Читать онлайн От Сталинграда до Берлина. Воспоминания командующего бесплатно

Василий Иванович Чуйков
От Сталинграда до Берлина. Воспоминания командующего

© Чуйков В.И., наследники, 2022

© «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

От автора

Память… Какая это властная сила — ей не прикажешь, не откажешь. Порой она воскрешает перед мысленным взором такие картины виденного и пережитого, что сжимается сердце и выступает холодный пот. Так бывает и ночью и днем. Иногда готов упрекнуть себя, свое сердце за такую реакцию на воспоминание о былом: ведь реальная действительность текущих дней, сегодняшних событий далека от тех испытаний. Далека, но память возвращает тебя к ним — и далекое становится близким.

…Над городом кружат сотни пикировщиков, от взрывов бомб и снарядов рушатся стены домов и заводских корпусов, дыбится земля, воздух наполнен свистом пуль и осколков, под ногами — рваная арматура, искореженные рельсы трамвайных путей, дробленые камни, воронки, ямы, а впереди, перед глазами, вершина кургана — там командный пункт армии, и ты идешь туда через круговорот огня. Идешь, получив приказ возглавить оборону центра и заводского района города, идешь, забыв об опасности, размышляя, как остановить и разгромить прорвавшиеся к городу дивизии врага.

Так было 12 сентября 1942 года, в день назначения меня командующим войсками 62-й армии, на которую вместе с войсками 64-й армии была возложена оборона Сталинграда.

…Улицы и площади Берлина, откуда взметнулось зловещее пламя Второй мировой войны, напоминают свалку металлолома и битых кирпичей. Помятые каски, перевернутые орудия, танки без башен. Пустые коробки домов щурятся обугленными глазницами окон, на задымленных стенах толстый слой пыли, дыхание перехватывает едучий тротиловый смрад. Полумрак командного пункта, бледное лицо начальника генерального штаба сухопутных войск Германии генерала Кребса. Он пришел вести переговоры об условиях прекращения огня в Берлине и услышал в ответ:

— Никаких условий, только безоговорочная капитуляция…

То было в ночь на 1 мая 1945 года в Берлине, на командном пункте 8-й гвардейской армия.

…Путь от Сталинграда до Берлина, по нынешним представлениям, не так уж велик — на современном турбореактивном лайнере его можно преодолеть за несколько часов, — но если измерять это расстояние шагами, да еще под шквал пуль и осколков, по заминированным полям, через укрепленные врагом оборонительные рубежи и водные преграды, то чувство гордости за советских чудо-богатырей, прошедших этот путь с упорными боями за два с лишним года, наполнит сердце.

Мне исполнилось 80 лет. В этом возрасте не грешно что-то забыть, не разглядеть за дымкой минувших лет какие-то детали, однако события, связанные с битвой за Сталинград, с боевым путем 8-й гвардейской армии от Волги до Шпрее, закончившимся штурмом Берлина, оставили в моем сознании такой несмываемый след, что кажется, это было только вчера, а не тридцать пять лет назад.

Разумеется, приступая к работе над книгой «От Сталинграда до Берлина», я опирался на документы той поры. Мне пришлось обобщить опыт руководства боевыми действиями полков и дивизий вверенной армии в оборонительных и наступательных боях. Без опоры на документы, без свидетельств очевидцев к такой работе приступать было нельзя, как нельзя строить дом без фундамента.

Однако сразу же уместно заметить, что, кроме известных исторических событий и фактов, зафиксированных в документах и специальных монографиях, современному читателю важно знать логику мышления, чувства, переживания, сомнения и радости участника событий ушедших в историю легендарных лет. И это, на мой взгляд, не просто подспорье к оживлению интереса в познании истории, а прямая помощь читателю в деле формирования его характера, выработке его мировоззрения. А если эта тайна памяти раскрывается живым словом очевидца, человека, имеющего боевой опыт, испытанного в разных условиях на верность Родине, то такую откровенность, вероятно, следует поощрять и принимать в духовный арсенал общества.

Стержневая линия моих размышлений — боевой путь 62-й армии, преобразованной после Сталинградской битвы в 8-ю гвардейскую. Я буду рассказывать о славном боевом пути этой армии, включая штурм Берлина, весьма подробно. Ключ к размышлениям — моя живая память, которая помогает полнее и глубже осмыслить виденное и пережитое с позиций сегодняшнего дня.

