезапно оказался электрифицирован до такой степени, какую и не могли себе представить во времена, когда доктор Джордж Бирд впервые диагностировал неврастению. Телеграф, как тогда говорили, «уничтожил пространство и время». Но прошло всего двадцать лет, и телеграф выглядел уже детской забавой по сравнению с электромотором, а по сельской местности вот-вот должны были пойти электрические локомотивы.

В начале 1888 г. электрифицированных железных дорог в США было всего тринадцать общей длиной сорок восемь миль; примерно столько же их было и во всей Европе. Рост железнодорожной промышленности был настолько потрясающим, что к концу 1889 г. в одних только Соединенных Штатах электрифицировали почти 1000 миль железных дорог. Через год это число возросло еще втрое.

1889-й – это год, когда рукотворные электрические возмущения атмосферы Земли приняли глобальный, а не локальный характер. В тот год была основана Edison General Electric Company, а Westinghouse Electric Company преобразована в Westinghouse Electric and Manufacturing Company. В тот год Вестингауз выкупил патенты Теслы на устройства переменного тока и установил эти устройства на своих электростанциях; всего за год, с 1889 по 1890-й, их число возросло со 150 до 301. В Великобритании поправка к Закону об электрическом освещении, принятая в 1888 г., ослабила регулирование электроэнергетической промышленности, и строительство централизованных электростанций впервые стало коммерчески выгодным. В том же 1889 г. Общество телеграфных инженеров и электриков сменило название на более подходящее: Институт инженеров-электриков. В 1889 г. лампы накаливания выпускались 61 производителем из 10 стран, а американские и европейские компании начали строить электростанции в Центральной и Южной Америке. В том же году журнал Scientific American сообщил: «Насколько нам известно, все большие города Соединенных Штатов обеспечены дуговым освещением и лампами накаливания, и внедрение электрического освещения сейчас идет и в малых городах»[114]. Еще в том же году Чарльз Дейна в журнале Medical Record сообщил о новом классе травм, которые ранее получали только после удара молнии. Они вызывались, писал он, «невероятным распространением практического применения электричества – в одно только освещение и энергетику вложено почти 100 000 000 долларов». Большинство историков согласны, что именно 1889 г. – начало современной электрической эпохи.

А еще в 1889 г. словно разверзлись хляби небесные: врачи обеих Америк, Европы, Азии, Африки и Австралии приняли целый поток тяжелобольных пациентов, страдающих от странной болезни, которая появилась как гром среди ясного неба, – болезни, которую многие из этих врачей никогда раньше не видели. Этой болезнью была инфлюэнца (грипп). Пандемия продлилась целых четыре года и убила не менее миллиона человек.


Грипп – это электрическая болезнь

Внезапным, необъяснимым образом инфлюэнца, описания которой не менялись много столетий, изменила свой характер в 1889 г. В последний раз грипп охватил бо́льшую часть Англии в ноябре 1847 г., более полувека назад. Последняя эпидемия гриппа в США свирепствовала зимой 1874–1875 гг. С древних времен грипп был известен как капризное, непредсказуемое заболевание: он появлялся из ниоткуда, словно дикий зверь, без предупреждения и графика терроризировал население целых стран, а потом исчезал на годы и десятилетия так же внезапно и загадочно, как и появлялся. Он вел себя совсем не так, как любая другая болезнь, считался не заразным, а имя «инфлюэнца» получил потому, что его появление и исчезновение, как считалось, регулируется «влиянием» (по-итальянски influenza) звезд.


Смертность от гриппа на миллион жителей в Англии и Уэльсе, 1850–1940[115]. По оси Y: Смерти (на миллион жителей)


Но в 1889 г. грипп удалось укротить. С того года он присутствовал всегда и во всех уголках мира. Он, как и раньше, таинственно исчезал, но теперь можно было быть точно уверенным в том, что он вернется примерно в то же самое время на следующий год. С тех пор он больше не уходил надолго.

Как и «тревожное расстройство», грипп настолько распространен и знаком всем, что для того, чтобы снять с этого незнакомца маску и раскрыть истинные масштабы катастрофы в области общественного здравоохранения, случившейся 130 лет назад, необходимо тщательно изучить его историю. Дело не в том, что мы недостаточно знаем о вирусе гриппа. Об этом мы как раз знаем более чем достаточно. Микроскопический вирус, ассоциирующийся с этой болезнью, изучен столь тщательно, что ученые знают о его крохотном цикле жизни больше, чем о любом другом микроорганизме. Но это стало удобным поводом игнорировать многие необычные факты об этой болезни, в том числе и то, что она не заразна.

В 2001 г. канадский астроном Кен Тэппинг и два врача из Британской Колумбии в очередной раз подтвердили, что по крайней мере в три последних столетия пандемии гриппа чаще всего происходили во время пиков магнитной активности Солнца, то есть на пике каждого 11-летнего солнечного цикла.

Подобная тенденция – не единственный аспект этой болезни, давно ставящий вирусологов в тупик. В 1992 г. один из ведущих авторитетов в эпидемиологии гриппа Роберт Эдгар Хоуп-Симпсон опубликовал книгу, в которой рассмотрел самые широко известные факты и указал, что они не сходятся с моделью передачи инфекции от человека к человеку[116]. Грипп уже давно изумлял Хоуп-Симпсона – собственно говоря, с тех пор, как он впервые начал лечить жертв болезни, работая терапевтом в Дорсете во время эпидемии 1932–1933 гг. – той самой эпидемии, когда впервые был изолирован вирус, ассоциирующийся с этой болезнью у людей. Но за всю 71-летнюю карьеру Хоуп-Симпсона его вопросы так и остались без ответа. «Внезапный взрывной рост информации о природе вируса и его антигенных реакциях в человеке-носителе», – писал он в 1992 г., лишь «добавил вопросов, требующих объяснения»[117].

Почему грипп – сезонная болезнь, спрашивал он? Почему гриппом практически никто не болеет вне тех нескольких недель или месяцев, что идет эпидемия? Почему эпидемии гриппа заканчиваются? Почему эпидемии, случающиеся не в сезон, не распространяются? Как эпидемии распространяются, подобно взрыву, по целым странам, а потом таким же чудесным образом исчезают, словно их кто-то запретил? Он не мог понять, как вирус может так себя вести. Почему грипп так часто поражает молодых взрослых, щадя детей и стариков? Как могли эпидемии гриппа в прошлых веках распространяться с такой же оглушительной быстротой, как и сейчас? Как вирус проворачивает свой «трюк с исчезновением»? (Здесь имеется в виду тот факт, что при появлении нового штамма вируса старый штамм в следующем сезоне полностью исчезает по всему миру.) Хоуп-Симпсон перечислил 21 факт о гриппе, которые вызывали у него недоумение и казались необъяснимыми, если предположить, что вирус передается от человека к человеку при прямом контакте.

Наконец, он возродил теорию, впервые выдвинутую Ричардом Шопом, ученым, который первым изолировал вирус гриппа у свиней в 1931 г. и который тоже не верил, что взрывная природа многих вспышек болезни объясняется прямым заражением. Шоп, а за ним и Хоуп-Симпсон предположили, что грипп на самом деле не передается от человека к человеку или от свиньи к свинье обычным способом: вирус гриппа остается в латентном состоянии в организме носителя (человека или свиньи), которые в большом количестве распространены в своих сообществах, а затем реактивируется тем или иным природным триггером. Далее Хоуп-Симпсон предположил, что этот триггер связан с сезонными перепадами солнечной активности и может быть электромагнитным по своей природе, – точно такие же предположения выдвигали и многие его предшественники в течение предыдущих двух столетий.

Когда Хоуп-Симпсон был молод и только начинал практиковать в Дорсете, датский врач Иоганнес Мюгге, уже завершавший свою долгую и славную карьеру, опубликовал монографию, где тоже показал, что пандемии гриппа чаще всего случаются в годы максимальной солнечной активности, а ежегодное количество случаев гриппа в Дании повышается и снижается в зависимости от количества солнечных пятен. В эпоху, когда эпидемиологию свели практически исключительно к поиску микробов, Мюгге признал – да и знал уже на своем горьком опыте, – что «тому, кто танцует не в ногу со всеми, скорее всего, отдавят ноги»[118]. Но он был уверен, что грипп как-то связан с электричеством, и пришел к этому выводу точно так же, как и я: благодаря личному опыту.

В 1904 и 1905 гг. Мюгге в течение девяти месяцев вел тщательный дневник состояния здоровья, а позже сравнил его с графиком электрического потенциала атмосферы, данные для которого собирал три раза в день в течение десяти лет в рамках другого проекта. Оказалось, что его тяжелые, похожие на мигрень головные боли, которые, как он точно знал, связаны с переменой погоды, почти всегда выпадали на день внезапного повышения или снижения напряжения в атмосфере или на день перед ним.

Но головная боль была не единственным побочным эффектом. В дни подобных электрических бурь он практически всегда плохо спал, не высыпался, страдал от головокружения, раздражительности, смятения, ощущения жужжания в голове, давления в груди и нерегулярного сердцебиения; иногда, писал он, «мое состояние напоминало предгриппозное, и во всех случаях по сути ничем не отличалось от начала реального заболевания гриппом»[119].

Были и другие, кто связывали грипп с солнечными пятнами или атмосферным электричеством: Джон Юнг (2006), Фред Хойл (1990), Даглас Уэбстер (1940), Александр Чижевский (1936), Коньерс Моррелл (1936), У. М. Хьюэтсон (1936), сэр Уильям Хамер (1936), Гуннар Эдстрём (1935), Клиффорд Гилл (1928), К. М. Рихтер (1921), Вилли Хельпах (1911), Уэйр Митчелл (1893), Чарльз Дейна (1890), Луиза Фиск Брайсон (1890), Людвиг Бузорини (1841), Иоганн Шёнлейн (1841) и Ноа Уэбстер (1799). В 1836 г. Генрих Швейх заметил, что все физиологические процессы сопровождаются выработкой электричества, и предположил, что электрические возмущения в атмосфере мешают телу избавиться от накопленного заряда. Он повторил распространенное тогда предположение, что накопление электричества в организме вызывает симптомы гриппа[120]. Это утверждение пока что никто не опроверг.

Интересно отметить, что в 1645–1715 гг., в период, который астрономы называют «минимумом Маундера», когда Солнце было настолько малоактивным, что на нем почти не наблюдали пятен, а в полярные ночи не было северного сияния – по рассказам канадских индейцев, «небесные огни покинули людей»[121], – не было и всемирных эпидемий гриппа. В 1715 г., после отсутствия в течение целого поколения, солнечные пятна вдруг снова вернулись. В 1716 г. знаменитый английский астроном сэр Эдмунд Галлей, которому тогда было шестьдесят лет, драматично описал северное сияние – он увидел его впервые в жизни. Но Солнце еще не было полностью активным. Словно проснувшись после долгого сна, оно вытянуло ноги, зевнуло и снова прилегло вздремнуть, показав лишь половину из того количества пятен, что сейчас появляются на пике каждого одиннадцатилетнего солнечного цикла. Лишь в 1727 г. количество солнечных пятен впервые за век превысило сто. А в 1728 г. по миру пошли волны гриппа – случилась первая за почти сто пятьдесят лет пандемия. Куда более распространенная и стойкая, чем когда-либо раньше в известной истории, пандемия проникла на все континенты, стала еще более жестокой к 1732 г. и, по некоторым сообщениям, продержалась вплоть до 1738 г., пика следующего солнечного цикла[122]. Джон Гексам, врач из английского Плимута, в 1733 г. писал, что «избежать [болезни] не удалось почти никому». Он добавил, что это сопровождалось «безумием среди собак; лошадей катар поражал даже быстрее, чем людей; а один джентльмен сообщил мне, что некоторые птицы, особенно воробьи, покинули то место, где он жил во время болезни»[123]. Очевидец из Эдинбурга сообщал, что некоторые люди страдали от лихорадки по шестьдесят дней подряд, а другие, которые вообще не были больны, «внезапно умирали»[124]. По некоторым оценкам, эта пандемия унесла жизни около двух миллионов человек[125].

Если грипп – это в основном электрическая болезнь, реакция на электрические возмущения в атмосфере, то она не заразна в общепринятом понимании слова. Закономерности ее эпидемий должны это подтверждать – и подтверждают. Например, смертоносная пандемия 1889 г. началась одновременно во многих удаленных друг от друга частях мира. Тяжелые вспышки в мае этого года случились сразу в узбекской Бухаре, в Гренландии и на севере провинции Альберта[126]. В июле грипп пришел в Филадельфию[127] и Хиллстон, городок в австралийской глубинке[128], а в августе – на Балканы[129]. Эта схема распространения настолько противоречит доминирующим теориям, что многие историки притворяются, что пандемия 1889 г. «на самом деле» началась только в конце сентября, когда охватила степи Западной Сибири и уже оттуда упорядоченно распространилась по всему миру, от человека к человеку путем заражения. Но проблема здесь в том, что болезнь все равно передвигалась быстрее, чем корабли и поезда того времени. Она добралась до Москвы и Санкт-Петербурга в третью или четвертую неделю октября, но к тому времени о гриппе уже сообщили в Дурбане (колония Наталь, Южная Африка)[130] и Эдинбурге (Шотландия)[131]. Нью-Брансуик (Канада)[132], Каир[133], Париж[134], Берлин[135] и Ямайка[136] сообщили об эпидемии в ноябре, Лондон (Онтарио, Канада) – 4 декабря[137], Стокгольм – 9 декабря[138], Нью-Йорк – 11 декабря[139], Рим – 12 декабря[140], Мадрид – 13 декабря[141], а Белград – 15 декабря[142]. Грипп распространялся взрывными, непредсказуемыми волнами вплоть до начала 1894 г. Словно что-то фундаментальное изменилось в атмосфере, словно какие-то неизвестные вандалы случайным образом поджигали леса по всему миру.

Один из наблюдателей на востоке Центральной Африки, до которой эпидемия добралась в сентябре 1890 г., утверждал, что гриппа в этом регионе Африки не бывало вообще никогда – по крайней мере, об этом не помнят даже самые старые жители[143].

«Инфлюэнца, – говорил доктор Бенджамин Ли из комиссии по здравоохранению штата Пенсильвания, – распространяется подобно наводнению, за считаные часы наполняя собою целые районы… Невозможно предположить, что болезнь, которая распространяется с такой поразительной быстротой, заново проходит процесс развития в каждом из зараженных и при этом передается лишь от человека к человеку или через зараженные предметы»[144],[145].

Грипп вел себя капризно не только на суше, но и на море. Сейчас, когда морские путешествия весьма быстры, это не так очевидно, но в прошлые века вспышки гриппа, возникающие на судах, которые в последний раз заходили в порт несколько недель, а то и месяцев назад, становились весьма запоминающимися событиями. В 1894 г. Чарльз Крайтон описал пятнадцать исторических случаев, когда целые корабли или даже сразу несколько кораблей во флоте страдали от вспышек гриппа вдали от суши, словно проплыли через гриппозный туман, а потом, при заходе в следующий порт, в некоторых случаях обнаруживалось, что в то же самое время грипп начался и там. Крайтон описал и один случай из современной ему пандемии: торговый корабль «Веллингтон» с небольшой командой вышел из Лондона 19 декабря 1891 г., направляясь к Литтельтону (Новая Зеландия). 26 марта, через три с лишним месяца плавания, капитана вдруг поразила тяжелая болезнь с лихорадкой. По прибытии в Литтельтон 2 апреля «лоцман, поднявшийся на борт, обнаружил, что капитан прикован недугом к постели, и, узнав о симптомах, сразу же сказал: „Это грипп, я только что переболел сам“»[146].

Один доклад 1857 г. был настолько убедительным, что Уильям Беверидж даже включил его в свое учебное пособие по гриппу в 1975 г.: «Английский военный корабль „Арахна“» курсировал вдоль берега Кубы, «вообще не контактируя с сушей». Не менее 114 из 149 человек команды заболели гриппом, и лишь позже стало известно, что в то же самое время вспышки случились и на Кубе»[147].

Скорость, случайность и одновременность распространения гриппа озадачивают ученых уже не одно столетие, и для некоторых из них именно это стало самым главным поводом подозревать, что причина болезни – атмосферное электричество, несмотря на известное присутствие хорошо изученного вируса. Вот подборка мнений, как старинных, так и современных:


Возможно, нет никакой другой известной болезни, которая поражала бы столько людей за столь короткое время, как инфлюэнца, – буквально целый город, деревня или район заражаются за несколько дней, намного скорее, чем можно было бы предположить при обычном заражении.

Меркатус сообщал, что, когда инфлюэнца проявилась в Испании в 1557 г., подавляющее большинство людей заболели в один день.

Доктор Гласс говорит, что, когда в 1729 г. она распространилась в Эксетере, тысячи заболели за одну ночь.

Шадрах Рикетсон, доктор медицины (1808), A Brief History of the Influenza[148]


Необходимо вспомнить простой факт: эта эпидемия поражает целый регион всего за неделю, а целый континент размером с Северную Америку вместе со всей Вест-Индией – за несколько недель, хотя обитатели таких огромных просторов не могли бы за такое короткое время хоть как-либо взаимодействовать между собой. Одного этого факта достаточно, чтобы исключить из рассмотрения всякую идею, что эта болезнь распространяется путем заражения одного человека от другого.

Александр Джонс, доктор медицины (1827), Philadelphia Journal of the Medical and Physical Sciences[149]


В отличие от холеры, она в своем течении превосходит скорость человеческих передвижений.

Теофил Томпсон, доктор медицины (1852), Annals of Influenza or Epidemic Catarrhal Fever in Great Britain from 1510 to 1837[150]


Одной только заразности недостаточно, чтобы объяснить внезапную одновременную вспышку заболевания в далеких друг от друга странах, а также любопытное явление – распространение болезни среди экипажей кораблей в открытом море, где любая связь с зараженными местами или людьми исключена.

Сэр Морелл Маккензи, доктор медицины (1893), Fortnightly Review[151]


Обычно грипп перемещается с такой же скоростью, как люди, но иногда он начинается с виду одновременно в разных частях земного шара.

Йорген Биркеланд (1949), Microbiology and Man[152]


[До 1918 года] за последние два века в Северной Америке случились две крупные эпидемии гриппа. Первая из них – в 1789 г., в год, когда Джорджа Вашингтона избрали президентом. Первый пароход пересек Атлантический океан лишь в 1819 г., а первый рейс паровоза случился в 1830-м. Таким образом, эта эпидемия началась, когда самым быстрым средством передвижения человека была галопирующая лошадь. Несмотря на это, вспышка гриппа 1789 г. распространилась очень быстро, во много раз быстрее и намного дальше, чем способна скакать лошадь.

Джеймс Бордли III, доктор медицины, и А. Макги Харви, доктор медицины (1976), Two Centuries of American Medicine, 1776–1976[153]


Вирус гриппа может передаваться от человека к человеку посредством выделения капель жидкости из дыхательных путей. Однако прямым заражением невозможно объяснить одновременные вспышки гриппа в удаленных друг от друга местах.

Родерик Макгрю (1985), Encyclopedia of Medical History[154]


Почему распространение гриппа в Великобритании не меняется уже четыре века, хотя за это время скорость передвижения людей значительно возросла?

Джон Каннелл, доктор медицины (2008), “On the Epidemiology of Influenza”, статья в Virology Journal


Роль вируса, который заражает лишь дыхательные пути, ставила некоторых вирусологов в тупик, потому что грипп – это не только и даже не столько респираторная инфекция[155]. Откуда берутся головные боли, боль в глазах, ломота в мышцах, слабость, нарушения зрения (в некоторых случаях), сообщения об энцефалитах, миокардитах и перикардитах? Откуда берутся выкидыши, мертворожденные дети и врожденные дефекты?[156]

В первую волну пандемии 1889 г. в Англии зачастую неврологические симптомы проявлялись сильнее всего, а респираторные отсутствовали вообще[157]. У большинства из 239 гриппозных пациентов, которых лечил медицинский офицер Рёринг из Эрлангена (Бавария), были сердечно-сосудистые и неврологические симптомы, но не дыхательные. Почти четверть из 41 500 случаев гриппа в Пенсильвании по состоянию на 1 мая 1890 г. были классифицированы как неврологические, а не респираторные[158]. Лишь у немногих пациентов Дэвида Бракенриджа в Эдинбурге и Джулиуса Альтхауса в Лондоне были респираторные симптомы. Вместо них они страдали от головокружения, бессонницы, нарушений пищеварения, запоров, рвоты, диареи, «полного упадка умственных и физических сил», невралгии, бреда, комы и конвульсий. После выздоровления у многих остались последствия в виде неврастении, а иногда – даже паралича или эпилепсии. Антон Шмиц опубликовал статью под названием «Безумие после гриппа» и пришел к выводу, что грипп – это в основном эпидемическое нервное заболевание. Ч. Г. Хьюз назвал инфлюэнцу «токсическим неврозом». Морелл Маккензи соглашался с ним:


По моему мнению, решение загадки инфлюэнцы – это отравление нервов… В некоторых случаях она захватывает ту часть (нервной системы), которая управляет механизмами дыхания, в других – ту, которая занимается пищеварением; у третьих она словно играет на всей нервной «клавиатуре» сразу, повреждая хрупкий механизм и вызывая расстройства и боль в разных частях тела с каким-то почти зловещим своенравием… Поскольку питание всех тканей и органов тела находится под прямым управлением нервной системы, из этого следует, что любой недуг, поражающий последнюю, пагубно действует и на первое; соответственно, не стоит удивляться, что инфлюэнца во многих случаях оставляет свой след, повреждая структуры. Не только легкие, но и почки, сердце и другие внутренние органы и нервная ткань могут пострадать от нее[159].


Психиатрические больницы полнились пациентами, переболевшими инфлюэнцей; люди страдали от сильнейшей депрессии, мании, паранойи или галлюцинаций. «Количество поступивших пациентов достигло беспрецедентных величин», – сообщал Альбер Леледи из Борегарского сумасшедшего дома в Бурже в 1891 г. «В этом году пациентов больше, чем в какой-либо другой год, – вторил ему Томас Клаустон, главный врач Королевского Эдинбургского приюта для душевнобольных, в 1892 г. – Ни одна эпидемия какой-либо болезни не оказывала подобного воздействия на разум». В 1893 г. Альтхаус просмотрел десятки статей о психозах после перенесенного гриппа и сотни историй болезни своих и чужих пациентов, которые сошли с ума после гриппа в предыдущие три года. Его поразило то, что большинство психозов после инфлюэнцы развивались у мужчин и женщин в расцвете сил, в возрасте от 21 до 50 лет, что с наибольшей вероятностью они развивались после мягких или почти бессимптомных случаев болезни и что более чем у трети пациентов душевное здоровье так и не восстановилось.

Частое отсутствие респираторных симптомов отмечалось и во время еще более смертоносной пандемии 1918 г. В своем учебнике 1978 г. Беверидж, который сам пережил ее, писал, что у половины пациентов с гриппом не было первоначальных симптомов – выделений из носа, чихания и боли в горле[160].

Возрастное распределение тоже не соответствует гипотезе заражения. У других инфекционных заболеваний, например кори и паротита, чем агрессивнее штамм вируса и чем быстрее он распространяется, тем быстрее у взрослых формируется иммунитет[161] и тем моложе становится популяция, которая им заражается каждый год. По словам Хоупа-Симпсона, это значит, что между пандемиями грипп должен в основном атаковать очень маленьких детей. Но грипп упрямо цепляется к взрослым: средний возраст больных почти всегда от двадцати до сорока лет, как во время пандемий, так и вне их. 1889 г. тоже не стал исключением: инфлюэнца предпочитала здоровых молодых взрослых в расцвете сил, словно специально выбирала самых сильных, а не самых слабых представителей вида.

К этому примешивается еще и неразбериха с инфекциями животных, которыми нас год за годом пугают в новостях, предупреждая, что можно подхватить грипп от свиней или птиц. Но есть один неудобный факт: в течение всей истории, буквально тысячи лет, вместе с людьми гриппом заражались самые разные животные. Когда в 876 г. грипп поразил армию баварского короля Карломана, от той же самой болезни умерло множество собак и птиц[162]. В более поздние времена, вплоть до XX в., вместе с людьми эпидемии инфлюэнцы часто поражали собак, кошек, лошадей, мулов, овец, коров, птиц, оленей, кроликов и даже рыб[163]. Беверидж перечислил двенадцать эпидемий XVIII и XIX вв., когда гриппом заражались лошади – обычно за один-два месяца до людей. Собственно, эта ассоциация считалась настолько надежной, что в начале декабря 1889 г. Саймс Томпсон, заметив гриппоподобное заболевание у британских лошадей, написал письмо в British Medical Journal, предсказывая неминуемую вспышку у людей, и этот прогноз быстро сбылся[164]. Во время пандемии 1918–1919 гг. в Южной Африке и на Мадагаскаре умерло множество мартышек и бабуинов, на северо-западе Англии – овец, во Франции – лошадей, на севере Канады – лосей, а в Йеллоустонском парке – бизонов[165]. Здесь нет никакой загадки. Мы не заражаемся гриппом от животных, а они – от нас. Если грипп вызывается ненормальными электромагнитными условиями в атмосфере, то он поражает всех живых существ одновременно, в том числе тех, кто не переносит одних и тех же вирусов и живет далеко друг от друга.

Еще одно препятствие к снятию маски с незнакомца, которым на самом деле является грипп, состоит в том, что грипп – это сразу две разные вещи: вирус и заболевание. Путаница возникает, потому что с 1933 г. человеческий грипп определяется по организму, открытому в тот год, а не по клиническим симптомам. Если начинается эпидемия, и вы болеете той же самой болезнью, что и все остальные, но в вашей глотке не удается найти вируса гриппа, и у вас не появляется антител к нему, то вам говорят, что вы болели не гриппом. Но на самом деле, хотя вирусы гриппа определенным образом и ассоциируются с эпидемиями болезни, никто еще ни разу не доказал, что они вызывают эту болезнь.

Семнадцать лет наблюдений Хоуп-Симпсона в городке Сайренчестер и окрестностях показали, что, вопреки общепринятому мнению, грипп не слишком легко передается в пределах одной семьи. В 70 % случаев, даже во время эпидемии «гонконгского гриппа» 1968 г., гриппом заражался лишь один член семьи. Если же в доме заболевал второй человек, это часто случалось в тот же самый день, что означало, что заражались они не друг от друга. Иногда в одной и той же деревне циркулировали слегка различающиеся между собой варианты вируса даже в одной семье, а однажды был случай, когда два маленьких брата, спавших в одной кровати, заразились разными вариантами вируса, что доказывало, что они не могли подхватить его ни друг от друга, ни даже от одного и того же третьего лица[166]. Уильям Джордан в 1958 г. и П. Манн в 1981 г. пришли к похожим выводам по поводу отсутствия распространения вируса в семье.

Еще одно доказательство того, что с превалирующими теориями что-то не то, – провал программы вакцинации. Хотя и было доказано, что вакцины дают определенный иммунитет против конкретных штаммов вируса гриппа, несколько выдающихся вирусологов в разные годы признавали, что вакцинация не сделала ничего, чтобы остановить эпидемии, и болезнь по-прежнему ведет себя точно так же, как тысячу лет назад[167]. Собственно говоря, изучив 259 исследований вакцинации из British Medical Journal, опубликованных в течение 45 лет, Том Джефферсон недавно пришел к выводу, что вакцины от гриппа по сути не дают никаких реальных результатов: не влияют ни на количество пропущенных дней в школе и на работе, ни на осложнения, ни на смертность[168].

Вирусологи скрывают один весьма неудобный секрет: с 1933 г. и по сей день не существует ни одного экспериментального исследования, которое доказывало бы, что грипп – и вирус, и болезнь – вообще передается от человека к человеку при обычных контактах. Как мы увидим в следующей главе, все попытки экспериментальной передачи его от человека к человеку, даже во время самой смертоносной эпидемии, какая когда-либо случалась в мире, оказались неудачными.

8. Загадка острова Уайт

В 1904 г. пчелы начали умирать.

С этого тихого острова 23 миль в длину и 13 в ширину, расположенного возле южного побережья Англии, через Ла-Манш можно увидеть далекие берега Франции. В предыдущее десятилетие два человека по обе стороны пролива, один – физик и врач, другой – изобретатель и предприниматель, посвятили свои умы новооткрытой форме электричества. Их работы оказали совершенно разное влияние на будущее нашего мира.

На западной оконечности острова Уайт, неподалеку от меловых скал, которые называют Иглы, миловидный молодой человек по имени Гульельмо Маркони установил собственную «иглу», башню высотой с двенадцатиэтажный дом. Эта башня поддерживала антенну первой в мире постоянной радиостанции. Маркони освободил электричество, вибрирующее с частотой почти миллион раз в секунду, от проводной неволи и выпустил его в воздух. Он даже не задавался вопросом, безопасно ли это.

Несколько ранее, в 1890 г., известный врач, директор Лаборатории биофизики Колледж де Франс в Париже, уже начал исследования, основанные на важнейшем вопросе, который не задавал Маркони: как высокочастотное электричество влияет на живые организмы? Жак-Арсен д’Арсонваль, уважаемый деятель и физики, и медицины, сегодня хорошо известен благодаря заметному вкладу в обе эти области. Он разработал сверхчувствительные методы измерения магнитных полей и аппаратуру для измерения выделения тепла и пота животными, улучшил конструкцию микрофона и телефона и создал новое направление физиотерапии – дарсонвализацию, которая до сих пор практикуется в странах бывшего Советского Союза. На Западе она эволюционировала в диатермию – терапевтическое использование радиоволн для выработки тепла в организме. Но дарсонвализация – это медицинское использование маломощных радиоволн без выработки тепла, которое дает эффекты, обнаруженные д’Арсонвалем в начале 1890-х гг.

Сначала он отметил, что электротерапия тех лет не дает единообразных результатов, и задался вопросом: возможно, дело в том, что используемым электроприборам не хватает точности? После этого он разработал индукционную машину, вырабатывающую идеально гладкие синусоидальные волны, «без подергиваний и зубцов»[169], которые не нанесут вреда пациенту. Проверив этот ток на пациентах, он обнаружил, что, как и предсказывалось, в терапевтических дозах ток не причиняет боли, но при этом оказывает мощный физиологический эффект.

«Мы увидели, что очень стабильные синусоидальные волны не стимулируют нервы и мышцы, – писал он. – Тем не менее подача тока заметно изменяет обмен веществ, что доказывается повышенным потреблением кислорода и выработкой значительно больших объемов углекислого газа. Если форма волны меняется, то каждая электрическая волна вызывает сокращение мышц»[170]. Д’Арсонваль уже тогда, 125 лет назад, открыл причину, почему современные технологии, волны которых состоят практически только из «подергиваний и зубцов», вызывают столько болезней.

Затем д’Арсонваль стал экспериментировать с переменными токами высокой частоты. С помощью модифицированного беспроводного аппарата, разработанного несколькими годами ранее Генрихом Герцем, он подвергал людей и животных воздействию токов с частотой от 500 000 до 1 000 000 циклов в секунду – либо посредством прямого контакта, либо косвенно, индуцируя его на расстоянии. Эти частоты были близки к тем, что Маркони вскоре выпустит в эфир с острова Уайт. Температура тела у подопытных не поднялась ни разу. Но во всех случаях значительно снизилось артериальное давление, причем подопытные – по крайней мере, люди – вообще ничего не чувствовали. Д’Арсонваль обнаружил те же самые изменения в потреблении кислорода и выработке углекислого газа, что и при подаче низкочастотных токов. Это стало, по его словам, доказательством, что «токи высокой частоты проникают глубоко в организм»[171].

Эти первые результаты должны были заставить любого, кто экспериментирует с радиоволнами, хорошенько задуматься, прежде чем без разбора заполнять ими весь мир – или, по крайней мере, проявить осторожность. Маркони, однако, не был знаком с работами д’Арсонваля. Изобретатель по большей части был самоучкой, так что даже не представлял себе потенциальной опасности радио и не боялся ее. Соответственно, включая свой новый передатчик на острове, он даже не представлял, что может как-то навредить себе или другим.

Если радиоволны опасны, то уж кто-кто, а Маркони точно должен был от них пострадать. Давайте посмотрим, так ли это.

Уже в 1896 г., после полутора лет экспериментов с радиоаппаратурой на чердаке отцовского дома, ранее совершенно здоровый 22-летний молодой мужчина начал страдать от высокой температуры, которую списывал на стресс. Эта лихорадка периодически возвращалась в течение всей жизни. К 1900 г. его врачи предполагали, что он, возможно, сам того не зная, перенес в детстве острую ревматическую лихорадку. В 1904 г. приступы озноба и жара стали такими тяжелыми, что их стали считать рецидивами малярии. В то время он занимался постройкой постоянной сверхмощной станции трансатлантической радиосвязи между английским Корнуоллом и островом Кейп-Бретон в Новой Шотландии. Поскольку он считал, что для более длинных расстояний требуются более длинные волны, он повесил огромные антенны из проволочной сетки, занимавшие площадь в несколько акров, на многочисленные башни высотой в несколько сотен футов по обе стороны океана.


Из W. J. Baker, A History of the Marconi Company, St. Martin’s Press, N.Y., 1971


Шестнадцатого марта 1905 г. Маркони женился на Беатрис О’Брайен. В мае, после медового месяца, они уехали жить в дом на радиостанции в Порт-Морьен на острове Кейп-Бретон, окруженный 28 огромными радиовышками, расставленными тремя концентрическими кругами. Над домом висели двести антенных проводов, расходящихся от центрального столба, словно спицы огромного зонта окружностью в целую милю. Вскоре по приезде у Беатрис начало звенеть в ушах.



Через три месяца у нее началась тяжелая желтуха. Когда Маркони увез ее обратно в Англию, они поселились под другой чудовищной антенной, в заливе Полду в Корнуолле. Беатрис была беременна, и, хотя рожать она уехала в Лондон, ее ребенок провел почти все девять месяцев своей внутриутробной жизни под мощной радиоволновой «бомбардировкой»; он прожил всего несколько недель и умер «от неизвестной причины». Примерно в то же самое время и сам Маркони совершенно развалился – с февраля по май 1906 г. он страдал лихорадкой и бредом.

В 1918–1921 г., занимаясь разработкой коротковолновой аппаратуры, Маркони страдал от приступов депрессии и суицидальных мыслей.

В 1927 г., во время медового месяца со второй женой Марией Кристиной, он почувствовал сильные боли в груди, и у него диагностировали тяжелое заболевание сердца. В 1934–1937 гг., помогая с разработкой микроволновой технологии, он пережил целых девять сердечных приступов; последний из них убил его в возрасте 63 лет.

Его временами пытались предупреждать. Даже после первой публичной демонстрации на равнине Солсбери в 1896 г. зеваки присылали ему письма с описанием различных нервных ощущений, пережитых ими. Его дочь Дегна, много позже перечитывая их во время работы над биографией отца, была особенно поражена письмом одной женщины, «которая написала, что от его волн было щекотно пяткам». Дегна писала, что отец часто получал такие письма. Когда в 1899 г. он построил первую радиостанцию во Франции, в прибрежном городе Вимрё, один человек, живший неподалеку, «ворвался к нему с револьвером», утверждая, что радиоволны вызывают у него острые внутренние боли. Маркони отмахивался от всех подобных сообщений как от фантазий.

Следующее предупреждение было еще более зловещим: английская королева Виктория, находившаяся в своей резиденции на острове Уайт, пережила кровоизлияние в мозг и умерла вечером 22 января 1901 г.; как раз в тот день Маркони испытывал новый, более мощный передатчик в двенадцати милях от резиденции. Он надеялся на следующий день связаться с Полду, на расстоянии 300 километров – вдвое дальше, чем все известные до этого радиопередачи, – и у него это получилось. 23 января он отправил телеграмму своему кузену Генри Джеймсону Дэвису: «Полный успех. Держите информацию при себе. Уильям».

А за этим последовали пчелы.

В 1901 г. на острове Уайт уже стояли две радиостанции. Первую, построенную самим Маркони, перенесли в Нитон на юге острова, к маяку Святой Екатерины; второй была Калверская сигнальная станция береговой охраны на восточном склоне холма Калвер-Даун. К 1904 г. к ним добавились еще две. По данным статьи, опубликованной в том же году Юджином Лайлом в журнале World’s Work, на маленьком островке работали четыре станции Маркони, поддерживая связь со все большим количеством проходивших через Ла-Манш военных и коммерческих судов многих стран. В то время на острове Уайт была самая высокая концентрация радиосигналов в мире.

В 1906 г. Ллойдовская сигнальная станция, расположенная в полумиле к востоку от маяка Святой Екатерины, тоже установила беспроводное оборудование. К тому времени ситуация с пчелами стала настолько тяжелой, что комиссия по сельскому хозяйству и рыболовству отправила биолога Огастеса Иммса из кембриджского Колледжа Христа провести расследование. 90 % пчел исчезли с острова без всяких видимых причин. В ульях было полно меда, но пчелы не могли даже летать. «Нередко приходилось видеть, как они ползут вверх по травинкам или стойкам улья и там и остаются, пока не падают на землю от усталости, после чего умирают», – писал он. С материка завезли рои здоровых пчел, но все оказалось бесполезно: уже через неделю новые пчелы начали умирать тысячами.

В последующие годы «болезнь острова Уайт», подобно чуме, распространилась по Великобритании, а потом и по остальному миру: вымирание пчел отмечалось в разных регионах Австралии, Канады, США и Южной Африки[172]. О болезни также сообщали в Италии, Бразилии, Франции, Швейцарии и Германии. В течение многих лет причиной болезни называли то одного, то другого клеща-паразита, но в 1950-х гг. шотландский исследователь болезней пчел опроверг эти теории и назвал даже саму болезнь своеобразным мифом. Да, пчелы умерли, писал он, но не от заразной болезни.

Со временем болезнь острова Уайт поражала все меньше и меньше пчел: насекомые, судя по всему, адаптировались к изменениям в окружающей среде. Те места, которые пострадали первыми, восстановились тоже первыми.

А затем, в 1917 г., когда пчелы на самом острове Уайт, казалось, наконец-то восстановили прежнее здоровье, произошло событие, которое изменило электрическую среду для всего остального мира. Правительство Соединенных Штатов Америки потратило миллионы долларов на программу экстренного оснащения армии, флота и ВВС самыми современными средствами связи. Вступление США в Первую мировую войну 6 апреля 1917 г. стало стимулом для экспансии радиовещания – такой же неожиданной и быстрой, как экспансия электричества в 1889 г.

И первое предупреждение снова дали нам пчелы.

«Мистер Чарльз Шилке из Морганвиля, графство Монмут, пчеловод со значительным опытом, управляющий более чем 300 пасеками, сообщил о массовой гибели пчел в ульях на одной из пасек возле Брейдвельта», – писали в одном из репортажей в августе 1918 г.[173] «Тысячи мертвых пчел лежали на земле, а тысячи умирающих ползали близ улья, собираясь группами на кусочках дерева, камнях и в углублениях почвы. Почти все пораженные пчелы были молодыми рабочими особями, примерно того возраста, когда они впервые вылетают трудиться в поле, но находились и более старшие пчелы всех возрастов. Никаких ненормальных условий в улье не наблюдалось».

Эта вспышка случилась в Морганвиле, Фригольде, Милхерсте и близлежащих районах Нью-Джерси, всего в нескольких милях к морю от одной из самых мощных радиостанций на планете – в Нью-Брансуике, которой стало пользоваться правительство США для военных нужд. В феврале того года на станции был установлен 50 000-ваттный альтернатор Александерсона в дополнение к менее эффективному 350 000-ваттному искровому передатчику. Оба они питали антенну длиной в целую милю, состоящую из 32 параллельных проводов, которые поддерживались 12 стальными башнями высотой 400 футов. Антенна передавала через океан военные сообщения для командующих европейским фронтом.

Радио по-настоящему повзрослело в Первую мировую войну. Тогда еще не было ни спутников, ни коротковолновых передатчиков для связи на больших расстояниях. Электронные лампы еще не были доведены до ума. Транзисторы появились лишь через несколько десятилетий. То была эпоха огромных радиоволн, неэффективных антенн размером с небольшую гору и искровых передатчиков, которые сыпали помехами по всему радиочастотному спектру, заглушая все прочие сигналы. Океаны пересекались благодаря грубой силе – на эти антенны, похожие на горы, подавались сотни тысяч ватт электричества, чтобы добиться излучения силой хотя бы в тридцать тысяч. Остальная мощность тратилась зазря, переходя в тепловую энергию. Через эти антенны можно было передавать сообщения азбукой Морзе, но не голосом. Качество связи было очень капризным и ненадежным.

Лишь немногие сверхдержавы успели установить заморскую связь со своими колониями, прежде чем в 1914 г. грянула война. В Великобритании стояли две сверхмощные радиостанции, но радиосвязи с колониями у нее не было. Первая колониальная радиостанция лишь строилась в Каире. Во Франции была одна мощная радиостанция на Эйфелевой башне, еще одна – в Лионе, но с заморскими колониями тоже связи не было. Бельгия установила мощную станцию в своей колонии в Конго, но взорвала радиостанцию в Брюсселе, когда началась война. У Италии была мощная станция в Эритрее, а у Португалии – одна в Мозамбике и одна в Анголе. У Норвегии, Японии и России было лишь по одной сверхмощной радиостанции. Только Германия сумела добиться большого прогресса в строительстве «Имперской цепи», но через несколько месяцев после объявления войны все их заморские радиостанции – на острове Яп, в Того, Дар-эс-Саламе, Самоа, Науру, Новой Померании, Камеруне, Цзяо-Чжоу и Германской Восточной Африке – были уничтожены[174].

Иными словами, радиосвязь еще пребывала в младенчестве и едва научилась ползать, а попыткам ходить помешало начало Первой мировой войны. В 1915 и 1916 гг. Великобритании удалось установить 13 дальнобойных радиостанций в разных уголках мира, чтобы поддерживать связь с флотом.

Когда в 1917 г. в войну вступили США, обстановка очень резко изменилась. У американского флота уже был огромный передатчик в Арлингтоне, штат Вирджиния, и еще один в Дарьене, в зоне Панамского канала. Третий, в Сан-Диего, заработал в мае 1917 г., четвертый, в Перл-Харборе, – 1 октября того же года, а пятый, в Кавите (Филиппины), – 19 декабря. Кроме того, флот США получил в собственность и улучшил частные и зарубежные станции в Лентсе (Орегон), Южном Сан-Франциско (Калифорния), Болинасе (Калифорния), Кахуку (Гавайи), Хеэйе (Гавайи), Сэйвиле (Лонг-Айленд), Такертоне (Нью-Джерси) и Нью-Брансуике (Нью-Джерси). К концу 1917 г. 13 американских радиостанций пересылали сообщения через два океана.

Еще пятьдесят средних и мощных радиостанций построили на берегах США, чтобы поддерживать связь с судами. Для экипировки кораблей флот США произвел более 10 000 передатчиков малой, средней и большой мощности. В начале 1918 г. флотские курсы радиооператоров еженедельно оканчивали более 400 человек. В течение года, с 6 апреля 1917 г. по начало 1918 г., флот США построил крупнейшую в мире сеть радиостанций.

Американские передатчики оказались намного эффективнее тех, что использовались ранее. Когда в 1913 г. в Арлингтоне установили 30-киловаттный дуговой передатчик Поульсена, он оказался настолько эффективнее 100-киловаттного искрового передатчика, что руководство флота США решило полностью перейти на него и стало заказывать дуговые передатчики все большей мощности. В Дарьене они установили 100-киловаттный передатчик Поульсена, в Сан-Диего – 250-киловаттный, в Перл-Харборе и Кавите – 350-киловаттный. В 1917 г. 30-киловаттные передатчики стали устанавливать на кораблях – они были гораздо мощнее, чем на большинстве кораблей других стран.

Тем не менее дуга Поульсена все равно по принципу действия оставалась искровым передатчиком, с той разницей, что электричество по ней шло постоянно, а не всплесками. Она все так же засоряла эфир ненужными гармониками, плохо передавала голоса и была недостаточно надежной для постоянного сообщения и днем, и ночью. Так что во флоте США решили попробовать в действии первый высокоскоростной альтернатор, полученный «в наследство» вместе с радиостанцией в Нью-Брансуике. В альтернаторах вообще не было разрядников. Словно отличные музыкальные инструменты, они вырабатывали чистые непрерывные волны, которые можно было тонко настроить и модулировать для получения кристально чистого голосового или телеграфного сообщения. Эрнст Александерсон, изобретатель альтернатора, сконструировал также и антенну, которая повышала эффективность излучения в семь раз. При сравнении с 350-киловаттным искровым передатчиком на той же станции оказалось, что 50-киловаттный альтернатор передает сигнал на большее расстояние[175]. Так что в феврале 1918 г. во флоте США начали использовать альтернатор, чтобы поддерживать постоянную связь с Италией и Францией.

В июле 1918 г. к системе в Сэйвиле добавили еще одну 200-киловаттную дугу. В сентябре 1918 г. на новой флотской радиостанции в Аннаполисе (Мэриленд) установили новую 500-киловаттную дугу. Тем временем американский флот заказал еще один, более мощный альтернатор в Нью-Брансуик, на 200 киловатт. Установили его в июне, а на полную мощность вывели к сентябрю. Нью-Брансуик тут же превратился в самую мощную радиостанцию в мире, превзойдя флагманскую немецкую станцию в Науэне; то была первая станция, которая могла четко, постоянно и надежно передавать и голосовые, и телеграфные сообщения через Атлантический океан. Ее сигналы были слышны во многих регионах Земли.

Именно в эти месяцы родилась болезнь, которую окрестили испанским гриппом. На самом деле она появилась не в Испании. Однако она действительно убила десятки миллионов людей по всему миру, а в сентябре 1918 г. «испанка» вдруг стала намного более смертоносной. По некоторым оценкам, пандемия поразила более полумиллиарда человек, или треть населения мира. Даже «Черная смерть» в XIV в. не убила столько людей за такое короткое время. Неудивительно, что все так боятся ее возвращения.

Несколько лет назад ученые откопали на Аляске четыре тела, которые пролежали в вечной мерзлоте с 1918 г., и обнаружили в легочной ткани одного из них РНК вируса гриппа. То был тот самый чудовищный микроорганизм, который якобы убил столь многих людей в расцвете сил, микроорганизм, который так напоминает вирус свиного гриппа, за которым мы должны всегда внимательно следить, иначе он снова уничтожит весь мир.

Но нет никаких доказательств того, что болезнь 1918 г. была заразной.

На самом деле «испанка», похоже, появилась в США в начале 1918 г. и распространилась по миру на кораблях американского флота – именно на кораблях, в портах и на флотских радиостанциях отмечались первые случаи. Самая первая ранняя вспышка, поразившая около 400 человек, случилась в феврале во флотской радиошколе в Кембридже, штат Массачусетс[176]. В марте грипп распространился по армейским лагерям, где Сигнальный корпус обучали обращению с беспроводной связью: 1127 человек заболели гриппом в Кэмп-Фанстоне (Канзас), а еще 2900 – в лагерях Оглторпа (Джорджия). В конце марта и в апреле болезнь разошлась среди гражданского населения, а потом и по всему миру.

Поначалу болезнь была довольно мягкой, но в сентябре начался взрывной рост смертности, причем одновременно по всему миру. Волны смертей с огромной скоростью проносились по всемирному океану человечества снова и снова, пока их сила наконец не пошла на убыль три года спустя.

Жертвы болезни иногда снова и снова заболевали в течение нескольких месяцев. Больше всего озадачивало врачей кровотечение. 10–15 % больных гриппом в частной практике[177] и до 40 % моряков на флоте[178] страдали от носовых кровотечений; врачи иногда писали, что кровь буквально «хлестала» из ноздрей[179]. У других кровь шла из ноздрей, ушей, кожи, желудка, кишечника, матки или почек, а самой распространенной и быстрой причиной смерти было легочное кровотечение: больные гриппом, по сути, тонули в собственной крови. Вскрытия показывали, что по крайней мере треть смертельных случаев сопровождалась кровоизлиянием в мозг[180], иногда пациенты выздоравливали от респираторных симптомов, а потом умирали от инсульта.

«Регулярность, с которой возникали эти разнообразные кровотечения, говорила о том, что могла меняться сама кровь», – писали доктора Артур Эрскин и Б. Л. Найт из Сидар-Рапидс (Айова) в конце 1918 г. Они взяли анализы крови у большого количества пациентов с гриппом и пневмонией. «Во всех случаях, без единого исключения, – писали они, – свертываемость крови была нарушена: время, необходимое для свертывания крови, превышало нормальное на две с половиной – восемь минут. Анализ крови брали как на второй день инфекции, так и на двадцатый день после выздоровления от пневмонии, но результат был одинаков… Несколько местных врачей также проверяли кровь своих пациентов, и, хотя наши данные в нынешний момент очевидно неполны, мы пока еще не получили ни одного сообщения о случае, где свертываемость крови не была бы замедлена».

Это не сходится с действием ни одного респираторного вируса[181], но вот подобное действие электричества известно еще с тех пор, как Герхард в 1779 г. провел первый эксперимент с человеческой кровью. Это сходится с известными данными о том, как радиоволны влияют на свертываемость крови[182]. Эрскин и Найт спасали своих пациентов, не сражаясь с инфекцией, а давая им большие дозы лактата кальция, чтобы повысить свертываемость крови.

Еще один потрясающий факт, который выглядит бессмысленным, если эта пандемия была инфекционной, но вполне понятным, если она была вызвана радиоволнами, – тот, что эта болезнь, в отличие от большинства других заболеваний, убивала в основном здоровых, крепких молодых людей в возрасте 18–40 лет – как и во время предыдущей, немного менее жестокой пандемии 1889 г[183]. Этот диапазон, как мы уже видели в пятой главе, совпадает с возрастным диапазоном неврастении, хронической формы электрической болезни. Две трети умерших от «испанки» были именно этого возраста[184]. Пожилые пациенты были редкостью[185]. Один швейцарский врач писал, что «не видел ни одного случая у младенцев и ни одного тяжелого случая у людей старше 50 лет», но зато «у одного крепкого молодого человека первые симптомы проявились в 4 часа пополудни, а к 10 утра следующего дня он уже умер»[186]. Репортер из Парижа вообще утверждал, что «заболевают только люди в возрасте от 15 до 40 лет»[187].

Прогноз был значительно лучше, если вы находились в плохом физическом состоянии. Если вы страдали от недоедания, инвалидности, анемии и туберкулеза, то с куда меньшей вероятностью могли заразиться гриппом, а если все же заражались, то с меньшей вероятностью умирали[188]. Это наблюдение было настолько распространено, что доктор Д. Б. Армстронг даже написал для Boston Medical and Surgical Journal статью с провокационным названием «Influenza: Is it a Hazard to Be Healthy?» («Грипп: быть здоровым вредно?») Врачи всерьез рассуждали, не подписывают ли своим пациентам смертный приговор, советуя им поддерживать хорошую форму!

Еще более смертоносным оказался грипп для беременных женщин.

Была и другая странность, которая заставляла врачей недоумевать: в большинстве случаев после того, как температура пациентов вернулась в норму, их пульс снижался до уровня меньше 60 ударов в минуту и оставался таким несколько дней. В более серьезных случаях пульс снижался до 36–48 ударов в минуту – признак нарушения сердечной проводимости[189]. Это тоже весьма загадочное явление для респираторного вируса, но будет выглядеть вполне понятным, когда мы узнаем о радиоволновой болезни.

Кроме того, у пациентов часто начинали выпадать волосы через два-три месяца после выздоровления от гриппа. По словам Сэмюэла Эйреса, дерматолога из Массачусетского главного госпиталя в Бостоне, такое случалось едва ли не ежедневно, причем чаще всего от этого страдали молодые женщины. Это тоже явно не самое ожидаемое последствие респираторного вируса, но зато выпадение волос часто фиксируется после воздействия радиоволн[190].

Еще одно загадочное наблюдение: очень немногие пациенты в 1918 г. страдали от боли в горле, выделений из носа или других первоначальных респираторных симптомов[191]. А вот неврологические симптомы, как и во время пандемии 1889 г., были широко распространены даже в случаях легкого течения болезни. Они бывали самыми разными: от бессонницы, ступора, притупленности чувств, необычного обострения чувств, покалывания, чесотки и нарушений слуха до частичного паралича нёба, век, глаз и многих других мышц[192]. Знаменитый Карл Меннингер сообщал о ста случаях психоза, вызванного гриппом, в том числе 35 случаях шизофрении, в течение трехмесячного периода наблюдений[193].

Хотя эта болезнь почти повсеместно считалась инфекционной, ни ношение масок, ни карантины, ни изоляция не помогали[194]. Даже в отрезанной от мира Исландии грипп распространился повсюду, несмотря на то что больных помещали на карантин[195].

Болезнь распространялась невозможно быстро. «Нет никакой причины предполагать, что она перемещалась быстрее, чем мог путешествовать человек, но, похоже, именно так и было», – писал доктор Джордж Сопер, майор армии США[196].

Но самыми показательными стали многочисленные героические попытки доказать инфекционную природу заболевания с помощью добровольцев. Все эти попытки, предпринятые в ноябре и декабре 1918 г., феврале и марте 1919 г., провалились. Одна команда медиков в Бостоне, работавшая на Службу здравоохранения США, попыталась заразить сто здоровых добровольцев возрастом от 18 до 25 лет. Их попытки были весьма впечатляющими, а отчет читается очень интересно:

«Мы собрали материал и выделения слизистой оболочки рта, носа, горла и бронхов у больных пациентов и пересадили его нашим добровольцам. Мы всегда получали материал одинаковым способом. Перед пациентом с лихорадкой, лежащим в постели, устанавливали большую неглубокую емкость, похожую на блюдо, и мы промывали одну ноздрю стерильным солевым раствором, используя примерно 5 см3. Раствор вытекал на блюдо, затем пациент высмаркивал туда же нос. То же повторялось и с другой ноздрей. Затем пациент полоскал горло раствором. После этого мы получаем бронхиальную слизь путем кашля и делаем мазки со слизистых оболочек обеих ноздрей и поверхности носоглотки… Каждый из добровольцев… получил 6 см3 описанной мной смеси. Она была введена в обе ноздри, горло и на глаза; некоторая часть из этих 6 см3 была проглочена. Никто из добровольцев не заболел».

В другом эксперименте, с новыми добровольцами и донорами, от солевого раствора отказались; с помощью ватных палочек материал пересаживали непосредственно из носа в нос и из горла в горло, используя доноров в первый, второй и третий день болезни. «Никто из добровольцев, получивших материал путем непосредственной пересадки от больных, не заболел… Все добровольцы получили по крайней мере две, а некоторые даже три „прививки“, как они это назвали».

В следующем эксперименте 20 см3 крови каждого из пяти больных доноров были перемешаны между собой и затем введены всем добровольцам. «Никто из них не заболел».

«Затем мы собрали множество материала со слизистых оболочек верхних дыхательных путей и пропустили его через фильтры Мандлера. Этот фильтрат был введен десяти добровольцам, каждый из которых получил 3,5 см3 подкожно, но никто из них не заболел».

Затем была проведена еще одна попытка передать болезнь «естественным путем» с помощью новых добровольцев и доноров: «Добровольца подводили к постели пациента и представляли ему. Он садился рядом с постелью. Они пожимали руки, затем, согласно инструктажу, он подсаживался к больному насколько можно близко, и они говорили в течение пяти минут. Затем, через пять минут, пациент сильно, насколько мог, выдыхал, а доброволец, наклонившись практически нос к носу (согласно инструкции, между ними было около двух дюймов), в то же время глубоко вдыхал… После того, как это было проделано пять раз, пациент затем пять раз кашлял прямо в лицо добровольцу… [Затем] доброволец переходил к другому выбранному нами пациенту и повторял процедуру, и так далее, пока не контактировал с десятью разными больными гриппом на разных стадиях заболевания, в основном – ранних, не раньше трех дней после проявления симптомов… Никто из них не заболел.

Когда эпидемия началась, мы считали, что знаем причину заболевания, и были совершенно уверены, что знаем, как именно оно передается от человека к человеку. Возможно, – заключил доктор Милтон Розенау, – если мы что-то из этого и узнали, так это то, что на самом деле далеко не уверены в своих познаниях о болезни»[197].

Предыдущие попытки продемонстрировать заразность среди лошадей закончились таким же оглушительным провалом. Здоровых лошадей держали в тесном контакте с больными в течение всех стадий заболевания. На морды лошадей, у которых были выделения из носа и высокая температура, вешали сумки. Из этих сумок затем кормили других лошадей, но те упрямо оставались здоровыми. После этой и других попыток подполковник Герберт Уоткинс-Питчфорд из Ветеринарного корпуса Британской армии написал в июле 1917 г., что не смог найти никаких доказательств того, что грипп вообще каким-либо образом распространяется от одной лошади к другой.

Две другие пандемии гриппа XX в., в 1957 и 1968 гг., тоже были связаны с вехами в электротехнике, и главную роль снова сыграли Соединенные Штаты.

В 1950-х гг. США построили множество радаров – эти устройства были впервые использованы во Вторую мировую войну, – чтобы окружить себя тройным слоем защиты, который предупредит страну о любой ядерной атаке. Первым, самым маленьким барьером стали 39 станций линии Пайнтри, которые несли службу от южных берегов Канады и Новой Шотландии вплоть до Баффиновой земли. Эта линия, законченная в 1954 г., стала «корнями» для огромного наблюдательного дерева, которое выросло в 1956–1958 гг. Его ветви распространились по средним и высоким широтам Канады, заглянули на Аляску и спустились к Атлантическому и Тихому океанам, чтобы прикрыть США с востока, запада и севера. Сотни радарных куполов, похожих на мячики для гольфа размером со здание, протянулись по Канаде от океана до океана и от американской границы до Арктики.

Среднеканадская линия длиной 2700 миль, от Хоупдейла (Лабрадор) до Доусон-Крика (Британская Колумбия), состояла из 98 мощных допплеровских радаров, расположенных в 30 милях друг от друга и примерно к 300 милях к северу от линии Пайнтри. Строительство первой станции началось 1 октября 1956 г., а торжественное открытие всей линии состоялось 1 января 1958 г.

58 станций линии «Дью», или дальнего радиолокационного обнаружения, несли морозную вахту вдоль 69-й параллели, в 200 милях севернее Северного полярного круга – от Баффиновой земли до Северо-Западных территорий и Аляски. На каждой главной станции (всего их было 33) были установлены два импульсных передатчика: один управлял точным узколучевым отслеживанием, другой – широким лучом для общего наблюдения. Пиковая мощность каждого луча составляла 500 киловатт, так что общая мощность каждой станции составляла миллион ватт. Они работали на частотах от 1220 до 1350 МГц. На остальных 25 второстепенных станциях стояли допплеровские радары мощностью 1 киловатт и частотой 500 МГц. Строительство началось в 1955 г., а открытие состоялось 31 июля 1957 г.

Линия «Дью» уходила в Атлантический и Тихий океаны – ее продолжали линейки кораблей американского флота (четыре в Атлантическом океане и пять в Тихом), которые защищали самолеты Lockheed, курсировавшие 12– или 14-часовыми сменами на высоте от 1 до 2 километров. Радарные корабли и самолеты Атлантического барьера базировались в Мэриленде и на Ньюфаундленде и патрулировали воды вплоть до Азорских островов. Тестирование Атлантического барьера началось 1 июля 1956 г., а полностью его ввели в действие год спустя. Тихоокеанский барьер базировался на Гавайях и острове Мидуэй; он сканировал океан у западных берегов Северной Америки и патрулировал воды от Мидуэя до острова Кадьяк. Первые два корабля пришли в Перл-Харбор в 1956 г., а полностью Тихоокеанский барьер ввели в действие 1 июля 1958 г.

Кроме того, примерно в 100 милях от Атлантического побережья США были установлены три «Техасские башни», экипированные дальнобойными радарами и прикрепленные к океанскому дну. Первая из них, в 110 милях к востоку от Кейп-Кода, заработала в декабре 1955 г., а третья, в 84 милях к юго-востоку от залива Нью-Йорк, была введена в действие в начале лета 1957 г.

Наконец, все 195 радаров, накрывших территорию Канады, должны были посылать разведданные из отдаленных уголков страны, так что на каждом из них были установлены еще и мощные радиопередатчики, обычно работавшие в микроволновом спектре от 600 до 1000 МГц и мощностью передачи до 40 киловатт. Они использовали технологию так называемой тропосферной радиосвязи. Огромные антенны, напоминавшие формой изогнутые рекламные щиты, направляли свой сигнал за горизонт, чтобы он отразился от частиц нижних слоев атмосферы в десяти километрах над землей, а потом добрался до приемника, расположенного в сотнях миль от него.

В то же время на Аляске была установлена еще одна сеть подобных антенн, система связи «Белая Алиса». Первые антенны вошли в строй 12 ноября 1956 г., а окончательый запуск состоялся 26 марта 1958 г.

Пандемия «азиатского» гриппа началась примерно в конце февраля 1957 г. и продолжалась дольше года. Пик смертности пришелся на осень и зиму 1957–1958 гг.

Через десять лет Соединенные Штаты запустили первый в мире флот военных спутников на орбите высотой около 18 000 морских миль, прямо в самом сердце радиационного пояса Ван Аллена. Первоначальная система оборонной спутниковой связи (Initial Defense Communication Satellite Program, IDCSP) была введена в действие после того, как последние из ее 28 спутников были запущены 13 июня 1968 г. Пандемия «гонконгского гриппа» началась в июле 1968 г. и продлилась до марта 1970 г.

Хотя к тому времени в космосе уже летали несколько спутников, в 1960-х гг. их запускали по одному, и к началу 1968 г. на орбите Земли было всего 13 работающих спутников. IDCSP не только одним махом увеличила их количество более чем втрое, но и разместила их посреди самого уязвимого слоя магнитосферы Земли.

Во всех этих случаях – в 1889, 1918, 1957 и 1968 гг. – электрическая оболочка Земли, которая будет описана в следующей главе и к которой все мы прикреплены невидимыми нитями, была неожиданным и сильнейшим образом нарушена. Те, у кого эта привязанность была самой сильной, чьи корни были самыми крепкими, чьи ритмы жизни были наиболее приближены к привычным пульсациям нашей планеты – иными словами, энергичные, здоровые молодые люди и беременные, – больше всех страдали и умирали. Словно оркестр, чей дирижер вдруг сошел с ума, их органы, живые инструменты, больше не знали, как нужно играть.

9. Электрическая оболочка Земли

А

Все сущее во все века

Без счета верст

Невидимый связует мост,

И не сорвать тебе цветка,

Не стронув звезд.

Фрэнсис Томпсон, из поэмы «Госпожа мечты[198]»


Когда я смотрю на цветок, то вижу его совсем не таким, как пчела, которая прилетает, чтобы напиться нектара. Она видит красивые ультрафиолетовые узоры, невидимые для меня, но зато слепа к красному цвету. Красный мак для нее – ультрафиолетовый. Цветок лапчатки, который кажется мне чисто желтым, для нее – фиолетовый, с желтым центром, который привлекает ее к нектару. Большинство белых цветов видны ей сине-зелеными.

Когда я смотрю в ночное небо, звезды выглядят цветными точками, мерцающими в атмосфере Земли. А там, где нет звезд, Луны и планет, есть только чернота. Но это лишь иллюзия черноты.

Если бы вы могли видеть все цвета мира, в том числе в ультрафиолетовом спектре, которые видят пчелы, в инфракрасном спектре, которые видят змеи, низкочастотное электричество, которое видят сомы и саламандры, радиоволны, рентгеновские лучи, гамма-лучи, медленную пульсацию галактики, если бы вы могли видеть все, что на самом деле вас окружает, во всех мириадах форм и оттенков, во всей ослепительной красоте, то вместо черноты вы бы везде видели движение – везде, днем и ночью.

Почти вся материя во вселенной имеет электрический заряд – это бесконечное море ионизованных частиц, которое называется плазмой; его назвали в честь содержимого живых клеток из-за непредсказуемого, напоминающего жизнь поведения наэлектризованной материи. Звезды, которые мы видим, состоят из электронов, протонов, голых атомных ядер и других заряженных частиц, находящихся в постоянном движении. Пространство между звездами и галактиками далеко не пусто: оно кишит электрозаряженными субатомными частицами, плавающими в огромных кружащихся электромагнитных полях, и эти поля разгоняют их до скорости, близкой к световой. Плазма – настолько хороший проводник электричества, намного лучший, чем любой металл, что нити плазмы – невидимые «провода» длиной в миллиарды световых лет – передают электромагнитную энергию, словно огромные электроцепи, из одной части вселенной в другую, формируя небеса. Под влиянием электромагнитных сил в течение миллиардов лет вдоль этих нитей формируются космические вихри материи, словно бусы на нитке, и превращаются в галактики, украшающие наше ночное небо. Кроме того, тонкие оболочки из электрического тока, называемые двойными слоями, подобно мембранам биологических клеток, разделяют межгалактическое пространство на огромные регионы, каждый из которых может иметь свои физические, химические, электрические и магнитные свойства. Некоторые даже предполагают, что с одной стороны двойного слоя может быть материя, а с другого – антиматерия. Невероятных размеров электрические поля не дают разным регионам космоса смешиваться друг с другом – точно так же и целостность наших клеток поддерживается электрическими полями мембран, которые их окружают.

Наш Млечный Путь, средних размеров спиральная галактика диаметром 100 000 световых лет, в которой мы живем, делает полный оборот вокруг своего центра раз в 250 миллионов земных лет, генерируя вокруг себя магнитное поле размером с галактику. Плазменные нити длиной 500 световых лет, выходящие из центра нашей галактики и вырабатывающие дополнительные магнитные поля, были сфотографированы астрономами.

Наше Солнце, тоже состоящее из плазмы, испускает целый океан электронов, протонов и ионов гелия – это явление известно как солнечный ветер. Он «дует» со скоростью до 1200 км/с и окутывает Землю и все остальные планеты, прежде чем превратиться в межзвездную плазму.

Земля, обладающая железным ядром, вращается вокруг своей оси в электрических полях Солнечной системы и галактики и вырабатывает собственное магнитное поле, которое ловит и отражает заряженные частицы солнечного ветра. Они окружают Землю плазменной оболочкой, известной как магнитосфера, которая тянется за ночной стороной планеты на сотни миллионов километров, подобно хвосту кометы. Некоторые частицы из солнечного ветра накапливаются в слоях, которые мы называем поясами Ван Аллена; они циркулируют на высотах от 1000 до 50 000 километров над нашими головами. Продвигаясь по магнитным силовым линиям в сторону полюсов, электроны сталкиваются с атомами кислорода и азота в верхних слоях атмосферы. Они флуоресцируют, создавая северное и южное сияние, которые пляшут в небе долгими зимними ночами на высоких широтах.

Еще солнце бомбардирует нашу планету ультрафиолетовыми и рентгеновскими лучами. Они ударяются в воздух на высоте от 80 до 400 километров, ионизируя его и высвобождая электроны, которые переносят электрический ток по верхним слоям атмосферы. Этот собственный слой плазмы Земли называется ионосферой.

Кроме всего прочего, Землю со всех сторон осыпают заряженные частицы – космические лучи. Это атомные ядра и субатомные частицы, которые двигаются на скорости, близкой к скорости света. Изнутри Земли выходит радиация, испускаемая ураном и другими радиоактивными элементами. Космические лучи и радиация из горных пород и почвы создают маленькие ионы, переносящие электрические токи, которые окружают нас в нижних слоях атмосферы.

В этой электромагнитной среде появились и эволюционировали мы.

Мы все живем в почти постоянном вертикальном электрическом поле напряженностью около 130 вольт на метр. В хорошую погоду у земли под нашими ногами отрицательный заряд, у ионосферы над нами – положительный, и между землей и небом возникает потенциал около 300 000 вольт. Самое потрясающее напоминание о том, что электричество постоянно окружает нас, – это, конечно, молния. Электричество курсирует по небу высоко над нами, взрывным образом опускается вниз во время грозы, растекается по земле под ногами, а затем медленно поднимается в воздух в хорошую погоду – его переносят маленькие ионы. Все это происходит постоянно – электричество оживляет всю Землю: примерно сто молний, каждая из которых содержит триллион ватт энергии, бьют в землю каждую секунду. Во время грозы электрическая напряженность воздуха может достигать 4000 вольт на метр или даже больше.

Когда я 25 лет назад впервые узнал о мировой электрической цепи, то нарисовал следующий рисунок, который помог мне лучше ее представить.



Живые организмы, как показывает рисунок, являются частью мировой цепи. Каждый из нас вырабатывает свои электрические поля, которые поляризуют нас вертикально, так же, как и атмосферу: наши ступни и ладони несут отрицательный заряд по сравнению с позвоночником и головой. Наши отрицательно заряженные ноги ходят по отрицательно заряженной земле, а положительно заряженные головы устремлены к положительно заряженному небу. Сложные электрические цепи, по которым ходят слабые токи внутри нашего организма, замыкаются землей и небом, и вот таким, совершенно реальным образом Земля и Солнце, Великий Инь и Великий Ян из «Трактата Желтого императора о внутреннем», представляют собой источники жизненной энергии.

Не все понимают, что верно и обратное: жизнь нуждается в Земле, но и Земля нуждается в жизни. Атмосфера, например, существует только потому, что на Земле миллиарды лет растут зеленые растения. Растения создали весь кислород – и, скорее всего, заодно еще и азот. Но мы не относимся к нашему хрупкому воздушному одеялу как должно – как к незаменимому сокровищу, которое дороже любого редчайшего алмаза. Поскольку с каждым атомом угля или нефти, которые мы сжигаем, с каждой молекулой двуокиси углерода, которые из них получаем, мы навсегда уничтожаем одну молекулу кислорода. Сжигание ископаемого топлива, древних растений, которые когда-то вдохнули жизнь в будущее, – это поистине уничтожение сотворенного.

Для электричества жизнь тоже необходима. Деревья поднимаются на сотни футов в воздух из отрицательно заряженной земли. И, поскольку большинство капель дождя, не считая тех, что падают в грозу, несут с собой положительный заряд, деревья привлекают дождь, и вырубание лесов приводит к тому, что в этих местах реже идут дожди.

«Что же касается людей, – говорил Лорен Айзли, – этих мириад маленьких разрозненных прудиков, кишащих собственной корпускулярной жизнью, то как их еще назвать, как не способом для воды выйти за пределы рек?»[199] Мы, живые существа, – и особенно деревья, – это главный способ водоснабжения пустыни. Деревья повышают испарение и снижают температуру, а токи жизни, курсирующие по их сокам, неразрывно связаны с небом и дождем.

Мы все – часть живой Земли, а сама Земля – часть живой Солнечной системы и живой Вселенной. Перемещения электричества по галактике, магнитные ритмы планет, 11-летний цикл солнечных пятен, флуктуации солнечного ветра, громы и молнии над землей, биологические токи внутри нашего тела – все это взаимосвязано. Мы словно крохотные клетки в теле вселенной. События на другой стороне галактики воздействуют на всю жизнь здесь, на Земле. И, пожалуй, даже не слишком невероятным прозвучит предположение, что любое резкое изменение жизни на Земле окажет небольшое, но заметное воздействие на Солнце и звезды.


Б

Когда в 1890 г. заработала Электрическая железная дорога Сити – Южный Лондон, она стала наводить помехи на точнейшие инструменты Королевской обсерватории в Гринвиче, в четырех с половиной милях от дороги[200]. Физики, работавшие там, даже не представляли себе, что электромагнитные волны от этой электрифицированной железной дороги – и от всех остальных – уходят в космос и изменяют магнитосферу Земли; этот факт будет обнаружен лишь десятилетия спустя. Чтобы понять, какое значение это имеет для жизни на планете, давайте сначала вернемся к истории молний.

Наш дом – биосфера, окружающая землю воздушным пространством высотой примерно 88 километров, – представляет собой резонирующую полость, которая звенит, словно гонг, каждый раз, когда в землю бьет молния. Молнии не только поддерживают статическое электрическое поле напряженностью 130 вольт на метр, в котором мы все живем и в котором летают птицы, но и заставляют биосферу звенеть на особо низких частотах – 8 ударов в секунду (8 Гц), 14, 20, 26, 32 и так далее. Эти «ноты» названы в честь Винфрида Шумана, немецкого физика, который предсказал их существование и вместе со своим учеником Гербертом Кёнигом доказал в 1953 г. их постоянное присутствие в атмосфере.

Так уж вышло, что в состоянии спокойного бодрствования наш мозг настраивается именно на эти частоты. Доминирующий паттерн человеческой электроэнцефалограммы, который начинается еще до рождения и сохраняется до взрослого возраста – хорошо известный альфа-ритм, находящийся в полосе частот от 8 до 13 Гц[201] (или от 7 до 13 Гц у младенцев), – ограничен первыми двумя резонансами Шумана. Древняя часть мозга, называемая лимбической системой, которая отвечает за эмоции и долгосрочную память, вырабатывает тета-волны частотой от 4 до 7 Гц – они ограничены сверху первым резонансом Шумана. Тета-ритм особенно заметен у маленьких детей и у взрослых во время медитации. Те же самые частоты, альфа и тета, наблюдаются – с невероятно малыми различиями – у всех животных. В расслабленном состоянии собаки демонстрируют альфа-ритм, точно такой же, как у нас, от 8 до 12 Гц. У кошек диапазон слегка шире: 8–15 Гц. У кроликов, морских свинок, коз и коров, лягушек, птиц и рептилий – у всех них частоты почти одинаковы[202].

Ученик Шумана Кёниг оказался настолько впечатлен сходством этих атмосферных волн с электрическими осцилляциями мозга, что провел серию экспериментов с далеко идущими последствиями. Первый резонанс Шумана, писал он, настолько неотличим от альфа-ритма, что даже эксперту трудно найти разницу между показаниями мозга и атмосферы. Кёниг не считал, что это совпадение. Первый резонанс Шумана проявляет себя в хорошую погоду, в спокойной, уравновешенной обстановке – точно так же, как и альфа-ритм, который появляется в мозге в спокойном, расслабленном состоянии. С другой стороны, дельта-ритм, который состоит из нерегулярных волн высокой амплитуды с частотой около 3 Гц, появляется в атмосфере во время ненастной погоды, а в мозге – во время стрессовых или болезненных состояний: головной боли, спастических состояний, опухолей и так далее.

В эксперименте с участием почти 50 000 человек, посетивших Транспортную выставку в Мюнхене в 1953 г., Кёниг сумел доказать, что «беспокойные» волны, присутствующие в атмосфере, значительно замедляют реакцию человека, а вот 8-герцевые волны Шумана оказывают противоположный эффект. Чем сильнее был сигнал Шумана в атмосфере, тем быстрее реагировали люди в тот день. Затем Кёниг повторил тот же эффект и в лаборатории: искусственное поле в 3 Гц (дельта-диапазон) замедляло реакцию людей, а искусственное поле в 10 Гц (альфа-диапазон) – ускоряло. Кроме того, Кёниг отмечал, что при воздействии поля в 3 Гц некоторые участники эксперимента жаловались на головную боль, усталость, сдавливание груди и потливость ладоней[203].

В 1965 г. Джеймс Хамер опубликовал результаты похожих экспериментов, проведенных в космических лабораториях Northrop; статью он назвал Biological Entrainment of the Human Brain by Low Frequency Radiation («Биологическое воздействие низкочастотных излучений на мозг человека»). Как и Кёниг, он показал, что частоты выше 8 Гц ускоряют реакцию, а низкие частоты оказывают противоположный эффект. Но Хамер пошел дальше. Он доказал, что человеческий мозг умеет различать частоты, лишь немного отличающиеся одна от другой, но только если сигнал достаточно слаб. Когда сигнал ослабили до 0,0038 вольта на метр, что похоже на напряженность собственных магнитных полей Земли, частота 7,5 Гц оказывала воздействие, заметно отличающееся от 8,5 Гц, а 9,5 Гц – от 10,5 Гц.

Но и на этом «репертуар» молний не заканчивается. Вдобавок к статическому полю, в котором мы живем, и низким частотам, которые «общаются» с нашим мозгом, молния дарит нам еще и целую симфонию высоких частот, которые называются атмосфериками, или просто «сфериками», и достигают тысяч колебаний в секунду. Они звучат словно хруст веток, если слушать их на очень низкочастотном (ОНЧ) радиоприемнике, и обычно появляются в грозу – даже если эта гроза началась в тысячах километров от вас. Другие звуки, «свисты», напоминающие нисходящие звуки свистка, часто появляются во время гроз, происходящих на противоположном конце Земли. Эти снижающиеся звуки появляются во время длинных путешествий, в которые пускаются волны по линиям магнитного поля: они уходят в космос, а затем возвращаются на Землю, но в противоположном полушарии. Эти волны могут даже по много раз отражаться от одного конца Земли к другому, и свистящие звуки казались настолько не от мира сего, когда были открыты в 1920-х гг., что о них писали статьи под не такими уж и неуместными заголовками вроде «Голоса из далекого космоса»[204].

Среди других звуков электрической среды нашей планеты, которые вы можете услышать, особенно в высоких широтах, – стабильное шипение, а также «хор восхода», который так назвали из-за сходства со щебетанием птиц. Оба этих звука медленно нарастают, а потом снижаются примерно каждые 10 секунд, вместе с медленной пульсацией магнитного поля Земли.

Наша нервная система купается в этой ОНЧ-симфонии. Ее частоты входят в диапазон примерно от 20 до 30 000 Гц, включающий бо́льшую часть диапазона слышимых звуков, а также, как отмечал Кёниг, импульсы, которые мозг отправляет к мышцам. Воздействие нашей ОНЧ-среды на здоровье и благополучие весьма убедительно продемонстрировал Рейнхольд Рейтер в 1954 г., когда свел в таблицу результаты популяционных исследований с участием примерно миллиона человек, проведенных совместно с коллегами в Германии. Рождения, смерти, самоубийства, изнасилования, производственные травмы, дорожные аварии, время реакции человека, фантомные боли в ампутированных конечностях и жалобы людей с травмами мозга – все это значительно возрастало в дни с особенно мощными ОНЧ-сфериками[205].

Наша ОНЧ-среда регулирует биологические ритмы и людей, и животных. Золотистые хомячки, в 1930-х гг. превратившиеся в популярных домашних питомцев, в дикой природе живут близ сирийского города Алеппо; там каждую зиму они впадают в спячку примерно на три месяца. Но ученые, которые пытались использовать хомячков для изучения спячки в лаборатории, так и не сумели вызвать спячку у этих животных – не помогло ни длительное воздействие холода, ни уменьшение периода дневного света, ни контролирование каких-либо других известных факторов окружающей среды[206].

В середине 1960-х гг. климатологи Вольфганг Людвиг и Рейнхард Мекке попробовали другой подход. Когда настала зима, они посадили хомячка в клетку Фарадея, защищенную от всех естественных электромагнитных волн, но не меняли ни температурных условий, ни период дневного света. В начале четвертой недели эксперимента они с помощью антенны передали в клетку естественные атмосферные частоты с улицы, и хомячок быстро уснул. В следующие два месяца ученые вводили и выводили животное из спячки, подавая в клетку либо естественные частоты с улицы, либо искусственные ОНЧ-поля, имитирующие естественную зимнюю обстановку, и отключая их. Затем, в начале тринадцатой недели эксперимента, в клетку подали частоты, имитирующие естественную летнюю обстановку, и через полчаса, словно запаниковав от внезапной смены времен года, хомячок проснулся и устроил настоящую «двигательную бурю»: он бегал днями и ночами целую неделю, пока эксперимент не прекратили. Повторяя эксперимент на других хомячках, ученые обнаружили, что подобный высокий уровень активности вызвать не удается, если сначала животное не ввести в спячку. Искусственные поля, которые они использовали, были очень слабыми – 10 милливольт на метр (электрические поля) и 26,5 микроампера на метр (магнитные).

Один из способов узнать, имеют ли естественные электрические поля Земли такое же значение для людей, как для хомячков, – поместить людей в полностью изолированную комнату на несколько недель и посмотреть, что произойдет. Именно так и поступил психолог-бихевиоралист Рютгер Вефер в немецком Институте Макса Планка. В 1967 г. он построил подземное здание с двумя изолированными камерами. Обе они были тщательным образом экранированы от внешнего света и звука, а одна из них – еще и от электромагнитных полей. В следующие двадцать лет ученый наблюдал за циклами сна, температурой тела и другими внутренними ритмами сотен людей, которые жили в одной или обеих этих комнатах, обычно – в течение месяца. Вефер обнаружил, что даже без каких-либо перемен света и тьмы и в отсутствие часов и иных средств измерения времени цикл сна и внутренние ритмы организма все равно подчинялись 24-часовому графику, если в комнате действовали естественные электромагнитные поля Земли. Однако если эти поля не действовали, ритмы организма обычно становились длиннее и беспорядочнее и рассинхронизировались друг с другом. Средний «отвязанный от электромагнитных полей» цикл сна составлял 25 часов, но в отдельных случаях бывал как коротким (12 часов), так и очень длинным (65 часов). Различия в температуре тела, выделении калия, скорости умственных процессов и других ритмах не были синхронны друг с другом и оказались отвязанными и от циклов сна и бодрствования. Но как только в экранированную комнату подавали искусственный 10-герцевый сигнал (близкий к первому резонансу Шумана), ритмы организма тут же снова синхронизировались с 24-часовым периодом.


В

Жизнь, обитающая между небесами и землей, пользуется обеими полярностями. Как мы увидим в следующей главе, распределение электрического заряда в живых существах было тщательно измерено и задокументировано. Для растений эту работу проделал профессор анатомии Гарольд Секстон Барр из Йельского университета, а для животных – хирург-ортопед Роберт Беккер из Университета штата Нью-Йорк в Медицинском центре Севера штата Нью-Йорк в Сиракьюзе. Наибольшее положительное напряжение у животных наблюдается в центре головы, в сердце и внизу живота, а у деревьев – в кроне. Самое большое отрицательное напряжение у деревьев – в корнях, а у животных – лапы и кончики хвоста. Это места, через которые мировая электрическая цепь входит и выходит из наших тел на пути между небом и землей. А каналы, по которым электричество проходит внутри живых существ, распространяя небесное и земное электричество по каждому органу, были нанесены на точную карту еще несколько тысяч лет назад; эта карта – часть набора знаний, известного нам сегодня как китайская акупунктура. Ее нарисовали в «Хуан-ди нэй цзин», «Трактате Желтого императора о внутреннем», между 500 и 300 г. до н. э. Сами названия ключевых акупунктурных точек говорят о том, что китайцы понимали, что электрическая цепь тела неразрывно связана с цепью земли и неба. Например, точка № 1 почечного меридиана, расположенная в середине ступни, на китайском языке называется «юн цюань» – «бурлящий источник», потому что через эти точки в ступни бурным потоком поступает энергия земли и поднимается к небесам через ноги и все остальное тело. Точка № 20 меридиана управляющего сосуда, расположенная на макушке, в самом центре головы, называется «бай хуэй» – «сто схождений». Эта же точка в индийской традиции называется «лотосом с тысячью лепестков» – это место, где энергия небес нисходит на наше тело, чтобы уйти в землю, а потоки нашего тела сходятся и тянутся к небу.

Но лишь в 1950-х гг. ученые, начиная с Ёсио Накатани в Японии и Рейнхольда Фолля в Германии, стали измерять электропроводность акупунктурных точек и меридианов и наконец-то перевели слово «ци» на современный язык: оно означает «электричество».

Сяо-Цзун Линь – профессор химии и материаловедения в Национальном центральном университете Тайваня. Энергия ци, которая проходит по меридианам, по его словам, – это электрический ток, который несет нашим клеткам энергию и информацию, ток, имеющий и внешние, и внутренние источники. У каждой акупунктурной точки – двойная функция: усилителя внутренних электрических сигналов, которые проходят по меридианам, и антенны, которая получает электромагнитные сигналы из окружающей среды. Даньтянь, энергетические центры китайской медицины, расположенные в голове, сердце и брюшной полости – эквиваленты чакр из индийской традиции, – это электромагнитные осцилляторы, которые резонируют на определенных частотах, взаимодействуют с меридианами и регулируют их потоки. У них есть электроемкость и индуктивность, как и у любых осцилляторов в электронных приборах. Тело, по словам Линя, – это сверхсложная система электромагнитных осцилляторов, невероятно изощренная и хрупкая.

В 1975 г. Беккер и его коллеги из Медицинского центра Севера штата Нью-Йорк обнаружили, что, говоря в общем, акупунктурные точки – это места не только низкого сопротивления, но и высокого потенциала – в среднем на пять милливольт выше, чем у окружающих участков кожи. Кроме того, они обнаружили, что меридианы, по крайней мере на поверхности тела, имеют заметно более высокую проводимость и низкое сопротивление, чем окружающая кожа.

Благодаря работам Накатани, Фолля, Беккера и других электроакупунктура, где используются микроамперные токи, встала в один ряд с традиционной акупунктурой, а нетрадиционные специалисты по акупунктуре здесь, на Западе, используют коммерческие локаторы, которые находят акупунктурные точки, измеряя электропроводность кожи[207]. В Китае электроакупунктурные устройства используют еще с 1934 г. Подобные устройства – это безмолвное признание того, что тело – это электрический инструмент, а его здоровье или болезнь зависит от правильного распределения и баланса электрических энергий, которые постоянно курсируют вокруг и внутри нас. Но, по иронии судьбы, эти же машины мешают научному знанию превратиться в истинное знание, ибо заменить атмосферное электричество искусственным в деле восстановления здоровья – значит забыть, что электричество в воздухе никуда не девается, оно всегда рядом и дарит нам жизнь.

В Шанхайском университете традиционной китайской медицины, Фуцзяньском университете традиционной китайской медицины и в других регионах Китая ученые раз за разом подтверждают, что субстанция, которая течет по нашим меридианам, – электричество, и электричество – это не просто сила, которая движет локомотивы, но и невероятно сложная и тонкая часть нашей жизни. Обычно сопротивление акупунктурной точки в 2–6 раз ниже, чем сопротивление окружающей кожи, а электроемкость – способность запасать электроэнергию – в пять раз выше[208]. Коммерческие локаторы не всегда работают, потому что иногда – в зависимости от внутреннего состояния человека – сопротивление акупунктурной точки может быть выше, чем у окружающих участков. Но меридианы всегда реагируют активным, нелинейным образом на электрическую стимуляцию, и, как утверждают современные ученые, их реакция точно такая же, как у электрической цепи[209].

Физические структуры точек проводимости и меридианов были более или менее определены. В 1960-х гг. северокорейский врач Ким Бон Хан опубликовал подробные фотографии целой сети крохотных корпускул и нитевидных структур, соединяющих их, которые расположены по всему нашему телу – на коже, во внутренних органах, в нервной системе, внутри и снаружи кровеносных сосудов. Эти протоки, обнаружил он, являются электропроводными, а жидкость внутри них, к удивлению, содержала большое количество ДНК. Их электрическая пульсация была значительно медленнее, чем биение сердца: в коже кролика ее скорость составляла 10–20 ударов в минуту. Пути поверхностных протоков в коже были очень похожи на классическое расположение акупунктурных меридианов. Киму удалось добиться успеха в обнаружении этой системы потому, что он работал с живыми животными: протоки и корпускулы и так были почти прозрачными, а вскоре после смерти вообще исчезали. Он окрашивал живые ткани неизвестным синим красителем, который впитывался только этой сетью протоков и корпускул. Книга Кима «О системе Кёнрак» была издана в Пхеньяне в 1963 г. Причина, по которой ее полностью проигнорировали, отчасти лежит в связях Кима с правительством КНДР – в 1966 г. Кима вычеркнули из официальных записей, и, по слухам, он покончил с собой, – а отчасти в том, что внешний мир просто не хочет искать физических доказательств нашей электрической природы. Но в середине 1980-х гг. Жан-Клод Дарра, французский врач, работавший в отделении ядерной медицины в Неккеровском госпитале в Париже, повторил некоторые из экспериментов Кима. Он ввел радиоактивный краситель с содержанием технеция-99 в различные акупунктурные точки на ступнях добровольцев и обнаружил, что краситель перемещается в точности по меридианным путям классической акупунктуры – это точно согласовалось с данными Кима[210].

В 2002 г. Со Кван Суп, уже и ранее изучавший электромагнитные свойства акупунктурных меридианов, возглавил команду в Сеульском национальном университете (Южная Корея), и они начали искать (и нашли) почти всю систему нитевидных протоков, описанных Кимом. Прорыв случился в ноябре 2008 г., когда обнаружилось, что трипановый синий, краситель, который, как считалось ранее, окрашивал только мертвые клетки, при введении в живые ткани окрашивает только почти невидимые нити и корпускулы, к идентификации которых тут же приступили ученые. «Первичная сосудистая система», как ее назвали, внезапно стала объектом исследований и в других научных центрах Южной и Северной Кореи, а также в Китае, Европе, Японии и США. Протоки и корпускулы этой системы были найдены в точном соответствии с описанием Кима на поверхности и под поверхностью внутренних органов, внутри крупных кровеносных и лимфатических сосудов; они тянулись вдоль крупных кровеносных сосудов и нервов, проходили через головной и спинной мозг, а под кожей шли вдоль известных меридианов[211]. Когда красителем покрывали поверхность кожи, его впитывали только точки, находящиеся вдоль меридианов[212]. В сентябре 2010 г. на Первом международном симпозиуме по первичной сосудистой системе, проходившем в корейском Чечхоне, Сатору Фудзивара, отставной профессор анатомии из Осакского городского университета (Япония) сообщил о возможном успешном хирургическом обнаружении поверхностного первичного узла – акупунктурной точки – на коже живота кролика[213]. А в 2015 г. ученые из Сеульского национального университета с помощью коммерчески доступного красителя обнаружили нитевидный сосуд, который шел прямо под кожей живота, у живых крыс под анестезией[214]. Сосуд, который окрасился в темно-синий цвет, шел в точности по пути акупунктурного меридиана, известного как «сосуд зачатия», и соединял отдельные корпускулы, расположенные в точности там же, где находятся акупунктурные точки этого меридиана. Тонкая структура этой системы узлов и протоков была показана под электронным микроскопом. Процесс окрашивания, отметили ученые, длился меньше десяти минут.


Г

В начале 1970-х гг. атмосферные физики наконец-то открыли глаза на тот факт, что магнитное поле Земли подверглось большим возмущениям. Не все свисты, шипения, хоры, львиные рыки и другие колоритные звуки, которые они слушали целых полвека, имеют природное происхождение! Это открытие состоялось в результате попытки целенаправленно изменить электромагнитную среду Земли – попытки, кульминацией которой стала работа проекта HAARP в Гаконе, штат Аляска (см. главу 16).

Ученые из Радиологической лаборатории Стэнфордского университета, получившие финансирование от Управления военно-морских исследований, построили 100-киловаттный ОНЧ-передатчик на станции Сайпл в Антарктике, который передавал сигналы в диапазоне от 1,5 до 16 кГц. Назначением этой 20-километровой антенны, которая тянулась надо льдом, по словам Роберта Хелливелла, одного из членов стэнфордской команды, были в том числе «управление ионосферой, управление радиационными поясами и новые методы коммуникации в очень низких и инфранизких частотах»[215]. В 1958 г. было случайно обнаружено, что ОНЧ-передачи с Земли взаимодействуют с частицами магнитосферы и заставляют их в свою очередь выделять ОНЧ-волны, которые после этого можно принять на противоположном конце Земли. Целью стэнфордского проекта было сделать это целенаправленно: ввести достаточно очень низкочастотной энергии в магнитосферу, чтобы не только создать новые волны, но и вызвать с помощью этих волн «дождь» из электронов, который выпадет из радиационных поясов в атмосферу, изменив тем самым свойства ионосферы в военных целях. Главной целью Министерства обороны США была разработка метода стимулирования ионосферы на излучение ОНЧ (очень низких частот), ИНЧ (инфранизких частот) или даже КНЧ (крайне низких частот), чтобы поддерживать связь с подводными лодками во время походов[216]. ОНЧ-передатчик в Сайпле и ОНЧ-приемник на севере провинции Квебек, в Робервале, стали частью этих ранних исследований.

Полученные данные оказались неожиданными. Во-первых, сигнал, полученный в Квебеке сразу после передачи из Антарктиды, оказался мощнее ожидаемого. Волны, вышедшие из Антарктиды, не только вызвали новое излучение частиц магнитосферы, но и усилились более чем в тысячу раз в магнитосфере, прежде чем вернуться на Землю и попасть на приемник в Квебеке. Мощности сигнала в половину ватта оказалось достаточно, чтобы засечь его на противоположной стороне Земли после передачи через магнитосферу[217]. Вторым сюрпризом стало то, что Роберваль получил частоты, вообще не связанные с теми, что были отправлены в Сайпле, но зато они были кратны 60 Гц. Сигнал в Сайпле за время путешествия по космосу изменился – он нес на себе печать линий электропередачи.

Со времен первых открытий ученые многое узнали об этой форме загрязнения, которая называется «гармоническим излучением линий электропередачи». Оказывается, гармоники из всех линий электропередачи в мире постоянно уходят в магнитосферу, где значительно усиливаются и начинают отскакивать туда-сюда между Северным и Южным полушариями, создавая собственные свисты, похожие на те, что образуются после удара молнии.

Но между ними есть фундаментальное различие. До 1889 г. свисты и другие звуки, вызываемые молниями, звучали постоянно и по всему диапазону земного инструмента. Сейчас же эта музыка неестественна и притуплена, часто ограничена частотами, кратными 50 или 60 Гц. Все компоненты естественной симфонии радикально изменились. «Хор восхода» стал тише по воскресеньям, чем в другие дни недели, а начальные частоты большинства «хоровых» излучений – гармоники линий электропередачи[218]. «Похоже, что весь шипящий диапазон вызывается излучением линий электропередачи», – писал Хелливелл в 1975 г. А естественные медленные пульсации магнитного поля Земли с частотой ниже 1 Гц, которые тоже важны для всех живых существ, сильнее всего по выходным – судя по всему, потому, что в будни их подавляет излучение линий электропередачи, которое сильнее в эти дни[219]. Энтони Фрэзер-Смит, еще один ученый из Стэнфорда, проанализировал данные геомагнитной активности, которые собирали с 1868 г., и показал, что это не новое явление: оно проявляется с тех самых пор, как впервые начали использовать переменный ток, причем со временем это явление становится все выраженнее[220]. Данные, собранные в 1958–1992 гг., показывают, что активность Pc 1, представляющая собой геомагнитные пульсации между 0,2 и 5 Гц, в выходные повышается на 5–20 % по сравнению с серединой недели[221].