Главная крепость нашего государства — человек. Убедительное свидетельство тому — стойкость и неистребимая вера наших воинов в победу даже тогда, когда, казалось, нечем было дышать и смерть преследовала на каждом шагу. Для гитлеровских стратегов истоки такого явления остались неразгаданными. Моральные силы, как и возможности ума человека, который осознает ответственность перед временем, перед своим народом, не знают измерений, они оцениваются свершениями. И долгожданное свершилось: выстояв, мы пошли на запад и дошли до Берлина! Неистощимым родником боевой энергии, творческого подхода к решению задач была и остается ленинская вера в способности людей, ставших хозяевами своей страны, без помещиков и капиталистов. Этого не суждено понять противникам нашего уклада жизни. А мы горды и благодарны нашей Коммунистической партии, которая с первых дней советской власти формировала такую моральную крепость в каждом человеке и готовила нас к суровым испытаниям во имя грядущих поколений.

И как тут не вспомнить пророческие слова великого Ленина о том, что нельзя победить того народа, который знает, за что он борется. Мы знали, за что боролись, — и победили! И пусть помнят об этом те, кто вынашивает бредовые планы новых авантюр против нашей страны, против народов социалистического содружества, иначе их постигнет та же участь, которая постигла в мае 1945 года главарей Третьего рейха.

Об умении жить и бороться в огне, об опыте формирования моральной стойкости воинов-гвардейцев, прошедших с боями от Волги до Шпрее, и пойдет речь в моих воспоминаниях и размышлениях.

Часть первая. В дни Сталинградской битвы

На дальних подступах

1

У каждого участника Великой Отечественной войны были свои подступы к тем вершинам мужества и стойкости, какие проявились в ту пору. Однако, несмотря на разность судеб и различные пути к великому ратному подвигу, все мы были сыновьями и дочерьми социалистического Отечества — первого в мире государства рабочих и крестьян.

Я родился 12 февраля 1900 года в семье крестьянина, в селе Серебряные Пруды. Тогда село входило в Тульскую губернию, теперь это районный центр Московской области.

В двенадцать лет с котомкой за спиной я ушел из дому в Питер зарабатывать на кусок хлеба. Прощание с отцовским домом означало для меня расставание с детством, вступление в пору самостоятельной трудовой жизни.

Память воскрешает мастерскую Петра Савельева — поставщика знаменитых в то время шпор с малиновым звоном. Мастерская размещалась в центре Петрограда, на Казанской улице.

Шел 1915 год. За верстаками одни юнцы и старики — рабочих угнали на германский фронт. Не разгибаемся с утра до вечера. Не успеешь обточить одну партию поковок, как у ног звякает другая связка. Берешь рогатую, в сиреневой окалине, заготовку, напильник с крупной насечкой, вставляешь в губастые тиски… Железо, чугун, сталь. Хочешь совладать с ними — не жалей сил, нажимай вовсю. Вполсилы будешь трудиться — не заработаешь на пропитание.

К полудню в мастерской становится душно, в воздухе висит густая металлическая пыль. В горле першит, руки тяжелеют, спина и плечи наливаются свинцом. Передохнуть бы, да нельзя — сзади мастер. Он отпускает от верстака только по нужде.

Надо как-то перехитрить его. Справа и слева — такие же ребята по четырнадцати — пятнадцати лет. Начинаем перемигиваться. Вскоре мастер выходит из себя.

— Бракоделы! — кричит он, размахивая руками. — Я проучу вас, мальчишки…

А мы, не сговариваясь, все, как один, бросаем работу, не шелохнувшись, смотрим на кричащего мастера. И пока он бушует, отдыхаем.

Так преподаем мы мастеру один урок, затем другой… В конце концов он перестал кричать и размахивать руками над нашими головами. Но работа от этого легче, конечно, не стала.

Нередко заходили к нам рабочие с Путиловского или с Обуховского, моряки из Кронштадта, где служил мой старший брат Илья.

— Держитесь плотнее, — говорили они.

Но что такое настоящая рабочая спайка, мы тогда не знали, наш мир был ограничен тесной, душной мастерской. Только отголоски больших событий долетали до нее.

Но вот зашумели, забурлили, как реки в половодье, улицы города. Не осталась в стороне и мастерская Савельева — под верстаками, в ящиках для инструментов, стали появляться листовки, запрещенные книги, политические брошюры. Мы с жадностью набрасывались на них и пересказывали неграмотным товарищам содержание прочитанного. Поэтому весть о Февральской революции, о свержении царя не застала нас врасплох.

«Так и должно быть, — решили мы, — будем ждать перемены и в нашей мастерской».

Но никаких сколько-нибудь заметных изменений не произошло.

— Какая же это революция, если над нами остался все тот же Савельев! — возмущались ребята. — Кто его так любит?

— Известно кто, — саркастически улыбался Иван Зимин, — министры Временного, Керенский.

Иван Зимин — мой ровесник, невысокого роста, белокурый, голубоглазый парень. Он быстрее нас умел ориентироваться в сложных политических событиях тех дней, знал, что происходит в разных концах Питера, и его авторитет был среди нас высок.