Структура радиационных поясов Ван Аллена, похоже, тоже изменилась. То, что министерство обороны собиралось сделать целенаправленно, уже, похоже, было сделано, причем в весьма серьезных масштабах, высоковольтными линиями электропередачи. Физики долго задавали себе вопрос: почему Землю окружают два радиационных пояса, заполненных электронами, а вот между ними лежит слой, в котором электронов почти нет? Этот «электронный слой», как считают некоторые ученые, постоянно лишается электронов из-за того, что они взаимодействуют с излучением линий электропередачи[222]. Эти электроны, в свою очередь, дождем проливаются на Землю, меняя электрические свойства атмосферы[223]. Из-за этого не только повышается частота гроз[224], но и могут измениться значения резонансов Шумана, на которые настроены все живые существа[225].

Короче говоря, электромагнитная среда Земли сейчас значительно отличается от той, какой она была до 1889 г. Спутниковые наблюдения показывают, что излучение линий электропередачи зачастую перебивает естественное излучение молний[226]. Излучение линий электропередачи настолько сильно, что ученые, изучающие атмосферу, жалуются, что не могут заниматься фундаментальными исследованиями: ни на Земле, ни даже в космосе не осталось мест, где естественные явления можно изучать с помощью ОНЧ-приемника[227].

В естественных условиях, какими они были до 1889 г., мощная ОНЧ-активность, которая ведет к электронному дождю и сдвигу резонансов Шумана, случалась только во время геомагнитных бурь. Сейчас же магнитная буря просто не заканчивается.


Д

Грипп

Если атмосфера иногда электризуется сильнее обычной степени, необходимой, чтобы поддерживать тело в должном состоянии возбуждения, то нервы, должно быть, возбуждаются слишком сильно, и под постоянным действием чрезмерного стимула становятся крайне раздражительными и подверженными болезням.

Ноа Уэбстер, A Brief History of Epidemic and Pestilential Diseases, 1799, p. 38.


Крупные, быстрые качественные изменения в электромагнитной среде Земли случались шесть раз в истории.

В 1889 г. появилось гармоническое излучение линий электропередачи. С этого самого года магнитное поле Земли несет на себе отпечаток частот ЛЭП и их гармоник. Именно в этом году начала подавляться естественная магнитная активность Земли. Это подействовало на всю жизнь на Земле. Эпоха линий электропередачи началась с пандемии гриппа 1889 г.

В 1918 г. началась эпоха радио. В том году построили сотни мощных радиостанций, работающих на низких и сверхнизких частотах – тех самых, которые сильнее всего влияют на магнитосферу. Эпоха радио началась с пандемии «испанки» 1918 г.

В 1957 г. началась эпоха радаров. В том году построили сотни мощных радарных станций раннего предупреждения, усыпав ими все Северное полушарие; они направляли миллионы ватт микроволновой энергии к небу. Низкочастотные компоненты этих волн попадали по магнитным линиям в Южное полушарие, загрязняя и его. Эпоха радаров началась с пандемии «азиатского» гриппа 1957 г.

В 1968 г. началась эпоха спутников. Было запущено сразу несколько десятков спутников, мощность передатчиков у которых была сравнительно низкой. Но, поскольку они уже находились в магнитосфере, они оказали на нее не меньшее воздействие, чем то небольшое излучение, что попадало туда с наземных источников. Спутниковая эра началась с пандемии «гонконгского» гриппа 1968 г.

Две другие технологические вехи – начало эпохи беспроводной связи и активация Программы исследования ионосферного рассеяния высокочастотных радиоволн (HAARP) – принадлежат к совсем недавнему времени, и мы обсудим их позже.

10. Порфирины и основа жизни

Я даже почти не надеюсь объяснить тонкие различия между нормальной и больной клеткой, если уж мы не понимаем даже основных различий между кошкой и камнем.

Альберт Сент-Дьёрдьи


Как ни странно, «порфирин» – не широко известное слово. Это не сахар, не жир и не белок, не витамин, не минерал и не гормон. Но он лежит куда ближе к основе жизни, чем любые другие ее компоненты, потому что без него мы не смогли бы дышать. Растения бы не росли. В атмосфере не было бы кислорода. Везде, где энергия преображается, везде, где текут электроны, ищите порфирины. Когда электричество меняет проводимость нервов или мешает клеточному метаболизму, в этом принимают прямое участие порфирины.

Когда я пишу эти строки, я вспоминаю о дорогой подруге, которая недавно умерла. Последние семь лет жизни ей пришлось провести без электричества и почти не видя солнца. Она редко выходила на улицу днем, а когда все же выходила, закутывалась с ног до головы в одежду из толстой кожи, надевала широкополую кожаную шляпу, которая полностью закрывала лицо, и очки с двумя толстыми темными линзами. Бывшая танцовщица, обожавшая музыку, природу и прогулки, Бетани оказалась практически брошена миром, в котором ей больше не было места.

Ее заболевание, скорее всего, вызванное многолетней работой в компьютерной компании, – это классический пример болезни, которая известна медицине только с 1891 г.; ее появление стало одним из побочных эффектов внезапного всемирного распространения электрической техники. Связь этой болезни с электричеством была открыта лишь век спустя. Хотя сейчас она считается невероятно редким генетическим заболеванием, поражающим от силы одного человека из пятидесяти тысяч, изначально предполагалось, что она поражает не менее 10 % населения. Ее якобы «редкость» – это в первую очередь результат поведения медицинского истеблишмента, который после Второй мировой войны решил просто спрятать голову в песок.

В конце 1940-х гг. практикующие медики столкнулись с невозможным противоречием. Большинство синтетических химикатов были ядовиты. Тем не менее после войны человечество научилось легко и дешево производить продукцию из нефти, и эта продукция могла заменить практически все потребительские товары, какие можно представить. Теперь благодаря зарождавшейся нефтехимической промышленности, которая дарила нам «Лучшую жизнь с помощью химии»[228], синтетические химикаты готовы были получить повсеместное распространение. Мы носили их, спали на них, стирали ими одежду, мыли волосы, посуду и полы, купались в них, изолировали ими дом, стелили на пол ковры из них, опрыскивали ими культурные растения, лужайки и домашних питомцев, хранили с их помощью еду, покрывали ими посуду, упаковывали в них покупки, увлажняли кожу и ароматизировали свои тела.

У медиков было два варианта. Они могли изучить воздействие на здоровье сотен тысяч новых химикатов, как отдельно, так и в сочетании, которые калейдоскопом накрыли наш мир, но это практически невыполнимая задача. Даже сама такая попытка вызвала бы конфликт с быстрорастущей нефтехимической промышленностью, что привело бы к угрозе запрета большинства новых химикатов и удушению экономического бума следующих двух десятилетий.

Второй вариант – коллективно спрятать голову в песок и притворяться, что население мира не будет отравлено.

Экологическая медицина как специальность появилась в 1951 г., ее основателем был доктор Терон Рэндольф[229]. Ее создание было необходимо: масштабы отравления стали слишком огромными, чтобы их можно было полностью игнорировать. Одного количества болеющих пациентов, брошенных медицинским истеблишментом, оказалось достаточно, чтобы создать спрос на специалистов, которые умеют распознать по крайней мере некоторые из последствий контакта с новыми химикатами и лечить развивающиеся после этого болезни. Но медицинский мейнстрим закрывал глаза на эту специальность, словно ее вообще не существовало, а специалисты подвергались остракизму со стороны Американской медицинской ассоциации. Когда я в 1978–1982 гг. учился в медицинской школе, экологической медицины вообще не было в программе обучения. Химическую чувствительность, прискорбный ярлык, который повесили на миллионы отравленных пациентов, вообще не упоминали в школе. Равно как и порфирию – возможно, куда более подходящее название. О ней до сих пор не говорят ни в одной медицинской школе США.

Повышенную чувствительность к химикатам, как мы помним, впервые описал нью-йоркский врач Джордж Миллер Бирд, который считал ее симптомом нового заболевания. Первоначальная электрификация общества посредством телеграфных проводов принесла с собой целое созвездие жалоб на здоровье, известное как неврастения; эти жалобы включали в том числе склонность к аллергии и значительно пониженную стойкость к алкоголю и наркотикам.

К концу 1880-х бессонница, еще один заметный симптом неврастении, получила настолько широкое распространение в западной цивилизации, что торговля снотворными пилюлями и микстурами превратилась в большой бизнес; новые формулы появлялись на рынке чуть ли не ежегодно. Бромиды, паральдегид, хлораль, амилгидрат, уретан, гипнол, сомнал, каннабинон и другие успокоительные слетали с аптечных полок, удовлетворяя отчаянную потребность во сне, а потом и неудержимую тягу к самим средствам, при длительном применении нередко вызывающим привыкание.

В 1888 г. к этому списку добавилось еще одно лекарство. Сульфонал был снотворным средством, имевшим хорошую репутацию благодаря быстрому действию, отсутствию привыкания и сравнительно малому числу побочных эффектов. У него была лишь одна проблема, которая стала широко известна лишь после трех лет применения: сульфонал убивал людей.

Но его воздействие было странным и неожиданным. Девять из десяти человек могли принимать сульфонал большими дозами и долгое время вообще без вреда для здоровья, а вот десятый всего после нескольких малых доз (или даже одной) впадал в критическое состояние. Он чувствовал спутанность сознания, был настолько слаб, что не мог даже ходить; развивался запор, появлялись боли в животе, иногда – сыпь на коже, а моча приобретала красноватый оттенок, который часто сравнивали с цветом портвейна. Реакция на препарат была уникальна в каждом случае – она могла поражать практически любой орган, пациенты часто умирали от неожиданной остановки сердца. По сообщениям, от подобных побочных эффектов страдали от 4 до 20 % людей, принимавших сульфонал[230].

В следующие десятилетия удалось узнать химическую подоплеку этой неожиданной болезни.

Порфирины – это светочувствительные пигменты, которые играют важнейшую роль в жизни и растений, и животных, а также в экологии планеты Земля. В растениях порфирин, связанный с магнием, – это пигмент под названием хлорофилл, тот самый, который придает им зеленый цвет и отвечает за фотосинтез. У животных есть почти такая же молекула, но привязанная к железу, – пигмент под названием гем, необходимая часть гемоглобина, который делает кровь красной и позволяет ей переносить кислород. А еще это важнейшая часть миоглобина, белка, который делает мышцы красными и доставляет кислород из крови в мышечные клетки. Кроме всего прочего, гем – главный компонент цитохрома C и цитохромсоксидазы, ферментов, которые содержатся в каждой клетке любого растения, животного и бактерии; они переносят электроны из питательных веществ в кислород, чтобы наши клетки могли получать энергию. Наконец, гем – это главный компонент фермента цитохрома P450 в печени, который окисляет химикаты из окружающей среды, делая их менее токсичными.

Иными словам, порфирины – это особенные молекулы, посредники между кислородом и жизнью. Они отвечают за создание, поддержание и переработку всего кислорода в нашей атмосфере: они делают возможным выработку растениями кислорода из углекислого газа, захват растениями и животными кислорода из воздуха и использование этого кислорода живыми существами для выработки энергии путем сжигания углеводов, жиров и белков. Высокая реактивность этих молекул, которая делает их преобразователями энергии, а также склонность к связыванию с тяжелыми металлами делает их ядовитыми, когда они накапливаются в организме в избыточном количестве; так происходит при болезни, которая называется порфирией, – на самом деле, это даже не болезнь, а генетическое свойство, врожденная чувствительность к загрязнению окружающей среды.

Наши клетки производят гем из ряда других порфиринов и их молекул-предшественников за восемь этапов, каждый из которых управляется разными ферментами. Словно рабочие на конвейере, все ферменты должны действовать с одинаковой скоростью, чтобы успевать производить достаточно конечного продукта, гема. Замедление работы любого из ферментов создает «бутылочное горлышко», и порфирины и их предшественники, скопившиеся возле этого «горлышка», расходятся по всему организму, вызывая заболевания. Или, наоборот, если самый первый фермент работает быстрее остальных, то вырабатывает молекулы-предшественники быстрее, чем с ними успевают справиться следующие ферменты – с тем же самым результатом. Накопление их в коже может вызывать язвы (от небольших до сильно уродующих) и светочувствительность (от слабой до тяжелой). Накопление порфиринов в нервной системе вызывает неврологические болезни, а в других органах – другие соответствующие заболевания. А когда избыток порфиринов выводится с мочой, она приобретает цвет портвейна.

Поскольку порфирия считается очень редким заболеванием, почти во всех случаях ее путают с какой-нибудь другой болезнью. Ее вполне заслуженно называют маленьким подражателем, потому что она может поражать множество органов и выдавать себя за множество других заболеваний. Поскольку пациенты часто чувствуют себя намного хуже, чем выглядят, врачи временами предполагали у них психиатрические расстройства и отправляли в сумасшедшие дома. И, поскольку большинство людей не обращают большого внимания на свою мочу, они обычно не замечают красноватого оттенка – к тому же обычно он появляется только во время тяжелых приступов.

Ферменты гемового пути – это едва ли не самые чувствительные к токсинам из окружающей среды элементы организма. Следовательно, порфирия – это реакция на загрязнение окружающей среды, и она в самом деле была редкостью в незагрязненном мире. За исключением одной тяжелейшей, уродующей врожденной формы, случаев которой известно всего несколько сотен на весь мир, недостаток порфириновых ферментов обычно вообще не вызывает болезни. Люди – генетически разнообразный вид, и в прошлом большинство людей со сравнительно низким уровнем одного или нескольких порфириновых ферментов были просто чувствительнее к окружающей среде. В незагрязненном мире это было преимуществом для выживания: обладатели этой черты могли легко избегать мест или вещей, которые могли принести им вред. Но вот в мире, где токсичных химикатов избежать невозможно, порфириновый путь практически всегда в той или иной степени подвергается стрессу, и лишь те, у кого уровень ферментов достаточно высок, нормально переносят загрязнение окружающей среды. А чувствительность превратилась в проклятие.

Из-за того, как именно болезнь была открыта, а также по причине отсутствия синтетических химикатов в окружающей среде в то время порфирия стала известна как редкая болезнь, которая вызывается у генетически предрасположенных людей некоторыми лекарствами, в частности сульфоналом и барбитуратами, и этих лекарств необходимо было избегать. Лишь целое столетие спустя, в начале 1990-х гг., доктор Уильям Мортон, профессор гигиены труда и экологической медицины в Орегонском университете здравоохранения, понял, что в современной окружающей среде синтетические химикаты распространены намного шире, чем лекарства, так что именно они, скорее всего, являются главной причиной приступов порфирии. Мортон предположил, что спорное заболевание, известное как множественная чувствительность к химическим веществам (МЧХВ), в большинстве случаев неотличимо от одной или нескольких форм порфирии. А когда он начал проводить анализы своих пациентов с МЧХВ, то обнаружил, что у 90 % из них в самом деле наблюдается дефицит одного или нескольких порфириновых ферментов. Тогда он исследовал родословные ряда пациентов в поисках той же самой особенности и сумел продемонстрировать генетическую основу МЧХВ – ранее этого никто сделать даже не пытался, потому что у МЧХВ не было проверяемых биологических маркеров[231]. Кроме того, Мортон обнаружил дефицит порфириновых ферментов у большинства пациентов с электрочувствительностью и пришел к выводу, что электрическая и химическая чувствительность – это проявления одной и той же болезни. Порфирия, показал Мортон, – это не крайне редкая болезнь, как считается сейчас: она поражает не менее пяти или даже 10 % населения мира[232].

Мортон – смелый человек. В мире «редкой болезни» порфирии доминирует горстка клиницистов, которая контролирует практически все исследования и выдачу грантов в своей маленькой, выродившейся области. Они диагностируют порфирию только во время острых приступов с тяжелыми неврологическими симптомами, игнорируя более мягкие, вялотекущие случаи. Они обычно не ставят диагноз, пока уровень порфирина в моче или стуле не превысит нормальный в пять или десять раз. «Это просто глупо, – писал Мортон в 1995 г. – Все равно что диагностировать диабет только у тех, у кого начался кетоацидоз, а коронарную недостаточность – только у тех, кто перенес инфаркт миокарда»[233].

Более высокий процент, полученный Мортоном, сходится с теми цифрами, что получены более века назад, – с процентом пациентов, заболевших после приема снотворного средства сульфонала. Кроме того, сходится он и с найденным в 1960-х гг. «фиолетовым фактором», веществом, которое окрашивается в лавандовый цвет и содержится в моче не только больных порфирией, но и 5–10 % населения[234]. Фиолетовый фактор в конце концов был идентифицирован как продукт распада порфобилиногена, одного из предшественников порфирина[235]. Наконец, Мортон обнаружил – что согласуется с недавними данными из Англии, Нидерландов, Германии и России, – что устойчивые неврологические проблемы наблюдаются во время хронической, вялотекущей фазы всех типов порфирии – даже тех типов, которые, как ранее считалось, вызывают только поражение кожи[236].

Ганс Гюнтер, немецкий врач, который в 1911 г. дал порфирии ее название, писал, что «подобные больные страдают от нейропатии, бессонницы и нервной раздражительности»[237]. Мортон вернул нас к исходному взгляду на порфирию: это не просто довольно распространенная болезнь, но болезнь, чаще всего существующая в хронической форме со сравнительно мягкими симптомами. А главная ее причина – синтетические химикаты и электромагнитные поля, загрязняющие нашу современную среду.

Порфирины играют центральную роль в нашем рассказе не только из-за болезни, которая называется «порфирия» и которой болеют лишь несколько процентов населения, но и потому, что они напрямую связаны с современной эпидемией заболеваний сердца, рака и сахарного диабета, которые поразили половину мира, и потому, что само их существование – это напоминание о роли, которую электричество играет для самой жизни, роли, которую медленно прояснили несколько храбрых ученых.

В детстве Альберт Сент-Дьёрдьи ненавидел книги, и, чтобы сдать экзамены, ему пришлось нанять репетитора. Но позже, окончив в 1917 г. Будапештскую медицинскую школу, он превратился в одного из величайших мировых гениев в области биохимии. В 1929 г. он открыл витамин C, а в следующие несколько лет описал большинство этапов клеточного дыхания – эта система ныне известна как цикл Кребса. За эти два открытия он в 1937 г. получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Следующие два десятилетия он потратил на изучение работы мышц. Эмигрировав в США и поселившись в Вудс-Холе, штат Массачусетс, в 1954 г. он был награжден премией Альберта Ласкера за свои открытия в этой области.

Но, возможно, его самым важным открытием стало то, которое менее всего известно, хотя этой теме он посвятил почти полжизни. Ибо 12 марта 1941 г. во время лекции в Будапеште он храбро заявил своим коллегам, что дисциплина биохимия устарела и нуждается в обновлении для XX в. Живые организмы, сказал он им, – это не просто мешки с водой, в которой, словно крохотные бильярдные шарики, плавают молекулы, устанавливая химические связи с другими бильярдными шариками, когда сталкиваются с ними. Квантовая теория, сказал он, опровергла эти старые идеи; биологам нужно изучать физику твердого тела.


Порфирин. Химическая структура молекулы


Работая по специальности, он изучал структуру молекул, участвующих в сокращении мышц, но так и не смог понять, почему же их структура именно такая и как молекулы общаются друг с другом, координируя свою активность. Он видел подобные нерешенные проблемы в биологии практически везде. «Одно из моих главных затруднений с белковой химией, – не смущаясь, говорил он коллегам, – состояло в том, что я не мог себе представить, как такая молекула может „жить“. Даже самая сложная структурная формула белка выглядит „глупо“, если можно так выразиться».

Феномен, который заставил Сент-Дьёрдьи задуматься над этими вопросами, – порфириновые системы жизни. Он указал, что у растений 2500 молекул хлорофилла составляют одну функциональную единицу, а при тусклом свете не менее 1000 молекулам хлорофилла приходится работать одновременно, чтобы расщепить одну молекулу двуокиси углерода и создать одну молекулу кислорода.

Он говорил о «ферментах окисления» – цитохромах в наших клетках – и, опять-таки, задавался вопросом, как превалирующая модель вообще может быть верной. Как геометрически расставляется целая серия крупных белковых молекул, чтобы электроны переходили от одной молекулы к другой в точной последовательности? «Если бы мы даже смогли разработать такую структуру, – говорил он, – все равно остается совершенно непонятным, как энергия, высвобожденная передачей электрона от одного вещества к другому, то есть от одного атома к другому, может делать что-то полезное».

Сент-Дьёрдьи предположил, что организмы живы потому, что из тысяч молекул формируются целые системы с общим уровнем энергии – примерно такие же, как физики описывают в кристаллах. Электронам необязательно передаваться непосредственно от одной молекулы к другой, говорил он; вместо того чтобы быть привязанными только к одному или двум атомам, электроны мобильны, принадлежат всей системе целиком и передают энергию и информацию на большие расстояния. Иными словами, жизнь – это не бильярдные шарики, а жидкие кристаллы и полупроводники.

Главный грех Сент-Дьёрдьи – не в том, что он был неправ. Он не был неправ. Но он не осознавал всей застарелой враждебности вокруг. Электричество и жизнь уже довольно давно были оторваны друг от друга; промышленная революция вот уже полтораста лет неслась вперед на всех парах. Миллионы миль электрических проводов обвили Землю, выдыхая электрические поля, пронизывающие всех живых существ. Тысячи радиостанций пропитали сам воздух электромагнитными осцилляциями, от которых невозможно скрыться. Нельзя было позволить, чтобы они влияли на кожу и кости, нервы и мышцы. Называть белки полупроводниками было запрещено. Угроза промышленности, экономике и современной культуре будет слишком высока.

Так что биохимики продолжали думать о белках, липидах и ДНК как о маленьких шариках, плавающих в водном растворе и случайно сталкивающихся друг с другом. Они даже нервную систему представляли себе подобным образом. Им все же приходилось признавать квантовую теорию, когда их заставляли, но лишь в ограниченных рамках. Биологическим молекулам по-прежнему было позволено взаимодействовать только с непосредственными соседями, а не на расстоянии. Признавать современную физику разрешалось только по чуть-чуть, словно проделывая маленькую дырочку в плотине, через которую по капельке сочатся знания, и укрепляя тем временем основную структуру, чтобы ее не снесло наводнением.

Старым знаниям о химических связях и ферментах в водном растворе теперь приходится сосуществовать с новыми моделями дыхательной цепи переноса электронов. Их пришлось выдумать, чтобы объяснить явления, которые имеют важнейшее значение для жизни: фотосинтез и дыхание. Крупным порфиринсодержащим белковым молекулам больше не нужно было двигаться и физически взаимодействовать друг с другом, чтобы происходило что-то полезное. Теперь они могли оставаться на месте, а между ними передвигались туда-сюда только электроны. Биохимия становилась куда более живой. Но ее путь был еще далек. Ибо даже в новых моделях электроны, словно мальчики-посыльные, были ограничены передвижением лишь между одной белковой молекулой и ее соседкой. Они могли, так сказать, перейти через улицу, но не уйти по большаку в далекий город. Организмы по-прежнему изображали, по сути, как мешки с водой, содержащей очень сложные химические растворы.

Законы химии объяснили много в процессах обмена веществ, электрон-транспортные цепи объяснили еще больше, но организующего принципа найти так и не удалось. Слоны вырастают из крохотных зародышей, которые появляются из единственной безмозглой клетки. Саламандры идеально восстанавливают потерянные конечности. Когда мы получаем порез или перелом, клетки и органы нашего организма мобилизуются и координируют свои действия, чтобы восстановить поврежденные ткани. Как передается эта информация? Как, цитируя Сент-Дьёрдьи, белковые молекулы «живут»?

Несмотря на ужасный грех Сент-Дьёрдьи, его предсказания сбылись. Молекулы в клетках не дрейфуют случайным образом, чтобы столкнуться друг с дружкой. Большинство из них прикреплены к мембранам. Вода внутри клеток тщательно структурирована и не похожа на свободно текущую жидкость, которая плескается в стакане, прежде чем вы ее выпьете. Пьезоэлектричество, свойство кристаллов, которое делает их полезными для производства электронной техники, которое преобразует механический стресс в электрическое напряжение, и наоборот, обнаружили в целлюлозе, коллагене, кератине, костях, шерсти, дереве, сухожилиях, стенках кровеносных сосудов, мышцах, нервах, фибрине, ДНК и у всех типов белков, которые были проверены[238]. Иными словами, электричество жизненно необходимо для биологии – хотя большинство биологов отрицают это вот уже два столетия.

Сент-Дьёрдьи был не первым, кто бросил вызов общепринятому мышлению. Уже в 1908 г. Отто Леманн, заметив близкое сходство между формами известных жидких кристаллов и многих биологических структур, предположил, что жидкокристаллическое состояние является самой основой жизни. Жидкие кристаллы, как и организмы, умеют вырастать из семян, восстанавливать раны, поглощать другие вещества или другие кристаллы, страдают от отравления, формируют мембраны, сферы, палочки, ленты и спиральные структуры, делятся, «спариваются» с другими формами и дают «потомство», имеющее характеристики обоих родителей, преобразуют химическую энергию в механическое движение.

После дерзкой будапештской лекции Сент-Дьёрдьи его идеи стали разрабатывать и другие. В 1949 г. голландский ученый Э. Кац объяснил, как электроны могут проходить через полупроводящий кристалл хлорофилла во время фотосинтеза. В 1955 г. Джеймс Бассэм и Мелвин Кальвин, работавшие на Комиссию США по атомной энергии, развили его теорию. В 1956 г. Уильям Арнольд в Национальной лаборатории «Оук-Ридж» экспериментально подтвердил, что высушенные хлоропласты – частицы зеленых растений, содержащие хлорофилл, – имеют многие свойства полупроводников. В 1959 г. Дэниэл Или из Ноттингемского университета доказал, что высушенные белки, аминокислоты и порфирины в самом деле являются полупроводниками. В 1962 г. Родерик Клейтон, еще один сотрудник «Оук-Риджа», обнаружил, что фотосинтетические ткани живых растений ведут себя как полупроводники. В 1970 г. Алан Адлер из Института Новой Англии показал, что тонкие пленки из порфиринов ведут себя точно так же. В 1970-х гг. биохимик Фримен Коуп из Центра разработки военно-морской авиации США в Уорминстере, штат Пенсильвания, подчеркнул важность физики твердого тела для истинного понимания биологии, как и биолог Аллан Фрей, в то время самый активный американский исследователь воздействия микроволновой радиации на нервную систему. Лин Вэй, профессор электротехники в Университете Ватерлоо (Онтарио), заявил, что нервный аксон – это линия электропередачи, а его мембрана – ионный транзистор. Он сказал, что эквивалентные схемы «можно найти в любой современной книге по электронной технике», а «поведение нерва легко предсказать посредством полупроводниковой физики». Когда он сам так поступил, его уравнения предсказали некоторые свойства нервов, которые были – и остаются – загадкой для физиологов.

В 1979 г. молодой профессор биоэлектроники из Эдинбургского университета опубликовал книгу Dielectric and Electronic Properties of Biological Materials («Диэлектрические и электронные свойства биологических материалов»). Ранние работы Или и Арнольда раскритиковали, потому что замеренная ими энергия активации – количество энергии, необходимое для того, чтобы заставить белки проводить электричество, – оказалась с виду слишком большой. В живых организмах якобы недостаточно энергии, чтобы перевести электроны в зону проводимости. Белки, может быть, и проводят электричество в лаборатории, утверждали критики, но вот в реальном мире такого не бывает. Или и Арнольд, впрочем, проводили всю свою работу на высушенных белках, а не на живых. Молодой профессор Рональд Петиг указал на очевидную вещь: вода необходима для жизни, и проводимость белков возрастает, если добавить к ним воды. Собственно, исследования показали, что достаточно добавить всего 7,5 % воды, чтобы повысить проводимость многих белков в 10 000 раз, а то и больше! Вода, предположил он, – это донор электронов, она служит своеобразным «допингом» для белков, превращая их в хорошие полупроводники.

Роль воды в электрических структурах живых организмов отмечали и другие. Физиолог Гилберт Линг, поняв, что вода в клетках является гелем, а не жидкостью, разработал свою теорию электронной природы клеток в 1962 г. Позже исследованиями в этой области занялся Джеральд Поллак, профессор биоинженерии в Вашингтонском университете. Его вдохновила встреча с Лингом на конференции в середине 1980-х гг. Последняя книга Поллака The Fourth Phase of Water: Beyond Solid, Liquid and Vapor («Четвертое состояние воды: не только лед, жидкость и пар») вышла в 2011 г.

Лондонский генетик Хо Мэ Ван, ныне покойная, одела идеи Сент-Дьёрдьи в наряды, хорошо видимые для всех. Она разработала методику с использованием поляризационного микроскопа, который яркими цветами показывал интерференционные узоры, создаваемые жидкокристаллическими структурами, из которых состоят живые существа. Первым животным, которое она поместила под свой микроскоп, был маленький червь – личинка мухи-дрозофилы. «Когда он ползет, он покачивает головой из стороны в сторону, демонстрируя мышцы челюсти – синие и оранжевые полосы на сиреневом фоне», – писала она в 1993 г. в книге The Rainbow and the Worm: The Physics of Organisms («Радуга и червь: физика организмов»). Она и многие другие настойчиво утверждали, что жидкокристаллические свойства наших клеток и тканей не только рассказывают нам об их химии: они рассказывают нам кое-что особенное о самой жизни.

Влодзимеж Седлак, изучавший идеи Сент-Дьёрдьи в Польше, разработал дисциплину биоэлектроники в 1960-х гг. в Католическом университете Люблина. Жизнь, утверждал он, – это не просто набор органических веществ, которые вступают в химические реакции: эти химические реакции координируются с электронными процессами, которые происходят в среде белковых полупроводников. Другие ученые из того же университета продолжают разрабатывать эту дисциплину и поныне, как теоретически, так и экспериментально. Мариан Внук сосредоточился на порфиринах как ключе к эволюции жизни. Он утверждает, что главная функция порфириновых систем – электронная. Йожеф Зон, глава отдела теоретической биологии в этом университете, изучает электронные свойства биологических мембран.

Как ни странно, использование порфиринов в электронных продуктах многое рассказывает о биологии. Добавление тонких пленок порфиринов к коммерческим фотоэлектрическим элементам повышает и напряжение, и ток, и максимальную мощность[239]. Существуют прототипы солнечных батарей, основанных на порфиринах[240], а также порфириновых органических транзисторов[241].

Свойства, благодаря которым порфирины находят применение в электронной технике, – это те же свойства, которые делают нас живыми. Как все знают, играть с огнем опасно: процесс окисления быстро и бурно выделяет огромную энергию. Как же тогда живые организмы используют кислород? Как нам удается дышать и усваивать пищу, не погибая от возгорания? Наш секрет – это сильно пигментированная, флуоресцентная молекула, которая называется порфирин. Сильные пигменты всегда очень эффективно усваивают энергию, а если они флуоресцентные, то они еще являются и хорошими энергетическими передатчиками. Как учил нас Сент-Дьёрдьи в своей книге «Биоэнергетика» (1957), «флуоресценция, таким образом, говорит нам, что молекула способна принимать энергию и не рассеивать ее. Любая молекула должна обладать двумя этими качествами, чтобы работать как передатчик энергии»[242].

Порфирины – более эффективные передатчики энергии, чем любые другие компоненты жизни. Если выражаться технически, то у них малый ионизационный потенциал и высокое сродство к электрону. Соответственно, они способны передавать большое количество энергии быстро и небольшими шагами, по одному низкоэнергетическому электрону за раз. Они даже могут передавать энергию электронным способом от кислорода другим молекулам, а не рассеивать эту энергию в качестве тепла и сжигать ее. Именно поэтому вообще возможно дыхание. На другом конце великого цикла жизни порфирины в растениях впитывают энергию солнечного света и транспортируют электроны, которые перерабатывают двуокись углерода и воду в углеводы и кислород.


Порфирины, нервная система и окружающая среда

Есть еще одно неожиданное место, где можно найти эти молекулы: в нервной системе, органе, по которому текут электроны. Собственно говоря, у млекопитающих центральная нервная система – это единственный орган, который светится красным флуоресцентным цветом порфиринов под ультрафиолетовыми лучами. Эти порфирины тоже выполняют важную базовую функцию жизни. Они, однако, находятся в том месте, где их меньше всего можно ожидать увидеть: не в самих нейронах, клетках, которые переносят сообщения от пяти наших органов чувств к мозгу, а в миелиновых оболочках, которые окружают их, – оболочках, роль которых практически не исследуется учеными и разрушение которых вызывает одну из самых распространенных и наименее изученных неврологических болезней нашего времени – рассеянный склероз. Только в 1970-х гг. хирург-ортопед Роберт Беккер обнаружил, что миелиновые оболочки на самом деле являются линиями электропередачи.

В здоровом состоянии миелиновые оболочки содержат в основном два типа порфиринов – копропорфирин III и протопорфирин, – в пропорции примерно 2:1 в комплексе с цинком. Именно такой состав очень важен. Когда химикаты из окружающей среды отравляют порфириновый путь, избыток порфиринов, связанных с тяжелыми металлами, накапливается и в нервной системе, и в остальном организме. Это нарушает структуру миелиновых оболочек и меняет их проводимость, что, в свою очередь, влияет на возбудимость нервов, которые они окружают. Вся нервная система становится сверхчувствительной к стимулам любого рода, в том числе к электромагнитным полям.

Клетки, окружающие наши нервы, до последнего времени даже особенно не изучались. В XIX в. анатомы, не найдя у них никаких заметных функций, предположили, что они играют лишь «питательную» и «поддерживающую» роль, защищая «настоящие» нервы, которые окружают. Они назвали их глиальными клетками, по греческому слову, означающему «клей». Открытие потенциала действия, который передает сигналы по всем нейронам, и нейротрансмиттеров, химических веществ, которые переносят сигналы от одного нейрона к другому, покончило с дискуссиями. С тех пор глиальные клетки окончательно стали считаться чем-то вроде упаковочного материала. Большинство биологов игнорировали открытие немецкого врача Рудольфа Вирхова, который в 1854 г. обнаружил, что миелин имеет свойства веществ, которые впоследствии будут описаны как жидкие кристаллы. Они не считали это важным.

Беккер, однако, в своих работах 1960-х – 1980-х гг., воплотившихся в книге 1985 г. The Body Electric («Электрическое тело»), обнаружил совсем другую функцию миелинсодержащих клеток, сделав еще один шаг к восстановлению понимания роли электричества в функционировании живых существ.

Начиная свои исследования в 1958 г., Беккер всего лишь искал решения величайшей неразрешенной проблемы ортопедов: несращение переломов. Иногда, несмотря на должный медицинский уход, кости просто отказываются срастаться. Хирурги, считая, что все дело только в химических процессах, просто выскабливали поверхность сломанных костей, разрабатывали сложные пластины и винты, чтобы держать концы костей вместе, и надеялись на лучшее. Когда это не срабатывало, конечности приходилось ампутировать. «Подобный подход казался мне поверхностным, – вспоминал Беккер. – Я сомневался, что мы сможем хоть когда-нибудь понять причины несращения костей, если не будем понимать самого процесса исцеления»[243].

Беккер начал изучать идеи Альберта Сент-Дьёрдьи, предположив, что раз уж белки являются полупроводниками, то кости тоже могут ими быть, и, возможно, именно в потоке электронов лежит секрет сращения переломов. В конце концов, ему удалось доказать, что так оно и есть. Кости состоят не только из коллагена и апатита, как учили его в медицинской школе, в них также содержатся маленькие присадки меди – примерно так же, как в кремниевых компьютерных чипах содержатся небольшие присадки бора или алюминия. Присутствие большего или меньшего количества атомов металла регулирует электропроводность цепи – как в костях, так и в компьютерах. Поняв это, Беккер сконструировал машины, которые подавали очень слабые токи – вплоть до 100 триллионных частей ампера – на сломанные кости, чтобы стимулировать процесс заживления, и добился большого успеха: его устройства стали предшественниками машин, которыми сегодня пользуются хирурги-ортопеды в госпиталях всего мира.

Работы Беккера о нервной системе известны не так хорошо. Как уже говорилось, в работе нейронов ученым удалось до определенной степени разобраться еще в XIX в. Они передают на большой скорости огромное количество информации в мозг и из мозга – в том числе данные об окружающей среде и инструкции для мышц. Они делают это с помощью уже знакомых нам потенциалов действия и нейротрансмиттеров. И, поскольку потенциал действия работает по принципу «всё или ничего», нейронные сигналы действуют в той же двоичной системе, что и современные компьютеры. Но Беккер считал, что этим невозможно объяснить самые важные свойства жизни; должна существовать более медленная, примитивная и чувствительная аналоговая система, которая регулирует рост и исцеление, которую мы унаследовали от более низших форм жизни, – система, которая может быть связана с акупунктурными меридианами китайской медицины, которые западная медицина даже не пыталась понять.

И до Беккера ряд ученых, в том числе Гарольд Секстон Барр из Йеля, Лестер Барт из Колумбийского университета, Элмер Ланд из Техасского университета, Ральф Жерар и Бенджамин Либе из Чикагского университета, Теодор Буллок из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и Уильям Бардж из Университета Иллинойса, измеряли напряжение постоянного тока на поверхности тела живых существ, как растений, так и животных, а также зародышей. Большинство биологов не обращали на это никакого внимания. В конце концов, некоторые постоянные токи, известные как «токи повреждения», были уже хорошо известны, и считалось, что их хорошо понимают. Токи повреждения были открыты Карло Маттеуччи еще в 1830-х гг. Около столетия биологи предполагали, что эти токи – просто бессмысленные помехи, которые создаются ионами, вытекающими из ран. Но когда в 1930-х и 1940-х гг. все больше ученых, пользуясь более совершенной аппаратурой, начали находить напряжение постоянного тока на поверхностях тел всех живых существ, а не только на ранах, некоторые из них задумались, не могут ли эти «токи повреждения» быть немного важнее, чем их учили в школе.

Работы этих ученых показали, что деревья[244] и, возможно, все другие растения обладают электрической поляризацией от листьев (плюс) к корням (минус), а животные похожим образом поляризованы от головы к ступням. У людей между разными частями тела иногда обнаруживался измеримый потенциал до 150 милливольт[245].

Беккер стал первым, кто составил достаточно подробную карту распределения зарядов у животных – ему удалось сделать это с саламандрами в 1960 г. Наибольшее положительное напряжение, обнаружил он, отмечается, если смотреть со спины животного, в центре головы, верхней части позвоночника возле сердца и в пояснично-крестцовом сплетении в нижней части позвоночника, а наибольшее отрицательное напряжение – на четырех ступнях и кончике хвоста. Кроме того, голова бодрствующего животного поляризована от задней части к передней, словно через мозг в одном направлении постоянно течет ток. Однако, когда животному дали анестезию, напряжение сначала стало уменьшаться, а затем, когда животное потеряло сознание, полярность головы изменилась. Это подсказало Беккеру новый способ анестезии, и он действительно замечательно сработал. По крайней мере, для саламандр оказалось достаточно подать электрический ток всего в 30 миллионных частей ампера от передней части головы к задней, чтобы животное тут же потеряло сознание и чувствительность к боли. Когда ток отключали, животные тут же просыпались. Беккер отметил похожую поляризацию от задней к передней части и у бодрствующих людей – и похожую смену полярности во время сна и анестезии[246].

Сам Беккер такого не пробовал, но еще с 1950-х гг. еще более слабые токи использовались психиатрами России, Восточной Европы и азиатских стран бывшего Советского Союза, чтобы погружать людей в сон. При этом способе лечения ток посылают от передней части головы к задней по средней линии, меняя нормальную полярность мозга – точно так же, как Беккер поступал с саламандрами. В первых публикациях, описывающих эту процедуру, применялись короткие импульсы в 10–15 микроампер с частотой 5–25 раз в секунду, так что средний ток составлял лишь около 30 миллиардных частей ампера. Хотя более сильный ток тут же вызовет у человека, как и у саламандры, потерю сознания, этих крохотных токов вполне достаточно, чтобы погрузить его в сон. Эта техника, известная как «электросон», используется в этом регионе вот уже больше полувека для лечения умственных расстройств, в том числе маниакально-депрессивного психоза и шизофрении[247].

Нормальные электрические потенциалы в теле также необходимы для восприятия боли. Отключение чувства боли, например в руке, вызванное любой причиной – химической анестезией, гипнозом, акупунктурой, – сопровождается переменой электрической полярности в этой руке[248].

В 1970-х гг. ученым, которые исследовали подобные вещи, стало ясно, что потенциалы постоянного тока, которые они измеряли, играют ключевую роль в организации живых структур. Они необходимы для роста и развития[249]. А еще они нужны для регенерации и лечения.

Твиди Джон Тодд еще в 1823 г. показал, что саламандра не может отрастить себе новую ногу, если уничтожить нервы, ведущие к этой ноге. Так что почти полтора века ученые искали химический сигнал, который передается организмом, чтобы вызвать рост. Никто так и не сумел его найти. В конце концов, эмбриолог Силвен Мерил Роуз из Тулейнского университета в середине 1970-х гг. предположил, что такого химического сигнала вообще не существует, и на самом деле этот сигнал, который все так давно ищут, чисто электрический. Может быть, спросил он, «токи повреждения», которые ранее считались просто помехами, и сами играют важнейшую роль в заживлении ран?

Роуз обнаружил, что так оно и есть. Он записал паттерны токов в культях саламандр, регенерировавших отрезанные конечности. Конец культи, обнаружил он, всегда имеет сильный положительный заряд в первые несколько дней после травмы, затем заряд меняет полярность и становится сильно отрицательным в следующую пару недель, а затем восстанавливается слабое отрицательное напряжение, как на лапах здоровых саламандр. Затем Роуз обнаружил, что ноги у саламандр нормально регенерируют даже при удалении нервов, если он имитирует с помощью искусственного источника тока электрические паттерны заживления, которые наблюдал. Регенерация не запускалась, если полярность, сила или последовательность токов были неверными.

Когда ученые убедились, что сигналы, вызывающие регенерацию, являются электрическими, а не химическими по своей природе, их ждал еще один сюрприз. Оказалось, что потенциалы постоянного тока, которые, как мы только что убедились, необходимы не только для регенерации, но и для роста, заживления ран, восприятия боли и даже сознания, вырабатываются не в «настоящих» нервах, а в миелинсодержащих клетках, которые их окружают, – в клетках, которые содержат порфирины. Доказательство этому было получено случайно: опять-таки, когда Беккер пытался разрешить загадку, почему некоторые переломы не срастаются. Поскольку он уже знал, что нервы необходимы для заживления, он попытался в начале 1970-х гг. создать животную модель для несрастающихся переломов: он пересекал у крыс нервы, ведущие к ногам, а потом ломал их.

К его удивлению, кости все равно срастались нормально, но с задержкой в шесть дней. Но шести дней же явно недостаточно, чтобы у крысы полностью регенерировали нервы. Могут ли кости быть исключением из правила, что для заживления ран необходимы нервы? «А затем мы внимательнее рассмотрели подопытных животных, – писал Беккер. – Оказалось, что в течение этих шести дней над разрезом росли оболочки из шванновских клеток. Как только перинейрональная оболочка восстановилась, кости начали нормально заживать; это показывает, что по меньшей мере сигнал заживления – выходной сигнал – передается оболочкой, а не самим нервом. Клетки, которые биологи считали простой изоляцией, на самом деле оказались проводами»[250]. Беккер пришел к выводу, что именно шванновские клетки – миелинсодержащие глиальные клетки, – а не нейроны, которые окружены ими, передают токи, которые влияют на рост и лечение. А в намного более раннем исследовании Беккер уже показал, что постоянные токи, которые передаются по ногам саламандр – и, предположительно, по конечностям и телам всех высших животных, – имеют полупроводниковую природу[251].

Вот круг и замкнулся. Миелиновые оболочки – жидкокристаллические «рукава», окружающие наши нервы, – содержат полупроводники-порфирины[252], легированные атомами тяжелых металлов, скорее всего – цинка[253]. Первыми, кто предположил, что эти порфирины играют важную роль в проводимости нервов, стали Харви Соломон и Фрэнк Фигг в 1958 г. Выводы из этих предположений особенно важны для людей с химической и электромагнитной чувствительностью. У тех из нас, кто по генетическим причинам обладает сравнительно меньшим запасом одного или нескольких порфириновых ферментов, может быть более «нервный темперамент», потому что в нашем миелине чуть больше цинкового «допинга», чем обычно, и его легче побеспокоить электромагнитными полями (ЭМП), окружающими нас. Токсичные химикаты и ЭМП, соответственно, работают в синергии: контакты с токсинами еще сильнее нарушают работу порфириновых сигнальных путей, вызывая накопление еще больших объемов порфирина и его молекул-предшественников и делая миелин и нервы, окруженные им, еще чувствительнее к ЭМП. По данным более современных исследований, большой избыток предшественников порфирина может помешать синтезу миелина и разрушить миелиновые оболочки, оставив нейроны совершенно голыми и незащищенными[254].

Реальная ситуация, без сомнений, куда сложнее, но для того, чтобы сложить весь этот «пазл», понадобятся ученые, которые готовы снять культурные шоры и признать существование линий электропередачи в нервных системах животных. Научный истеблишмент уже сделал первый шаг, наконец-то признав, что глиальные клетки – это не просто упаковочный материал[255]. Собственно говоря, открытие, сделанное командой ученых из Университета Генуи, произвело настоящую революцию в неврологии. Их открытие связано с дыханием[256].

Все знают, что мозг потребляет больше кислорода, чем любой другой орган, и если человек перестает дышать, то первым умирает именно мозг. Команда итальянских ученых в 2009 г. доказала, что практически 90 % этого кислорода потребляется не нервными клетками мозга, а миелиновыми оболочками, которые их окружают. Согласно общепринятому мнению, переработка кислорода в энергию осуществляется только крохотными тельцами внутри клеток, которые называются митохондриями. Сейчас это мнение перевернули с ног на голову. По крайней мере в нервной системе бо́льшая часть кислорода потребляется многочисленными слоями жировой субстанции, называемой миелином; митохондрий в миелине нет, но зато, как показали исследования сорокалетней давности, он содержит негемовые порфирины и является полупроводником. Некоторые ученые даже осторожно говорят, что миелиновая оболочка, по сути, представляет собой гигантскую митохондрию, без которой мозгу и нервной системе ни за что бы не удалось удовлетворить огромные потребности в кислороде. Но чтобы по-настоящему осмыслить этот набор фактов, потребуется также осознать, что и нейроны, как предполагал Лин Вэй, и миелиновые оболочки, как предполагал Роберт Беккер, работают сообща, образуя сложную и элегантную систему линий электропередачи, которая уязвима для электрических помех ровно в той же степени, как и провода, проложенные людьми-электриками.

Невероятная чувствительность даже нормальной нервной системы к электромагнитным полям была доказана в 1956 г. зоологами Карло Терцуоло и Теодором Буллоком – после чего об этом просто все забыли. Собственно, даже самих Терцуоло и Буллока результаты изумили. Экспериментируя с десятиногими раками, они обнаружили, что для того, чтобы заставить работать молчащий нерв, требуется ток значительной силы, но вот даже очень малый ток, приложенный к уже работающему нерву, может невероятно сильно влиять на частоту его срабатываний. Тока силой всего в 36 миллиардных частей ампера оказалось достаточно, чтобы увеличить или уменьшить частоту срабатывания нерва на 5–10 %. А ток силой 150 миллиардных частей ампера – в тысячи раз слабее, чем ток, который, по мнению даже современных разработчиков правил безопасности, вообще не имеет никакого биологического эффекта, – даже удваивает чистоту срабатывания или, наоборот, полностью отключает нерв. Повышение или уменьшение активности нерва зависело только от направления, в котором к нему прикладывали ток.


Связь с цинком

Роль цинка была открыта в 1950-х гг. Генри Питерсом, порфиринологом из Медицинской школы Висконсинского университета. Как и Мортон после него, Питерс был впечатлен количеством людей, у которых, как ему казалось, наблюдалась мягкая или латентная порфирия, и считал, что эта генетическая черта намного более распространена, чем обычно считается[257].

Питерс обнаружил, что у его пациентов с порфирией, демонстрирующих неврологические симптомы, с мочой выделяется очень много цинка – вплоть до 36 раз больше, чем в норме. Собственно, их симптомы даже лучше коррелировали с уровнем цинка в моче, чем с уровнем порфиринов. Воспользовавшись этой информацией, Питерс сделал логичный ход: он предложил десяткам пациентов хелатирование, чтобы избавить их от избытка цинка, и это сработало! У одного пациента за другим, когда после курса лечения димеркапролом или этилендиаминтетрауксусной кислотой уровень цинка в моче приходил в норму, болезнь отступала, и они избавлялись от симптомов на несколько лет[258]. Вопреки общепринятому мнению, что дефицит цинка – распространенное явление и нужно принимать его препараты, пациенты Питерса – из-за своей генетики и загрязнения окружающей среды – страдали от отравления цинком, и вполне возможно, им же страдают и от 5 до 10 % населения со скрытой порфирией.

В следующие сорок лет Питерс столкнулся с сильнейшим сопротивлением гипотезе, что отравление цинком вообще существует, но сейчас накапливается все больше доказательств, что это действительно так. Огромное количество цинка на самом деле попадают в окружающую среду, наши дома и тела в результате промышленных процессов, гальванизации металлов и даже через пломбы в зубах. Цинк содержится в кремах для зубных протезов и в машинном масле. В автомобильных шинах цинка столько, что из-за их постоянного стирания цинк является одним из главных компонентов дорожной пыли, которую уносит в наши ручьи, реки и водохранилища, и в результате она попадает в питьевую воду[259]. Задавшись вопросом, уж не отравляет ли нас все это, группа ученых из Брукхевенской национальной лаборатории, Геологической службы США и нескольких университетов вырастила крыс на воде, в которую добавляли немного цинка. В три месяца у крыс уже начались проблемы с памятью. В девять месяцев уровень цинка в мозге был повышен[260]. Был проведен эксперимент и на людях: беременным в трущобах Бангладеш давали 30 миллиграммов цинка в день, ожидая, что это улучшит развитие мозга и моторные навыки детей. Ученые обнаружили прямо противоположный эффект[261]. В сопровождающем эксперименте группе бангладешских младенцев ежедневно давали 5 миллиграммов цинка в течение пяти месяцев, и получился тот же неожиданный результат: дети, получавшие цинк, хуже прошли стандартный тест на умственное развитие[262]. Кроме того, все больше литературных данных показывает, что препараты цинка усугубляют болезнь Альцгеймера[263], а уменьшение содержания цинка в организме с помощью хелатирования улучшает когнитивные функции пациентов с болезнью Альцгеймера[264]. Австралийская команда ученых, изучавших образцы, полученные после вскрытия, обнаружила, что у пациентов с болезнью Альцгеймера вдвое больше цинка в мозге, чем у пациентов, не страдавших этой болезнью, и чем тяжелее деменция, тем выше был уровень цинка[265].

Нутриционистов долго вели не в том направлении, предлагая использовать анализы крови для оценки запасов цинка в организме; ученые обнаружили, что уровень цинка в крови – ненадежный параметр, и, если только вы не страдаете от тяжелого недоедания, связи между количеством цинка, употребляемого в пищу, и его уровнем в крови вообще нет[266]. При некоторых неврологических заболеваниях, в том числе болезни Альцгеймера, часто бывает, что уровень цинка в мозге высокий, а вот в крови – нормальный или даже низкий[267]. При ряде болезней, в том числе сахарном диабете и раке, уровень цинка в моче высокий, а вот в крови – низкий[268]. Почки, судя по всему, реагируют на общую цинковую нагрузку организма, а не на уровень в крови, так что уровень цинка в крови может оказаться низким не из-за недостатка цинка, а из-за того, что цинка в организме слишком много, и почки выводят его из крови так быстро, как только могут. Кроме того, оказалось, что на самом деле «добиться» дефицита цинка, если употреблять мало цинка с едой, намного сложнее, чем все думали; организм обладает невероятной способностью компенсировать даже невероятно низкие уровни цинка в пище, усиливая абсорбцию в кишечнике и снижая его выделение с мочой, стулом и по́том[269]. Рекомендуемая дневная доза для взрослых мужчин составляет 11 миллиграммов в день, но вполне можно есть всего 1,4 миллиграмма цинка в день и все равно поддерживать гомеостаз и нормальный уровень цинка в крови и тканях[270]. Но вот если есть больше 20 миллиграммов цинка в день, вы рискуете добиться долгосрочных токсических эффектов.


Канарейки в шахте

Производство гема из порфиринов в наших клетках может быть нарушено самыми разными токсичными химикатами, но, насколько нам известно, не электричеством. Но в следующих главах мы увидим, что электромагнитные поля мешают гему выполнять самую важную для нас функцию: способствовать сжиганию нашей пищи кислородом, чтобы мы могли жить и дышать. Словно дождь, пролившийся на костер, электромагнитные поля заливают пламя обмена веществ. Они уменьшают активность цитохромов, и есть доказательства, что они добиваются этого самым простейшим путем: прикладывают силу, которая меняет скорость движения электронов, транспортируемых по цепи цитохромов к кислороду.

Каждый человек на нашей планете страдает от этого невидимого дождя, который проникает в ткань наших клеток. У всех медленнее обмен веществ, все мы менее живы, чем были бы без этих полей. Мы увидим, как это медленное удушение вызывает самые распространенные болезни современности: рак, сахарный диабет и заболевания сердца. Спастись невозможно. Какими бы ни были ваши рацион питания, режим тренировок, образ жизни и генетика, риск развития этих болезней у любого человека и животного выше, чем полтора столетия назад. У людей с генетической предрасположенностью риск просто выше, чем у всех остальных, потому что у них в митохондриях изначально не хватает гема.

Во Франции обнаружилось, что рак печени в 36 раз чаще встречается у людей с геном, предрасполагающим к порфирии, чем в среднем по стране[271]. В Швеции и Дании этот показатель был в 39 раз больше, а заболеваемость раком легких – в три раза выше, чем в среднем[272]. Боль в груди, сердечная недостаточность, гипертония и показания ЭКГ, свидетельствующие о кислородном голодании, – нередкие симптомы порфирии[273]. Больные порфирией, у которых здоровые коронарные артерии, часто умирают от сердечной аритмии[274] или сердечных приступов[275]. Результаты глюкозотолерантного теста и уровни инсулина обычно ненормальны[276]. В одном исследовании у 15 из 36 пациентов с порфирией обнаружили сахарный диабет[277]. Причиной изменчивых проявлений этой болезни, способной поражать практически любой орган, часто считают нарушения клеточного дыхания, вызванные дефицитом гема[278]. Собственно, ни один эксперт по порфиринам не предложил лучшего объяснения.

5–10 % человеческой популяции, у которых понижен уровень порфириновых ферментов, – это настоящие канарейки в угольной шахте, чьи предупреждающие песни, к трагическому сожалению, игнорировали. Это люди, которые страдали от неврастении во второй половине XIX в., когда телеграфные провода опутали мир; жертвы снотворных таблеток конца 1880-х гг., барбитуратов в 1920-х и сульфаниламидов в 1930-х; мужчины, женщины и дети со множественной чувствительностью к химическим веществам, отравленные супом из химикатов, которым нас поливают с самой Второй мировой войны; брошенные души с электрочувствительностью, которые не нашли себе места в компьютерную эпоху и которым пришлось бежать от повсеместно распространившегося излучения беспроводной революции.

Во второй части книги мы увидим, насколько же сильно пострадало население мира из-за того, что отказалось прислушиваться к предупреждениям.

Часть вторая

11. Раздражительное сердце

В первый осенний день 1998 г. Флоренс Гриффит-Джойнер, бывшая олимпийская чемпионка по бегу, умерла во сне в возрасте 38 лет, когда ее сердце перестало биться[279]. Той же осенью 29-летний канадский хоккеист Стефан Морен умер от неожиданной остановки сердца во время хоккейного матча в Германии, оставив жену и маленького сына. Чад Сильвер, игравший за сборную Швейцарии по хоккею, умер от сердечного приступа – ему тоже было двадцать девять. Бывший защитный тэкл[280] «Тампа-Бей Буканьерс» Дейв Логан неожиданно упал и умер по той же причине, ему было 42 года[281]. Ни у одного из этих спортсменов не было истории сердечных заболеваний.

Через десять лет, в ответ на все растущее количество тревожных сигналов в спортивном мире, Фонд Миннеаполисского кардиологического института создал Национальный реестр внезапной смерти спортсменов. Изучив государственные архивы, репортажи в СМИ, архивы больниц и результаты вскрытий, Фонд обнаружил 1049 американских спортсменов в 38 видах спорта, которые умерли от внезапной остановки сердца в 1980–2006 гг. Данные подтвердили то, что и так уже давно знали в спортивном сообществе. В 1980 г. сердечные приступы у молодых спортсменов были редкостью: в США было отмечено лишь девять подобных случаев. Цифры росли медленно, но верно, увеличиваясь примерно на 10 % в год, до 1996 г., когда количество смертей от остановки сердца среди спортсменов внезапно удвоилось. В том году их было 64, в следующем – 66. В последний год, охваченный исследованием, от остановки сердца умерли 76 спортсменов, большинство из них – в возрасте до восемнадцати лет[282].

Американское медицинское сообщество так и не смогло этого объяснить. Но вот в Европе некоторым врачам показалось, что они знают ответ – не только на вопрос, почему сердца стольких молодых спортсменов вдруг перестали выдерживать напряженные тренировки, но и на более общий вопрос: почему столько молодых людей вдруг стали умирать от болезней, от которых раньше умирали только старики. 9 октября 2002 г. ассоциация немецких врачей, специализирующихся на экологической медицине, опубликовала документ, призывающий к мораторию на установку антенн и башен, используемых для мобильной связи. Электромагнитные излучения, писали они, вызывают резкий рост и острых, и хронических заболеваний, среди которых больше всего выделялись «сильнейшие колебания артериального давления», «расстройства сердечного ритма» и «сердечные приступы и инсульты у все более молодых групп населения».

Три тысячи врачей подписали этот документ, получивший название «Фрайбургское воззвание» в честь немецкого города, где он был написан. Если их анализ верен, то он вполне может объяснить внезапное удвоение количества сердечных приступов у американских спортсменов в 1996 г.: именно в том году в США впервые поступили в продажу цифровые мобильные телефоны, именно в том году мобильные провайдеры начали строить десятки тысяч вышек связи, чтобы эти телефоны работали.


Хотя я и знал о Фрайбургском воззвании и сильнейшем воздействии, которое электричество может оказывать на сердце, тем не менее, когда я только задумал эту книгу, то не собирался включать в нее главу о болезнях сердца, ибо я все еще отрицал эту связь, несмотря на обилие доказательств.

Как мы помним из восьмой главы, Маркони, изобретатель радио, пережил десять сердечных приступов[283] после того, как начал свою работу, изменившую мир; последний из этих приступов убил его в еще совсем не старом возрасте 63-лет.

«Тревожное расстройство», широко распространенное сегодня, чаще всего диагностируется по сердечным симптомам. У многих из тех, кто страдает от острого «приступа тревожности», наблюдается нерегулярное сердцебиение, затрудненное дыхание и боль или давление в груди; эти симптомы настолько похожи на настоящий сердечный приступ, что в отделениях неотложной помощи в госпиталях чаще оказываются люди, у которых обнаруживается всего лишь «тревожность», чем пациенты, у которых на самом деле плохо с сердцем. Тем не менее из шестой главы мы помним, что «тревожный невроз» был выдуман Зигмундом Фрейдом – он просто взял и переименовал болезнь, известную ранее как неврастения и появившуюся только в конце XIX в., после того как была построена первая система электрической коммуникации.

Расстройство сердечной деятельности – это и один из главных симптомов радиоволновой болезни, описанной советскими врачами в 1950-х гг.

Я не только знал обо всем этом, но и сам тридцать пять лет страдал от учащенного сердцебиения, ненормального сердечного ритма, одышки и болей в груди, связанных с воздействием электричества.

Тем не менее, когда моя подруга и коллега Джоли Андрицакис сказала мне, что даже сами по себе болезни сердца впервые появились в медицинской литературе только в начале XX в., и я должен написать о них отдельную главу, ее слова застали меня врасплох. В медицинской школе мне так тщательно вбили в голову, что главная причина болезней сердца – это холестерин, что я никогда даже и не сомневался в общеизвестной мудрости, что главные факторы, влияющие на современную эпидемию сердечно-сосудистых заболеваний, – это плохой рацион питания и недостаток физических нагрузок. Я не сомневался, что электромагнитное излучение может вызвать сердечный приступ. Но я тогда еще и не подозревал, что оно вызывает и сердечные болезни.

Затем другой мой коллега, доктор Сэмюэл Милэм, еще сильнее замутил воду. Милэм – доктор медицины и эпидемиолог, когда-то работавший в департаменте здравоохранения штата Вашингтон. В 2010 г. он написал статью, а затем и небольшую книгу, в которой утверждал, что современная эпидемия заболеваний сердца, сахарного диабета и рака по большей части, а может быть, и полностью вызвана электричеством. Он привел солидную статистику, подтверждающую его слова.

И я решил погрузиться в тему с головой.


Впервые я узнал о работах Милэма в 1996 г., когда меня попросили помочь с национальным судебным иском против Федеральной комиссии по связи (FCC). Я тогда еще жил в Бруклине и знал лишь о том, что телекоммуникационная индустрия обещает «беспроводную революцию». Деятели индустрии хотели вложить мобильные телефоны в руки каждого американца, и, чтобы эти устройства могли работать в городских каньонах моего родного города, они подали заявку на размещение тысяч микроволновых антенн на уровне высоты среднего дома в Нью-Йорке. Реклама новых телефонов уже появилась на радио и телевидении: людей уверяли, что эти телефоны им необходимы и что они станут отличным подарком на Рождество. Я даже не представлял, насколько же радикально изменится мир.

А затем мне позвонил Дэвид Фихтенберг, статистик из штата Вашингтон. Он сообщил, что FCC только что опубликовала рекомендации по дозам микроволнового излучения для людей, и спросил, не хочу ли я присоединиться к общенациональному иску против этих рекомендаций. Новые рекомендации, как я узнал, были написаны самой индустрией мобильной связи, и они защищали людей ровно от одного побочного эффекта микроволновой радиации: вы не могли зажариться, словно курица в микроволновой печи. Кроме нагревания, во внимание не принимались никакие другие известные эффекты этого излучения – воздействие на сердце, нервную систему, щитовидную железу и другие органы.

Хуже того, Конгресс в январе того года издал указ, который прямо запрещал городам и штатам регулировать распространение этой технологии, ссылаясь на соображения здоровья. Президент Клинтон подписал его 8 февраля. Мобильная индустрия, Комиссия по связи и президент сговорились и заявили, что мы не должны бояться держать в руках устройства, которые излучают микроволновую радиацию прямо в мозг, а еще заодно смириться с жизнью поблизости от микроволновых вышек, потому что их поставят на улице неподалеку от вашего дома, хотите вы этого или нет. Начался гигантский биологический эксперимент, и все мы превратились в ничего не подозревающих подопытных кроликов.

Только вот результат был известен заранее. Исследования уже были проведены, и ученые, которые проводили их, пытались рассказать нам, что же новая технология сделает с мозгами пользователей мобильных телефонов, а также с сердцем и нервной системой людей, живущих поблизости от вышек сотовой связи, а поблизости от вышки в конечном итоге будем жить мы все.


Сэмюэл Милэм, доктор медицины, магистр здравоохранения


Сэмюэл Милэм-младший был одним из этих ученых. Он не проводил клинических или экспериментальных исследований на отдельных людях или животных; эта работа была уже сделана другими в прошлые десятилетия. Милэм – это эпидемиолог, ученый, который доказывает, что результаты, полученные учеными в лаборатории, реально наблюдаются у масс людей, живущих в реальном мире. В ранних своих исследованиях он показал, что специалисты-электрики, техники, обслуживающие линии электропередачи, телефонисты, металлисты, работающие с алюминием, ремонтники радиоприемников и телевизоров, сварщики и операторы любительских радиостанций – то есть люди, чья работа подвергает их воздействию электричества или электромагнитных излучений, – намного чаще, чем в среднем, умирают от лейкемии, лимфомы и опухолей мозга. Он знал, что новые стандарты FCC недостаточны, и предложил свои услуги в качестве консультанта любому, кто готов был бросить им вызов в суде.

В последние годы Милэм занимался исследованием статистики 1930-х и 1940-х гг., когда администрация Рузвельта сделала национальным приоритетом электрификацию всех ферм и сельских поселений Америки. Данные, обнаруженные Милэмом, удивили даже его самого. Оказалось, что не только рак, но и сахарный диабет, а также болезни сердца прямо коррелируют с электрификацией домов. В деревнях, где не было электричества, практически не было и болезней сердца – до того, как до них дотянули провода. Собственно говоря, в 1940 г. деревенские жители в электрифицированных регионах вдруг начали умирать от болезней сердца в 4–5 раз чаще, чем те, до кого электрификация еще не добралась. «Кажется невероятным, что такая огромная разница в смертности не получила никакого объяснения даже через 70 лет после того, как о ней впервые сообщили», – писал Милэм[284]. Он предполагал, что в начале XX в. ответов просто никто не искал.

Но когда я начал изучать литературу того времени, то увидел, что ответы искали буквально все. Например, Пол Дадли Уайт, известный кардиолог, связанный с Гарвардской школой медицины, недоумевал над этой проблемой в 1938 г. Во втором издании своего учебника Heart Disease («Болезни сердца») он с изумлением писал, что Остин Флинт, выдающийся врач-терапевт, практиковавший в Нью-Йорке во второй половине XIX в., не отмечал ни одного случая грудной жабы (стенокардии) в течение целых пяти лет. Уайт был ошеломлен утроением распространения заболеваний сердца в его родном Массачусетсе с тех пор, как он начал практиковать в 1911 г. «Как причина смерти, – писал он, – болезни сердца занимают все бо́льшую и бо́льшую долю в этой части мира; сейчас они намного обошли и туберкулез, и пневмонию, и злокачественные заболевания». В 1970 г., под конец своей карьеры, Уайт так и не смог ответить, в чем же причина. Он мог лишь удивляться, почему же коронарная недостаточность – болезнь, вызванная закупоркой коронарных артерий, ныне самое распространенное заболевание сердца, – когда-то была такой редкостью, что в первые годы практики он вообще практически с ней не сталкивался. «Из первых 100 статей, которые я опубликовал, – писал он, – лишь две, в самом конце сотни, были связаны с коронарной недостаточностью»[285].

Болезни сердца, однако, не появились из ниоткуда в начале XX в. Они были довольно редкими, но все же существовали. Статистика США показывает, что распространение заболеваний сердца начало расти задолго до того, как Уайт окончил медицинскую школу. Современная эпидемия на самом деле внезапно началась в 1870-х гг. – в то же время, как страну впервые опутали телеграфные провода. Но я забегаю вперед. Ибо доказательств того, что заболевания сердца вызываются в основном электричеством, оказалось даже еще больше, чем предполагал Милэм, и механизм, с помощью которого электричество повреждает сердце, уже известен.


Начнем с того, что нам не обязательно полагаться только на исторические данные, чтобы получить доказательства предположения Милэма, потому что электрификация в нескольких регионах мира продолжается до сих пор.

В 1984–1987 гг. ученые из научно-исследовательского института «Ситарам Бхартиа» решили сравнить заболеваемость коронарной недостаточностью в Дели, которая оказалась пугающе высокой, и в сельской местности округа Гургаон в штате Харьяна, в 50–70 километрах от города. Они опросили 27 000 человек, и, как и ожидалось, болезней сердца в городе оказалось больше, чем в деревне. Но ученые немало удивились, узнав, что практически все якобы факторы риска больше распространены в сельской местности.

Городские жители намного меньше курили, употребляли в пищу меньше калорий, меньше холестерина и намного меньше насыщенных жиров, чем сельские. Тем не менее болезни сердца у них были распространены в пять раз чаще. «Из данного исследования, – писали ученые, – совершенно ясно, что разница в распространении коронарной недостаточности в городе и сельской местности не связана с каким-либо конкретным фактором риска. Следовательно, необходимо искать другие факторы, которые не связаны с общепринятыми объяснениями»[286]. Самым очевидным фактором, на который эти ученые не обратили внимания, было электричество. Ибо в середине 1980-х гг. округ Гургаон еще не был электрифицирован[287].

Чтобы осмыслить подобные данные, необходимо рассмотреть все, что известно, – и то, что еще не известно – о болезнях сердца, электричестве и взаимоотношениях одного с другим.


Моя бабушка-венгерка, которая была главной поварихой в семье, когда я рос, страдала от артериосклероза (болезни, поражающий артерии и вызывающей их уплотнение). Она кормила нас той же едой, что готовила для себя; по совету ее врача эти блюда были маложирными. Она была прекрасным кулинаром, так что, покинув родительский дом, я продолжил питаться схожим образом, потому что подсел на вкус такой еды. В последние 38 лет я соблюдаю вегетарианскую диету. Я чувствую себя более здоровым, питаясь подобным образом, и считаю, что это полезно для моего сердца.

Однако вскоре после того, как я начал собирать данные для этой главы, один друг дал мне почитать книгу под названием The Cholesterol Myths («Мифы о холестерине»). Ее выпустил в 2000 г. датский врач Уффе Равнсков, специалист по внутренней медицине и заболеваниям почек; к тому времени он уже ушел на пенсию с должности семейного врача и жил в шведском Лунде. Мне очень не хотелось ее читать, потому что Равнскова трудно назвать полностью объективным: он считает, что вегетарианцы – избегающие удовольствия стоики, которые героически отказывают себе в нормальной вкусной еде, ошибочно веря, что это поможет им прожить дольше.

Игнорируя предрассудки, я все-таки прочитал книгу Равнскова и обнаружил, что она очень хорошо проработана и содержит множество источников. Она в пух и прах разносит идею, что люди сейчас больше страдают от сердечных приступов потому, что едят больше животных жиров, чем их предки. На первый взгляд, его утверждения противоречили и тому, чему меня учили, и моему собственному опыту. Так что я достал копии многих научных статей, на которые он ссылался, и перечитывал их снова и снова до тех пор, пока они наконец не стали казаться осмысленными в свете того, что я знал об электричестве. Самое важное, что нужно помнить, это то, что результаты более ранних исследований отличаются от тех, которые ученые получают сегодня, и у этой разницы есть своя причина. Даже недавние исследования из разных частей мира не всегда согласуются друг с другом – по той же самой причине.

Равнсков, однако, превратился практически в икону для определенной части сообщества альтернативной медицины, в том числе многих экологических врачей, которые теперь прописывают высокожирные диеты – с особым акцентом на животные жиры – своим тяжелобольным пациентам. Они неверно понимают медицинскую литературу. Исследования, на которые ссылался Равнсков, недвусмысленно показывают, что бич современного общества, сердечные заболевания, вызываются в основном не рационом питания, а другим фактором, но вместе с тем они еще и показывают, что отказ от жирной пищи в современном мире помогает предотвратить урон, наносимый этим «другим фактором». Практически все крупные исследования, проводившиеся с 1950-х гг. в индустриализированных странах, в полном соответствии с тем, чему меня учили в медицинской школе, показывают непосредственную корреляцию между холестерином и заболеваниями сердца[288]. А все исследования, в которых сравнивают вегетарианцев и мясоедов, показали, что у вегетарианцев сейчас ниже и уровень холестерина, и риск смерти от сердечного приступа[289].

Равнсков предполагал, что причина состоит в том, что люди, которые не едят мяса, в целом тщательнее следят за своим здоровьем. Но те же самые результаты обнаружились и у людей, которые не ели мяса исключительно по религиозным причинам. Все адвентисты седьмого дня избегают табака и алкоголя, но лишь примерно половина из них не ест мяса. Ряд крупных долгосрочных исследований показали, что адвентисты-вегетарианцы в два-три раза реже умирают от болезней сердца[290].

Что особенно загадочно, самые ранние исследования – проведенные в первой половине XX в. – не давали подобных результатов и не показывали, что холестерин связан с болезнями сердца. Большинство ученых считали это неразрешимым парадоксом, который противоречит современным идеям о диете, и поэтому медицинский истеблишмент просто отмахивался от ранних исследований.

Например, у людей с генетическим заболеванием, известным как семейная гиперхолестеринемия, уровень холестерина в крови крайне высок – настолько, что у них иногда появляются жировые наросты на суставах, и они склонны к похожим на подагру приступам болей в ступнях, лодыжках и коленях, вызываемым кристаллами холестерина. В современном мире такие люди склонны к ранней смерти из-за коронарной недостаточности. Однако это не всегда было так. Ученые из Лейденского университета в Нидерландах отследили родословную трех ныне живущих с этим расстройством людей и обнаружили у них общих предков, живших в конце XVIII в. Затем, отследив всех потомков этой пары и проверив всех ныне живущих потомков на генетический дефект, ученые обнаружили 412 человек – носителей гена, которые передали его дальше, или их братьев и сестер, имевших 50-процентную вероятность носительства. К своему вящему изумлению они увидели, что до 1860-х гг. смертность у людей с этим заболеванием была на 50 % ниже, чем в среднем у населения. Иными словами, холестерин имел защитные свойства, и люди с очень высоким уровнем холестерина жили дольше других. Но в конце XIX в. их смертность начала неуклонно расти и в конце концов сравнялась со средней примерно в 1915 г. Смертность у этой подгруппы продолжала расти и в XX в.: в 1950-х гг. она стала вдвое выше среднего, а затем остановилась более-менее на одном уровне[291]. Основываясь на этом исследовании, можно предположить, что до 1860-х гг. холестерин не вызывал коронарную недостаточность, и этому есть и другие доказательства.

В 1965 г. Леон Майклз из Университета Манитобы решил проверить, что говорят исторические документы об употреблении жира в прежние века, когда коронарная недостаточность была огромной редкостью. Его открытия тоже противоречили современной точке зрения и убедили его, что с холестериновой теорией что-то не так. Один ученый в 1696 г. подсчитал, что богатейшая половина населения Англии (около 2,7 миллиона человек) ежегодно употребляла в пищу в среднем 147,5 фунта (67 кг) мяса – это больше, чем среднее потребление мяса в Англии в 1962 г. Причем до XX в. потребление мяса и животных жиров вообще не снижалось. Другое вычисление, проделанное в 1901 г., показало, что англичане, державшие слуг, в среднем употребляли намного больше жиров в 1900 г., чем в 1950-м. Майклз считал, что современную эпидемию болезней сердца нельзя объяснить и недостатком физических нагрузок, потому что именно среди представителей праздных высших классов, которые никогда не занимались ручным трудом и ели куда меньше жиров, чем раньше, заболевания сердца распространились сильнее всего.

За этим последовала проницательная работа Джеремайи Морриса, профессора социальной медицины из Лондонского университета, который заметил, что в первой половине XX в. заболеваемость коронарной недостаточностью увеличилась, а вот распространение коронарной атеромы – холестериновых бляшек в коронарных артериях – уменьшилось. Моррис изучил протоколы вскрытий в Лондонском госпитале в 1908–1949 гг. В 1908 г. у 30,4 % мужчин 30–70 лет при вскрытии обнаруживалась запущенная атерома, а в 1949 г. – только у 16 %. У женщин распространенность снизилась с 25,9 до 7,5 %. Иными словами, холестериновые бляшки в коронарных артериях стали намного менее распространены, чем раньше, но вот болезней, случаев грудной жабы и сердечных приступов стало больше. К 1961 г., когда Моррис представил статью на эту тему в Медицинской школе Йельского университета, исследования, проведенные во Фремингеме (Массачусетс)[292] и Олбани (Нью-Йорк)[293], уже установили связь между холестерином и болезнями сердца. Моррис был уверен, что важную роль играет и другой, неизвестный фактор окружающей среды. «Можно с достаточной уверенностью заявить, – сказал он слушателям, – что на уровень липидов в крови влияют не только жиры в пище, на формирование атером влияет не только уровень липидов в крови, а для ишемической болезни сердца необходимо не только наличие атеромы».

Этот фактор, как мы увидим ниже, – электричество. Электромагнитные поля в нашей окружающей среде стали настолько интенсивны, что мы не можем усваивать жиры так же, как это делали наши предки.


Какой бы фактор окружающей среды ни действовал на людей в Америке в 1930-х и 1940-х гг., он заодно поражал и всех животных Филадельфийского зоопарка.

Лаборатория сравнительной патологии была уникальным учреждением, которое открыли в зоопарке в 1901 г., С 1916 по 1964 г. директор лаборатории Герберт Фокс и его преемник Герберт Рэтклифф сравнивали протоколы вскрытия более 13 000 животных, умерших в зоопарке.

За этот период распространенность артериосклероза увеличилась в невероятные 10–20 раз у всех видов млекопитающих и птиц. В 1923 г. Фокс писал, что подобные поражения «невероятно редки» и случаются менее чем у 2 % животных, их обычно находят во время вскрытия случайно[294]. В 1930-х гг. заболеваемость резко возросла, а в 1950-х артериосклероз уже не только наблюдался у молодых животных, но нередко становился и непосредственной причиной их смерти, а не просто обнаруживался во время вскрытия. К 1964 г. болезнь отмечалась у четверти млекопитающих и 35 % птиц.

Коронарная недостаточность появилась еще более неожиданно. Собственно говоря, до 1945 г. ее в зоопарке просто не было[295]. А первые сердечные приступы, когда-либо обнаруженные у животных в зоопарке, случились еще через десять лет, в 1955 г. Артериосклероз довольно регулярно наблюдался еще с 1930-х гг. в аорте и других артериях, но не в коронарных артериях сердца. Но склероз коронарных артерий начал распространяться среди млекопитающих и птиц с такой скоростью, что к 1963 г. более чем у 90 % млекопитающих и 72 % птиц, умерших в зоопарке, была коронарная недостаточность, а у 24 % млекопитающих и 10 % птиц – сердечные приступы. Кроме того, большинство сердечных приступов случалось у молодых животных в первой половине жизни. Артериосклероз и болезни сердца наблюдались у 45 семейств млекопитающих и 65 семейств птиц, живших в зоопарке, – у оленей и антилоп, луговых собачек и белок, львов, тигров и медведей, гусей, аистов и орлов.

Рацион питания вообще никак не был связан с этими изменениями. Рост случаев артериосклероза начался задолго до 1935 г., когда диета животных в зоопарке стала более питательной. А коронарная недостаточность появилась лишь десять лет спустя, хотя рацион питания животных вообще не менялся между 1935 и 1964 г. Плотность населения, по крайней мере у млекопитающих, оставалась почти одинаковой в течение всех пятидесяти лет, равно как и физические нагрузки, которые они получали. Рэтклифф предположил, что дело может быть в социальном давлении из-за программ разведения, которые начались в зоопарке в 1940 г. Он считал, что на животных влияет психологический стресс. Но он так и не смог объяснить, почему даже два десятилетия спустя коронарная недостаточность и сердечные приступы продолжали распространяться по всему зоопарку и среди всех видов, даже тех, которые не участвовали в программах разведения. Не смог он объяснить, и почему распространение склероза артерий вне сердца начался в 1930-х гг. и почему ученые, живущие в тысячах километров от Филадельфии, обнаружили артериосклероз у 22 % животных Лондонского зоопарка в 1960 г.[296] и у примерно такого же числа животных в Антверпенском зоопарке в Бельгии в 1962 г.[297]


Элементом, который получил наибольшее распространение в окружающей среде в 1950-х гг., когда случился взрывной рост заболеваемости коронарной недостаточностью у людей и животных, было радиочастотное (РЧ) излучение. До Второй мировой войны радиоволны широко использовались только для двух целей: радиосвязи и диатермии, терапевтического применения радиоволн в медицине для нагревания отдельных частей тела.

Спрос на аппаратуру, генерирующую РЧ, внезапно оказался неутолимым. Использование телеграфа во время Гражданской войны в США стало стимулом для его коммерческого развития, использование радиосвязи в Первую мировую войну оказало такое же воздействие на распространение радиоприемников, а использование радара во Вторую мировую войну породило десятки новых отраслей промышленности. РЧ-генераторы впервые поступили в массовое производство, и сотни тысяч людей подвергались воздействию радиоволн на работе – радиоволн, которые теперь использовались не только в радарах, но и для навигации, радио– и телеэфиров, радиоастрономии, нагревания, герметизации и сварки в десятках отраслей промышленности, а также для «радарных печей» в домах. Не только промышленные рабочие, но и все население подверглось беспрецедентному воздействию РЧ-излучения.

По причинам, связанным скорее с политикой, чем с наукой, история на двух противоположных сторонах мира пошла противоположными путями. В странах Западного блока ученые продолжали еще энергичнее все отрицать. Они спрятали голову в песок, словно страусы, еще в 1800 г., как мы видели в четвертой главе, а сейчас просто насыпали себе на голову еще одну кучу. Когда радарные техники начали жаловаться на головную боль, усталость, дискомфорт в груди и боль в глазах – и даже на бесплодие и выпадение волос, – их отправляли на быстрое медобследование и анализы крови. Когда обследования и анализы ничего не показывали, их отправляли обратно на работу[298]. Поведение Чарльза Баррона, медицинского директора Калифорнийского отдела корпорации Lockheed Aircraft, было типичным. Сообщения о болезнях от микроволновой радиации «слишком часто стали появляться в обывательских публикациях и газетах», – говорил он в 1955 г. Обращался Баррон к представителям медицины, вооруженных сил, различных академических учреждений и авиационной промышленности на собрании в Вашингтоне. «К сожалению, – добавил он, – публикация этой информации в последние несколько лет совпала с разработкой наших самых мощных воздушных радарных передатчиков, и среди инженеров и испытательного персонала радаров возникло значительное опасение и непонимание». Он сообщил аудитории, что обследовал сотни сотрудников Lockheed и не обнаружил никакой разницы в здоровье тех, кто подвергался воздействию радаров, и тех, кто не подвергался. Однако его исследование, позже опубликованное в Journal of Aviation Medicine, оказалось запятнано той же самой моделью поведения – «не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле». Его контрольная группа, «не подвергавшаяся» воздействию радаров, оказалась группой сотрудников Lockheed, которые подвергались радарному излучению менее 3,9 милливатта на квадратный сантиметр – этот уровень почти в четыре раза выше, чем ныне допустимый для гражданского населения США. 28 % этих «не подвергавшихся излучению» сотрудников страдали от неврологических или сердечно-сосудистых расстройств, желтухи, мигрени, кровотечений, анемии или артрита. А когда Баррон брал образцы крови на анализ у «подвергавшихся воздействию» – то есть тех, кого облучали с мощностью более 3,9 милливатта на квадратный сантиметр, – со временем количество эритроцитов в их крови падало, а лейкоцитов – значительно возрастало. Баррон отмахнулся от этих находок как от «лабораторных ошибок»[299].

В Восточном блоке все оказалось иначе. Жалобы рабочих сочли важными. В Москве, Ленинграде, Киеве, Варшаве, Праге и других городах построили специальные клиники для диагностики и лечения работников, подвергавшихся воздействию микроволнового излучения. В среднем примерно 15 % сотрудников этих отраслей промышленности заболевали достаточно серьезно, чтобы обратиться за медицинской помощью, а 2 % даже стали инвалидами[300].

В СССР и союзных ему странах понимали, что симптомы, вызываемые микроволновым излучением, очень похожи на те, что были впервые описаны в 1869 г. американским врачом Джорджем Бирдом. Соответственно, используя терминологию Бирда, они назвали эти симптомы «неврастенией», а болезнь, которая их вызывала, – «микроволновой болезнью» или «радиоволновой болезнью».

Интенсивные исследования начались в московском Институте гигиены труда и профзаболеваний в 1953 г. К 1970-м гг. эти исследования воплотились в тысячах публикаций[301]. Были написаны учебники по лечению радиоволновой болезни, и эта тема вошла в учебную программу медицинских институтов России и Восточной Европы. Сегодня в российских учебниках пишут о воздействии на сердце, нервную систему, щитовидную железу, надпочечники и другие органы[302]. Симптомы воздействия радиоволн включают в себя головную боль, усталость, слабость, головокружение, тошноту, нарушения сна, раздражительность, потерю памяти, эмоциональную нестабильность, депрессию, тревожность, сексуальные расстройства, нарушения аппетита, боль в животе и нарушения пищеварения. У пациентов наблюдаются заметный тремор, похолодание кистей и стоп, покраснение лица, гиперактивные рефлексы, обильная потливость и хрупкость ногтей. Анализы крови показывают нарушения метаболизма углеводов и повышенные уровни триглицеридов и холестерина.

Весьма заметны сердечно-сосудистые симптомы. Среди них – нерегулярное сердцебиение, тяжесть и колющая боль в груди, одышка после физических нагрузок. Артериальное давление и пульс становятся нестабильными. Острое воздействие радиоволн обычно вызывает учащенное сердцебиение и повышение артериального давления, а хроническое имеет противоположный эффект: низкое давление и пульс, опускающийся до 35–40 ударов в минуту[303]. Первый стук сердца звучит приглушенно, сердце увеличивается с левой стороны, а в верхушке сердца слышны шумы, часто сопровождающиеся преждевременными сокращениями и нерегулярным ритмом. Электрокардиограмма может показать нарушения проводимости сердца и отклонение электрической оси сердца влево. Признаки недостатка кислорода в сердечной мышце – уплощенный или перевернутый зубец T и депрессия ST-интервала – встречаются очень часто. Иногда это приводит к сердечной недостаточности. В учебнике медицины Николая Тяпина, изданном в 1971 г., автор утверждал, что, по его опыту, лишь у 15 % рабочих, подвергшихся воздействию радиоволн, ЭКГ остается нормальной[304].

Хотя вся эта информация полностью игнорировалась Американской медицинской ассоциацией и не преподавалась ни в одной американской медицинской школе, для некоторых американских ученых она все же не осталась незамеченной.


Биолог Аллан Фрей заинтересовался микроволновыми исследованиями в 1960 г., следуя за своим любопытством. Он работал в Центре продвинутой электроники General Electric в Корнелльском университете и исследовал воздействие электростатических полей на нервную систему животных; кроме того, он экспериментировал с биологическими эффектами ионов в воздухе. Позже в том году на одной из конференций он познакомился с сотрудником радарного испытательного комплекса GE в Сиракьюзе, и тот сообщил Фрею, что слышит радар. «Он очень удивился, – позже вспоминал Фрей, – когда я попросил его взять меня с собой, чтобы послушать радар. Похоже, я был первым из тех, кому он рассказал о том, что слышит радар, кто не послал его куда подальше сразу же»[305]. Техник сводил Фрея к себе на работу, неподалеку от радарного купола в Сиракьюзе. «И когда я прошел туда и забрался наверх, встав рядом с пульсирующим лучом, я тоже его услышал, – вспоминал Фрей. – Я слышал шум радара: зип-зип-зип»[306].

Эта случайная встреча определила всю будущую карьеру Фрея. Он бросил работу в General Electric и занялся полноценными исследованиями биологических эффектов микроволнового излучения. В 1961 г. он опубликовал свою первую статью о «микроволновом слуховом эффекте» – этот феномен сейчас полностью признан, хотя до сих пор не полностью объяснен. Следующие двадцать лет Фрей экспериментировал на животных, чтобы определить воздействие микроволн на их поведение и прояснить эффект, производимый на слуховую систему, глаза, мозг, нервную систему и сердце. Он обнаружил эффект гемато-энцефалического барьера: пугающее повреждение защитной структуры нервной системы, которая не пропускает в мозг бактерии, вирусы и токсичные химикаты, – повреждение, наносимое излучением намного меньшей мощности, чем у современных мобильных телефонов. Он доказал, что нервы при передаче импульсов тоже вырабатывают излучение в инфракрасном спектре. Все эти новаторские исследования Фрея финансировались Исследовательским отделом флота США и армией США.

Когда советские ученые сообщили, что могут влиять на ритм сердца с помощью микроволновых излучений, Фрей сразу заинтересовался этим. Московский ученый Н. А. Левитина обнаружила, что можно ускорять или замедлять сердцебиение животного в зависимости от того, какую часть тела подвергнуть излучению. Облучая затылок животного, можно ускорить биение сердца, а облучая его спину или живот – замедлить[307].

Фрей в своей лаборатории в Пенсильвании решил продолжить эти исследования, но пойти еще дальше. Основываясь на результатах, полученных советскими учеными, и своих познаниях в физиологии, он предположил, что, если воспользоваться краткими импульсами микроволнового излучения, синхронизированными с сердцебиением и запускающимися одновременно с ударом сердца, можно заставить сердце биться быстрее и, возможно, нарушить его ритм.

Все сработало как по маслу. Сначала он попробовал провести эксперимент на изолированных сердцах 22 лягушек. Пульс ускорялся каждый раз. У половины сердец началась аритмия, а несколько из них остановились. Импульсное излучение было особенно опасным, когда начиналось ровно спустя пятую часть секунды после каждого удара сердца. Средняя удельная мощность составляла всего 0,6 микроватта на квадратный сантиметр – примерно в 10 000 раз меньше, чем излучение, которое пройдет через сердце человека сегодня, если он решит позвонить по мобильному телефону, держа его в нагрудном кармане.

Фрей провел эксперименты с изолированными сердцами в 1967 г. Через два года он повторил его с 24 живыми лягушками и получил похожие, пусть и менее эффектные результаты. Аритмии и остановки сердца он не наблюдал, но, когда импульсы излучения совпадали с началом каждого удара сердца, пульс значительно ускорялся[308].

Эффекты, продемонстрированные Фреем, проявлялись потому, что сердце – это электрический орган, и микроволновые импульсы мешали работе водителя ритма. Но, вдобавок к этим непосредственным эффектам, существует и более простая проблема: микроволновое излучение (и вообще электричество в целом) вызывает кислородное голодание сердца из-за эффекта, оказываемого на клеточном уровне. Эти клеточные эффекты были, как ни странно, обнаружены командой ученых, в состав которой входил Пол Дадли Уайт. В 1940-х и 1950-х гг., пока советские ученые доказывали, что радиоволны вызывают неврастению у рабочих, армия США исследовала ту же самую болезнь у рекрутов.


Доктор Мандель Коэн и его помощники в 1941 г. получили задание: определить, почему столько солдат, сражающихся во Второй мировой войне, жаловались на больное сердце. Их исследования были опубликованы в нескольких небольших статьях в медицинских журналах, но главным результатом стал 150-страничный доклад, о котором после публикации надолго забыли. Он был написан для Комитета по медицинским исследованиям Агентства по научным исследованиям и разработке – агентства, основанного президентом Рузвельтом, чтобы координировать научные и медицинские исследования, связанные с военными действиями. Единственная копия, которую мне удалось найти в США, находилась на одной-единственной катушке микропленки, спрятанной в дебрях пенсильванского склада Национальной медицинской библиотеки[309].

В отличие от своих предшественников со времен Зигмунда Фрейда, эта команда медиков не только отнеслась к напоминавшим тревожный синдром жалобам серьезно, но и обнаружила физическую патологию у большинства этих пациентов. Ученые предпочли назвать заболевание «нейроциркуляторной астенией», а не «неврастенией», «раздражительным сердцем», «синдромом усилий» или «тревожным неврозом», как его знали еще с 1860-х гг. Но симптомы, которые они наблюдали, были такими же, какие впервые описал Джордж Миллер Бирд в 1869 г. (см. главу 5). Хотя команда ученых работала в первую очередь с жалобами на сердце, у 144 солдат, участвовавших в их исследовании, также были дыхательные, неврологические, мышечные и пищеварительные симптомы. Их среднестатистический пациент не только страдал от нерегулярного сердцебиения, болей в груди и одышки: он был нервным, раздражительным, дрожащим, слабым, подавленным и измотанным. Он не мог сосредоточиться, терял в весе и страдал от бессонницы. Он жаловался на головные боли, головокружение и тошноту, иногда страдал от диареи или рвоты. Тем не менее стандартные лабораторные анализы крови и мочи, рентген, электрокардиограмма, электроэнцефалограмма обычно были в пределах нормы.

Коэн, руководивший исследованием, был незашоренным человеком. Он вырос в Алабаме, отучился в Йеле и в то время был молодым профессором Гарвардской медицинской школы; уже в то время он поставил под сомнение общепринятое мнение и зажег одну из первых искр, из которых позже разгорелся костер революции в психиатрии. Ибо он нашел в себе смелость назвать фрейдистский психоанализ культом уже в 1940-х гг., когда его сторонники захватывали контроль над академическими учреждениями и фантазией Голливуда, затронув все аспекты американской культуры[310].

Пол Уайт, один из двух главных исследователей – вторым был невролог Стэнли Кобб, – уже был знаком с нейроциркуляторной астенией по гражданской кардиологической практике и, в отличие от Фрейда, считал, что это реальная физиологическая болезнь. Под предводительством троих этих ученых команда подтвердила, что так оно и есть. Используя методики, доступные в 1940-х гг., они сумели сделать то, чего не удалось никому в XIX в., когда началась эпидемия: убедительно продемонстрировать, что у неврастении физиологическая, а не психологическая природа. А еще они дали медицинскому сообществу список объективных признаков, с помощью которых можно диагностировать эту болезнь.

У большинства пациентов был высокий пульс в покое (более 90 ударов в минуту) и высокая частота дыхания (более 20 в минуту), а также тремор пальцев и гиперактивные коленный и ахиллов рефлексы. У большинства были холодные руки, а у половины пациентов были заметно покрасневшие лицо и шея.

Давно известно, что у людей с расстройствами кровеносной системы ненормальные капилляры, которые особенно хорошо заметны в ногтевом валике – кожной складке у основания ногтя. Команда Уайта часто находила такие ненормальные капилляры у пациентов с нейроциркуляторной астенией.

Они обнаружили, что эти пациенты сверхчувствительны к теплу, боли и, что важно, к электричеству – они рефлекторно отдергивали руки, получая удары намного более слабым током, чем требуется, чтобы вызвать такой же рефлекс у здоровых.

Когда пациентов попросили пробежать три минуты на наклонной беговой дорожке, большинству это не удалось. В среднем они продержались всего полторы минуты. Их пульс после этого упражнения был невероятно быстрым, потребление кислорода во время упражнения – ненормально низким, и, что еще важнее, дыхательная эффективность тоже была ненормально низкой. Это значит, что они потребляли меньше кислорода и выдыхали меньше углекислого газа, чем обычные люди, даже вдыхая столько же воздуха. Для компенсации им приходилось вдыхать больше воздуха и делать это быстрее, чем здоровый человек, но они не могли долго бежать, потому что организм все равно потреблял недостаточно кислорода.

Пятнадцатиминутная прогулка пешком по той же беговой дорожке дала похожий результат. Всем участникам удалось выполнить это более легкое задание. Однако в среднем пациенты с нейроциркуляторной астенией вдыхали на 15 % больше воздуха в минуту, чем здоровые добровольцы, чтобы потребить столько же кислорода. И хотя благодаря быстрому дыханию пациентам с нейроциркуляторной астенией удавалось потреблять столько же кислорода, как и здоровым добровольцам, у них в крови было вдвое больше молочной кислоты, что означало, что они используют этот кислород неэффективно.

В сравнении со здоровыми людьми пациенты с этим расстройством извлекали меньше кислорода из одинакового количества воздуха, а их клетки получали меньше энергии из одинакового количества кислорода. Ученые пришли к выводу, что эти люди страдали от дефекта аэробного метаболизма. Иными словами, у них что-то не так с митохондриями – энергостанциями клеток. Пациенты совершенно верно жаловались, что им не хватает воздуха. Из-за этого все их органы страдали от кислородного голодания, что вызывало и неполадки с сердцем, и другие тяжелые симптомы. Пациенты с нейроциркуляторной астенией были неспособны задержать дыхание хоть на какой-нибудь период времени, даже когда дышали чистым кислородом[311].


Доктор Мандель Коэн


За пять лет, что длилось исследование команды Коэна, разным пациентам предлагали несколько разных способов лечения: оральные препараты тестостерона, огромные дозы комплекса витаминов B, тиамин, цитохром С, психотерапию, курс физических тренировок с профессиональным тренером. Ни один из способов никак не помог ни устранить симптомы, ни улучшить выносливость.

«Наш вывод, – писали авторы в июне 1946 г., – состоит в том, что нейроциркуляторная астения – это заболевание, которое действительно существует, а не выдумано пациентами или медиками-наблюдателями. Это не симуляция и не попытка избежать службы в армии в военное время. Расстройство весьма распространено и у гражданских лиц, и у военнослужащих»[312]. Они возражали против фрейдовского термина «тревожный невроз», потому что тревожность явно была результатом, а не причиной глубоких физиологических эффектов, вызванных нехваткой воздуха.

Собственно говоря, ученые практически опровергли теорию, что болезнь вызывалась стрессом или тревожностью. Не вызывалась она и гипервентиляцией[313]. У этих пациентов не был повышен уровень гормонов стресса – 17-кетостероидов – в моче. 20-летнее последующее наблюдение за гражданскими лицами с нейроциркуляторной астенией показало, что у них обычно не развивались какие-либо болезни, которые «должны» вызываться тревожностью: гипертония, язвенная болезнь, астма или язвенный колит[314]. Однако у них все же были ненормальные электрокардиограммы, которые показывали, что сердечной мышце не хватает кислорода; иногда их было трудно отличить от ЭКГ людей, которые действительно болели коронарной недостаточностью или имели структурные повреждения сердца[315].

Связь с электричеством доказали в СССР. Советские ученые в 1950-х, 1960-х и 1970-х гг. описали физиологические признаки, симптомы и изменения на ЭКГ, вызванные радиоволнами, и они оказались неотличимы от тех, о которых Уайт и другие впервые сообщили в 1930-х и 1940-х гг. Изменения на ЭКГ показывали и блокаду проводящих путей, и кислородное голодание сердца[316]. Вывод советских ученых полностью согласовался с выводом команды Коэна и Уайта: эти пациенты страдали от дефекта аэробного метаболизма. В их клетках что-то не так с митохондриями. И им удалось обнаружить, что именно было не так. Ученые, в том числе Юрий Думанский, Михаил Шандала и Людмила Томашевская из Киева и Ф. А. Колодуб, Н. П. Залюбовская и Р. И. Киселев из Харькова показали, что активность дыхательной цепи переноса электронов – митохондриальных ферментов, которые извлекают энергию из пищи, – снижается не только у животных, подвергнутых воздействию радиоволн[317], но и у животных, на которых влияли магнитные поля от обычных линий электропередачи[318].


Первая война, на которой широко применялся электрический телеграф – Гражданская война в США, – оказалась одновременно и первой войной, на которой «раздражительное сердце» превратилось в распространенный диагноз. Молодой доктор Джейкоб Да Коста, приходящий врач военного госпиталя в Филадельфии, описывал типичного пациента.

«Солдат, пробывший несколько месяцев на действительной службе, – писал он, – начинал страдать от диареи, неприятной, но недостаточно тяжелой, чтобы заставить его покинуть поле боя; или же, перенеся диарею или лихорадку, он ненадолго попадал в госпиталь, а затем снова присоединялся к своему полку и продолжал нести тяготы солдатской жизни. Вскоре он замечал, что уже не может переносить их как раньше; у него начиналась одышка, он не успевал за товарищами, страдал от головокружения, нерегулярного сердцебиения и от боли в груди; снаряжение казалось ему слишком тяжелым, и все это происходило, хотя он выглядел совершенно здоровым. После консультации с полковым хирургом было решено, что он не годен к военной службе, и его отправили в госпиталь, где постоянное частое сердцебиение подтвердило его историю, хотя он и выглядел отлично»[319].

Воздействию электричества в этой войне подверглись все. Когда Гражданская волна началась в 1861 г., западное и восточное побережье еще не были связаны, и бо́льшая часть страны к западу от Миссисипи не имела телеграфных линий. Но в этой войне каждый солдат, по крайней мере из тех, что воевали на стороне Союза, маршировал или стоял лагерем близ телеграфных линий. Начиная со сражения за форт Самтер 12 апреля 1861 г. и вплоть до сдачи генерала Ли у Аппоматтокса Телеграфный корпус армии США проложил 24766 км телеграфных линий по следам наступавших армий, чтобы военные командиры в Вашингтоне могли мгновенно общаться со всеми войсками в штаб-квартире. После войны все эти временные линии разобрали и уничтожили[320].

«Не было ни единого дня, когда бы генерал Грант не знал в точности, что происходит со мной – провода тянулись на расстояние более 2415 км, – писал генерал Шерман в 1864 г. – На поле битвы тонкий изолированный провод протягивали по импровизированным столбикам или от дерева к дереву на шесть-десять км в течение двух часов, и я видел операторов настолько умелых, что, надрезав провод, они могли получить сообщение от далекой станции с помощью языка»[321].

Поскольку характерные симптомы раздражительного сердца наблюдались во всех армиях Соединенных Штатов и привлекали внимание столь многих офицеров медицинской службы, Да Коста очень удивился, что никто не описывал подобного заболевания в любой предыдущей войне. В британской Синей книге Крымской войны, продолжавшейся с 1853 по 1856 г., Да Коста обнаружил два упоминания солдат, отправленных в госпиталь из-за «сильного сердцебиения»; также он нашел возможные упоминания того же заболевания в Индии, во время Индийского народного восстания 1857–1859 гг. Это были единственные два конфликта до Гражданской войны в США, где устанавливались телеграфные линии для связи штаб-квартиры с войсками[322]. Да Коста писал, что изучил медицинские документы многих прежних конфликтов, но не нашел и намека на подобное заболевание до Крымской войны.

В следующие несколько десятилетий раздражительное сердце не привлекало особенного интереса. Сообщалось, что оно встречается у британских солдат в Индии и Южной Африке, иногда – у солдат других стран[323]. Но количество случаев было небольшим. Даже во время Гражданской войны количество случаев, которые Да Коста называл частым, по нынешним стандартам было довольно небольшим. В его время, когда болезней сердца практически не существовало, 1200 случаев боли в груди среди двух миллионов молодых солдат[324] привлекли его внимание, словно незнакомый риф, который внезапно появился на хорошо известном торговом пути в спокойном море – в море, которое оставалось спокойным до 1914 г.

Но вскоре после начала Первой мировой войны, в то время когда болезни сердца были все еще редки среди широкого населения и кардиологии как отдельной медицинской специальности даже не существовало, солдаты начали жаловаться на боль в груди и одышку, причем уже не сотнями, а десятками тысяч. Из 6,5 миллиона молодых мужчин, служивших в британской армии и на флоте, более 100 000 были комиссованы и отправлены на пенсию с диагнозом «сердечная болезнь»[325]. У большинства этих военнослужащих было раздражительное сердце; еще эту болезнь тогда называли «синдромом Да Косты» или «синдромом усилий». В армии США такие случаи относили к «клапанному расстройству сердца»; они были третьей самой частой медицинской причиной увольнения из армии[326]. Тот же недуг наблюдался и в ВВС, но почти всегда назывался «полетной болезнью» – считалось, что он вызван частым пребыванием в разреженном воздухе на больших высотах[327].

Похожие сообщения приходили из Германии, Австрии, Италии и Франции[328].

Проблема приобрела настолько огромные масштабы, что главный хирург армии США приказал провести кардиологическое обследование четырех миллионов солдат в тренировочных армейских лагерях, прежде чем отправлять их за океан. Синдром усилий оказался «с большим отрывом самым распространенным из обнаруженных расстройств и превзошел по интересу и важности все другие заболевания сердца, вместе взятые», – писал один из врачей, проводивших обследования, Льюис Коннер[329].

У некоторых солдат в ту войну синдром усилий развился после контузии или отравления ядовитым газом. У многих других никаких подобных инцидентов не было. Все они, однако, отправились в бой, снаряженные новым средством связи.

Великобритания объявила войну Германии 4 августа 1914 г., через два дня после того, как Германия вторглась на территорию ее союзницы Франции. Британская армия начала готовиться к высадке во Франции 9 августа и выдвинулась в Бельгию; 22 августа она добралась до города Монс без помощи беспроволочного телеграфа. В Монсе сигнальные войска британской армии получили в свое распоряжение 1500-ваттный переносной радиопередатчик с радиусом действия 97–128 км[330]. Именно во время отступления из Монса многие британские солдаты впервые начали жаловаться на боль в груди, одышку, нерегулярное сердцебиение и учащенный пульс, и их отправляли в Англию, чтобы проверить на возможные сердечные заболевания[331].

Воздействию радиоволн, причем весьма сильному, подверглись все. Переносные радиопередатчики с радиусом действия восемь километров использовались британской армией во всех окопных боях на передовой. Каждый батальон имел два таких передатчика, у каждого из них были два оператора, которые шли на передовую с пехотой. В 100–200 метрах позади, рядом с резервом, располагались еще два передатчика и два оператора. В 8 км позади, в бригадной штаб-квартире, размещался более крупный радиопередатчик, еще в 16 км позади, в штаб-квартире дивизии, находился 500-ваттный передатчик, а в 48 км позади фронта, в главном штабе армии, стоял 1500-ваттный передвижной передатчик со 120-футовой стальной мачтой и антенной в виде зонтика. Каждый оператор передавал телеграфные сообщения, полученные от передних или задних станций[332].

Все кавалерийские дивизии и бригады тоже получили передвижные и переносные передатчики. Разведчики-кавалеристы надевали специальные передатчики прямо на лошадей; их называли «беспроводными усами» – антенны, свисавшие с боков лошадей, напоминали иглы дикобраза[333].

На большинство самолетов устанавливали легкие радиопередатчики, использовавшие в качестве антенны металлический каркас самолета. Немецкие и французские военные дирижабли несли на себе намного более мощные передатчики, а японцы помещали беспроводные передатчики на воздушные шары. Благодаря радиостанциям на кораблях линии морских сражений могли растягиваться на 320–480 км. Даже подводные лодки, находясь на глубине, использовали короткую мачту или изолированный поток воды в качестве антенны для кодированных радиосообщений, отправляемых в обе стороны[334].

Во Вторую мировую войну раздражительное сердце, получившее к тому времени название нейроциркуляторной астении, вернулось с удвоенной силой. В этой войне впервые применяли не только радио, но и радары, и их излучение тоже было интенсивным и повсеместным. Словно дети, получившие новую игрушку, все страны наперебой стали придумывать новые способы ее использовать. Британцы, например, усыпали побережье сотнями радаров раннего предупреждения, мощность каждого из которых составляла более полумиллиона ватт, и установили на все самолеты мощные радары, которые могли обнаружить предметы даже размером с перископ подводной лодки. В британской армии использовались более 2000 переносных радаров, сопровождаемых 105-футовыми передвижными вышками. Еще 2000 «радаров наведения» помогали зенитным орудиям отслеживать и сбивать вражеские самолеты. На кораблях Королевского флота стояли поверхностные радары мощностью до миллиона ватт, а также воздушно-поисковые радары и микроволновые радары, которые обнаруживали подводные лодки и использовались для навигации.

Американцы установили пятьсот радаров раннего предупреждения на бортах кораблей и еще какое-то количество – на самолетах; мощность каждого из них составляла миллион ватт. Они устанавливали передвижные радары на пляжах и аэродромах на юге Тихого океана и тысячи микроволновых радаров – на кораблях, самолетах и флотских дирижаблях. В 1941–1945 гг. Радиационная лаборатория Массачусетского технологического института работала на военных не покладая рук, разработав почти сотню разных видов радаров для использования на войне.

Другие державы не менее энергично расставляли радары на земле, на море и в воздухе. Германия установила более тысячи наземных радаров раннего предупреждения в Европе и использовала тысячи корабельных, самолетных и зенитных радаров. Точно так же поступили Советский Союз, Австралия, Канада, Новая Зеландия, Южно-Африканский Союз, Нидерланды, Франция, Италия и Венгрия. Каждый раз, когда солдат отправляли в бой, они оказывались во все более густом супе из импульсных радиоволн и микроволновых частот. И заболевали в большом количестве – в армии, на флоте и в военно-воздушных силах всех стран[335].

Именно во время этой войны провели первую тщательную исследовательскую программу с участием болеющих солдат. К этому времени предложенный Фрейдом термин «тревожный невроз» уже глубоко укоренился в среде военных врачей. Летчики ВВС с кардиологическими симптомами получали диагноз L.M.F., который означал lack of moral fiber (О.М.С. – отсутствие моральной стойкости). В команде Коэна было много психиатров. Но, к их удивлению, под руководством кардиолога Пола Уайта они обнаружили объективные доказательства настоящей болезни, которая, как они заключили, не вызывалась тревожностью.

В основном благодаря громкому имени этой команды исследования нейроциркуляторной астении продолжались в США в течение 1950-х гг., в Швеции, Финляндии, Португалии и Франции – до 1970-х и 1980-х, а в Израиле и Италии – даже до 1990-х[336]. Но на любого врача, который по-прежнему верил в физиологические причины этой болезни, ставили все более яркое клеймо. Хотя доминирование фрейдистов и осталось в прошлом, они оставили неизгладимый след не только в психиатрии, но и во всей медицине. Сегодня на Западе существует только ярлык «тревожность», людям с симптомами нейроциркуляторной астении автоматически ставят психиатрический диагноз и, скорее всего, дают бумажный пакетик, чтобы в него подышать. По иронии судьбы, сам Фрейд, пусть и сформулировал термин «тревожный невроз», считал, что его симптомы вызываются не психическими причинами и «не поддаются психотерапии»[337].

Тем временем в кабинетах врачей не прекращался поток пациентов, страдавших от необъяснимой усталости, часто сопровождавшейся болью в груди и одышкой. Несколько храбрых медиков упрямо настаивали, что одними психиатрическими проблемами эти симптомы не объяснить. В 1988 г. Гэри Холмс из Центров по контролю и профилактике болезней США (CDC) придумал термин «синдром хронической усталости» (СХУ), и некоторые врачи до сих пор ставят этот диагноз пациентам, у которых сильнейшая усталость – главный симптом. Эти врачи до сих пор составляют меньшинство. Основываясь на их данных, в CDC предполагают, что распространение СХУ среди населения страны составляет от 0,2 до 2,5 %[338], а их коллеги-психиатры сообщают нам, что как минимум каждый шестой из тех, кто страдает от таких же симптомов, подходит под критерии генерализованного тревожного расстройства или депрессии.

Чтобы еще сильнее все запутать, тот же самый набор симптомов получил в Англии название «миалгический энцефаломиелит» (МЭ) еще в 1956 г.; там основное внимание уделяется мышечным болям и неврологическим симптомам, а не усталости. Наконец, в 2011 г. врачи из 13 стран выработали набор «Международных консенсусных критериев», которые рекомендовали отказаться от названия «синдром хронической усталости» и диагностировать миалгический энцефаломиелит всем пациентам, страдающим от «усталости после нагрузок», а также конкретных неврологических, сердечно-сосудистых, дыхательных, иммунных, желудочно-кишечных и прочих расстройств[339].

Впрочем, этот международный «консенсус» обречен на провал. Он полностью игнорирует врачей-психиатров, которые принимают намного больше таких пациентов. А еще он притворяется, что раскола, случившегося после Второй мировой войны, не было. В бывшем Советском Союзе, Восточной Европе и большинстве стран Азии до сих пор в ходу более старый термин «неврастения». Его по-прежнему часто применяют к полному спектру симптомов, описанных Джорджем Бирдом в 1869 г. В этих регионах мира врачи обычно признают, что эту болезнь часто вызывает воздействие токсичных факторов, как химических, так и электромагнитных.


Согласно опубликованной литературе, все эти болезни – нейроциркуляторная астения, радиоволновая болезнь, тревожное расстройство, синдром хронической усталости и миалгический энцефаломиелит – вызывают предрасположенность к повышенному уровню холестерина в крови и более высокому риску смерти от болезней сердца[340]. Равно как и порфирия[341], и кислородное голодание[342]. Фундаментальный дефект этой болезни, имеющей так много имен, состоит вот в чем: несмотря на то, что до клеток добирается достаточно кислорода и питательных веществ, митохондрии – клеточные энергостанции – не могут эффективно использовать этот кислород и питательные вещества и вырабатывают недостаточно энергии, чтобы удовлетворить потребности сердца, мозга, мышц и других органов. В результате от кислородного голодания страдает весь организм, включая сердце, что в конце концов может привести к его повреждению. Кроме того, клетки не могут эффективно перерабатывать сахара и жиры; в результате неиспользованный сахар накапливается в крови, вызывая сахарный диабет, а неиспользованные жиры оседают в артериях.

И мы довольно-таки неплохо представляем, где именно находится этот дефект. У людей, страдающих этой болезнью, снижена активность порфиринсодержащего фермента цитохромоксидазы, которая находится в митохондриях и переносит электроны из пищи, которую мы употребляем, к кислороду, которым мы дышим. Ее активность нарушается всеми инкарнациями этой болезни. Митохондриальная дисфункция встречается и при синдроме хронической усталости[343], и при тревожном расстройстве[344]. Биопсия мышц у этих пациентов показывает сниженную активность цитохромоксидазы. Нарушение метаболизма глюкозы часто встречается при радиоволновой болезни, как и нарушение активности цитохромоксидазы у животных, подвергающихся воздействию даже очень слабых радиоволн[345]. А причиной неврологических и кардиологических симптомов порфирии часто называют дефицит цитохромоксидазы и цитохрома С, дыхательных ферментов, содержащих гем[346].

Зоолог Нилима Кумар из Пенджабского университета (Индия) недавно изящно доказала, что клеточное дыхание у пчел можно остановить, просто поместив рядом с ними сотовый телефон на десять минут. Концентрация углеводов в гемолимфе пчел (так называется пчелиная кровь) выросла с 1,29 до 1,5 мг/мл, а через двадцать минут – до 1,73 мг/мл. Содержание глюкозы выросло с 0,218 до 0,231, потом до 0,277 мг/мл. Общий уровень липидов – с 2,06 до 3,03 и затем 4,50 мг/мл. Холестерин – с 0,230 до 1,381 и 2,565 мг/мл. Общий уровень белков – с 0,475 до 0,525 и 0,825 мг/мл. Иными словами, после всего десяти минут пребывания рядом с сотовым телефоном пчелы уже не могли перерабатывать ни сахара, ни белки, ни жиры. Митохондрии пчел мало чем отличаются от человеческих, но, поскольку их обмен веществ происходит намного быстрее, электрические поля тоже воздействуют на пчел быстрее.

В XX в., особенно после Второй мировой войны, нас накрыло потоком токсичных химикатов и электромагнитных полей (ЭМП), которые оказывают значительное воздействие на клеточное дыхание. Мы знаем из работ Колумбийского университета, что даже очень слабые электрические поля меняют скорость передачи электронов от цитохромоксидазы. Ученые Мартин Бланк и Реба Гудман считали, что объяснение лежит в самом простейшем из физических принципов. «ЭМП, – писали они в 2009 г., – являются силой, которая конкурирует за реакцию с химическими силами». Ученые из Агентства по защите окружающей среды Джон Оллис и Уильям Джойнс обнаружили похожий эффект и от радиоволн и разработали теорию-вариант примерно с той же формулировкой. Они предположили, что атомы железа в порфиринсодержащих ферментах приходят в движение из-за осциллирующих электрических полей, и они мешают им переносить электроны[347].

Английский физиолог Джон Скотт Холдейн был первым, кто предположил (в классической книге Respiration), что причина «солдатского сердца» – не тревожность, а хронический недостаток кислорода[348]. Мандель Коэн позже доказал, что дефект находится не в легких, а в клетках. Пациенты постоянно хватали ртом воздух не потому, что страдали от невроза, а потому что им действительно не хватало воздуха. С тем же успехом можно было поместить их в атмосферу, содержащую всего 15, а не 21 % кислорода, или поднять на высоту пять километров. У них болит грудь и колотится сердце не из-за паники, а потому, что им нужен воздух. А их сердцу не хватает кислорода не потому, что их коронарные артерии закупорены, а потому, что их клетки не могут полноценно использовать вдыхаемый воздух.

Эти пациенты – не психически больные, а предупреждение для всего мира. Ибо то же самое происходило и среди гражданского населения: они тоже медленно задыхались, и пандемия заболеваний сердца, которая уже набрала ход в 1950-х гг., стала одним из результатов. Даже у людей с нормальным уровнем порфириновых ферментов митохондрии в клетках все равно испытывали определенные трудности с переработкой углеводов, жиров и белков. Несожженный жир вместе с холестерином, который переносит этот жир в крови, откладывался на стенках артерий. И люди, и животные не могли нагружать сердце так же сильно, как раньше, не проявляя признаков стресса и болезней. Особенно сильно страдают от этого лица, которые подвергаются максимальному напряжению – например, спортсмены или солдаты во время войны. Узнать правду помогает поразительная статистика.

Когда я начал свои исследования, у меня в распоряжении были только данные Сэмюэла Милэма. Поскольку он еще в 1940 г. обнаружил такую огромную разницу в заболеваемости между пятью наименее и наиболее электрифицированными штатами, я хотел узнать, что получится, если рассчитать заболеваемость по всем 48 штатам и нанести цифры на график. Я поискал смертность в архивах статистики США. Процент электрификации каждого штата я рассчитал, разделив количество клиентов электрических компаний, опубликованное Эдисоновским институтом электричества, на количество домохозяйств, опубликованное Бюро переписи населения США.

Результаты для 1931 и 1940 гг. представлены на рисунках 1 и 2. Дело не только в том, что между наименее и наиболее электрифицированными штатами смертность различается в 5–6 раз. Все точки на графике практически укладываются в одну линию. Чем сильнее штат электрифицирован, то есть чем больше домохозяйств в сельской местности подключены к электричеству, тем больше в сельской местности смертей от болезней сердца. Количество болезней сердца в сельской местности оказалось пропорционально количеству электрифицированных домохозяйств[349].

Что еще интереснее, смертность от заболеваний сердца в неэлектрифицированной сельской местности в США в 1931 г., до того как началась Программа электрификации сельской местности, оставалась такой же низкой, как и во всех Соединенных Штатах до начала эпидемии заболеваний сердца в XIX в.

В 1850 г., когда в рамках переписи населения впервые собрали данные о смертности, было зарегистрировано 2527 смертей от сердечных заболеваний. В тот год они заняли 25-е место среди всех причин смерти. От заболеваний сердца умерло примерно столько же народу, сколько от несчастных случаев на водоемах. Заболевания сердца тогда случались в основном у маленьких детей и стариков, и они были скорее сельским, чем городским недугом, потому что фермеры жили дольше горожан.


Рисунок 1. Распространение заболеваний сердца в сельской местности в 1931 г.


Для реалистичного сравнения статистики XIX в. с современной мне пришлось внести кое-какие поправки в цифры переписи населения. Переписчики 1850, 1860 и 1870 гг. имели в своем распоряжении только те данные о смертности и ее причинах, которые сообщали им по памяти. По оценкам Бюро переписи населения, они были занижены в среднем на 40 %. В переписи населения 1880 г. цифры были получены из отчетов врачей, и там до истины не хватало в среднем лишь 19 %. К 1890 г. восемь северо-восточных штатов и округ Колумбия приняли законы, требовавшие официальной регистрации всех смертей, и статистика этих штатов считалась отличавшейся от истины всего на 2–3 %. К 1910 г. все смерти регистрировали уже 23 штата, а в 1930 г. единственным штатом, где регистрация смерти не требовалась, оставался Техас.


Таблица 2



Рисунок 2. Распространение заболеваний сердца в сельской местности в 1940 г.


Еще один осложняющий фактор состоит в том, что сердечная недостаточность иногда не проявлялась, за исключением вызываемых ею отеков. Отек, называемый водянкой (dropsy), считался единственной причиной смерти, хотя смерть, скорее всего, была вызвана патологией сердца или почек. Дополнительное осложнение внесло появление в таблицах в 1870 г. «болезни Брайта» – этим новым термином обозначалась почечная болезнь, вызывавшая отек. В 1870 г., согласно данным, ее распространенность составляла 4,5 случая на 100 000 человек.

Принимая во внимание все эти трудности, я рассчитал примерную смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в каждое десятилетие с 1850 по 2010 г., добавив к этому цифры по «водянке», когда этот термин еще использовался (до 1900 г.), и вычтя 4,5 на 100 000 человек в 1850 и 1860 гг. Я добавил коррекционный фактор 40 % для 1850, 1860 и 1870 гг. и 19 % для 1880 г. Я включил в него сообщения о смерти от всех болезней сердца, артерий и гипертонии. Начиная с 1890 г., я использовал только цифры из штатов, где регистрировали смерть; к 1930 г. этот список включал все штаты США, кроме Техаса. Результаты оказались следующими.


Смертность от сердечно-сосудистых заболеваний в США (на 100 000 человек)


1910 г. стал первым, когда смертность в городах превысила деревенскую. Но самые большие различия произошли в сельской местности. В северо-восточных штатах, где в 1910 г. шире всего использовались телеграф, телефон, а также электрическое освещение и электроприборы, при этом плотность электропроводов на 2,5 квадратных километра была самой большой, в сельской местности смертность от сердечно-сосудистых заболеваний была такой же, а то и более высокой, чем в городах. Смертность в сельской местности Коннектикута тогда составляла 234 человека на 100 000, в Нью-Йорке – 279, а в Массачусетсе – 296. Напротив, в Колорадо смертность оставалась на уровне 100 человек на 100 000, а в штате Вашингтон – 92. В Кентукки смертность в сельской местности, 88,5 человека на 100 000, составляла лишь 44 % городской – 202 человека на 100 000.

Распространение сердечных болезней неуклонно росло вместе с электрификацией, как мы видели на рисунках 1 и 2, и достигло пика, когда в 1950-х гг. уровень электрификации сельской местности достиг 100 %. После этого заболеваемость держалась примерно на одном уровне в течение трех десятилетий, а затем начала снижаться – или, по крайней мере, так кажется на первый взгляд. Но если приглядеться, то мы увидим истинную картину. В таблице приведены только цифры смертности. Количество людей, страдающих от сердечных заболеваний – этот параметр, собственно, называется заболеваемостью, – до сих пор растет. Смертность перестала расти в 1950-х гг. благодаря появлению антикоагулянтов вроде гепарина и, позже, антиагрегантов (аспирина), которые использовались и для лечения, и для профилактики сердечных приступов[350]. В последующие десятилетия все более агрессивное использование антикоагулянтов, антиагрегантов, лекарств для снижения артериального давления, коронарного шунтирования, ангиопластики, стентирования, электрокардиостимуляторов и даже трансплантации сердца просто позволило большему количеству людей, страдающих от болезней сердца, остаться в живых. Но сердечных приступов у людей меньше не стало – ровно наоборот.

Фремингемское исследование сердца показало, что вероятность первого сердечного приступа в любом возрасте нисколько не изменилось в 1990-х гг. по сравнению с 1960-ми[351]. Это стало определенным сюрпризом. Давая пациентам статины для снижения уровня холестерина, врачи считали, что спасают их от закупорки артерий, а это вроде как автоматически улучшает здоровье сердца. Оказалось, что нет. А в 2001 г. ученые, занимавшиеся Миннесотским сердечным исследованием, обнаружили, что коронарная недостаточность в больницах диагностируется реже, а вот связанная с сердцем боль в груди – чаще. Собственно, в 1985–1995 гг. распространенность нестабильной стенокардии увеличилась на 56 % у мужчин и на 30 % у женщин[352].

Количество людей с сердечной недостаточностью тоже стабильно растет. Ученые из клиники Мэйо изучили данные, собранные у них за два десятилетия, и обнаружили, что сердечная недостаточность в период 1996–2000 гг. встречалась на 8,3 % чаще, чем в 1979–1984 гг.[353]

Но истинная ситуация на самом деле еще намного хуже. Эти цифры показывают лишь количество людей, у которых впервые диагностировали сердечную недостаточность. Общее число пациентов, страдающих от этого заболевания, увеличилось просто невероятным образом, и старение населения здесь играет лишь небольшую роль. Врачи из госпиталя графства Кук, Медицинской школы Университета Лойолы и Центров по контролю и профилактике заболеваний США исследовали медицинские карты пациентов из репрезентативной выборки американских госпиталей и обнаружили, что количество пациентов, у которых диагностирована сердечная недостаточность, в период 1973–1986 гг. удвоилось[354]. Более позднее похожее исследование ученых CDC показало, что тенденция никуда не делась. Количество госпитализаций из-за сердечной недостаточности утроилось за период 1979–2004 гг., заболеваемость с поправкой на возраст удвоилась, а самый большой рост наблюдался у людей моложе 65 лет[355]. Похожее исследование пациентов в Госпитале Генри Форда в Детройте показало, что ежегодная заболеваемость сердечной недостаточностью с 1989 по 1999 г. выросла почти вчетверо[356].

Количество сердечных приступов у молодых людей, как отмечали 3000 встревоженных врачей, подписавших Фрайбургское воззвание, просто беспрецедентно. В США процент сорокалетних пациентов с сердечно-сосудистыми заболеваниями – такой же, как в 1970 г. был у семидесятилетних пациентов. Почти у четверти американцев в возрасте от 40 до 44 лет есть те или иные сердечно-сосудистые заболевания[357]. А перегрузка сердца даже у еще более молодых людей наблюдается не только у спортсменов. В 2005 г. ученые Центров по контролю и профилактике заболеваний США, изучавшие здоровье подростков и молодых взрослых в возрасте 15–34 лет, к своему удивлению обнаружили, что в период с 1989 по 1998 г. смертность от внезапной сердечной смерти у молодых мужчин увеличилась на 11 %, а у молодых женщин – на 30 %; кроме того, смертность от кардиомегалии, расстройств сердечного ритма, легочного сердца и гипертонической болезни среди молодежи тоже увеличилась[358].

В XXI в. эти тенденции продолжились. Количество сердечных приступов у американцев 20–30 лет за период 1999–2006 гг. выросло на 20 %, а смертность от всех типов сердечных заболеваний у этой группы выросла на треть[359]. В 2014 г. треть пациентов в возрасте 35–74 лет, госпитализированных с сердечными приступами, была моложе 54 лет[360].

В развивающихся странах ситуация не лучше. Они уже последовали за развитыми странами по кривой дорожке электрификации, а в распространении беспроводных технологий даже готовы дать нам фору. Последствия неизбежны. Когда-то в бедных странах заболевания сердца не имели особого распространения. Сейчас же они – убийцы людей номер один во всех регионах нашей планеты, кроме одного. Лишь в Африке южнее Сахары в 2017 г. болезни сердца уступили пальму первенства по смертности болезням бедности – СПИДу и пневмонии.

Несмотря на то, что на борьбу с болезнями сердца тратятся миллиарды, медицинское сообщество до сих пор блуждает во тьме. Оно не выиграет эту войну, пока не поймет, что главный фактор, вызвавший пандемию, которая длится вот уже 150 лет, – это электрификация мира.

12. Преображение диабета

В 1859 г., в возрасте двенадцати лет, сын дровосека и торговки зерном в Порт-Гуроне, штат Мичиган, протянул телеграфный провод длиной в 1,6 км между своим домом и домом друга, организовав электрическое общение. С того самого дня Томас Алва Эдисон начал свое близкое общение с таинственными силами электричества. Он работал бродячим телеграфным оператором с пятнадцати лет, а в двадцать один открыл свое дело в Бостоне, устанавливая приватные телеграфные линии для бостонских фирм: он протягивал провода из контор в центре города по крышам домов и зданий к фабрикам и складам на окраинах города. В 29 лет он перенес свою лабораторию в маленькую деревушку в штате Нью-Джерси; к тому времени он уже сумел внести улучшения в телеграфную технологию и занялся доведением до совершенства недавно изобретенного телефона. «Волшебник Менло-Парка» прославился на весь мир в 1878 г., когда изобрел фонограф. Затем он поставил перед собой куда более амбициозную задачу: он мечтал осветить электричеством дома, вытеснив оттуда газовую индустрию с ежегодным оборотом 150 миллионов долларов. Для этого он изобрел электрическую лампочку, динамо-машины, которые вырабатывали электричество постоянного напряжения, и систему распределения электричества по параллельным цепям. В ноябре 1882 г. он запатентовал трехпроводную систему электрического освещения, которой до сих пор пользуемся мы все.

Примерно в то же время у Эдисона развилась редкая болезнь, известная как сахарный диабет[361].


Другой молодой человек, выросший в Шотландии, преподавал красноречие в школе в городе Бат; в 1866 г. он тоже установил самодельную телеграфную систему, соединявшую его дом с соседским. Через пять лет он уже переехал в Америку и оказался в Бостоне, где учил глухих говорить и стал профессором красноречия в Бостонском университете. Но его отношения с электричеством продлились всю жизнь. Один из его глухих учеников, с семьей которого жил Белл, однажды заглянул к нему в спальню. «Я увидел, что пол, стулья, стол и даже комод были полностью покрыты проводами, батарейками, катушками, коробками из-под сигар и неописуемой мешаниной из прочего оборудования, – вспоминал он много лет спустя. – Вся эта мешанина постепенно перетекла в подвал, а через несколько месяцев он добрался уже и до каретного сарая». В 1876 г., уже запатентовав несколько улучшений для телеграфа, Александр Грейам Белл изобрел телефон, прославившись на весь мир еще до тридцати лет. Его «бесконечные жалобы на здоровье» – тяжелые головные боли, бессонница, боль в седалищном нерве, одышка, боль в груди, нерегулярное сердцебиение и ненормальная чувствительность к свету – начались еще с первых экспериментов с электричеством в Бате.

В 1915 г. у него тоже диагностировали диабет[362].


Чтобы по-настоящему осознать, какой же редкой болезнью когда-то был диабет, я изучил антикварные книги в моей медицинской библиотеке. Сначала я заглянул в «Работы Роберта Уитта», шотландского врача, работавшего в начале и середине XVIII в. Диабет в 750-страничном томе не упоминался ни разу.

Американский врач Джон Браун посвятил два абзаца этому расстройству в своих «Основах медицины», вышедших в конце XVIII в. В «Работах Томаса Сиденхема», который практиковал в XVII в. и известен как «отец английской медицины», я нашел одну-единственную страницу о диабете. Автор давал краткое описание болезни, рекомендовал диету из мяса и прописывал растительное лекарство.

Потом я открыл 500-страничный труд Бенджамина Уорда Ричардсона Diseases of Modern Life («Болезни современной жизни»), опубликованный в Нью-Йорке в 1876 г., когда Эдисон и Белл интенсивно экспериментировали с электричеством. Диабету были посвящены четыре страницы. Ричардсон считал его современной болезнью, вызванной утомлением из-за перенапряжения разума или каким-то шоком нервной системы. Тем не менее диабет все еще был редкостью.

Тогда я проконсультировался со своей «библией» болезней XIX в. Handbook of Geographical and Historical Pathology («Справочником по географической и исторической патологии»), который частями издавался в 1881–1886 гг. на немецком и английском языках. В этом огромном трехтомнике Август Хирш собрал историю известных заболеваний, а также их распространения и распределения по миру. Хирш посвятил диабету шесть страниц, в основном отметив, что это редкая болезнь и о ней мало что известно. В Древней Греции в IV в. до н. э., писал он, Гиппократ ее не упоминал. Во II в. Гален, греческий врач, практиковавший в Риме, посвятил диабету несколько фраз, но утверждал, что сам видел всего два случая.

Первая книга о диабете была на самом деле написана в 1798 г., но ее автор, англичанин Джон Ролло, сам видел всего три ее случая за 23 года медицинской практики.

Статистика, собранная Хиршем по всему миру, подтвердила, что эта болезнь – «одна из самых редких»[363]. Примерно 16 человек в год умирали от нее в Филадельфии, 3 – в Брюсселе, 30 – в Берлине, 550 – во всей Англии. Иногда случаи отмечались в Турции, Египте, Марокко, Мексике, на Цейлоне и в некоторых местах Индии. Но информатор из Санкт-Петербурга не видел ни одного случая за шесть лет. Практикующие врачи в Сенегамбии и на побережье Гвинеи не видели ни одного случая; не нашлось никакой информации о больных и в Китае, Японии, Австралии, островах Тихого океана, Центральной Америке, Вест-Индии, Гвиане и Перу. Один информатор сообщил, что за все время практики в Рио-де-Жанейро не видел ни единого случая.

Как же тогда диабет превратился в одного из главных убийц человечества? В современном мире, как мы увидим, ограничение потребления сахара играет важную роль для профилактики и контроля этой болезни. Но, как мы также увидим, винить один сахар в распространении диабета так же неверно, как и винить пищевые жиры в распространении сердечных заболеваний.

В 1976 г. я жил в Альбукерке, и один друг вручил мне недавно опубликованную книгу, которая изменила весь мой рацион еды и напитков. Уильям Дафти, автор Sugar Blues («Сахарного блюза»), проделал очень тщательную работу. Ему удалось убедить меня, что вещество, которое вызывает самое сильное привыкание и подрывает здоровье масс вот уже много веков, – это не алкоголь, не табак, не опиум и не марихуана, а сахар. Более того, он заявил, что четыре века торговли африканскими рабами были в основном вызваны потребностью удовлетворять привычку к сахару, на который «подсели» крестоносцы в XII и XIII вв. Европейцы, писал он, отняли контроль над мировой торговлей сахаром у Арабского халифата, и им постоянно требовалась рабочая сила, чтобы возделывать сахарные плантации. Его утверждение, что сахар «пьянит сильнее, чем пиво или вино, и действует мощнее многих наркотиков», подтверждалось увлекательной историей о его собственных загадочных болезнях и героических попытках отказаться от пристрастия к сахару, которые в конце концов увенчались успехом. Мигрени, загадочные лихорадки, кровоточивость десен, геморрой, высыпания на коже, склонность к лишнему весу, хроническая усталость и впечатляющий набор ломот и болей, которые мучили его пятнадцать лет, по его словам, исчезли за 24 часа и больше не возвращались.

Еще Дафти объяснил, почему сахар вызывает диабет. Наши клетки, особенно клетки мозга, получают энергию из стабильных запасов простого сахара, называемого глюкозой, – конечного продукта переваривания углеводов, которые мы едим. «Разница между хорошим и плохим настроением, здравомыслием и безумием, спокойствием и психованностью, вдохновением и депрессией зависит по большей части от того, что мы кладем в рот», – писал он. Далее он объяснил, что разница между жизнью и смертью зависит от точнейшего баланса между уровнем глюкозы и кислорода в крови, и один из гормонов, который поддерживает этот баланс, – инсулин. Если после еды поджелудочная железа выделяет недостаточно инсулина, то уровень глюкозы в крови возрастает до токсичного, и мы начинаем выделять ее с мочой. Если же инсулина выделяется слишком много, то уровень глюкозы падает до опасно малого.

Проблема с употреблением чистого сахара, писал Даффи, состоит в том, что его вообще не требуется переваривать, и он слишком быстро абсорбируется кровью. Если есть сложные углеводы, жиры и белки, поджелудочной железе приходится выделять целый набор пищеварительных ферментов в тонкую кишку, чтобы расщепить всю эту еду. Для этого процесса нужно время. Глюкоза в крови растет постепенно. Однако, когда мы едим сахар-рафинад, он превращается в глюкозу практически мгновенно и проходит прямо в кровь, объяснял Дафти, «нарушая точно установленный баланс между глюкозой и кислородом. Уровень глюкозы в крови, таким образом, значительно повышается. Баланс разрушается. В организме начинается кризис».

Через год после прочтения этой книги я решил поступить в медицинскую школу, но для этого пришлось сначала пройти базовые курсы по биологии и химии, которые я не изучал в колледже. Мой профессор биохимии из Калифорнийского университета в Сан-Диего, по сути, подтвердил то, что я узнал из Sugar Blues. Эволюционируя, говорил мой профессор, человечество питалось, например, картофелем, который нужно переваривать постепенно. Поджелудочная железа автоматически выделяет инсулин со скоростью, которая точно соответствует скорости попадания глюкозы в кровеносную систему, а после приема пищи для этого требуется довольно значительное время. Хотя этот механизм работает идеально, если есть мясо, картофель и овощи, то обед, содержащий сахар-рафинад, вызывает расстройство. Вся доза сахара сразу же попадает в кровеносную систему. Поджелудочная железа, однако, ничего не знает о сахаре-рафинаде и «думает», что вы только что съели огромное количество картофеля. Значит, скоро в кровь придет еще больше глюкозы. Соответственно, поджелудочная железа выделяет инсулин в количестве, необходимом для огромной порции еды. Эта избыточная реакция поджелудочной железы слишком сильно снижает уровень глюкозы в крови, и мозг и мышцы начинают страдать от голода – это состояние известно как гипогликемия[364]. Если такая избыточная стимуляция длится много лет, то поджелудочная железа может в конце концов «устать» и перестать выделять достаточно инсулина – или не выделять его вообще. Это заболевание называется сахарным диабетом, и больному требуется принимать инсулин или другие лекарства, чтобы поддерживать энергетический баланс и остаться в живых.

Многие, не только Дафти, указывали, что невероятный рост потребления сахара сопровождал столь же невероятный рост распространения диабета в последние двести лет. Почти сто лет назад доктор Эллиотт Джослин, основатель Джослиновского диабетического центра в Бостоне, опубликовал статистические данные, показав, что ежегодное подушное потребление сахара в США в период с 1800 по 1917 г. увеличилось в восемь раз[365].

Но в этой модели диабета не хватает одной важной части. Она помогает нам понять, как избежать диабета в XXI в.: не есть рафинированную еду, особенно сахар. Но она вообще не объясняет ужасную заболеваемость в наши дни. Да, мы едим все больше сахара, но диабет когда-то был невероятно редкой болезнью. Подавляющее большинство людей когда-то могли переваривать и перерабатывать огромные количества чистого сахара, не выделяя его с мочой и не перегружая поджелудочную железу. Даже Джослин, чей клинический опыт заставил его заподозрить, что причиной диабета является сахар, указывал, что употребление сахара в США с 1900 по 1917 г. выросло всего на 17 %, а вот смертность от диабета в тот же период почти удвоилась. А еще он недооценил потребление сахара в XIX в., потому что его статистика учитывала только сахар-рафинад. В ней ничего не говорилось о кленовом сиропе, меде, сиропе сорго, тростниковом сиропе и особенно патоке. Патока была дешевле сахара-рафинада, и примерно до 1850 г. американцы ели больше патоки, чем сахара-рафинада. На графике ниже[366] изображены реальные цифры потребления сахара в последние два столетия, в том числе и сахара, содержащегося в сиропах и патоке, и они не сходятся с «диетической» моделью диабета. Собственно говоря, подушное потребление сахара вообще не росло в 1922–1984 гг., а заболеваемость диабетом увеличилась при этом в десять раз.

Один только рацион питания не может быть виновен в современной пандемии диабета, и это убедительно демонстрируют истории трех народов, живущих в противоположных концах Земли. У одного из них – самая высокая заболеваемость диабетом в мире. Другой – крупнейший потребитель сахара в мире. А третий, который я рассмотрю довольно подробно, – самая недавно электрифицированная страна в мире.[367]


Употребление сахара и других калорийных подсластителей в США, 1822–2014


Американские индейцы

Идеальной «рекламой» истории диабета вроде как служат американские индейцы. Якобы – по утверждению Американской диабетической ассоциации – люди сегодня просто слишком много едят и получают слишком мало физических нагрузок, чтобы сжечь все калории. Это вызывает ожирение, которое, как считается, и является истинной причиной большинства случаев сахарного диабета. Индейцы, как нам говорят, генетически предрасположены к диабету, и триггером для этой предрасположенности стали сидячий образ жизни, навязанный им, когда их заперли в резервациях, а также нездоровый рацион, содержащий много белой муки, жиров и сахаров, вытеснивших традиционную пищу. И в самом деле, заболеваемость диабетом у индейцев в большинстве резерваций США и Канады – самая высокая в мире.

Тем не менее это не объясняет тот факт, что все индейские резервации были созданы в конце XIX в., индейский жареный хлеб – белая мука, которую жарят в смальце и едят с сахаром – уже в то время превратился в резервациях в основной продукт питания, но диабета в резервациях при этом не существовало до второй половины XX в. До 1940 г. Служба здоровья индейцев не сообщала ни об одной смерти индейца от диабета. И даже в 1987 г. опросы, проведенные Службой здоровья индейцев в США и Департаментом национального здоровья и благосостояния в Канаде, показали невероятный разброс заболеваемости диабетом в разных популяциях индейцев: 7 случаев диабета на 1000 человек в Северо-Западных территориях, 9 – в Юконе, 17 – на Аляске, 28 – у кри и оджибве в Онтарио и Манитобе, 40 – в резервации ламми в штате Вашингтон, 53 – у микмаков Новой Шотландии и мака в штате Вашингтон, 70 – в резервации Пайн-Ридж в Южной Дакоте, 85 – в резервации Кроу в Монтане, 125 – в резервации сиу Стэндинг-Рок в Дакоте, 148 – в резервации оджибве в Миннесоте и Северной Дакоте, 218 – в резервации Уиннебейго/Омаха в Небраске и 380 – в резервации Гила-Ривер в Аризоне[368].

В 1987 г. ни рацион питания, ни образ жизни в разных группах не различались настолько, чтобы объяснить 50-кратную разницу в частоте случаев диабета. Но вот один фактор окружающей среды как раз мог объяснить это неравенство. Большинство индейских резерваций электрифицировали позже, чем американские фермы. Даже под конец XX в. некоторые резервации еще не были электрифицированы – в частности, большинство индейских резерваций на территориях Канады и большинство деревень Аляски. Когда в резервацию Стэндинг-Рок в Дакоте в 1950-х гг. провели электричество, вместе с ним туда пришел и диабет[369]. Резервация Гила-Ривер находится на окраине Финикса. Через нее не только проходят высоковольтные линии электропередачи, обслуживающие четырехмиллионный город: индейское сообщество Гила-Ривер имеет собственную электростанцию и телекоммуникационную компанию. Индейцы пима и марикопа в этой маленькой резервации подвергаются воздействию большей концентрации электромагнитных полей, чем какие-либо другие индейские племена в Америке.


Бразилия

Бразилия, где сахарный тростник выращивают с 1516 г., еще с XVII в. остается крупнейшим производителем и потребителем этого товара. Тем не менее в 1870-х гг., когда диабет в США впервые начали называть болезнью цивилизации, он был совершенно неизвестен в сахарной столице мира Рио-де-Жанейро.

Сегодня Бразилия производит более 30 миллионов тонн сахара в год и потребляет более 130 фунтов (около 59 кг) белого сахара на человека в год, даже больше, чем в США. Анализ рациона питания двух стран – Бразилии в 2002–2003 гг. и США в 1996–2006 гг. – показал, что среднестатистический бразилец получает 16,7 % калорий из столового сахара или сахара, добавленного к переработанной пище, а среднестатистический американец из сахара-рафинада получает всего 15,7 % калорий. Тем не менее заболеваемость диабетом в Соединенных Штатах более чем в два с половиной раза выше, чем в Бразилии[370].


Бутан

Изолированное гималайское королевство Бутан, зажатое между горными границами Индии и Китая, возможно, было последней страной в мире, до которой добралась электрификация. До 1960-х гг. в Бутане не было банковской системы, национальной валюты и дорог. В конце 1980-х гг. я узнал кое-что об этой буддистской стране, которую кое-кто считает прототипом Шангри-Ла Джеймса Хилтона, когда познакомился с одной канадкой, которая работала на CUSO International, канадскую версии Миротворческих сил США. Она только что вернулась из четырехлетней командировки в маленькую бутанскую деревню, где учила английскому языку местных детей. Бутан по площади слегка превышает Нидерланды, а его население составляет чуть более 750 000 человек. Дорог в стране тогда все еще было очень мало, и вне маленькой столицы Тхимпху передвигаться приходилось в основном пешком или на лошади. Она считала, что ей очень повезло вообще попасть в страну, потому что в Бутан впускают лишь по 1000 иностранцев в год. Плетеные корзины и другие изделия ручной работы, которые она привезла с собой, были весьма затейливыми и изысканными. Бутанцы не были знакомы с современными технологиями, потому что большинство территории страны не было электрифицировано. Диабет был огромной редкостью и практически неизвестен за пределами столицы.

Еще в 2002 г. практически 100 % некоммерческого энергопотребления обеспечивалось дровами. Потребление дров, 1,22 тонны на человека, было одним из самых высоких (если не самым высоким) в мире. Бутан был идеальной лабораторией для наблюдения за воздействием электричества, потому что эта страна готовилась всего за десятилетие превратиться из вообще не электрифицированной в электрифицированную на 100 %.

В 1998 г. король Джигме Сингье Вангчук отказался от части своей власти в пользу демократической ассамблеи, которая хотела модернизировать страну. Министерство энергетики и Бутанская администрация электроэнергии были созданы 1 июля 2002 г. В тот же день появилась и Бутанская энергетическая корпорация – в ней работали 1193 сотрудникаа, что сделало ее крупнейшей во всем королевстве. Она получила мандат на выработку и передачу электричества по всему королевству, и перед ней поставили цель – полностью электрифицировать страну за десять лет. К 2012 г. удалось подключить к электросети 84 % сельских домохозяйств.

В 2004 г. в Бутане было отмечено 634 новых случая диабета. На следующий год – 944. Еще через год – 1470, в 2007 г. – 1732, а в 2008 г. – 2541 случай и 15 смертей[371]. В 2010 г. от диабета умер 91 человек – болезнь уже вышла на восьмое место среди причин смерти в королевстве. Первое место заняла коронарная недостаточность. Лишь у 66,5 % населения был нормальный уровень сахара в крови[372]. В этих внезапных переменах в здоровье населения, особенно сельского, обвинили – вы не поверите – традиционный бутанский рацион питания, который вообще не менялся. «У бутанцев есть склонность к жирной пище, – сообщал Джигме Вангчук в газете Bhutan Observer. – Все бутанские деликатесы богаты жиром. Соленая и жирная пища вызывает гипертонию. Сегодня одна из главных причин нездоровья в Бутане – гипертония, вызванная богатым маслами и солью традиционной бутанской диетой». Рис, продолжали в статье, богат углеводами, которые превращаются в жир, если вы не активны физически; возможно, бутанцы просто мало двигаются. Две трети населения, пожаловался автор, едят недостаточно фруктов и овощей.

Но диета бутанцев вообще не менялась. Народ Бутана беден. Бутан – горная страна, там мало дорог. Не было такого, чтобы все бутанцы вдруг накупили себе автомобилей, холодильников, стиральных машин, телевизоров и компьютеров и стали ленивыми и малоподвижными. Тем не менее заболеваемость диабетом за четыре года увеличилась вчетверо. Сейчас Бутан идет на 18-м месте в мире по смертности от заболеваний сердца[373].

В последние десять лет в Бутане произошло лишь еще одно значительное изменение: электрификация, из-за которой население страны подверглось действию электромагнитных полей.


Из предыдущей главы мы помним, что воздействие электромагнитных полей мешает базовым метаболическим процессам. Энергостанции наших клеток, митохондрии, становятся менее активными, и скорость сжигания глюкозы, жиров и белков в клетках замедляется. Вместо того, чтобы быть переработанными в клетках, избыточные жиры накапливаются в крови и откладываются на стенках артерий вместе с холестерином, который их переносит, формируя бляшки и вызывая коронарную недостаточность. Этого можно избежать, если сидеть на маложирной диете.

Точно так же и избыточная глюкоза, которая не смогла попасть в клетки, накапливается в крови. Это заставляет поджелудочную железу выделять больше инсулина. Обычно инсулин снижает уровень сахара в крови, повышая его усвоение мышцами. Но теперь мышечные клетки уже не успевают. Они сжигают глюкозу так быстро, как могут после приема пищи, но этого уже недостаточно. Бо́льшая часть избыточной глюкозы уходит в жировые клетки, перерабатывается в жир и вызывает лишний вес. Если ваша поджелудочная железа «устает» и прекращает вырабатывать инсулин, это диабет 1-го типа. Если же ваша поджелудочная железа вырабатывает достаточно инсулина или даже больше, чем необходимо, но ваши мышцы не могут усвоить глюкозу достаточно быстро, это называют инсулинорезистентностью и диагностируют диабет 2-го типа.

Употребление пищи, в которой нет переработанных, быстроперевариваемых компонентов, особенно сахара, может предотвратить это. Собственно, еще до открытия инсулина в 1922 г. некоторые врачи, в том числе и Эллиотт Джослин, успешно лечили тяжелый диабет с помощью почти полного голодания[374]. Они радикально ограничивали употребление пациентами не только сахара, но и вообще всех калорий, гарантируя тем самым, что глюкоза будет попадать в кровеносную систему в объемах, с которыми способны справиться клетки. Когда после поста уровень глюкозы в крови нормализовался, в рацион питания пациентов постепенно возвращали сначала углеводы, потом белки и, наконец, жиры. Сахара по-прежнему избегали. Это спасло жизнь многим людям, которые умерли бы через год-два.

Но во времена Джослина сама природа этого заболевания пережила таинственное преображение.

Инсулинорезистентности – того самого явления, которое сейчас вызывает подавляющее большинство случаев диабета в мире, – не существовало до конца XIX в. Равно как и диабетиков, страдающих ожирением. Почти у всех людей с диабетом был дефицит инсулина, и все они были тощими: поскольку инсулин необходим для усвоения глюкозы мышечными и жировыми клетками, люди, у которых инсулина слишком мало, начинают чахнуть. Глюкоза у них выводится с мочой, вместо того чтобы использоваться как источник энергии, и им приходится выживать, сжигая запасы жира.

Собственно, диабетики с лишним весом поначалу были такой редкостью, что врачи в конце XIX в. просто не могли поверить, что болезнь так изменилась, а некоторые вообще так и не смогли. Один из них, Джон Мильнер Фотергилл, выдающийся лондонский врач, в 1884 г. написал письмо в Philadelphia Medical Times, где заявил: «Когда упитанный, румяный человек, хорошо питающийся и здоровый, выделяет с мочой сахар, только зеленый новичок может предположить, что он жертва классического диабета, страшной истощающей болезни»[375]. Оказалось, что доктор Фотергилл просто отрицал очевидное. Он и сам был упитанным, румяным человеком – и через пять лет умер от диабета.

Сегодня болезнь полностью изменилась. Даже у детей с инсулинодефицитным диабетом 1-го типа чаще наблюдается лишний вес. Лишний вес у них появляется еще до заболевания диабетом из-за того, что их клетки хуже могут перерабатывать жир. А вот после заболевания диабетом лишний вес у них остается, потому что инсулин, который им теперь приходится принимать до конца жизни, заставляет жировые клетки усваивать множество глюкозы и запасать ее в виде жира.


Диабет – это еще и расстройство жирового метаболизма

Сейчас всю кровь, взятую у пациента, отправляют прямо в лабораторию для анализа. Врач редко смотрит на нее. Но сто лет назад качество и консистенция крови были важными параметрами для диагноза. Врачи знали, что при диабете пациент не может усваивать не только сахар, но и жиры, потому что кровь, взятая из вены диабетика, напоминала по виду молоко, а когда ее помещали в пробирку вертикально, наверх всегда всплывал толстый слой «сливок».

В первые годы XX в., когда диабет уже превратился в эпидемию, а контролировать его лекарствами было еще невозможно, в крови диабетиков могло содержаться до 15–20 % жира. Джослин даже обнаружил, что уровень холестерина в крови – более надежный показатель тяжести болезни, чем уровень сахара. Он возражал современникам, которые лечили диабет с помощью низкоуглеводной и высокожирной диеты. «Очень важно будет изменить метод лечения и включить в него контроль над жирами, употребляемыми в пищу», – писал он. А затем в тексте шло предупреждение, уместное не только для его современников, но и в наши дни: «Когда жиры перестают нормально усваиваться, это не проявляется никакими внешними признаками, так что и пациент, и врач продолжают пребывать в блаженном неведении, и, таким образом, жиры часто представляют бо́льшую опасность для диабетика, чем углеводы»[376].

Одновременные проблемы с усвоением и углеводов, и жиров – это признак дыхательного расстройства митохондрий, а работу митохондрий, как мы уже знаем, нарушают электромагнитные поля. Под воздействием таких полей активность дыхательных ферментов снижается. После приема пищи клетки не могут окислить продукты распада съеденных белков, жиров и сахаров так же быстро, как их поставляет кровь. Предложение превышает спрос. Недавние исследования показали, как именно это происходит.

Глюкоза и жирные кислоты, предположил Филип Рэндл, биохимик из Кембриджского университета в 1963 г., конкурируют друг с другом за производство энергии. Эта конкуренция, утверждал он, работает независимо от инсулина и регулирует уровень глюкозы в крови. Иными словами, высокий уровень жирных кислот в крови замедляет метаболизм глюкозы, и наоборот. Доказательства этому появились практически сразу. Жан-Пьер Фельбер и Альфредо Ваннотти из Лозаннского университета провели глюкозотолерантный тест на пяти здоровых добровольцах. Затем этим добровольцам в течение нескольких дней внутривенно вводили липиды, после чего провели еще один тест. У всех пятерых тест показал состояние, схожее с инсулинорезистентностью. Хотя их уровень инсулина остался прежним, они не могли усваивать глюкозу так же быстро при высоком уровне жирных кислот в крови, которые конкурировали с глюкозой за те же дыхательные ферменты. Эти эксперименты были легко повторимы, и неопровержимые доказательства подтвердили концепцию «глюкозно-липидного цикла». Некоторые данные даже показали, что не только жиры, но и аминокислоты конкурируют с глюкозой за дыхательные ферменты.

Рэндл не задумывался о митохондриях и уж тем более о том, что произойдет, если какой-нибудь фактор окружающей среды ограничит работоспособность дыхательных ферментов. Но в последние полтора десятилетия некоторые исследователи диабета наконец-то сосредоточили свое внимание на работе митохондрий.

Как вы помните, наша пища содержит три главных типа питательных веществ – белки, жиры и углеводы, – которые сначала расщепляются на более простые вещества, а затем усваиваются кровью. Белки превращаются в аминокислоты, жиры – в триглицериды и свободные жирные кислоты, а углеводы – в глюкозу. Часть этих веществ используется для роста и восстановления и встраивается в структуры организма. Остальная же часть сжигается клетками, чтобы получить энергию.

Внутри наших клеток в маленьких тельцах, называемых митохондриями, аминокислоты, жирные кислоты и глюкоза расщепляются на еще более простые вещества, которые поступают в клеточную «лабораторию», известную как цикл Кребса. Там они окончательно разрушаются, чтобы пройти реакцию с кислородом, которым мы дышим, и превратиться в углекислый газ, воду и энергию. Последний компонент в этом процессе сгорания, дыхательная цепь переноса электронов, получает электроны из цикла Кребса и доставляет их по одному молекулам кислорода. Если скорость этих электронов меняется из-за воздействия внешних электромагнитных полей, как предполагали Бланк и Гудман, или если работа любого из элементов цепи переноса электронов нарушается каким-то иным образом, то наша пища сжигается не полностью. Белки, жиры и углеводы начинают конкурировать друг с другом и возвращаться обратно в кровеносную систему. Жиры откладываются в артериях. Глюкоза выводится с мочой. Мозг, сердце, мышцы и другие органы испытывают кислородное голодание. Жизнь замедляется, и организм начинает разрушаться.

Лишь недавно было доказано, что именно так все и происходит при диабете. Целое столетие ученые считали, что раз большинство диабетиков толстые, это значит, что ожирение вызывает диабет. Но в 1994 г. Дэвид Келли из Школы медицины Питтсбургского университета совместно с Жаном-Эме Симоно из Университета Лаваля в Квебеке решили точно узнать, почему же у диабетиков такой высокий уровень жирных кислот в крови. Через 72 года после открытия инсулина Келли и Симоно стали одними из первых, кто подробно исследовал процесс клеточного дыхания при этой болезни. К их удивлению, проблема оказалась не в том, что клетки не могли усваивать липиды, а в том, что они не могли сжигать их для выработки энергии. Жирные кислоты абсорбировались мышцами в большом количестве, но не перерабатывались. Это спровоцировало интенсивные исследования всех аспектов клеточного дыхания при сахарном диабете. До сих пор идет важная работа в Питтсбургском университете, Джослиновском диабетическом центре, Мельбурнском королевском технологическом университете в австралийском штате Виктория и других исследовательских центрах[377].

Оказалось, что клеточный метаболизм замедляется на всех уровнях. Ферменты, которые расщепляют жиры и отправляют их в цикл Кребса, работают плохо. Ферменты самого цикла Кребса, которые перерабатывают продукты расщепления жиров, сахаров и белков, тоже работают плохо. Дыхательная цепь переноса электронов работает плохо. Митохондрий мало, и они меньшего размера, чем обычно. Потребление кислорода во время физических нагрузок у пациентов снижено. Чем сильнее инсулинорезистентность – иными словами, чем тяжелее диабет, – тем сильнее страдают и все эти показатели клеточного дыхания.

Собственно говоря, Клинтон Брюс с коллегами в Австралии обнаружили, что окислительная способность мышц – более надежный индикатор инсулинорезистентности, чем содержание в них жира, а это поставило под сомнение традиционную теорию, что ожирение вызывает диабет. Возможно, предположили они, ожирение – это не причина, а следствие того же самого дефекта клеточного дыхания, которое вызывает диабет. Исследование с участием стройных, активных афроамериканских женщин, опубликованное в Питтсбурге в 2014 г., похоже, подтвердило это предположение. Хотя у этих женщин была определенная степень инсулинорезистентности, диабет у них еще не развился, и команда медиков не смогла найти никаких ненормальных физиологических параметров, кроме двух: сниженного потребления кислорода во время физических нагрузок и сниженного митохондриального дыхания в мышечных клетках[378].

В 2009 г. команда из Питтсбурга совершила удивительное открытие. Если электроны в электронтранспортной цепи подвергаются воздействию факторов окружающей среды, то можно предположить, что диета и физические упражнения улучшают все компоненты метаболизма, кроме последнего этапа – производства энергии с помощью кислорода. Именно это и нашли питтсбургские ученые. Посадив пациентов-диабетиков на диету с ограничением калорий и строгим режимом тренировок, они добились немалых успехов. У пациентов повышалась активность ферментов цикла Кребса, снижалось содержание жира в мышечных клетках, увеличивалось количество митохондрий в клетках. Все это повышало чувствительность к инсулину и помогало контролировать сахар в крови. Но, хотя количество митохондрий и выросло, их эффективность – нет. Ферменты дыхательной цепи передачи электронов у диабетиков, соблюдавших диету и режим тренировок, все равно остались вдвое менее активными, чем у здоровых людей[379].

В июне 2010 г. Мэри-Элизабет Патти, профессор Гарвардской школы медицины, работавшая исследователем в Джослиновском диабетическом центре, и Сильвия Корвера, профессор Медицинской школы Массачусетского университета в Вустере, опубликовали всеобъемлющий обзор существующих статей, посвященных роли митохондрий при диабете. Им пришлось признать, что дефект клеточного дыхания – это, возможно, проблема, лежащая в основе современной эпидемии. Из-за «неспособности митохондрий адаптироваться к более высоким окислительным требованиям клеток, – писали они, – может запуститься порочный круг из инсулинорезистентности и нарушений выработки инсулина».

Но они оказались не готовы сделать следующий шаг. Ни один современный исследователь диабета не ищет факторы окружающей среды, из-за которых митохондрии столь многих людей «неспособны адаптироваться». Несмотря на все доказательства обратного, они все равно утверждают, что эта болезнь вызвана плохим рационом питания, недостатком физических нагрузок и генетикой – несмотря на то, что, как указал Ден Хёрли в своей книге Diabetes Rising («Диабет на взлете», 2011), человеческая генетика не изменилась, и ни диетам, ни физическим нагрузкам, ни лекарствам не удалось остановить распространение этой болезни за все девяносто лет, что нам известен инсулин.


Диабет при радиоволновой болезни

В 1917 г., когда Джослин выпустил второе издание своей книги о диабете, шла война. И на полях битвы, и за их пределами широко применялись радиостанции. В то время, как мы уже видели в восьмой главе, радиоволны присоединились к линиям электропередачи как к главному источнику электромагнитного загрязнения планеты. Их вклад в это загрязнение все растет: радиоприемники, телевизоры, радары, компьютеры, мобильные телефоны, спутники и миллионы радиовышек превратили радиоволны в самый распространенный, с большим отрывом, источник электромагнитных полей, в которых купаются живые клетки.

Воздействие радиоволн на сахар в крови очень хорошо задокументировано. Однако эти исследования проводились не в Соединенных Штатах и не в Западной Европе. Западному медицинскому истеблишменту удавалось притворяться, что их не существует, потому что большинство научных статей были опубликованы на чешском, польском, русском и других славянских языках со странными алфавитами и не были переведены на знакомые языки.

Но некоторые из них все же оказались переведены – благодаря армии США, пусть эти документы и распространялись широко, по нескольким международным конференциям.

Во время холодной войны, с конца 1950-х до 1980-х гг., армия, флот и ВВС США разработали и построили множество мощнейших радаров раннего предупреждения, чтобы защититься от возможной атаки ядерных ракет. Эти радарные станции, защищая воздушное пространство Соединенных Штатов, наблюдали за всем побережьем страны и границами с Мексикой и Канадой. Это означало, что приграничная полоса шириной примерно в 160 км – и все, кто там жили, – подвергались постоянной бомбардировке радиоволнами беспрецедентной мощности. Военным властям нужно было изучать текущие исследования по поводу воздействия этого излучения на здоровье. По сути, они хотели знать, каков максимальный уровень излучения, которому можно подвергнуть гражданское население США, чтобы им это сошло с рук. Так что одной из задач Совместной службы исследования публикаций, федерального агентства, основанного во время холодной войны для перевода зарубежной документации, стал перевод на английский язык некоторых советских и восточноевропейских статей, посвященных радиоволновой болезни. Практически во всей литературе на эту тему отмечались нарушения метаболизма углеводов.

В конце 1950-х гг. в Москве Мария Садчикова провела глюкозотолерантный тест для 57 рабочих, подвергшихся воздействию СВЧ-радиации. У большинства из них кривые сахара были изменены: уровень сахара оставался ненормально высоким даже через два часа после приема глюкозы. А вторая доза, полученная через час, вызвала у некоторых пациентов второй скачок сахара, что говорило о дефиците инсулина[380].

В 1964 г. чехословацкий ученый В. Бартоничек провел глюкозотолерантный тест для 27 рабочих, подвергавшихся воздействию сантиметровых волн – тех самых волн, которые в огромных количествах излучают радиотелефоны, мобильные телефоны и беспроводные компьютеры. У четырнадцати рабочих был преддиабет, а у четверых – сахар в моче. Кристофер Додж, сотрудник Флотской обсерватории США, составил доклад об этой работе и представил его на симпозиуме в Ричмонде, штат Виргиния, в 1969 г.

В 1973 г. Садчикова посетила симпозиум в Варшаве под названием «Биологические эффекты микроволнового излучения и его опасность для здоровья». Она сообщила, что ее команда в течение двадцати лет наблюдала за 1180 рабочими, подвергавшимися воздействию радиоволн. Примерно у 150 из них была диагностирована радиоволновая болезнь. По ее словам, «все клинические формы этой болезни» сопровождались преддиабетической и диабетической сахарными кривыми.

Элиска Климкова-Дейчова из Чехословакии на том же симпозиуме сообщила, что обнаружила повышенный сахар в крови натощак у трех четвертей пациентов, подвергавшихся воздействию сантиметровых волн.

Валентина Никитина, которая участвовала в некоторых советских исследованиях на эту тему и продолжает их в современной России, выступила на международной конференции в Санкт-Петербурге в 2000 г. Она сообщила, что у людей, которые занимались обслуживанием и тестированием оборудования для радиосвязи на российском флоте – даже у тех, кто уже пять или десять лет не работал по этой специальности, – в среднем уровень глюкозы в крови выше, чем у людей, не подвергавшихся воздействию радиоволн.

К медицинским центрам, где советские врачи исследовали пациентов, были прикреплены лаборатории, где ученые подвергали животных воздействию радиоволн тех же типов. Ученые тоже сообщали о серьезных нарушениях метаболизма углеводов. Они обнаружили, что активность ферментов цепи переноса электронов, в том числе последнего фермента, цитохромоксидазы, всегда ингибируется. Это мешает окислению сахаров, жиров и белков. В качестве компенсации активизируется анаэробный (не использующий кислород) метаболизм, в тканях скапливается молочная кислота, а в печени истощаются запасы богатого энергией гликогена. Потребление кислорода снижается. Кривая сахара в крови изменяется, повышается уровень глюкозы натощак. У организма начинается «ломка» по углеводам, а клетки страдают от кислородного голодания[381].

Эти изменения происходили очень быстро. Уже в 1962 г. В. А. Сынгаевская, работавшая в Ленинграде, обнаружила, что сахар в крови у кроликов возрастает на треть, если их меньше чем час облучать слабыми радиоволнами. В 1982 г. Василий Белокриницкий из Киева сообщил, что количество сахара в моче прямо пропорционально дозе излучения и количеству облучений животного. Михаил Навакатикян и Людмила Томашевская в 1994 г. сообщили, что уровень инсулина снижается на 15 % у крыс, которых облучали всего полчаса, и на 50 % – у крыс, подвергавшихся облучению в течение двенадцати часов; мощность импульсного облучения составляла 100 микроватт на квадратный сантиметр. Подобный уровень облучения сравним с тем, который получают современные люди, сидя перед беспроводным компьютером, и значительно меньше, чем облучение, которому подвергается мозг от мобильного телефона.

Если публичного возмущения не было тогда, когда вся эта информация была скрыта за преградой зарубежных алфавитов, оно должно, несомненно, прозвучать сейчас, потому что в наше время стало возможным подтвердить непосредственно, прямо на людях, степень влияния мобильных телефонов на метаболизм глюкозы, и результаты этих исследований публикуют уже на чистом английском языке. Финские ученые сообщили о тревожных результатах в Journal of Cerebral Blood Flow and Metabolism в 2011 г. Просканировав мозг с помощью позитронно-эмиссионной томографии (ПЭТ), они обнаружили, что усвоение глюкозы в области мозга, расположенной близко к мобильному телефону, значительно снижается[382].

Еще позже ученые из компании Kaiser Permanente (Окленд, Калифорния) подтвердили, что электромагнитные поля вызывают ожирение у детей. Они давали беременным измерительные приборы, которые те должны были носить в течение 24 часов, чтобы узнать уровень магнитных полей, с которыми они сталкиваются во время типичного дня. Вероятность того, что дети этих женщин в подростковом возрасте будут страдать от ожирения, возрастала в шесть раз, если средняя сила магнитного поля, воздействовавшего на них во время беременности, превышала 2,5 миллигаусса. Конечно же, дети подвергались воздействию тех же самых мощных магнитных полей и когда росли, так что на самом деле исследование доказало, что магнитные поля вызывают у детей ожирение[383].


Архивы статистики

Как и в случае с болезнями сердца, смертность от диабета в сельской местности в 1930-х гг. заметно коррелировала с уровнем электрификации: различия между наиболее и наименее электрифицированными штатами достигали десяти раз. Все это проиллюстрировано графически на рис. 3 и 4.


Рисунок 3. Распространение диабета в сельской местности в 1931 г.


Смертность от диабета в США (на 100 000 человек)



Рисунок 4. Распространение диабета в сельской местности в 1940 г.


Общая история диабета в США похожа на историю заболеваний сердца.

Смертность от диабета стабильно росла с 1870 по 1940 г. – несмотря на то что в 1922 г. открыли инсулин.


Смертность от диабета в США (на 100 000 человек)


Кажущийся спад смертности в 1950 г. – ненастоящий; он вызван изменением классификации, случившимся в 1949 г. Ранее, если у пациента были и диабет, и заболевания сердца, его записывали умершим от диабета. С 1949 г. причиной смерти стали записывать заболевание сердца, уменьшив тем самым показатели смертности от диабета почти на 40 %. В конце 1950-х гг. на рынок вышли толбутамид, хлорпропамид и фенформин, первые из многих лекарственных средств, которые помогали контролировать сахар в крови пациентам с инсулинорезистентным диабетом, которым инсулин помогал лишь в ограниченных масштабах. Эти лекарства сдержали, но не снизили рост смертности от этой болезни. Тем временем уровень диагностированных случаев диабета в США постоянно рос:




Настоящие изменения со временем, возможно, были даже еще более значительными, потому что определение сахарного диабета как в США, так и во всем мире в 1980 г. было смягчено. Ранее для постановки диагноза «сахарный диабет» было достаточно, чтобы двухчасовой уровень глюкозы в плазме крови превышал 130 миллиграммов на децилитр, а с 1980 г. этот диагноз ставят только при уровне 200 мг/дл. Уровни между 140 и 200, при которых сахара в моче может и не быть, теперь называют «преддиабетом»[384].



Внезапный скачок заболеваемости диабетом произошел в США в 1997 г. – на 31 % всего за год. Никто не смог объяснить почему. Но именно в том году телекоммуникационная индустрия открыла широкую продажу цифровых мобильных телефонов в Соединенных Штатах. Первые такие телефоны появились на прилавках десятков американских городов в рождественский сезон 1996 г. Строительство вышек мобильной связи началось еще в 1996 г., но именно в 1997-м эти батальоны вышек, ранее располагавшихся только в крупных городах, вышли бодрым маршем в сельскую местность и оккупировали прежде нетронутые территории. Именно в тот год мобильные телефоны превратились из предметов роскоши для богачей в вещь первой необходимости практически для кого угодно; именно в тот год микроволновая радиация от башен и антенн пронизала бо́льшую часть территории США.

Нынешняя ситуация полностью вышла из-под контроля. По оценкам Центров по контролю и профилактике заболеваний США, у 21 миллиона взрослых американцев старше 20 лет диагностирован диабет, у 8 миллионов – недиагностированный диабет, а еще у 86 миллионов – преддиабет. Если сложить эти цифры, получится шокирующая статистика: у 115 миллионов американцев, более половины взрослых, повышен уровень сахара в крови.

В 2000 г. во всем мире, по оценкам, диабетом болели 180 миллионов взрослых. К 2014 г. эта цифра выросла уже до 387 миллионов. Ни в одной стране заболеваемость диабетом и ожирением не снижается.

Связь ожирения, как и диабета, с электрическими полями уже установлена. Первые официальные статистические данные по США датированы 1960 г.; они показали, что четверть взрослых имела лишний вес. Эта цифра не менялась двадцать лет. А вот четвертая перепись, проведенная в 1988–1991 гг., дала тревожный результат: растолстели еще целых 14 миллионов американцев.


Лишний вес в США (процент взрослых в возрасте 20–74 лет)


Авторы статьи в Journal of the American Medical Association отметили, что исследования на Гавайях и в Англии показали похожий рост числа людей с лишним весом в 1980-х гг., причем во всех половых и возрастных категориях. Они рассуждали о «диетических знаниях, настроениях и практиках, уровнях физической активности и, возможно, социальных, демографических факторах и здоровом поведении», которые могли измениться, хотя не предоставили ни единого доказательства своего утверждения[385]. Британский врач Джеремайя Моррис дал им резкую отповедь в письме в British Medical Journal, сообщив, что образ жизни среднестатистического англичанина улучшился, а не ухудшился. В Англии больше людей, чем когда-либо, катались на велосипедах, совершали долгие пешие прогулки, занимались плаванием и аэробикой. Среднее ежедневное потребление еды, даже с поправкой на питание вне дома, за период с 1970 по 1990 г. уменьшилось на 20 %.

Однако в 1977 г. Apple вывела на рынок первый персональный компьютер, и в 1980-х гг. большинство жителей США и Англии и дома, и на работе внезапно – и впервые за всю историю – оказались облучены высокочастотными электромагнитными полями, и это облучение длилось по несколько часов каждый день.

Проблема стала настолько огромной, что в 1991 г. Центры по контролю и профилактике заболеваний США даже начали задним числом отслеживать не только лишний вес, но и ожирение. Для американцев среднего роста ожирением считается более 30 фунтов (13,5 кг) лишнего веса.


Ожирение в США[386] (процент взрослых старше 20 лет)


Ожирение третьей степени, еще называемое морбидным, получало все большее распространение с 1980-х гг. Морбидное ожирение – это более 100 фунтов (45 кг) лишнего веса.


Ожирение III степени в США (процент взрослых старше 20 лет)


Более двух третей взрослых американцев – примерно 150 миллионов – имеют сейчас лишний вес. У 80 миллионов из них – ожирение, как и у 12,5 миллиона детей, в том числе у 1,5 миллиона детей 2–5 лет[387]. У 12,5 миллиона взрослых лишний вес составляет более 50 кг. Эксперты из Центров по контролю и профилактике заболеваний мало что смогли сделать, разве что восклицать, что подобные тенденции наблюдаются повсюду – более полумиллиарда взрослых жителей Земли страдают ожирением, – после чего разводить руками и говорить: «Мы не знаем, почему распространение лишнего веса и ожирения так растет»[388].


Ожирение у диких и домашних животных

Если ожирение вызывается фактором окружающей среды, то оно должно наблюдаться у животных. И оно действительно у них наблюдается.

Несколько лет назад Дэвид Эллисон, профессор биостатистики из Школы здравоохранения Алабамского университета, изучал данные о маленьких приматах, называемых игрунками, которых держат в Висконсинском центре приматологии, и обнаружил, что средний вес животных заметно увеличился со временем. Удивившись, он обратился к специалистам центра, но так и не сумел узнать убедительной причины, почему у этой крупной популяции животных, живущих в фиксированных лабораторных условиях и сидящих на контролируемой диете, увеличился вес.

Заинтригованный Эллисон начал искать в сети предыдущие исследования млекопитающих, которые продлились по меньшей мере десять лет и содержали информацию о весе животных. Он подключил к делу коллег из центров приматологии, токсикологических программ, компаний – производителей кормов для животных и ветеринарных программ. У статьи, вышедшей в 2010 г. в Proceedings of the Royal Society B, было одиннадцать соавторов из Алабамы, Флориды, Пуэрто-Рико, Мэриленда, Висконсина, Северной Каролины и Калифорнии; в ней анализировались данные по более чем 20 000 особей животных из двадцати четырех популяций восьми видов, в том числе лабораторных животных, домашних питомцев и диких крыс, как городских, так и из сельской местности. Во всех этих 24 популяциях средний вес животных рос со временем. Вероятность того, что это произошло случайно, была меньше десяти миллиардов к одному.



Наибольший вес набрали шимпанзе: в 2005 г. вероятность ожирения у них была в 29 раз выше, чем в 1985 г. Но даже у крыс из сельской местности количество случаев ожирения росло на 15 % за десять лет, и это продолжалось четыре десятилетия. Авторы нашли похожие исследования с теми же результатами и в других местах: 19 % верховых лошадей в Виргинии страдали ожирением в 2006 г., тогда как в 1998-м таких было всего 5 %[389]; у лабораторных крыс во Франции, живших в неизменных условиях, в период 1979–1991 гг. увеличился вес.

Поскольку и дикие, и домашние животные так сильно набирали вес, причем еще с 1940-х гг., Эллисон и его коллеги поставили под сомнение заезженное мнение, что растущая волна ожирения у людей вызвана недостатком физических нагрузок и плохим рационом питания. Эти животные, по их словам, служили для нас предупреждением о некоем неизвестном глобальном факторе окружающей среды. Свой доклад авторы назвали Canaries in the Coal Mine («Канарейки в угольной шахте»)[390].

13. Рак и истощение жизни

В начале XX в. великая проблема причины появления опухолей, словно гигантский сфинкс, возвышается над медицинским горизонтом.

Роджер Уильямс, член Королевской коллегии хирургов, Англия, 1908


24 февраля 2011 г. Верховный суд Италии подтвердил приговор кардиналу Роберто Туччи, бывшему председателю управляющего комитета Радио Ватикана, за нарушение общественного порядка путем загрязнения окружающей среды радиоволнами. Радио Ватикана вещает на сорока языках с помощью 58 мощных радиовышек, расположенных на площади более 400 гектаров и окруженных пригородными поселениями. В течение десятилетий жители этих поселений криком кричали, что радиопередачи убивают их здоровье и вызывают настоящую эпидемию детской лейкемии. По просьбе государственной прокуратуры в Риме, которая рассматривала возможность иска против Ватикана за убийство по неосторожности, судья Заира Секки потребовала официального расследования от Национального онкологического института в Милане. Результаты, полученные 13 ноября 2010 г., оказались шокирующими. В 1997–2003 гг. у детей в возрасте 1–14 лет, которые жили в 6–12 километрах от антенного парка Радио Ватикана, лейкемия, лимфома и миелома развивались в восемь раз чаще, чем у детей, которые жили дальше. А взрослые, которые жили в 6–12 километрах от антенн, умирали от лейкемии почти в семь раз чаще, чем взрослые, жившие дальше.

Третья болезнь цивилизации, которую Сэмюэл Милэм связывал с электричеством, – это рак. На первый взгляд, связь не очевидна. Нарушение метаболизма сахаров явно связано с диабетом, метаболизма жиров – с болезнями сердца. Но как сюда вписывается рак? Ключ к ответу подарил нам ученый, который более ста лет назад изучал в своей лаборатории яйца морских ежей. Он родился в том же городе, в котором век спустя 3000 врачей подписали воззвание, где, среди прочего, говорится о том, что радиоволны вызывают лейкемию.


Высоковольтные линии постоянного тока


8 октября 1883 г. у Эмиля Варбурга, выдающегося врача-еврея из Фрайбурга, родился сын. Когда ему исполнилось тринадцать лет, семья перебралась в Берлин, и в их доме гостили настоящие гиганты естественных наук: химик Эмиль Фишер, физик-химик Вальтер Нернст, физиолог Теодор Вильгельм Энгельман. Позже, когда Альберт Эйнштейн перебрался в Берлин, он приходил к Эмилю Варбургу играть камерную музыку: Эйнштейн на скрипке, Варбург на фортепиано. Никто не удивился, когда юный Отто, выросший в такой атмосфере, поступил на химический факультет Фрайбургского университета.

В 1906 г., когда амбициозный молодой человек получил степень доктора философии, его внимание привлекла растущая эпидемия. Его поколение стало первым, которое всерьез пострадало от этой болезни. Заболеваемость раком по всей Европе с тех пор, как он родился, возросла вдвое, и он принял решение посвятить всю свою жизнь поиску причин – и, возможно, даже лекарства. Варбург продолжил учебу и в 1911 г. получил диплом доктора медицины в Гейдельбергском университете.

Какие фундаментальные изменения, задумался он, происходят в тканях, когда нормальная клетка становится раковой? «Отличается ли метаболизм опухолей, – писал он, – растущих в дезорганизованной манере, от метаболизма упорядоченных клеток, растущих с такой же скоростью?»[391] Впечатленный тем, что и опухоли, и зародыши на ранних стадиях развития состоят из недифференцированных клеток, которые быстро делятся, Отто Варбург начал труд всей своей жизни с изучения оплодотворенных яйцеклеток. Возможно, предположил Варбург, раковые клетки – это просто нормальные клетки, которые почему-то переключились на эмбриональную программу роста. Он выбрал для изучения яйца морских ежей, потому что их зародыши крупные и растут особенно быстро. Его первая крупная работа, опубликованная, когда он еще учился в медицинской школе, показала, что после оплодотворения потребление кислорода в яйцеклетке возрастает в шесть раз[392].


Отто Варбург (1883–1970)


Но в 1908 г. он не мог дальше преследовать свои амбиции, потому что о клеточных химических реакциях с участием кислорода не было известно ничего. Спектрофотометрия – идентификация химических элементов по частотам, которые они поглощают, – была новой отраслью, и к живым существам ее еще не применяли. Существующие методики выращивания клеток в культуре и измерения газообмена были примитивными. Варбург понял, что до того, как удастся разобраться с механизмами метаболизма рака, сначала необходимо провести фундаментальное исследование метаболизма нормальных клеток. Исследования рака подождут.

В следующие годы – с перерывом на армейскую службу во время Первой мировой войны – Варбург, используя методики собственной разработки, доказал, что дыхание в клетках осуществляется с помощью маленьких структур, которые он назвал гранами, а мы сейчас зовем митохондриями. Он экспериментировал с воздействием спиртов, синильной кислоты и других веществ на дыхание и пришел к выводу, что ферменты в гранах содержат тяжелый металл – как он подозревал (и позже доказал), железо. Он провел эпохальные эксперименты с использованием спектрофотометрии, которые доказали, что та часть фермента, которая реагирует с кислородом в клетке, неотличима от части гемоглобина, которая связывает кислород в крови. Это вещество, называемое гемом, является порфирином, связанным с железом, а содержащий его фермент, который есть во всех клетках и благодаря которому возможно дыхание, ныне известен как цитохромоксидаза. За эту работу Варбург в 1931 г. был удостоен Нобелевской премии по медицине.

Тем временем в 1923 г. Варбург продолжил свои исследования рака, начав с того места, где остановился пятнадцать лет назад. «Отправной точкой, – писал он, – стало то, что клеточное дыхание в яйцеклетках морских ежей усиливалось в шесть раз в момент оплодотворения», то есть в тот момент, когда они переключались из состояния покоя в состояние роста. Он ожидал, что такое же усиление процессов клеточного дыхания увидит и в раковых клетках. Но, к его изумлению, обнаружился прямо противоположный процесс. Опухоль у крысы, с которой он работал, потребляла намного меньше кислорода, чем нормальные ткани здоровых крыс.

«Этот результат показался таким поразительным, – писал он, – что оправданным казалось предположение, что у опухоли нет подходящих материалов для сжигания». Так что Варбург начал добавлять в культуру разные питательные вещества, ожидая все же увидеть заметное усиление дыхания. Но после добавления глюкозы дыхание в опухоли вообще прекратилось! Пытаясь понять, почему это произошло, он обнаружил, что в культуре накопилось огромное количество молочной кислоты. Опухоль вырабатывала молочную кислоту со скоростью 20 % своего веса в час. За единицу времени она вырабатывала в 124 раза больше молочной кислоты, чем кровь, в 200 раз больше, чем мышца лягушки в покое, и в 8 раз больше, чем мышца лягушки, работающая на пределе сил. Да, опухоль потребляла глюкозу, но не пользовалась для этого кислородом[393].

В дополнительных экспериментах с другими типами рака животных и людей Варбург обнаружил, что по такому принципу работают все раковые клетки и ни одна нормальная. Этот факт показался Варбургу невероятно важным – даже, можно сказать, ключом к причинам болезни.

Выработка энергии из глюкозы без использования кислорода, так называемый анаэробный гликолиз (или, как его называют иначе, ферментация), – это очень неэффективный процесс, который происходит в малых масштабах в большинстве живых клеток, но приобретает важное значение лишь при недостатке кислорода. Например, бегуны во время рывка заставляют мышцы потреблять энергию быстрее, чем легкие успевают доставлять к ним кислород. Их мышцы на время начинают вырабатывать энергию анаэробно (без кислорода), вызывая кислородный голод, который утоляется, когда бегун заканчивает рывок и останавливается, тяжело дыша. В экстренных случаях анаэробный гликолиз способен быстро снабжать нас энергией, но он вырабатывает намного меньше энергии из такого же количества глюкозы и вызывает накопление в тканях молочной кислоты, которую нужно из них выводить.

Ферментация – это очень древняя форма метаболизма, благодаря которой все живые существа вырабатывали энергию в течение миллиардов лет, прежде чем на Земле появились зеленые растения и наполнили атмосферу кислородом. Некоторые современные примитивные формы жизни – например, многие бактерии и дрожжи – до сих пор ею пользуются, но все сложные организмы отказались от этого метода поддержания жизни.

В 1923 г. Варбург открыл, что раковые клетки ведут себя фундаментально отличным от всех живых клеток в высших организмах образом: они поддерживают процесс анаэробного гликолиза и вырабатывают большое количество молочной кислоты даже в присутствии кислорода. Это открытие, названное эффектом Варбурга, легло в основу современной диагностики и определения стадии рака – для этого используется позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ). Поскольку анаэробный гликолиз неэффективен и потребляет глюкозу с невероятной скоростью, ПЭТ-сканирование может легко найти опухоли в организме по более быстрому усвоению радиоактивной глюкозы. И чем злокачественнее опухоль, тем быстрее она потребляет глюкозу.

Варбург вполне обоснованно полагал, что открыл причину рака. При раке дыхательный механизм повреждается и теряет контроль над клеточным метаболизмом. Результатом становится ничем не сдерживаемый анаэробный гликолиз – и такой же ничем не сдерживаемый рост. В отсутствие нормального метаболического контроля клетка переключается в более примитивное состояние. Все сложные организмы, предполагал Варбург, должны потреблять кислород, чтобы поддерживать свои сильно дифференцированные формы. Без кислорода они переходят к менее дифференцированной и простой форме роста – той, которая была на планете единственной до того, как в воздухе появился кислород. «Причинным фактором происхождения опухолей, – писал Варбург, – является не что иное, как дефицит кислорода»[394]. Когда клетки на время лишаются притока кислорода, гликолиз помогает пережить кризис, но затем перестает работать, когда доступ к кислороду восстанавливается. Но вот когда клетки часто или надолго лишаются доступа к кислороду, добавил он, дыхательный контроль в конце концов повреждается, и гликолиз начинает работать независимо. «Если дыхание растущей клетки нарушено, – писал Варбург в 1930 г., – клетка, как правило, умирает. А если она не умирает, то результатом становится опухолевая клетка»[395].

С гипотезой Варбурга впервые меня познакомил в середине 1990-х гг. доктор Джон Холт, колоритная фигура австралийской медицины, который лечил рак микроволновым излучением и предупреждал коллег, что то же самое излучение может превращать нормальные клетки в раковые. Я не совсем понимал связь работ Варбурга о раке с моими работами об электричестве, так что отложил научные статьи, присланные мне Холтом, на будущее. Сейчас же, когда уже столько кусочков мозаики встало на свои места, связь стала очевидной. Электричество, словно дождь, проливающийся на костер, ослабляет пламя, горящее в живых клетках. Если Варбург был прав, и хронический недостаток кислорода вызывает рак, то не стоит искать иной причины нынешней пандемии, чем электрификация.

Теория Варбурга с самого начала была спорной. В 1920-х гг. были известны сотни разных видов рака, развитие которых вызывали тысячи самых разных химических веществ и физических процессов. Многие ученые не могли поверить, что у всех этих болезней одна, да еще и такая простая причина. Варбург ответил простым объяснением: каждое из этих тысяч веществ, каждый из процессов тем или иным способом вызывает кислородное голодание. Мышьяк, объяснил он на примере, – это дыхательный яд, который вызывает рак. Уретан – это наркотик, который мешает дыханию и вызывает рак. Когда вы помещаете под кожу инородное тело, оно вызывает рак, потому что блокирует циркуляцию крови, вызывая кислородное голодание у окружающих тканей[396].

Другие ученые, пусть даже не все они были согласны с теорией Варбурга о причинах рака, не теряли времени зря и подтвердили эффект Варбурга. Опухоли действительно могли расти без кислорода. В 1942 г. Дин Берк из Национального онкологического института сообщил, что это верно для более чем 95 % раковых тканей, которые он исследовал.

Затем в начале 1950-х гг. Гарри Гольдблатт и Глэдис Кэмерон из Института медицинских исследований в лос-анджелесском госпитале «Сидарс-оф-Лебанон» сообщили скептически настроенной публике, что им удалось превратить нормальные клетки – выращенные в культуре фибробласты из сердца пятидневного крысенка – в раковые, постоянно лишая их кислорода.

В 1959 г. Пол Голдхабер получил новые доказательства гипотезы Варбурга, обнаружив, что при имплантации под кожу мышей диффузионных фильтров Millipore определенного вида (но не других) вокруг них вырастали большие опухоли. Диффузионные фильтры использовались для сбора образцов тканевых жидкостей при многих экспериментах над животными. Их способность вызывать рак, как выяснилось, зависела не от типа пластика, из которого они были сделаны, а от размера пор, пропускавших жидкость. Лишь у одного животного из 39 появилась опухоль, когда поры были диаметром 450 миллимикрон. Но у 9 из 34 развились опухоли, когда диаметр пор составлял 100 миллимикрон, а у 16 из 35 – почти у половины, – когда диаметр пор был всего 50 миллимикрон. Нарушение свободной циркуляции жидкости, похоже, лишало кислорода ткани, расположенные рядом с фильтром.

В 1967 г. команда Берка доказала, что чем более злокачественна опухоль, тем выше ее скорость гликолиза, тем больше глюкозы она потребляет и тем больше молочной кислоты вырабатывает. «Похоже, что экстремальные формы быстрорастущих асцитовых раковых клеток, – писал Берк, – могут анаэробным способом перерабатывать глюкозу в молочную кислоту намного быстрее, чем любые другие ткани млекопитающих – вплоть до половины сухого веса ткани в час. Даже колибри, которая делает не менее ста взмахов крыльями в секунду, потребляет половину своего сухого веса в глюкозе в лучшем случае за день».

Варбург настаивал, что причина рака известна, и поэтому утверждал, что «можно предотвратить до 80 % всех видов рака, если не контактировать с известными канцерогенами»[397]. Соответственно, в 1954 г. он выступил за ограничение курения сигарет, использования пестицидов и пищевых добавок и загрязнения воздуха выхлопными газами[398]. Следование этим принципам создало ему репутацию эксцентрика. Задолго до того, как энвайронментализм набрал популярность, Варбург разбил органический сад площадью около 0,4 гектара, пил молоко только от коров, за которыми ухаживали органическим путем, и покупал французское сливочное масло, потому что во Франции использование гербицидов и пестицидов контролировалось строже, чем в Германии.

Отто Варбург умер в 1970 г. в возрасте 83 лет – в том же году открыли первый онкоген. Онкоген – это ненормальный ген, который, как считалось, появляется в результате мутации, и связан с развитием рака. Открытие онкогенов и генов-супрессоров опухолей поспособствовало широкому распространению мнения, что рак вызывается генетическими мутациями, а не изменениями в метаболизме. Гипотеза Варбурга, изначально спорная, оказалась практически забытой на три десятилетия.

Но широкое распространение ПЭТ для диагностики и определения стадии рака у людей снова вернуло эффект Варбурга на главную сцену онкологических исследований. Сейчас уже никто не может отрицать, что раковые опухоли живут в анаэробной среде и используют анаэробный метаболизм, чтобы расти. Даже молекулярные биологи, которые когда-то были полностью сосредоточены на онкогенной теории, все же осознали, что связь между недостатком кислорода и раком существует. Они открыли белок, присутствующий во всех клетках – так называемый фактор, индуцируемый гипоксией (HIF), – который активируется в условиях низкого содержания кислорода, а это, в свою очередь, активирует многие гены, необходимые для роста раковой опухоли. Повышенная активность HIF отмечалась при раке кишечника, молочной железы, желудка, легких, кожи, пищевода, матки, яичников, поджелудочной железы, простаты, почек и мозга[399].

Клеточные изменения, указывающие на повреждения механизмов дыхания – в том числе уменьшение количества и размеров митохондрий, ненормальную структуру митохондрий, снижение активности ферментов цикла Кребса и цепи переноса электронов, мутации митохондриальных генов, – постоянно находят при большинстве видов рака. Даже в опухолях, вызываемых вирусами, один из первых признаков злокачественности – повышение анаэробного метаболизма.

Экспериментальное ингибирование дыхания раковых клеток или простое лишение их кислорода меняло экспрессию сотен генов, которые участвуют в злокачественных преобразованиях и росте рака. Повреждение дыхательных механизмов делает раковые клетки более инвазивными, а восстановление нормального дыхания – менее инвазивными[400].

Среди исследователей рака постепенно формируется консенсус: опухоли развиваются, только если клеточное дыхание ослаблено[401]. В 2009 г. вышла посвященная Отто Варбургу книга под названием Cellular Respiration and Carcinogenesis («Клеточное дыхание и канцерогенез». В ней подробно рассмотрены все аспекты этого вопроса, а среди авторов статей – ведущие исследователи рака из США, Германии, Франции, Италии, Бразилии, Японии и Польши[402]. В предисловии Грегг Семенца писал: «Варбург изобрел устройство, ныне известное как манометр Варбурга, и с его помощью показал, что опухолевые клетки потребляют меньше кислорода (и вырабатывают больше молочной кислоты), чем нормальные клетки при той же концентрации кислорода в окружающей среде. Даже век спустя мы все еще пытаемся понять, почему и как в метастатических раковых клетках проявляется эффект Варбурга, и после этого краткого предисловия читателей ждет настоящий 12-раундовый бой тяжеловесов».

Сейчас исследователи рака больше не спрашивают: «Реален ли эффект Варбурга?» – нет, теперь вопрос звучит как «Гипоксия – это причина или следствие рака?»[403] Но, как в последнее время признают все больше ученых, на самом деле это неважно и, возможно, является просто вопросом семантики. Поскольку раковые клетки процветают в отсутствие кислорода, кислородное голодание дает раковым клеткам преимущество для выживания[404]. Соответственно, любой фактор окружающей среды, который нарушает дыхательный процесс – вне зависимости от того, был ли прав Варбург, и это нарушение является непосредственной причиной злокачественных преобразований, или же правы его оппоненты, и нарушение дыхания просто создает среду, в которой у раковых клеток есть преимущество перед нормальными, – обязательно повысит заболеваемость раком.

Электричество, как мы уже видели, – как раз такой фактор.


Диабет и рак

Если одна и та же причина – замедление обмена веществ электромагнитными полями, окружающими нас, – вызывает и диабет, и рак, то можно предположить, что диабетики будут чаще болеть раком, и наоборот. Так оно и есть.

Первым, кто подтвердил связь между двумя этими болезнями, стал южноафриканский врач Джордж Дарелл Мэйнард в 1910 г. В отличие от почти всех остальных болезней, заболеваемость и раком, и диабетом стабильно росли. Предположив, что у них может быть одна причина, Мэйнард проанализировал статистику смертности в 15 штатах с обязательной регистрацией смертей, взятую из переписи населения 1900 г. И он обнаружил, сделав поправку на население и возраст, что две болезни сильно связаны друг с другом. В штатах, где была высокая заболеваемость одной болезнью, широко распространена была и другая. Он даже предположил, что этой общей причиной может быть электричество:

«Лишь одна причина, как мне кажется, подходит к известным нам фактам: давление современной цивилизации и напряжение современной конкуренции, или некий фактор, тесно связанный с ними. Радиоактивность и различные электрические явления время от времени обвиняют в том, что они вызывают рак. Рост использования токов высокого напряжения – это несомненный факт городской жизни».

Век спустя тот факт, что диабет и рак появляются вместе, не подвергается сомнению. Этот вопрос был рассмотрен в более чем 160 эпидемиологических исследованиях по всему миру, и большинство из них подтвердили связь между двумя этими болезнями. У диабетиков выше риск развития и смерти от рака печени, поджелудочной железы, почек, эндометрия, толстой кишки, прямой кишки, мочевого пузыря и молочной железы, а также неходжкинской лимфомы, чем у тех, кто не болен диабетом[405]. В декабре 2009 г. Американская диабетическая ассоциация и Американское онкологическое общество провели совместную пресс-конференцию. В консенсусном докладе, выпущенном по ее итогам, говорилось: «Рак и диабет диагностируются у одного и того же человека чаще, чем можно было бы ожидать при случайном их развитии»[406].


Рак у животных

Из главы 11 мы помним, что в полном архиве вскрытий Филадельфийского зоопарка, который ведется с 1901 г., обнаружился рост болезней сердца, который ускорился в 1930-х и 1940-х гг. и от которого страдали все виды животных и птиц в зоопарке. Такой же рост наблюдался и в заболеваемости раком. В докладе 1959 г., сделанном Пенроузовской исследовательской лабораторией, расположенной в зоопарке[407], вскрытия разделили на два временных периода: 1901–1934 и 1935–1955. Распространенность злокачественных опухолей у девяти семейств животных увеличилось с двух до двадцати раз во второй период по сравнению с первым. Доброкачественные опухоли встречались и того чаще. Лишь у 3,6 % кошачьих, например, при вскрытии обнаруживались доброкачественные или злокачественные опухоли в ранний период, а в поздний период – 18,1 %; в ранний период опухоли были лишь у 7,8 % представителей семейства медвежьих, а в поздний – у 47 %.

Записи о вскрытии 7286 птиц из зоопарка, принадлежавших к четырем разным отрядам, показали, что количество злокачественных опухолей возросло в 2,5 раза, а доброкачественных – в восемь.


Архивы статистики

Реальную историю, как обычно, показывают архивные записи.

Распространение рака стало расти немного раньше, чем заболеваний сердца и диабета. Ранние записи в Англии показывают, что смертность от рака росла уже в 1850 г.[408].



Первая телеграфная линия Кука и Уитстона, которая шла от Лондона к Вест-Дрейтону, открылась 9 июля 1839 г. К 1850 г. по всей длине и ширине Англии уже было протянуто более 3218 км проводов. У нас, к сожалению, нет более ранней статистики по Англии, чтобы доказать, что заболеваемость раком впервые начала расти именно в период 1840–1850 гг., или сравнительных данных по любой другой стране мира, но у нас есть данные по приходу Феллингсбру, небольшому богатому сельскому району в 145 км к западу от Стокгольма. А есть они у нас потому, что в 1902 г. шведский врач Адольф Экблум, пытаясь узнать, действительно ли заболеваемость раком стала расти в прошлом столетии, проконсультировался с «Книгой смертей и похорон», которую вели священники из прихода Феллингсбру. Вот цифры, которые он получил из этой книги.



С 1863 по 1884 г. записи были неполны. Но и те данные, что сохранились, рассказывают именно ту историю, которая нам нужна.

В начале XIX в. в Феллингсбру жило 4608 человек, в конце века – 7104. В 1801–1850 гг. от рака кто-то умирал в среднем раз в три года. Затем, в 1853 г., в Швеции провели первую телеграфную линию – между Стокгольмом, столицей, и Уппсалой, городом, расположенным в 60 км к северу. На следующий год от Уппсалы через Вестерос на юго-запад протянулась ветка до Эребру. Она шла прямо через приход Феллингсбру. Именно в то время в Феллингсбру начала расти смертность от рака[409]. К началу XX в. сельские жители в Феллингсбру умирали от рака чаще, чем среднестатистический лондонец.

В 1900 г. в мире отмечалась следующая смертность от рака (на 100 000 человек).




Все исторические источники показывают, что рак всегда сопровождал электричество. В 1914 г. из 63 000 американских индейцев, живших в резервациях, которые вообще не были электрифицированы, от рака умерло всего двое. Смертность от рака в Соединенных Штатах в целом была в 25 раз выше[410].

Необычный рост смертности от рака всего за один год, от 3 до 10 %, произошел во всех модернизировавшихся странах в 1920 или 1921 г. Это совпадает с началом вещания коммерческого радио с амплитудной модуляцией. В 1920 г. смертность от рака выросла на 8 % в Норвегии, на 7 % в Южной Африке и Франции, на 5 % в Швеции, на 4 % в Нидерландах и на 3 % в США. В 1921 г. смертность от рака выросла на 10 % в Португалии, 5 % в Англии, Германии, Бельгии и Уругвае и на 4 % в Австралии.

Заболеваемость раком легких, молочной железы и простаты в первой половине XX в. значительно выросла во всех странах, для которых есть качественные данные. Смертность от рака молочной железы повысилась в пять раз в Норвегии, в шесть раз – в Нидерландах и в шестнадцать раз – в США. Смертность от рака легких в Англии повысилась в двадцать раз. Смертность от рака простаты повысилась в одиннадцать раз в Швейцарии, в двенадцать раз – в Австралии и в тринадцать раз – в Англии.

Рак легких когда-то был такой редкостью, что до 1929 г. в большинстве стран его даже не отмечали отдельно. В тех немногих странах, где все-таки вели учет смертности, значительного роста не происходило примерно до 1920 г. Книга Бенджамина Уорда Ричардсона «Болезни современной жизни» (1876) в этом отношении, несомненно, удивит современного читателя. В главе под названием «Рак от курения» обсуждаются животрепещущие вопросы, вызывает ли курение табака рак губы, языка или горла, но вот рак легких даже не упоминается. Рак легких был редкостью и в 1913 г., когда основали Американское общество по контролю над раком. Из 2641 случая рака, о которых в том году сообщили Институту штата Нью-Йорк в рамках «Исследования злокачественных заболеваний», первичный рак легких был отмечен лишь у одного пациента. Фредерик Хоффман в своей всеобъемлющей книге The Mortality From Cancer Throughout the World («Смертность от рака по всему миру») принимал как доказанный факт, что курение вызывает рак губ, ротовой полости и горла, но, как и Ричардсон четырьмя десятилетиями ранее, вообще не упомянул рака легких в связи с курением[411].

Шведские ученые Эрьян Хальберг и Улле Юханссон показали, что заболеваемость раком легких, молочной железы и простаты продолжила расти в сорока странах с такой же невероятной скоростью и во второй половине XX в., вместе со злокачественной меланомой, раком мочевого пузыря и толстой кишки, – и заболеваемость раком менялась в точности пропорционально воздействию на население радиоволн. Скорость роста смертности от рака в Швеции увеличивалась в 1920, 1955 и 1969 гг., а затем уменьшилась в 1978 г. «В 1920 г. у нас появилось радио с амплитудной модуляцией, в 1955 г. – радио с частотной модуляцией и канал TV1, в 1969–1970 – канал TV2 и цветное телевидение, а в 1978 г. несколько старых АМ-передатчиков были разрушены, – писали они в своей статье Cancer Trends During the 20th Century («Тенденции рака в XX в.»). Их данные показывают, что радиоволны вызвали как минимум столько же случаев рака легких, сколько и курение.


Рис. 4. Hallberg & Johansson 2005


Те же авторы исследовали связь между излучением FM-радио и злокачественной меланомой, опираясь на открытие Хелен Долк из Лондонской школы гигиены и тропической медицины. В 1995 г. Долк и ее коллеги показали, что заболеваемость меланомой снижается вместе с расстоянием от мощных теле– и радиопередатчиков в Саттон-Колдфилде, что в английском Вест-Мидлендсе. Отметив, что частотный диапазон FM-радио, от 85 до 108 МГц, близок к резонансной частоте человеческого тела, Хальберг и Юханссон решили сопоставить заболеваемость меланомой с облучением FM-радиоволнами во всех 565 коммунах Швеции. Результаты оказались поразительными. Если заболеваемость меланомой наложить на график, где на другой оси обозначено среднее количество FM-передатчиков в данном муниципалитете, точки попадают практически на прямую линию. В коммунах, где вещают в среднем 4,5 FM-станции, заболеваемость злокачественной меланомой в одиннадцать раз выше, чем в коммунах, где вообще нет FM-вещания.


Рис. 15, Hallberg & Johansson 2002a


В статье Malignant Melanoma of the Skin – Not a Sunshine Story («Злокачественная меланома кожи – дело здесь не в солнце») они опровергают гипотезу, что невероятный рост распространения этой болезни с 1955 г. вызван в основном солнцем. В 1955 г. еще не было роста ультрафиолетового излучения из-за озоновых дыр. Лишь в 1960-х гг. шведы начали регулярно и в больших количествах ездить на юг, чтобы позагорать. Есть и другая неловкая правда: количество меланом области головы и верхней конечности с 1955 по 2008 г. практически не росло, а вот их количество на защищенных от солнца областях на туловище увеличилось в двадцать раз. Большинство родинок и меланом сейчас появляются не на голове, руках и ногах, а на тех областях тела, которые не так часто освещаются солнцем.

Элиху Рихтер из Израиля недавно опубликовал доклад о 47 пациентах в медицинской школе «Хадасса» Еврейского университета, у которых рак начался после постоянного контакта с мощными электромагнитными полями и/или радиоволнами на работе[412]. У многих пациентов, особенно самых молодых, рак начался на удивление быстро – иногда всего через пять-шесть месяцев после контакта. Это опровергает идею, будто мы должны подождать десять или двадцать лет, чтобы увидеть последствия применения мобильных телефонов. Команда Рихтера предупреждает: «Недавно в школах установили Wi-Fi, во многих из них у каждого ученика есть персональный компьютер, в школах отмечаются высокочастотные скачки напряжения; кроме всего прочего, все население сейчас использует мобильные и беспроводные телефоны, подвергается излучению вышек мобильной связи на улицах, радиочастотному и микроволновому излучению в домах от «умных счетчиков» и другого «умного» электрооборудования, а также, возможно, воздействию КНЧ от мощных генераторов и трансформаторов. Из-за всего этого молодые люди больше не защищены от контактов с ЭМП».



Спектр онкологических болезней в клинике Рихтера был широчайшим: лейкемии, лимфомы, рак мозга, носоглотки, прямой кишки, толстой кишки, яичек, костей, околоушной железы, молочной железы, кожи, позвоночника, легких, печени, почек, гипофиза, шишковидной железы, простаты и щечных мышц.


Рисунок 5. Распространение рака в сельской местности в 1931 г.


На рисунках 5 и 6 изображена та же самая линейная связь между заболеваемостью раком и электрификацией в 48 штатах США в 1931 и 1940 гг., которая уже была продемонстрирована для болезней сердца и сахарного диабета.


Таблица 3




Рисунок 6. Распространение рака в сельской местности в 1940 г.


Вы, должно быть, заметили, что между 1931 и 1940 г. наиболее значительно изменилось положение Невады. По какой-то причине распространение болезней сердца, диабета и рака в Неваде резко выросло, хотя процент электрификации домохозяйств увеличился на весьма скромную цифру. Я предполагаю, что причиной этого стало строительство плотины Гувера, завершенное в 1936 г. Самая мощная на тот момент гидроэлектростанция мира (1 миллиард ватт) снабжала электроэнергией Лас-Вегас, Лос-Анджелес и бо́льшую часть Южной Калифорнии через высоковольтные линии электропередачи, которые проходили через юго-восток Невады, подвергая окрестности – в которых, собственно, жило большинство населения штата, – воздействию едва ли не самых сильных тогда в мире электромагнитных полей. В июне 1939 г. Лос-Анджелес соединили с плотиной Гувера с помощью 287 000-вольтовой ЛЭП, на тот момент – тоже самой мощной в мире[413].


Линии электропередачи переносят электроэнергию от плотины Гувера к Лос-Анджелесу. Фотография Чарльза О’Рира, из цифровой коллекции Национального архива


Два типа рака заслуживают отдельных комментариев: рак легких и рак мозга.

Следующий график показывает, что процент курящих взрослых с 1970 г. неуклонно снижался и у мужчин, и у женщин. Тем не менее смертность от рака легких у женщин выросла почти вчетверо, а вот у мужчин практически осталась на уровне пятидесятилетней давности[414].

Когда некурящая Дана Рив, 46-летняя вдова актера из «Супермена» Кристофера Рива, в 2006 г. умерла от рака легких, широкая публика была ошеломлена, потому что нам десятилетиями вбивали в голову, что этот вид рака вызывается курением. Тем не менее рак легких у никогда не куривших людей – если считать его отдельной категорией – занимает сейчас седьмое место среди смертей от онкологических болезней, опережая даже рак шейки матки, поджелудочной железы и простаты[415].



Опухоли мозга, очевидно, заслуживают отдельного упоминания из-за мобильных телефонов. Несколько миллиардов жителей мира иногда буквально часами в день подвергают мозг воздействию микроволнового излучения с близкого расстояния – эта ситуация совершенно новая и в большинстве стран появилась лишь в 1996–1997 гг. Тем не менее честные данные об опухолях мозга получить очень трудно, потому что финансирование большинства исследований опухолей мозга в последние двадцать лет, после появления цифровых мобильных телефонов, контролируют заинтересованные группы. Независимым ученым – тем, которые сообщают о росте заболеваемости раком мозга в 3–5 раз у людей, которые пользуются мобильным телефоном более десяти лет, – объявлена в прессе настоящая война; против них выступают ученые, работающие на индустрию, которые, естественно, не находят никакого роста заболеваемости.

Проблема, о которой говорит австралийский нейрохирург Чарли Тео всем, кто готов его слушать, состоит в том, что все данные об использовании мобильных телефонов содержатся в базах, контролируемых провайдерами мобильной связи, и «ни одна телекоммуникационная компания не дала ученым доступа к своим записям для проведения крупных исследований».

Я на личном опыте узнал, как тщательно не только провайдеры, но и ученые, чью работу они финансируют, прячут свои данные, когда в 2006 г. попросил доступ к части таких данных. Тогда в Дании опубликовали еще одно исследование, оплаченное индустрией; оно якобы показывало, что мобильные телефоны не просто не вызывают рак мозга: у пользователей мобильных телефонов заболеваемость раком мозга даже ниже, чем у всех остальных. Иными словами, эти ученые хотели заставить мир поверить, что вы защищаете себя от опухолей мозга, часами прижимая к голове мобильный телефон. Статья, вышедшая в Journal of the National Cancer Institute, называлась Cellular Telephone Use and Cancer Risks: Update on a Nationwide Danish Cohort («Использование сотовых телефонов и риск рака: новые данные о национальной когорте в Дании»)[416]. Авторы утверждали, что сделали такой вывод, изучив медицинские карты более 420 000 датчан, которые пользовались и не пользовались мобильными телефонами, в течение двадцати лет. Мне было очевидно, что со статистикой что-то не так.

Хотя ученые и нашли более низкий уровень заболеваемости раком мозга – причем только у мужчин – среди пользователей мобильных телефонов по сравнению с теми, кто им не пользовался, вместе с этим они обнаружили более высокий уровень заболеваемости теми же самыми опухолями, которые, как сообщали шведские ученые Хальберг и Юханссон, вызываются радиоволнами: рак мочевого пузыря, молочной железы, легких и простаты. В датском исследовании не сообщалось о заболеваемости раком кишечника или меланомой – еще двумя типами рака, которые упоминали шведы. Однако в нем также обнаружили, что распространение рака яичек у мужчин выше, а шейки матки и почек у женщин – значительно выше среди пользователей мобильных телефонов. Я почувствовал манипуляцию данными, потому что единственным видом рака, от которого телефоны якобы «защищают», оказался рак мозга – тот самый, в отсутствии связи которого с использованием мобильного телефона очень хотели убедить нас ученые и их спонсоры.

Я понял, что все участники исследования на самом деле пользовались мобильными телефонами, и довольно долго, до 2004 г., в котором исследование завершилось. Единственная разница между теми, кто «пользовался» мобильником, и теми, кто «не пользовался», заключалась во времени покупки: «пользователи» впервые купили мобильный телефон между 1982 и 1995 г., а «не-пользователи» – после 1995 г. Причем всех «пользователей» объединили в одну группу, вне зависимости от того, девять лет человек пользовался сотовым телефоном или, скажем, двадцать два. Но, согласно данным исследования, люди, покупавшие мобильные телефоны до 1994 г., были богаче и пили и курили меньше, чем те, кто впервые купил телефон после 1995 г. Я заподозрил, что поправка на время пользования может изменить результаты исследования. Так что я сделал вполне естественную, нормальную, общепринятую вещь – именно так поступают ученые, которые хотят проверить исследование, опубликованное в рецензируемом журнале: я спросил, можно ли изучить данные. 18 декабря 2006 г. я отправил электронное письмо ведущему автору Йоахиму Шюцу, в котором написал, что мои коллеги из Дании хотели бы ознакомиться с его данными. 19 января 2007 г. нам любезно отказали в доступе. Письмо с отказом было подписано тремя из шести авторов исследования: Шюцем, Кристоффером Йохансеном и Йоргеном Ольсеном.

Чарли Тео тем временем бьет тревогу. «Ко мне каждую неделю приходят по 10–20 новых пациентов, – говорит он, – и по крайней мере у трети из них опухоли находятся в области мозга, расположенной вокруг уха. Как нейрохирург я не могу игнорировать этот факт».

У многих, если не большинства из нас, есть по крайней мере один родственник или знакомый, который болеет или умер от опухоли мозга. Мой друг Ноэл Кауфманн, который умер в 2012 г. в возрасте 46 лет, никогда не пользовался мобильным телефоном, но у него был беспроводной домашний телефон, от которого исходит точно такое же излучение, и опухоль, которая убила его, располагалась в области мозга, расположенной под тем ухом, к которому он прижимал этот телефон. Все мы слышали о знаменитостях, которые умерли от опухолей мозга – сенаторе Теде Кеннеди, адвокате Джонни Кокрейне, журналисте Роберте Новаке, сыне Джо Байдена, Бо. В моей картотеке есть список более чем трехсот знаменитостей, которые либо болеют опухолью мозга, либо умерли от нее за последние пятнадцать лет, – его прислал мне директор Калифорнийской ассоциации по опухолям мозга. В молодости я не слышал ни об одной знаменитости с раком мозга.

Тем не менее широко разрекламированные исследования уверяют нас, что заболеваемость раком мозга не растет. Это определенно неправда, и достаточно небольшого расследования, чтобы убедиться, что данным нельзя доверять – ни в Соединенных Штатах, ни в любой другой стране. В 2007 г. ученые из Шведской национальной комиссии по здоровью и благополучию обнаружили, что по какой-то причине треть случаев рака мозга, диагностированных в университетских госпиталях, и бо́льшая часть случаев, диагностированных в муниципальных больницах, не вносится в Шведский онкологический реестр[417]. Обо всех остальных видах рака постоянно сообщалось, а вот о раке мозга – нет.

Исследование 1994 г. показало, что трудности с регистрацией опухолей мозга начались в Финляндии еще тогда. Информация о большинстве видов рака заносилась в финский реестр полностью, а вот цифры по опухолям мозга серьезно занижались[418].

Здесь, в Соединенных Штатах, обнаружились серьезные проблемы с отслеживанием не только рака мозга, но и многих других его видов. Программа Национального онкологического института Surveillance Epidemiology and End Results (SEER) зависит от точных данных, поступающих из реестров штатов. Но эти данные неточны. Американский ученый Дэвид Харрис сообщил на конференции в Берлине в 2008 г., что реестры штатов не справляются с возросшим числом случаев рака, потому что не получают достаточного финансирования. «Реестрам SEER сейчас приходится регистрировать больше случаев за меньшее время, причем нередко с такими же ограниченными ресурсами, как в прошлом году», – сказал он. Это означает, что чем больше в стране будут болеть раком, тем меньше об этом будут сообщать, если только не улучшится состояние американской экономики.

Хуже того, госпитали Министерства по делам ветеранов (МДВ) и медицинские центры военных баз просто отказываются отправлять данные о случаях рака в реестры штатов. Доклад Брайанта Фарлоу, опубликованный в 2007 г. в The Lancet Oncology, показал «резкое снижение отчетности от МДВ в реестре штата Калифорния, которое началось в конце 2004 г.: в 2003 г. было сообщено о 3000 случаев, в 2005 г. сообщений не было вообще». Наведя справки в других штатах, Фарлоу обнаружил, что Калифорния – вовсе не исключение. Онкологический реестр во Флориде вообще никогда не получал информации от МДВ, а в госпиталях МДВ в других штатах о случаях рака не сообщалось буквально годами. «Мы работаем с Министерством по делам ветеранов вот уже пять лет, но все становится только хуже», – рассказала ему Холли Хау, представительница Североамериканской ассоциации центральных онкологических реестров. МДВ не сообщает как минимум о 70 000 случаях рака в год. А в 2007 г. отказ от отчетности стал официальной политикой МДВ: министерство издало директиву о раке, отменяющую все договоренности между реестрами штатов и госпиталями МДВ. Фарлоу сообщил, что Министерство обороны тоже не сотрудничает с онкологическими реестрами. О случаях рака, диагностированных на военных базах, не сообщалось в реестры в течение нескольких лет. В результате всего этого Деннис Дипон из Лос-Анджелесской онкологической программы наблюдения предупредил, что исследования, основанные на недостаточных данных, могут быть бесполезны. «На исследованиях середины 2000-х гг. всегда придется ставить звездочку или, может быть, наклеивать стикер на обложку, чтобы напоминать и ученым, и широкой публике, что они неверны», – сказал он.

Врачи из Института онкологических исследований Южной Альберты в Университете Калгари были шокированы, увидев 30 %-ный скачок заболеваемости злокачественными опухолями мозга всего за год, между 2012 и 2013 гг.[419], хотя официальная государственная статистика не сообщала о росте заболеваемости опухолями мозга ни в Альберте, ни во всей Канаде. Это расхождение привело в бешенство Фэйт Дэвис, профессора эпидемиологии в школе здравоохранения Университета Альберты. Официальная статистика злокачественных опухолей, конечно, плоха, но вот с доброкачественными опухолями все обстоит еще хуже: в канадской системе наблюдения они вообще никак не регистрируются. Чтобы исправить эту невероятную ситуацию, Канадский фонд опухолей мозга в июле 2015 г. объявил, что собирает деньги для Дэвис на организацию национального реестра опухолей мозга, который наконец-то даст клиницистам и ученым доступ к точной информации.

Исследования, которые уверяют нас, что с мобильными телефонами все в порядке, финансировались телекоммуникационной индустрией. Но, даже несмотря на значительное занижение количества опухолей мозга, независимые ученые все же подтверждают сложившееся у нейрохирургов и онкологов впечатление, что их нагрузка возросла, а также тот очевидный факт, что от подобных опухолей умирает все больше известных всем личностей. Самый выдающийся из этих независимых ученых – Леннарт Харделл.

Харделл – профессор онкологии и эпидемиологии рака в Университетском госпитале в Эребру (Швеция). Хотя ранние его исследования были в основном посвящены химическим веществам – диоксинам, полихлорированным бифенилам, антипиренам и гербицидам, – с 1999 г. он сосредоточился на излучении мобильных и беспроводных телефонов. Он сообщает нам, основываясь на исследованиях «случай – контроль» с участием более 1250 пациентов со злокачественными опухолями мозга, что использование и мобильных, и беспроводных телефонов значительно повышает риск развития рака мозга. Чем больше лет вы пользуетесь такими телефонами, чем больше часов по ним наговариваете, и чем моложе возраст первого контакта, тем выше вероятность, что у вас появится опухоль. Две тысячи часов использования мобильного телефона, по словам Харделла, втрое увеличивают риск. Две тысячи часов использования беспроводного телефона – удваивают. Первое использование мобильного телефона в возрасте до двадцати лет повышает общий риск рака мозга в три раза, риск астроцитомы – самой распространенной злокачественной опухоли мозга – в пять раз, а риск астроцитомы с той стороны головы, где вы держите телефон, – в восемь раз. Первое использование беспроводного телефона в возрасте до двадцати лет удваивает риск любой опухоли мозга, увеличивает в четыре раза риск от астроцитомы и в восемь раз – риск астроцитомы с той стороны головы, где вы держите телефон[420].

Литература о вышках мобильной и радиосвязи менее скомпрометирована. Практически все существующие исследования до недавнего времени финансировались из независимых источников, а не телекоммуникационной индустрией, и их результаты были однозначными: жизнь недалеко от передаточной вышки вызывает рак.

Уильям Мортон из Орегонского университета здравоохранения обнаружил, что жизнь близ телевещательных СВЧ-антенн значительно повышает риск лейкемии и рака молочной железы в районе Портленда и Ванкувера; исследование проводилось с 1967 по 1982 г.

В 1986 г. департамент здравоохранения штата Гавайи обнаружил, что у жителей Гонолулу, живущих в районах, где расположена как минимум одна вещательная вышка, риск заболеть каким-либо раком повышен на 43 %[421].

В 1996 г. Брюс Хокинг, специалист по профессиональным заболеваниям из Мельбурна, проанализировал заболеваемость раком у детей в девяти австралийских муниципалитетах и сопоставил ее с расположением трех мощных телебашен. Дети, которые жили ближе чем в четырех километрах от башен, почти в 2,5 раза чаще умирали от лейкемии, чем дети из более далеких городов.

В 1997 г. Хелен Долк с коллегами обнаружили высокую заболеваемость лейкемией, раком мочевого пузыря и меланомой среди взрослых близ телебашни Саттон-Колдфилд на севере Бирмингема. Затем Долк решила изучить двадцать мощных передаточных вышек по всей Великобритании и обнаружила, что, в общем говоря, чем ближе вы живете к телевышке, тем больше вероятность заболеть лейкемией.

В 2000 г. Нил Черри проанализировал заболеваемость раком среди детей в Сан-Франциско и сопоставил ее с расстоянием от башни Сютро. Башня Сютро, высота которой достигает почти 300 метров, стоит на вершине высокого холма, и ее видно в Сан-Франциско практически отовсюду. Когда Черри проводил свое исследование, она излучала почти один миллион ватт СВЧ-телевизионных и FM-радиосигналов, а также почти 18 миллионов ватт УВЧ-телевизионных сигналов. Заболеваемость раком мозга, лимфомой, лейкемией и всеми видами рака вместе по Сан-Франциско была пропорциональна расстоянию, на котором ребенок жил от башни. Дети, которые проживали на холмах и возвышенностях, болели раком намного чаще, чем дети, которые находились в долинах и были прикрыты от излучения. Дети, которые жили менее чем в километре от башни, в 9 раз чаще болели лейкемией, в 15 раз чаще – лимфомой, в 31 раз – раком мозга и в 18 раз – раком любого вида по сравнению с детьми в других районах города.

В 2004 г. Ронни и Дэнни Вулфы откликнулись на призыв жителей небольшого района, расположенного вокруг одной-единственной вышки мобильной связи на юге Нетании (Израиль). За пять лет до строительства башни лишь у двоих из 622 жителей нашли рак; в первый же год после введения ее в действие рак развился у восьмерых. Район с одним из самых низких уровней заболеваемости раком в городе превратился в зону, где риск увеличился вчетверо по сравнению со средним в Нетании.

В том же году Хорст Эгер, врач из немецкой Найлы, изучил 1000 медицинских карт пациентов из своего родного города. Он обнаружил, что люди, жившие в пределах 400 метров от вышки сотовой связи, имели риск рака втрое выше, и в среднем рак у них развивается в возрасте на восемь лет раньше, чем у людей, живущих дальше от вышек связи.

В 2011 г. Адилза Доде и команда, включавшая университетских ученых и официальных лиц крупного города на юго-востоке Бразилии, подтвердила результаты всех предыдущих исследований. Риск развития рака у жителей Белу-Оризонти равномерно и единообразно снижался с увеличением расстояния до вышки мобильной связи.

А 24 февраля 2011 г. Верховный суд Италии подтвердил вынесенный в 2005 г. приговор кардиналу Туччи за загрязнение Рима радиоволнами. Его «наказали» десятью днями тюремного заключения условно. Никто не получил никаких компенсаций за страдания. Прокуратура не выдвинула обвинений в убийстве по неосторожности. Даже антенны Радио Ватикана никто не отключил.

14. Анабиоз

Мы советуем людям наблюдать и различать то, что полезно для здоровья и что – для долгой жизни; ибо некоторые вещи, пусть они и оживляют дух, укрепляют силы и предотвращают болезни, тем не менее разрушительны для жизни, и даже без болезней вызывают старческое истощение; но есть и другие вещи, которые продлевают жизнь и предотвращают разложение, но ими нельзя воспользоваться, не подвергнув опасности здоровье.

Сэр Фрэнсис Бэкон


Каждому животному выделено строго определенное количество ударов сердца на всю жизнь. Если оно живет быстро и яростно, словно землеройка или мышь, то израсходует свой запас ударов сердца намного скорее, чем животное с более умеренным метаболическим темпераментом.

Дональд Гриффин

Listening in the Dark


В 1880 г. Джордж Миллер Бирд написал классическую медицинскую книгу по неврастении, которую назвал Practical Treaties on Nervous Exhaustion («Практический трактат о нервном истощении»). В ней он сделал интригующее наблюдение: «Эти затруднения и не приводят к смерти, так что не появляются в таблицах смертности; напротив, они даже продлевают жизнь и защищают организм от фебрильных и воспалительных заболеваний, но при этом вызывают огромные страдания». В другой книге American Nervousness: Its Causes and Consequences («Американская нервозность: ее причины и последствия»), написанной год спустя для широкой публики, он снова повторил этот парадокс: «Бок о бок с этим ростом нервозности, и отчасти даже по причине его, растет продолжительность жизни». Вместе с мигренями, звоном в ушах, раздражительностью, бессонницей, усталостью, расстройствами пищеварения, обезвоживанием, болью в мышцах и суставах, нарушениями сердечного ритма, аллергиями, чесоткой, непереносимостью пищи и лекарств, – вместе с общей деградацией человеческого здоровья мир одновременно стал свидетелем увеличения продолжительности жизни. Те, кто страдали сильнее всего, выглядели моложе своего возраста и жили дольше среднего.

В конце «Американской нервозности» приводилась карта, изображавшая примерное географическое распространение неврастении. Она практически совпадала с картой распространения железных дорог и телеграфа, и наибольшая плотность наблюдалась на северо-востоке, где клубок электрических проводов был самым большим. «Телеграф – это причина нервозности, сила которой малопонятна, – писал Бирд. – Всего за тридцать лет телеграфные линии мира превзошли длиною 800 000 километров, а общая длина проводов превысила полтора миллиона километров – в сорок с лишним раз больше, чем окружность земного шара». Кроме того, Бирд отметил, что редкая болезнь под названием «диабет» больше распространена среди неврастеников, чем в среднем по населению[422].

Бирду – электротерапевту и другу Томаса Эдисона, у которого вскоре диагностировали диабет, – не удалось понять, что растущее облако электромагнитной энергии, которая пронизывает воздух, воду и почву везде, куда добираются телеграфные линии, как-то связано с растущим числом неврастеников и диабетиков, обращавшихся к нему за помощью. Впрочем, он оказался достаточно проницательным, чтобы заметить связь между долголетием и болезнью и понять, что увеличение продолжительности жизни в современную эпоху вовсе не означает лучшее здоровье или качество жизни. Таинственное продление жизни у людей, которые чувствовали себя наиболее больными, на самом деле было предупреждением, что что-то идет совсем не так.

Для омоложения тела еще с древности рекомендовали поститься и ограничивать себя в еде. Продление жизни, говорил Фрэнсис Бэкон, должно быть одной из целей медицины вместе с сохранением здоровья и излечением болезней. Иногда, добавлял он, приходится делать выбор: «Те вещи, которые полезны для здоровья, не всегда способствуют долголетию». Но он все же сформулировал одно точное правило, которое, если ему следовать, помогало приблизиться ко всем трем врачебным целям: «Бережливая, почти пифагорейская диета, похожая на ту, что соблюдают строгие монашеские ордена или отшельники, для которых лишения и нищенство – главное правило жизни, способствует долголетию».

Даже через триста лет после Бэкона эту «третью цель медицины» оставляли практически без внимания. «Что должен делать человек, или даже скорее что он не должен делать, чтобы достичь крайних пределов возраста? – спрашивал Жан Фино в 1906 г. – Каковы они, в конце концов, эти крайние пределы жизни? Два этих вопроса составляют особую науку, герокомию[423]. Она существует лишь в своем названии». Наблюдая за животным миром, Фино заметил, что продолжительность периода роста как-то связана с продолжительностью жизни. Период роста морской свинки составляет семь месяцев, кролика – год, льва – четыре года, верблюда – восемь лет, человека – двадцать лет. Человеческая инициативность – это заблуждение, утверждал Фино. То, что полезно для здоровья и силы, не обязательно продлевает жизнь. «Образование и указания, которые дают детям, – писал он, – находятся в откровенном противоречии с этим законом герокомии. Все наши усилия направлены на быстрое достижение физической и интеллектуальной зрелости». Чтобы продлить жизнь, нужно делать прямо противоположное. И один из возможных методов – ограничение питания.

В первые годы XX в. Расселл Читтендон из Йельского университета, которого часто называют отцом американской биохимии, проводил эксперименты на себе и добровольцах в Йеле. В течение двух месяцев он постепенно отказывался от завтрака и перешел к режиму питания, состоящего из значительного приема пищи в середине дня и легкого ужина. Хотя он ел меньше 40 граммов белка в день, всего треть от тогдашнего рекомендуемого объема, он не страдал ни от каких пагубных последствий; более того, у него прошел ревматизм в колене, а также приступы мигрени и желудочно-кишечные расстройства. Гребные прогулки на лодке отнимали у него гораздо меньше сил, чем раньше. Его вес снизился до 57 килограммов и остался на этой отметке. Просидев на этой диете целый год, он получил грант от Института Карнеги и Национальной академии наук и начал формальные эксперименты на добровольцах. Среди них были пять профессоров и инструкторов Йельского университета, тринадцать волонтеров из Госпитального корпуса армии и восемь студентов – «отлично натренированных атлетов, некоторые из них успешно выступали на спортивных соревнованиях». Он ограничил их питание 2000 калориями и не более чем 50 граммами белка в день. Все без исключения подопытные через полгода чувствовали себя так же хорошо или даже лучше, им удалось улучшить силу, выносливость и самочувствие.


Возраст обеих этих крыс – 964 дня. Из C. M. McKay et al, “Retarded growth, life span, ultimate body size and age changes in the albino rat after feeding diets restricted in calories.” Journal of Nutrition 18 (1): 1–13 (1939)


Читтендону ничего не удалось доказать по поводу продолжительности жизни, но древние рекомендации подверглись тщательнейшему исследованию со стороны ученых, и их правильность была доказана для всех видов животных, от одноклеточных организмов до приматов. Если животное получает минимально необходимое для сохранения здоровья количество питательных веществ, то значительное сокращение калорий продлит жизнь. И нет никакого иного метода, который обеспечивает это с такой же надежностью.

Значительное ограничение калорий увеличивает продолжительность жизни грызунов на 60 %; даже четырех– и пятилетние мыши и крысы при таком методе – не редкость. Крысы на диете с ограничением калорий не дряхлеют. Вовсе наоборот: они выглядят моложе и более энергичны, чем другие животные их возраста. Самки крыс очень поздно достигают полового созревания и дают потомство в невероятно старом возрасте[424].

Сезонная рыба Cynolebias adloffi прожила в три раза дольше, когда ей ограничили питание[425]. Дикая популяция американской палии удвоила свою продолжительность жизни; некоторые особи при недостатке еды прожили 24 года[426].

Пауки, которых кормили тремя мухами в неделю вместо восьми, жили в среднем 139 дней вместо 30[427]. Дафнии, которых мало кормили, жили 60 дней вместо 46[428]. У червей-нематод продолжительность жизни увеличилась более чем вдвое[429]. Моллюск Patella vulgata живет два с половиной года, если еды у него в изобилии, и до шестнадцати лет, если нет[430].

Коровы, которым каждую зиму давали вполовину меньше корма, чем обычно, прожили на двадцать месяцев дольше. Кроме того, их скорость дыхания была на треть ниже, а частота сердечных сокращений – на десять ударов в минуту меньше обычного[431].

В течение 25-летнего исследования в Висконсинском национальном центре приматологии смертность от возрастных причин среди взрослых макак-резусов, получавших нормальное питание, была в три раза выше, чем у животных, у которых ограничивали калории. В 2013 г., когда исследование закончилось, в живых осталось более чем вдвое больше обезьян, у которых ограничивали калории, чем тех, которых кормили как обычно[432].

Ограничение калорий работает вне зависимости от того, соблюдается оно всю жизнь или лишь в определенный срок, и от того, когда именно оно началось – в начале жизни, во взрослом возрасте или сравнительно поздно. Чем дольше период ограничения, тем дольше продлевается жизнь.

Ограничение калорий – профилактика возрастных заболеваний. Оно задерживает или вообще предотвращает заболевания сердца и почек, а также значительно снижает заболеваемость раком: в одном исследовании у крыс, которых кормили в пять раз меньше, развилось на 93 % меньше опухолей, чем у контрольной группы[433]. У макак-резусов голодание уменьшает заболеваемость раком наполовину, болезнями сердца – наполовину, предотвращает диабет и атрофию мозга, а также снижает риск эндометриоза, фиброза, амилоидоза, язвенной болезни, катаракты и почечной недостаточности[434]. У пожилых мартышек с ограничением калорий меньше морщин и пигментных пятен, а их шерсть не такая седая.

Существует даже естественный эксперимент на людях. В 1977 г. в Японии жило 888 человек старше ста лет, большинство из них – на юго-западном побережье и нескольких островах. Процент столетних жителей на Окинаве был самым высоким в Японии, в сорок раз выше, чем в северо-восточных префектурах. Ясуо Кагава, профессор биохимии из Медицинской школы «Дзити», объяснял: «Люди-долгожители употребляют в пищу меньше калорий и имеют менее крупное телосложение, чем жители остальных регионов Японии». Школьники на Окинаве потребляли примерно 60 % рекомендуемого уровня калорий.

Почему же ограничение калорий работает? Споры идут до сих пор, но самое простое объяснение состоит в том, что оно замедляет метаболизм. Мы еще не до конца разобрались в процессе старения, но любой способ замедлить метаболизм клеток должен одновременно замедлять и процесс старения.

Идея, что всем нам выделено строго определенное число ударов сердца, очень древняя. Уже в современную эпоху, в 1908 г., Макс Рубнер из Берлинского университета предложил современный вариант этой гипотезы: вместо ограниченного количества ударов сердца наши клетки могут переработать лишь ограниченное количество энергии. Чем медленнее метаболизм у животного, тем дольше оно проживет. Большинство млекопитающих, по подсчетам Рубнера, потребляют за свою жизнь примерно 200 килокалорий на грамм веса. У людей, если предполагать продолжительность жизни равной девяноста годам, эта цифра равняется примерно 800. Если вам удастся растянуть потребление этой энергии, то вы продлите себе жизнь. Рэймонд Перл из Университета Джонса Хопкинса в 1928 г. опубликовал книгу The Rate of Living («Скорость жизни»), где излагаются похожие идеи.

В 1916 и 1917 гг. Жак Лёб и Джон Нортроп из Рокфеллеровского института экспериментировали на мушках-дрозофилах. Поскольку мушки холоднокровные, их метаболизм можно замедлить, просто уменьшив температуру окружающей среды. Средняя продолжительность жизни от появления до смерти составляла 21 день при температуре 30°, 39 дней – при температуре 25°, 54 дня – при 20°, 124 дня – при 15° и 178 дней – при 10°. Правило «Низкая температура продлевает жизнь» действует для всех холоднокровных животных.

Еще один распространенный способ замедления метаболизма у животных – впадение в спячку. Например, те виды летучих мышей, которые впадают в спячку, живут в среднем на шесть лет дольше, чем виды, которые в спячку не впадают. Летучие мыши вообще живут намного дольше, чем другие сравнимые с ними по размеру животные, потому что они, по сути, ежедневно впадают в спячку. Летучие мыши летают в поисках пищи лишь по несколько часов каждую ночь. Остальное время они спят, а спящие летучие мыши не являются теплокровными. «Иногда в лаборатории получается установить ректальную термопару летучей мыши, которая устраивается поспать, – писал эксперт по летучим мышам Дональд Гриффин, – и в одном подобном случае температура тела за час снизилась с 40°, когда летучая мышь была активна, до 1° – практически равной температуре окружающего животное воздуха»[435]. Этим объясняется, почему летучие мыши, весящие меньше десяти граммов, живут дольше тридцати лет, а ни одна лабораторная мышь еще не прожила дольше пяти.

Ограничение калорий, единственный метод продления жизни, который работает для любого животного – теплокровного и холоднокровного, впадающего в спячку или не впадающего, – очевидно, замедляет метаболизм, что измеряется потреблением кислорода. Животные, которых ограничивают в еде, всегда потребляют меньше кислорода. Среди геронтологов по этому поводу идет спор, потому что при ограничении в еде животные заодно и теряют в весе, так что удельное потребление кислорода, возможно, и не уменьшается. Но оно снижается там, где необходимо. У людей внутренние органы составляют меньше 10 % веса, но тем не менее потребляют около 70 % энергии в покое. И именно внутренние органы, а не жировая или мышечная ткань, определяют, как долго мы проживем[436].


Как подчеркивают исследователи процесса старения, двигатель нашей жизни – это система переноса электронов в митохондриях клеток[437]. Именно там соединяются кислород, которым мы дышим, и пища, которую мы едим, и от скорости этого соединения зависит скорость и продолжительность жизни. Эта скорость, в свою очередь, определяется температурой тела и количеством съеденного.

Но есть и третий способ замедлить скорость нашей жизни: отравив дыхательную цепь переноса электронов. Например, подвергнув ее воздействию электромагнитного поля. И еще с 1840-х гг., постепенно, но все быстрее, мы погружаем мир и всю его биосферу во все более густой туман из этих полей, которые прилагают силы к электронам в наших митохондриях и замедляют их. В отличие от ограничения калорий, это не делает нас более здоровыми. Нашим клеткам не хватает не калорий, а кислорода. Скорость метаболизма в покое не замедляется, но вот максимальные объемы – да. Ни одна клетка – ни мозга, ни сердца, ни мышц – не может работать в полную силу. Ограничение калорий предотвращает рак, сахарный диабет и заболевания сердца, а вот электромагнитные поля способствуют их развитию. Ограничение калорий обеспечивает хорошее самочувствие, а вот кислородное голодание вызывает головные боли, усталость, нарушения сердечного ритма, «туман в голове», боль и ломоту в мышцах. Но и то и другое замедляет метаболизм и продлевает жизнь.

Промышленное электричество в любой своей форме всегда наносит травмы. Если эта травма не слишком тяжелая, то она еще и продлевает жизнь.

В эксперименте, который финансировала Комиссия по атомной энергии, простые удары током в течение часа в день увеличивали среднюю продолжительность жизни взрослых мышей на 62 дня[438].

Радиоволны тоже увеличивают продолжительность жизни.

В конце 1960-х гг. в Национальной лаборатории в Лос-Аламосе построили протонный акселератор, в котором использовались радиоволны с частотой 800 МГц. В качестве меры предосторожности устроили эксперимент с 48 мышами, чтобы узнать, будет ли это излучение опасно для сотрудников объекта. 24 мышей подвергали излучению мощностью 43 милливатта на квадратный сантиметр два часа в день, пять дней в неделю, в течение трех лет. Это сильное излучение, достаточное, чтобы вызвать внутренние ожоги. И в самом деле, четыре мыши умерли от ожоговых травм. Пятая мышь стала настолько жирной, что ее не удалось даже вытащить из камеры для облучения, и там она и умерла. Но вот мыши, которые не умерли от эксперимента, жили долго – в среднем на 19 дней дольше, чем мыши, которых не облучали[439].

В конце 1950-х гг. Чарльз Зюскинд из Калифорнийского университета в Беркли получил грант от ВВС США, чтобы узнать смертельную дозу микроволнового излучения для мышей, а также исследовать его воздействие на рост и долголетие. В то время в ВВС считали, что 100 милливатт на квадратный сантиметр – безопасная доза; Зюскинд вскоре обнаружил, что это не так. Большинство мышей умирали в течение девяти минут. Так что после первых опытов Зюскинд подвергал мышей облучению не дольше четырех с половиной минут за сеанс. Он облучал сто мышей в течение 59 недель, пять дней в неделю и четыре с половиной минуты в день, с удельной мощностью 109 милливатт на квадратный сантиметр. У некоторых из облученных мышей (они позже умерли) наблюдались невероятно высокий уровень лейкоцитов, увеличенные лимфоузлы и огромные абсцессы в печени. У 40 % облученных мышей произошла дегенерация яичек, у 35 % развилась лейкемия. А вот мыши, которых не облучали, были намного более здоровыми – но жили не так долго. Через 15 месяцев умерла половина мышей из контрольной группы и лишь 36 % – из облученной.

В 1980–1982 гг. Чун-Кван Чжоу и Артур Уильям Гай провели знаменитый эксперимент в Вашингтонском университете. У них был контракт с ВВС США на проверку безопасности радарных станций раннего обнаружения, недавно установленных на базах в Биле (Калифорния) и Кейп-Коде (Массачусетс). Эта система, которую назвали PAVE PAWS, была самым мощным радаром в мире – ее пиковая мощность составляла более трех миллиардов ватт, а под ее излучением оказались миллионы американцев. Команда из Вашингтонского университета имитировала сигналы PAVE PAWS на «очень низком» уровне, облучая сто крыс в течение 25 месяцев в режиме 21,5 часа в день, 7 дней в неделю. Удельный коэффициент поглощения электромагнитной энергии был примерно таким же, как у среднестатистического современного мобильного телефона – 0,4 ватта на килограмм. За два года эксперимента у облучаемых животных появилось в четыре раза больше злокачественных опухолей, чем у контрольных. Но при этом они в среднем жили на 25 дней дольше.

Недавно геронтологи из Иллинойсского университета облучили клеточные культуры мышиных фибробластов радиоволнами (50 МГц, 0,5 Вт). Они выбрали несколько разных режимов: 0, 5, 15 или 30 минут за раз дважды в неделю. Облучение уменьшило скорость смертности клеток. Чем дольше было время облучения, тем меньше была смертность, так что 30-минутное облучение через семь дней уменьшило смертность клеток на треть и продлило их среднюю продолжительность жизни со 118 до 138 дней[440].

Даже ионизирующее излучение – рентгеновские и гамма-лучи – продлевает жизнь, если его интенсивность не слишком большая. Воздействие ионизирующего излучения продлевало жизнь буквально всему, чему угодно, – от инфузорий-туфелек и яблонных плодожорок до крыс, мышей и человеческих зародышевых клеток: после облучения увеличивалась либо средняя, либо максимальная продолжительность жизни. Даже у диких бурундуков, которых поймали, облучили и отпустили, средняя продолжительность жизни оказалась выше[441]. Раджиндар Сохал и Роберт Аллен, облучавшие домашних мух в Южном Методистском университете, обнаружили, что при средних дозах облучения продолжительность жизни увеличивается только в том случае, если мух сажают в очень маленькие камеры, где они не могут летать. Они пришли к выводу, что радиация всегда дает эффект двух противоположных типов: травматический, который укорачивает продолжительность жизни, и замедляющий базовую скорость метаболизма, который ее продлевает. Если доза радиации достаточно мала, то она продлевает жизнь, несмотря на нанесенные очевидные травмы.

Лорен Карлсон и Бетти Джексон из медицинской школы Вашингтонского университета сообщили, что у крыс, ежедневно облучаемых умеренными дозами гамма-радиации в течение года, в среднем на 50 % увеличилась продолжительность жизни, но при этом значительно увеличилось и образование опухолей. Потребление кислорода у них упало на треть.

Эгон Лоренц из Национального онкологического института облучал мышей гамма-радиацией (доза составляла одну десятую рентгена за восьмичасовой день), начиная со второго месяца жизни и вплоть до смерти. Облученные самки жили столько же, а облученные самцы – на сто дней дольше, чем необлученные. Но у облученных мышей отмечалось намного больше случаев лимфомы, лейкемии, а также рака легких, молочной железы, яичника и других локализаций.

Даже крайне низкие дозы радиации одновременно наносят травмы и продлевают жизнь. Мыши, которые ежегодно получали дозу гамма-радиации всего в семь сантигреев (лишь в двадцать раз выше, чем радиационный фон), в среднем жили дольше на 125 дней[442]. Человеческие фибробласты в клеточной культуре, которые всего один раз подвергли шестичасовому облучению примерно той же дозой гамма-лучей, которые получают космонавты в космосе или пациенты во время некоторых медицинских исследований, жили дольше, чем необлученные клетки[443]. У клеток человеческих зародышей, облучаемых очень слабыми рентгеновскими лучами в течение десяти часов в день, продолжительность жизни увеличилась на 14–35 %, хотя в большинстве клеток отмечались те или иные повреждения хромосом[444].


Рисунок 1, Wilmoth et al. 2000


Увеличение средней продолжительности человеческой жизни в наше время – во многом, но не полностью заслуга современной медицины. Ибо это увеличение началось еще за сто лет до открытия антибиотиков, в те времена, когда врачи все еще делали пациентам кровопускания и прописывали им препараты с содержанием свинца, ртути и мышьяка. Но вот заслуги медицины в увеличении максимальной продолжительности человеческой жизни нет вообще. Ибо медицина до сих пор даже не притворяется, что понимает что-то в процессе старения, и лишь горстка врачей хотя бы пытается как-то обратить вспять этот процесс. Тем не менее максимальный возраст смертности стабильно растет по всему миру.

Швеция ведет самые точные и продолжительные в своей непрерывности (еще с 1861 г.) записи о крайних границах человеческого возраста среди всех стран. Там говорится, что максимальный возраст наступления смерти в 1861 г. составлял 100,5 года, затем он постепенно, но стабильно рос до 1969 г. (105,5 года), а затем начал расти вдвое быстрее и к началу XXI в. достиг 109 лет.

В 1969 г. в Швеции стали расти не только показатели долголетия, но и заболеваемость раком. Именно в том году в стране появилось цветное телевидение и телевизионные УВЧ-передатчики (см. главу 13).

В 1994 г. Вяйнё Каннисто, бывший советник ООН по демографии и социальной статистике, показал, что количество людей, живущих более ста лет, значительно возросло во всех 28 странах, по которым есть достоверная информация. Количество столетних жителей Швеции возросло с 46 в 1950 г. до 579 в 1990-м. За тот же период количество столетних жителей выросло в Дании с 17 до 325, в Финляндии с 4 до 141, в Англии и Уэльсе – с 265 до 4042, во Франции со 198 до 3853, в ФРГ – с 53 до 2528, в Италии – со 104 до 2047, в Японии – со 126 до 3126, а в Новой Зеландии – с 14 до 196. Количество столетних людей во всех этих странах примерно удваивалось каждые десять лет, намного обогнав скорость роста населения.

Даже на Окинаве, давно известной своими долгожителями, еще в 1960 г. жил лишь один человек в возрасте старше ста лет. В Японии в целом, отмечал Кагава в 1978 г., количество мужчин, доживших до ста лет, увеличилось вчетверо всего за 25 лет, а столетних женщин стало больше в шесть раз. Вместе с тем у японцев и японок средних лет почти вдвое выросла заболеваемость раком молочной железы и кишечника, втрое – раком легких, на 40 % – болезнями сердца, а на 80 % – сахарным диабетом: «повышенная ожидаемая продолжительность жизни, но больше болезней».

Объяснение обоих этих феноменов – электричество. Электричество, которое течет по проводам не хуже, чем по земле, проходит через воздух так же хорошо, как через кости. Мы все находимся в своеобразном слабом анабиозе, и это состояние в последние сто пятьдесят лет становится все интенсивнее. Мы дольше живем, чем наши предки, но при этом менее живы.

15. То есть электричество можно слышать?

В 1962 г. жительница Санта-Барбары обратилась в местный филиал Калифорнийского университета, чтобы отследить таинственный шум. Она переехала в новостройку в тихом районе, и этот шум, источника которого она не могла найти, сопровождал ее всюду, куда бы она ни пошла, словно незваный гость-призрак. Он подрывал ее здоровье, не давая спать, и заставлял ее в отчаянии надолго покидать дом, чтобы получить хоть какое-то облегчение. В ответ на ее мольбы о помощи к ней приехал инженер, вооруженный большим количеством электронного оборудования.

Кларенс Виске, сотрудник Лаборатории по изучению сенсорных систем в Тусоне, которая разрабатывала интерфейс между человеком и машиной для военных, как раз в то время работал в Санта-Барбаре. Он предположил, что электрические поля в ее доме заставляют вибрировать какой-нибудь металлический предмет, и именно он создает шум, который так беспокоит владелицу. Но то, что он обнаружил, потрясло его.

Его поисковая катушка, как он и ожидал, действительно поймала необычно сильные гармонические частоты. Они исходили не только от электропроводки, но и от телефонных проводов, газовых труб, водяных труб и даже металлического обогревателя. Но вот стетоскопом Виске не обнаружил никаких слышимых шумов. Тогда он попробовал эксперимент, который сам считал довольно надуманным: прикрепил к поисковой катушке кассетный магнитофон, который записал паттерны электрических частот и преобразовал их в звуки, а затем дал хозяйке дома послушать запись. Когда она надела наушники и прослушала запись, то сразу узнала тот самый шум, который мучил ее. Тогда Виске зашел еще дальше. Он отключил наушники и проиграл пленку напрямую через поисковую катушку. Женщина тут же спросила его: «То есть вы это не слышите?» Она слышала тот же самый шум прямо из катушки, хотя она излучала только электромагнитное поле и не издавала никаких звуков.

В другом эксперименте Виске, не сказав ничего хозяйке дома, присоединил маломощный генератор частот к водяной трубе примерно в 30 м от ее дома. Она сказала, что слышит странный шум, «похожий на лай собаки». Когда Виске включил поисковое оборудование у нее дома и надел наушники, то обнаружил, что так оно и есть. Он тоже услышал звук, похожий на лай собаки!

Эти эксперименты, а также другие, проведенные у нее дома и в университете, не оставили никаких сомнений в том, что эта женщина слышит электричество и что шум передается не через металлические зубные протезы. Тогда Виске начал искать способы облегчить ее затруднения. Заземлив холодильник, морозильную камеру, дверной звонок и другие электроприборы, он смог немного снизить уровень шума, но не полностью от него избавиться. Однажды, когда в городе отключили свет, она позвонила Виске и с радостью сообщила, что шум прекратился! Но как только электричество снова дали, шум тут же вернулся. Тогда Виске обратился к компаниям, предоставлявшим коммунальные услуги. С их помощью он установил фильтры на телефонную линию, изоляционный трансформатор на электропровод и диэлектрические водяные и газовые трубы. Эти дорогие и потребовавшие немало времени меры не позволяли нежелательным электрическим частотам, появляющимся в других местах района, попадать в дом этими путями. После этого шум наконец-то снизился до приемлемого уровня, и женщина смогла полноценно жить в своем доме.

Рассмотрев ряд подобных случаев, Виске предположил, что если электрификация общества будет продолжаться и дальше, то такие жалобы когда-нибудь станут обычным делом. В заключение статьи, опубликованной в Biomedical Sciences Instrumentation в 1963 г., он привел техническое описание человеческого слуха, в том числе всех тех мест в ухе, где электромагнитные поля могут заставлять течь электрический ток. Он предположил и причину, по которой одни люди слышат электричество, а другие – нет: «Если по какой-либо причине нервы у некоторых людей не так хорошо изолированы от этих токов, как у нормальных людей, или если от этих токов недостаточно хорошо изолирована улитка, то это может сделать их более чувствительными к электрическим полям».

Предсказание Виске сбылось. Сегодня компании по обслуживанию той части населения, которая чувствует и слышит электромагнитные поля, получили весьма широкое распространение во всех Соединенных Штатах. В одной из организаций, International Institute for Building Biology and Ecology, работает шестьдесят консультантов, рассеянных по США и Канаде; они получили подготовку, которая позволяет им обнаруживать и смягчать электромагнитное загрязнение в жилых помещениях.

Примерно 80 миллионов американцев сейчас страдают от «звона в ушах». Кто-то слышит шум временами. Кто-то – только тогда, когда стихают все остальные звуки. Но все большее число людей слышат настолько громкие звуки, что они не могут спать и вообще функционировать. У большинства из них нет тиннитуса – звука, который идет изнутри, часто – в одном ухе, и обычно сопровождается той или иной степенью утраты слуха. Сейчас большинство из тех, кто страдает от «звона в ушах», слышит его одинаково в обоих ушах, не испытывает проблем со слухом, а сам звук высокий, почти на пределе слышимости. Они слышат окружающее электричество, и оно становится все громче. Первые ключи к этой загадке начали подбирать еще больше двух столетий назад.

Французский электротерапевт Жан-Батист Ле Руа в 1755 г., возможно, стал первым, кому удалось вызвать слуховую реакцию на статическое электричество. Он лечил человека, ослепшего от катаракты: обвил проводами его голову и двенадцать раз ударил током из лейденской банки. Пациент сообщил, что услышал «двенадцать пушечных выстрелов».

По-настоящему эксперименты начались, когда в 1800 г. Алессандро Вольта изобрел электрическую батарею. Металлы, которые он использовал, серебро и цинк с соленой водой в качестве электролита, вырабатывали примерно один вольт напряжения – и даже меньше, когда он собирал их в «вольтов столб». Прикладывая пару металлов к своему языку, он чувствовал либо кислый, либо резкий вкус в зависимости от направления тока. Приложив кусочек серебра к глазу и коснувшись его кусочком цинка, который держал во влажной руке, он увидел вспышку света – вспышку, которая, по его словам, становилась «намного прекраснее», если он помещал второй кусочек металла (или оба кусочка сразу) в рот.

Стимулирование слуха оказалось более сложным делом. Попытки Вольты вызвать шум с помощью всего одной пары металлических пластин оказались тщетными. Но вот с помощью тридцати пар (примерного эквивалента 20-вольтовой батареи) он сумел добиться успеха. «Я вставил достаточно далеко в оба уха, – писал он, – два зонда, или металлических стержня, с закругленными концами, а затем подключил их к двум электродам на аппарате. Как только цепь таким образом замкнулась, я получил удар током в голову, и вскоре после этого (связь поддерживалась беспрерывно) я начал слышать звук, или, точнее, шум в ухе, который трудно описать: что-то похожее на треск и щелчки, словно кипит какая-то паста или густое вещество». Опасаясь получить перманентную травму мозга, Вольта не стал повторять эксперимент.

Но сотни других людей это сделали. После этого сообщения, опубликованного одним из самых знаменитых людей в мире, все захотели узнать, могут ли слышать электричество. Врач Карл Иоганн Грапенгиссер был очень осторожен – использовал на своих пациентах только слабые токи, – и оказался намного более внимательным наблюдателем, чем Вольта. У его пациентов сильно разнилась и чувствительность, и звуки, которые они слышали. «Шумы с точки зрения качества и силы очень разнообразны, – писал он. – Чаще всего пациентам казалось, что они слышат шипение кипящего чайника; другой слышит звон и грохот колоколов, третьему кажется, словно снаружи дует штормовой ветер, а четвертому – что ему прямо в оба уха сладострастно поют соловьи»[445]. Несколько его пациентов слышали электричество, которое генерировалось всего одной парой металлов, прикрепленной пластырем чуть ниже ушей.

Физик Иоганн Риттер не боялся токов даже намного больших, чем те, что попробовал Вольта. Используя батареи со 100, 200 и даже еще большим числом пар металлов, он сумел услышать чистый музыкальный тон, примерно равный ноте соль первой октавы, и этот звук держался все то время, что между его ушами протекал ток.

Многие врачи и ученые в первые пьянящие годы после того, как Вольта подарил миру первый надежный источник стабильного электричества, пытались стимулировать слуховой нерв более или менее сильными токами. Нижеследующий список, включающий только немецких ученых, опубликовавших свои работы, был составлен Рудольфом Бреннером в 1868 г.:


Карл Иоганн Христиан Грапенгиссер («Попытки использования гальванизма для лечения некоторых болезней», 1801)

Иоганн Вильгельм Риттер («Вклад в новейшие знания о гальванизме и результаты исследований», 1802)

Фридрих Людвиг Августин («Опыт полной систематической истории гальванического электричества и его медицинского использования», 1801; «О гальванизме и его применении в медицине», 1801)

Иоганн Фридрих Александр Мерцдорфф («Лечение тиннитуса с помощью гальванического тока», 1801)

Карл Эдуард Флис («Эксперименты доктора Флиса», 1801)

Кристоф Фридрих Гельваг («Эксперименты с целительными силами гальванизма и наблюдения за его химическими и физиологическими эффектами», 1802)

Христиан Август Струве («Система медицинского электричества с особым вниманием к гальванизму», 1802)

Христиан Генрих Вольке («Доклад о глухонемых, осчастливленных гальвано-вольтовым искусством возвращения слуха в Евере, и шпренгеровском методе их лечения вольтовым электричеством», 1802)

Иоганн Юстус Антон Шпренгер («Метод использования гальвано-вольтова металлического электричества для лечения глухоты и потери слуха», 1802)

Франц Генрих Мартенс («Полная инструкция по лечебному применению гальванизма вместе с историей этого лечения», 1803)


По иронии судьбы, фундамент этих исследований был заложен Алессандро Вольтой – и при этом именно его механистическое мировоззрение стало настолько доминирующим в научной мысли в течение двух с лишним столетий, что результаты этих экспериментов остались никем не понятыми. Их считали просто салонными фокусами – если вообще вспоминали. Ибо Вольта, как мы помним, объявил, что электричество и жизнь – это два отдельных явления, и по телу не текут никакие электрические токи. Именно поэтому даже по сей день в биологии, в том числе в биологии слуха, правит химия, а об электричестве ничего не говорится.

Ко времени написания книги Бреннера о работах всех этих ученых уже забыли. Бреннер, специализировавшийся на болезнях уха, описал тогдашнее положение дел – и оно звучит на удивление современно: «Ничто не может быть поучительнее для истории развития науки, чем судьба старых экспериментов по гальванической стимуляции слухового нерва. Среди современных ученых, отрицающих саму возможность такой стимуляции, мы находим имена с самой славной репутацией. Возникает вопрос: действительно ли они верят, что Вольта, Риттер и другие старые гальванисты просто воображали, что слышат ноты и шумы?» Бреннер задался целью не просто раз и навсегда доказать, что электричество можно слышать, но и как, почему и в какой степени это происходит. «Вопрос, реагирует ли слуховой нерв на воздействие электрического тока, остается спорным, а как именно он реагирует, неизвестно», – писал он[446]. Результаты его экспериментов были изданы в 264-страничной книге. Его аппаратура состояла из двадцати цинково-медных элементов Даниеля, каждый из которых вырабатывал примерно один вольт, соединенных с реостатом, который мог принимать 120 разных положений. Одним поворотом диска можно было подключить к цепи любое желаемое количество батарей. Бреннер провел 47 разных экспериментов над большим количеством людей.

В среднем его пациенты при постоянном токе в 7 вольт, курсировавшем в ушном канале, слышали ясный металлический звук, похожий на звон маленького музыкального треугольника. Но вот разброс в чувствительности среди людей оказался огромным. Кто-то не слышал вообще ничего, даже когда к цепи подключали все двадцать элементов Даниеля. Другим, у которых Бреннер диагностировал «гиперестезию слухового нерва», звук даже от одной-единственной батареи казался невыносимым. Кто-то ничего не слышал до тех пор, пока им в ушной канал не заливали соленую воду, проводившую электричество. Другие даже без всякой воды в ушном канале слышали звон, когда закругленный электрод просто прикладывали к щеке рядом с ухом или к сосцевидному отростку позади него.

Направление тока было критически важно. Звук – если только у испытуемого не было гиперестезии – слышался только тогда, когда в ухе был отрицательный, а не положительный электрод. При минимальном токе звук обычно напоминал «жужжание мухи». Затем, с увеличением тока, он превращался в «грохот далекой телеги», потом в «грохот пушки», «удары по металлической пластине» и, наконец, «звон серебряного треугольника». Чем сильнее был ток, тем чище становилась нота и тем больше она напоминала звон треугольника. Когда Бреннер попросил пациентов спеть ноту, которую они слышали, кто-то, в полном соответствии с сообщением Риттера от 1802 г., пел соль первой октавы, кто-то – другие ноты. Но, хотя границы восприятия были невероятно разными, а качество звучания и точная высота различались, каждый пациент всегда слышал одно и то же. Они слышали тот же самый звук той же самой высоты, даже если между экспериментами проходило несколько лет.

После экспериментов с расположением второго, не «ушного» электрода, в разных местах – на черепе, шее, туловище, руках и ногах – Бреннер пришел к выводу, что звук слышен, только когда внутреннее ухо является частью цепи, а вызывается он непосредственной стимуляцией слухового нерва.

Американский врач Синклер Тауси, один из последних электротерапевтов старой школы, писал об электричестве и слухе в третьем издании своего учебника Medical Electricity («Медицинское электричество»), опубликованном в 1921 г. В то время об экспериментах Бреннера с постоянным током, совершенно забытых сегодня, хорошо знали и рассказывали всем практикующим электрикам. Звуки обычно вызывались катодным (отрицательным) стимулированием слухового нерва. Диапазон чувствительности был невероятным. «Многие люди, – писал Тауси, вторя Бреннеру, – вообще никак не реагировали». Другие же слышали настолько громкий звук, что у них отмечалась «выраженная гиперестезия слухового нерва»[447].

После исчезновения искусства электротерапии, из-за чего у среднестатистического врача осталось крайне мало шансов узнать о слуховой реакции на электричество, старые знания вновь оказались почти забыты.

А затем, примерно в 1925 г., энтузиасты любительского радиовещания решили, что нашли способ слушать радио без громкоговорителя, непосредственно стимулируя слуховой нерв. «Таким образом, даже глухие, чьи барабанные перепонки больше не функционируют, но нервные центры остались невредимыми, могут слышать радио», – писал Густав Эйхгорн. От устройства, которое он запатентовал, – плоского электрода, прикладываемого к уху, – впрочем, вскоре отмахнулись, заявив, что это просто «конденсаторный приемник». Оказалось, что поверхность кожи и электрод, вибрируя, заменяли собой громкоговоритель и издавали обычный звук, который достигал внутреннего уха через кости[448].

Тем не менее эксперименты радиоинженеров вдохновили биологов, и те предприняли попытки стимулировать внутреннее ухо с помощью переменного тока. Чаще всего это были эксперименты, похожие на бреннеровские: в ушной канал, наполненный соленой водой, вставляли один электрод, а затем замыкали цепь, прикладывая второй электрод к предплечью или запястью. Чаще всего участники эксперимента слышали ноту, высота которой соответствовала частоте прикладываемого тока. Но вот разброс чувствительности, как и раньше, оставался невероятным. В эксперименте, проведенном в Ленинграде, самый чувствительный участник при проверке током с частотой 1000 колебаний в секунду услышал звук, едва напряжение превысило одну пятую вольта, а наименее чувствительному потребовалось напряжение в шесть вольт – разница в чувствительности составила тридцать раз. У этих людей не было никаких проблем со слухом. Различия в способности слышать электричество никак не зависели от способности слышать обычные звуки[449].

В 1936 г. Стэнли Смит Стивенс, экспериментальный психолог из Гарвардского университета, дал слуховому феномену новое имя: «электрофонный слух». Через четыре года в недавно основанной психоакустической лаборатории он предложил три разных механизма слуха при электрической стимуляции. Большинство людей с нормальным слухом при электродной стимуляции в ухе слышали ноту, которая была ровно на октаву выше частоты прикладываемого тока. Однако если одновременно прикладывался и отрицательный постоянный ток, участники эксперимента слышали еще и фундаментальную частоту. Воспользовавшись своими познаниями в физике, Стивенс заключил, что ухо реагирует как конденсаторный приемник: барабанная перепонка и противоположная сторона среднего уха играют роль вибрирующих «пластин» этого конденсатора.

Однако люди, у которых не было барабанной перепонки, слышали либо фундаментальную частоту, либо «жужжащий» шум, либо и то и другое. Ноту октавой выше не слышал никто из них. Кроме того, как сообщал и Бреннер, уши без барабанных перепонок оказались намного чувствительнее к электричеству, чем нормальные. Один из подопытных Стивенса услышал чистую ноту после стимуляции с напряжением всего в одну двадцатую вольта. Стивенс предположил, что люди слышат фундаментальную частоту благодаря прямой стимуляции волосковых клеток внутреннего уха. А вот жужжащий звук – это непосредственный результат стимуляции слухового нерва.

Таким образом, в 1940 г. предполагалось, что сразу три части уха могут преобразовывать электричество в звук: среднее ухо, волосковые клетки внутреннего уха и слуховой нерв. Все три механизма, похоже, работали в нормальном слуховом диапазоне людей.

Стивенс попробовал еще один эксперимент, всей значимости которого не понял и который больше никто не пытался повторять около двух десятилетий: он облучил пациентов низкочастотной 100-килогерцевой радиоволной, которая модулировалась на 400 Гц. Человеческое ухо каким-то образом демодулировало этот сигнал, и пациенты слышали чистую 400-герцевую ноту, близкую к соль первой октавы[450].

В 1960 г. биолог Аллан Фрей предложил еще один метод слушания электромагнитной энергии, на этот раз – без прикладывания к телу электродов. Радарный техник из Сиракьюза, штат Нью-Йорк, поклялся ему, что может «слышать» радар. Поверив ему на слово, Фрей поехал вместе с ним на станцию в Сиракьюзе и обнаружил, что тоже его слышит. Вскоре Фрей опубликовал несколько статей об этом эффекте, доказав, что даже животные и люди с кондуктивной (но не нейросенсорной) тугоухостью слышат краткие импульсы микроволновой радиации даже при предельно низком уровне средней мощности. Этот феномен, известный как «микроволновый слух», привлек немало внимания, но, скорее всего, не имеет никакого отношения к большинству звуков, которые мучают стольких людей сегодня.

Однако 1960-е гг. принесли и новые сюрпризы. Последние исследования электрофонного слуха преследовали и военные, и гражданские цели. Медицинскому сообществу хотелось узнать, можно ли глухого заставить слышать. А военные проверяли, можно ли разработать новый метод связи для солдат или космонавтов.

В 1963 г. Герхард Саломон и Арнольд Старр из Копенгагена доказали, что внутреннее ухо намного чувствительнее к электроэнергии, чем кто-либо предполагал прежде. Они поместили электроды прямо рядом с улиткой у двух пациентов, которым делали операции по восстановлению среднего уха. Один пациент услышал «щелчки» или «потрескивание» при стимуляции постоянным током всего в три микроампера (миллионных частей ампера). Второму пациенту понадобилось 35 микроампер, чтобы услышать тот же самый звук. С увеличением тока звуки менялись, напоминая «хруст при ходьбе по снегу» или «дуновение ветра». Переменный ток дал чистые ноты, соответствующие по своей высоте звучания прикладываемой частоте, но для этого понадобился ток примерно в тысячу раз сильнее.

Затем Лаборатория электромагнитной войны и коммуникации на базе ВВС Райт-Паттерсон в Огайо опубликовала доклад, написанный Аланом Бредоном из Spacelabs, Inc., в котором исследовались электрофонный и микроволновый слух и их возможное применение в космосе. Целью была разработка «эффективного преобразователя двойного назначения, который можно носить с абсолютным минимумом дискомфорта во время долгих миссий в скафандрах в аэрокосмической среде». Бредон обнаружил, что электрофонные устройства не подходят для заданной цели, потому что звук, который они издавали, оказался слишком тихим, чтобы его можно было услышать в шумном самолете или космическом корабле. А микроволновый слух сочли бесполезным, потому что он зависел от коротких импульсов энергии и вообще не давал постоянного звука. Но вот «Нейрофон» Патрика Фланагана, который недавно разрекламировали в журнале Life[451], привлек внимание Бредона. Это устройство, которое, как утверждал Фланаган, он изобрел в пятнадцать лет, оказалось радиоволновым прибором, почти неотличимым от того, что в 1927 г. запатентовал Эйхгорн, и работало за счет вибрации кожи. Однако прибор Фланагана имел одно ключевое отличие: его несущая частота находилась в ультразвуковом диапазоне, между 20 000 и 200 000 Гц. Он переоткрыл феномен, который Стивенс описал в 1937 г. в своей книге и больше к нему не возвращался.

Благодаря шумихе, поднятой вокруг изобретения Фланагана, врач Генри Пухарич и дантист Джозеф Лоуренс, работавшие на ВВС США, получили грант на исследование так называемой трансдермальной электростимуляции. Они направляли электромагнитную энергию на ультразвуковых частотах на электроды, помещенные возле уха. Аудиосигнал, добавленный к ультразвуковой несущей частоте, каким-то образом демодулировался телом, и участники эксперимента слышали его, как любой другой звук. На первый взгляд казалось, что прибор, как и устройство Фланагана, работал за счет вибрации кожи. Однако ученым удалось получить несколько потрясающих результатов.

Во-первых, диапазон слуха большинства людей оказался значительно расширен. Верхняя граница слуха у большинства людей равнялась, скажем, 13 000 или 14 000 колебаниям в секунду. С помощью этого устройства они обычно слышали звуки высотой до 18 000 колебаний в секунду. Некоторые даже слышали ноту с частотой 25 000 колебаний в секунду – на 5000 выше, чем вообще в состоянии слышать люди.

Во-вторых, использование ультразвуковой несущей волны избавило звук от искажений. Когда аудиосигнал посылали прямо на электроды без несущей волны, речь оставалась непонятной, а музыка – неузнаваемой. Но вот когда речь или музыку посылали в качестве модуляции высокочастотной несущей волны – точно так же, как делают радиопередатчики с амплитудной модуляцией, – человеческое тело, подобно радиоприемнику, каким-то образом декодировало сигнал, и участник эксперимента идеально, без искажений, слышал речь или музыку. Оптимальная несущая частота, которая давала самый чистый звук, оказалась в диапазоне от 30 000 до 40 000 Гц.

В-третьих, что стало наибольшим сюрпризом, девять из девяти глухих участников – даже те, у кого была тяжелая врожденная нейросенсорная тугоухость – слышали звуки с помощью трансдермальной стимуляции. Но электроды нужно было прижать сильнее к коже, а глухим пациентам приходилось двигать электрод возле уха, чтобы найти точку стимуляции слуха – словно сигнал нужно было сфокусировать на некой цели внутри головы. Четыре участника, у которых сохранился слабый слух, описывали ощущения как «звуки», а не «вибрацию». Двое с врожденной глухотой сообщили, что это было что-то «новое и напряженное». Трое с приобретенной полной глухотой описывали это как слух, какой они помнили, когда еще не были глухими.

При использовании изолированных электродов люди с нормальным слухом реагировали даже на такую низкую мощность, как 100 микроватт (миллионных долей ватта). Когда прямо к коже прижимали оголенные электроды, требовался более сильный ток, но глухие при таком методе слышали не хуже или даже лучше, чем нормально слышащие. После того как удавалось определить нужную силу давления и положение электрода на коже, пороговый электромагнитный стимул составлял от одного до десяти милливатт (тысячных долей ватта) и для слышащих, и для глухих, и достаточно было даже чуть сильнее увеличить мощность, чтобы звук, как выразился один из глухих подопытных, превратился «из нормального в очень сильный».

Что еще удивительнее, девять из девяти совершенно глухих участников эксперимента, никогда ранее не слышавших речь, смогли, после очень кратких тренировок, понимать слова, передаваемые им таким способом. А пациенты с нейросенсорной тугоухостью, которые разбирали лишь 40–50 % слов «с воздуха», при трансдермальной стимуляции разбирали уже до 90 % слов, причем без всякой предварительной подготовки.

Впервые за пятьдесят лет появились доказательства того, что электроды, которые переносят радиоволны к коже, возможно, не просто заставляют кожу вибрировать. Эти ученые предположили, основываясь на измерении улиточной микрофонии (электрических сигналов, вырабатываемых внутренним ухом), что при трансдермальной стимуляции звуки появляются благодаря сочетанию акустических и электрических эффектов: и вибрации кожи, и прямой стимуляции волосковых клеток внутреннего уха. «Однако, – писали они, – два этих эффекта не дают удовлетворительного объяснения явлению распознавания слов пациентами, у которых улитка не функционирует».

Результаты экспериментов с животными оказались такими же потрясающими. У двух собак вызвали глухоту: одной вкололи стрептомицин, который разрушил волосковые клетки улитки, другой хирургическим путем удалили барабанные перепонки, кости среднего уха и улитки. Обеих собак ранее обучили реагировать на трансдермальную стимуляцию, перепрыгивая через барьер в ящике, и обе они научились реагировать правильно более чем в 90 % случаев. Невероятно, но обе собаки продолжили правильно реагировать на высокочастотную стимуляцию в 90 % случаев, если она была модулирована аудиосигналом, но вот на немодулированный высокочастотный сигнал они реагировали лишь в 1 % случаев.

Значение этих исследований огромно. Поскольку и люди, и животные, у которых улитка не функционирует или вообще отсутствует, судя по всему, слышат стимулы этого типа, варианта может быть два: либо мозг стимулируется напрямую – что маловероятно, потому что участникам экспериментов всегда казалось, что звук идет со стороны электрода, – либо во внутреннем ухе есть еще что-то, кроме улитки, что реагирует на ультразвук или электромагнитные волны на ультразвуковых частотах. Поскольку большинство здоровых подопытных слышали звуки намного большей высоты, чем обычно, именно второе объяснение кажется наиболее вероятным. И мы увидим, что есть все причины считать, что большинство людей, которых беспокоит электрический «тиннитус», на самом деле слышат ультразвук, передаваемый электрическими полями.

Пухарич и Лоуренс запатентовали свое устройство, и армия США закупила два прототипа, чтобы протестировать их на вертолетах «Чинук» и судах на воздушной подушке во Вьетнаме. Редактор колонки новостей из журнала Electronic Design сообщил, опробовав одно из этих устройств, что «сигналы почти, но не полностью, напоминали звуки, передающиеся по воздуху»[452].

В 1968 г. Гарленд Фредерик Скиннер повторил некоторые эксперименты Пухарича и Лоуренса на большей мощности, используя несущую частоту 100 кГц, для магистерской диссертации в аспирантуре ВМФ США. Он не тестировал свой «Транс-Дерма-Фон» на глухих, но, как и Пухарич с Лоуренсом, он пришел к выводу, что «механизм детектирования амплитудной модуляции существует – либо в ушах, либо в нервах, либо в мозге».

В 1970 г. постдокторант Майкл Хошико, получивший грант от Национальных институтов здравоохранения, протестировал устройство Пухарича и Лоуренса в Лаборатории нейрокоммуникации в школе медицины Университета Джонса Хопкинса. Участники эксперимента не только одинаково хорошо слышали чистые ноты от 30 Гц вплоть до замечательных 20 000 Гц на низкой громкости, но и набрали 94 % в тестах на распознавание слов. Двадцать девять студентов колледжа, подвергшихся проверке, с одинаковым успехом распознали слова и произносимые обычным способом «по воздуху», и передаваемые электронным способом, в виде модуляции ультразвуковой радиоволны.

Военные предприняли еще две попытки помочь людям услышать модулируемые радиоволны, но (скорее всего, потому что использовались не ультразвуковые волны) идентифицировать иной источник звука, кроме вибраций кожи, им не удалось. В одном из докладов, магистерской диссертации лейтенантов Уильяма Харви и Джеймса Хэмилтона из Технологического института ВВС, расположенного на базе Райт-Паттерсон, сообщалось о несущей частоте 3,5 МГц. Другой проект возглавлял М. Сальмансон из отдела управления войсками в Центре разработки Военно-морской авиации США в Джонсвилле, штат Пенсильвания. Он тоже не использовал ультразвуковые несущие волны; собственно говоря, позже он вообще отказался от несущей волны и использовал постоянный ток со звуковой частотой.

Наконец, в 1971 г. Патрик Вудрафф Джонсон в своей магистерской диссертации для аспирантуры ВМФ США решил вернуться к «обычному» электрофонному слуху. Он хотел узнать, насколько слабого электричества достаточно, чтобы человек услышал звук. Большинство предыдущих исследователей подавали на головы испытуемых мощность до одного ватта – сила тока получалась довольно большой и опасной. Джонсон обнаружил, что если использовать серебряный диск с напыленным хлоридом серебра в качестве одного из электродов и одновременно подать положительный постоянный ток, то можно услышать переменный ток силой всего 2 микроампера (миллионные доли ампера) и мощностью всего 2 микроватта (миллионные доли ватта). Джонсон предположил, что с помощью этой системы можно разработать «невероятно маленький и дешевый слуховой аппарат».

В июне 1971 г. Эдвин Чарльз Моксон из Массачусетского технологического института изучил всю имеющуюся на эту тему литературу для своей кандидатской диссертации и добавил к ней результаты собственных экспериментов на кошках. Отследив активность слуховых нервов кошек при электрической стимуляции улиток, он с определенностью доказал, что одновременно происходили два отдельных явления. Электрический сигнал каким-то образом преобразовывался в обычный звук, который обрабатывался улиткой нормальным способом. Кроме этого, ток непосредственно стимулировал слуховой нерв, создавая второй, ненормальный компонент в работе нерва.

На этом этапе попытки разобраться в том, как электричество воздействует на здоровые уши, закончились, потому что практически все финансирование ушло на разработку кохлеарных имплантатов для глухих. Это был естественный результат создания компьютеров, которые уже начинали преображать наш мир. Мозг тогда представляли в виде фантастически сложного цифрового компьютера. Исследователи слуха считали, что если смогут разделить звуки на частотные компоненты, то получится направлять эти компоненты в виде цифровых импульсов на нужные волокна слухового нерва для прямой обработки мозгом. И, учитывая, что они стимулируют 30 000 нервных волокон всего лишь 8–20 электродами, они добились потрясающих успехов. К 2017 г. количество кохлеарных имплантатов в мире превысило пятьсот тысяч. Но результаты напоминают голос робота, а не нормальные звуки. Большинству пациентов удается научиться различать тщательно артикулируемую речь настолько хорошо, чтобы пользоваться телефоном в тихой комнате. Но они не умеют различать голоса, слышать музыку или разговаривать в шумном помещении.

Тем временем прогресс в изучении электрофонного слуха полностью застопорился. Некоторые исследователи микроволнового слуха еще продолжали работу примерно лет десять, но затем и у них все заглохло. Для микроволнового слуха, судя по всему, необходима такая большая пиковая мощность, что он вряд ли может служить источником звуков, которые беспокоят большинство людей сегодня. Явление, открытое Пухаричем и Лоуренсом, – куда более вероятный кандидат. Чтобы понять, почему это так, нам потребуется экскурсия в анатомию одной из самых сложных и наименее изученных частей тела.


Электромодель слуха

В здоровом ухе барабанная перепонка принимает звуки и передает вибрации на три маленьких косточки в среднем ухе: молоточек, наковальню и стремечко, которые так назвали, потому что они напоминают по виду соответствующие предметы. Стремечко, последняя кость в этой цепи, размером не больше половины зернышка риса, но именно она передает все вибрации, созданные звуком, улитке, спиральной структуре, которая сама по себе – настоящее чудо миниатюризации. Улитка размером примерно с лесной орех, но тем не менее она может воспринять рык льва, песню соловья или писк мыши и с идеальной точностью преобразовать их в электрические сигналы, которые идут в мозг. Даже по сей день никто точно не знает, как это происходит. А то немногое, что известно, скорее всего, неверно.

«Очень жаль, – писал Август Польман, профессор анатомии и декан школы медицины Университета Южной Дакоты, – что не существует никакой машины, которая могла бы разом удалить из литературы интерпретации, которые оказались неверными». Польман писал это в 1933 г., оглядываясь на семьдесят лет исследований, которые так и не смогли избавить нас от фундаментально неверного, по его мнению, предположения о работе заполненной жидкостью улитки. Впрочем, следующие восемьдесят лет исследований тоже нас от него не избавили.

Маленькая спираль улитки разделена по всей длине на верхний и нижний канал; разделитель называется базилярной мембраной. На этой мембране сидит кортиев орган, содержащий тысячи волосковых клеток с прикрепленными к ними нервными волокнами. В 1863 г. великий немецкий физик Герман Гельмгольц предположил, что улитка – это своеобразное подводное фортепиано, а резонансные «струны» уха – волокна основной мембраны разной длины. Мембрана, оборачиваясь вокруг улитки, увеличивается в ширину. Самые длинные волокна на вершине, утверждал он, подобно длинным басовым струнам фортепиано, резонируют с самыми глубокими звуками, а самые короткие волокна в основании вибрируют, встречаясь с самыми высокими нотами.

Гельмгольц предполагал, что передача звука – это простой вопрос механики и рычагов, и последующие исследования в течение полутораста лет просто развивали исходную теорию, практически ничего в ней не меняя. Согласно этой модели, стремечко, подобно крохотному поршню, накачивает жидкость в два канала улитки, заставляя мембрану, разделяющую их, колебаться. Эти колебания стимулируют волосковые клетки, а они отправляют нервные импульсы в мозг. Колеблются только те части мембраны, которые настроены на входящие звуки, и, соответственно, только те волосковые клетки, которые находятся на этих частях мембраны, отправляют сигналы в мозг.

Но эта модель не объясняет электрический слух. Кроме того, она не объясняет и некоторые самые очевидные свойства внутреннего уха. Почему, например, улитка имеет форму раковины? Почему тысячи волосковых клеток расположены четырьмя идеальными рядами, словно мануалы церковного орга́на? Почему улитка находится внутри самой твердой кости человеческого тела, височной? Почему улитка формируется на шестом месяце жизни зародыша в утробе и остается такой навсегда? Почему улитка в ухе кита лишь чуть больше, чем в ухе мыши? Как возможно уместить целый набор резонаторов, которые вибрируют в большем музыкальном диапазоне, чем лучшие орга́ны, на пространстве размером с кончик мизинца?

Польман считал, что стандартная модель слуха противоречит современной физике, и ряд смелых ученых после него соглашались с этим. Включив электричество в свою модель слуха, они сумели добиться прогресса в объяснении основных свойств уха. Но они наткнулись на культурный барьер, который до сих пор не позволяет электричеству играть фундаментальную роль в биологии.

Ухо слишком чувствительно, чтобы быть только системой механизмов и рычагов, и Польман был первым, кто указал на этот очевидный факт. Настоящими резонаторами в ухе – «струнами фортепиано» – должны быть тысячи волосковых клеток, которые расположены рядами и меняют свой размер от нижней до верхней части улитки, а не волокна мембраны, на которых они находятся. А еще волосковые клетки – это детекторы давления, а не движения. Это очевидно хотя бы по невероятной чувствительности уха. Кроме того, это объясняет, почему же улитка прячется внутри самой плотной кости человеческого тела. Это звуконепроницаемая камера, а функция уха – передавать звук, а не движение, чутким волосковым клеткам.

Следующим ученым, который поставил на место часть этой мозаики, стал английский врач и биохимик Лайонел Нафталин, который умер в марте 2011 г. в возрасте 96 лет, проработав над этой проблемой полвека. Он начал с выполнения точных вычислений, которые убедительно доказали, что ухо слишком чувствительно, чтобы работать по общепринятой модели. Известно, что самый тихий звук, который может услышать человек, имеет удельную мощность меньше 10–16 ватта (одна десятитысячная от одной триллионной доли ватта) на квадратный сантиметр, а это, по подсчетам Нафталина, создает на барабанную перепонку давление лишь чуть-чуть большее, чем случайно перемещающиеся молекулы воздуха. Нафталин без обиняков заявил, что общепринятая теория слуха просто невозможна. Настолько крохотная энергия не может сдвинуть базилярную мембрану. Она даже кости внутреннего уха не сдвинула бы, если бы рычажный механизм действительно работал.

Абсурдность стандартной теории была очевидна. На нижней слуховой границе барабанная перепонка якобы вибрирует с амплитудой 0,1 ангстрема – в десять раз меньше диаметра атома водорода. А движение базилярной мембраны, по подсчетам, составляет десять триллионных частей сантиметра