Я привязался к нему с первых же встреч. Веселый, общительный, Иван обладал поистине неистощимым запасом энергии и большим чувством юмора. А как он пел! Голос слегка сипловатый, высокий; запоет — душа радуется. Когда же Ваня Зимин, ловкий и пружинистый, выходил плясать, тогда даже самые угрюмые лица озарялись улыбками. Носится по кругу волчком, запросто выделывает такие коленца, что кажется, вот-вот из-под каблуков брызнут искры. Признаюсь, я завидовал ему и охотно учился у Вани плясать. Как-то он даже назвал меня самым способным учеником. Я гордился его похвалой и таил надежду со временем одержать над ним победу.

Но случилось неожиданное. Я не могу забыть душный полдень 4 июля 1917 года. Идет мощная демонстрация. Мы, шпорники, стоим у Казанского собора. Вдруг — стрельба! Мы бежим к мастерской и врываемся в нее, опрокидывая все на своем пути… Через несколько минут в дверном проеме выросла знакомая фигура заготовщика поковок Андрея Хорева. Кузнец как-то робко переступил порог и остановился. Только тогда мы увидели, что на руках у него Ваня Зимин. Наш любимец, неловко откинув голову, будто уснул на груди Хорева.

Мы положили Ваню на верстак. Глаза закрыты, руки сжаты в кулаки… Верхняя губа с пушком белесых усов, которые еще не трогала бритва, чуть приподнята… Казалось, он собрался что-то громко сказать, но не успел. Нет, мы не верили, не хотели верить, что он мертв, что мы никогда не услышим его голоса. Ведь ему было всего лишь семнадцать лет…

Ваня погиб от пули юнкеров, стрелявших по приказу Временного правительства в рабочих, которые шли с лозунгами, требующими от министров-капиталистов удовлетворить чаяния народа и прекратить войну.

Стиснув зубы, мы стояли молча у тела товарища. Что же делать теперь, сию минуту?

Прибежал мастер. Он заикнулся было о распоряжении хозяина «убрать из мастерской труп смутьяна», но, встретив наши решительные, полные ненависти взгляды, попятился и опрометью выскочил в дверь. Наверное, он почувствовал, что мы были готовы на все.

Родных у Вани Зимина не было. Стали решать, как его похоронить.

Дело в том, что в те дни Петроград был, по существу, на осадном положении. Ходить по центральным улицам города было опасно, на любой дороге к кладбищу можно нарваться на разъезд пьяных казаков, патруль юнкеров, которые могли встретить плетками и свинцом.

Чем бы все это кончилось, сказать трудно, если б в мастерскую не заглянул мой старший браг Илья, минер Кронштадтского учебно-минного отряда. От пришел ко мне вместе со своим товарищем, тоже матросом. Узнав о нашем горе, они решили помочь.

Моряки действовали весьма хитроумно. Нашли извозчика, надели на Зимина тельняшку, матросскую бескозырку. Пролетка двинулась в сторону Конногвардейского бульвара, что неподалеку от второго флотского экипажа, куда казаки и юнкера и нос боялись сунуть. Илья сидел справа, его товарищ — слева. Они прикинулись хмельными, а между ними, будто спящий, лежал Зимин.

Мы провожали пролетку глазами до дома Пять Углов, потом она повернула в сторону флотского экипажа и скрылась из виду.

И кажется, именно в тот час, в час прощания с Ваней Зиминым, я окончательно распрощался и с юностью…


Наступил сентябрь 1917 года. Спрос на шпоры с малиновым звоном упал. Мастерская закрылась. Мы остались без работы.

Времени свободного было много, и я стал часто бывать у старших братьев — Петра и Ивана, которые, как и Илья, служили на Балтийском флоте. Именно от них я впервые услышал о Ленине, у них прочитал Манифест Коммунистической партии, познакомился с большевистскими газетами и листовками. Конечно, понять всю глубину идей Манифеста мне в ту пору было не под силу, но то, что пролетариату действительно нечего терять, кроме своих цепей, приобретает же он весь мир, что решающая роль в борьбе против капиталистов и помещиков принадлежит рабочему классу, я усвоил твердо.

Стал ясен мне и конкретный смысл большевистского лозунга: «Мир — хижинам, война — дворцам».

В один из дней я отправился в Кронштадт, чтобы повидаться с братьями. Илью на месте не застал. Он был в карауле. Недолго раздумывая, я лег на его койку и уснул. Проснулся от сильных толчков в спину, вскочил. Передо мной стоял матрос.

— Чуйков, почему ушел из караула?

Он, конечно, обознался — мы с братом были очень похожи. Я спокойно ответил:

— Я Чуйков Василий, родной брат Ильи.

Матрос этот, как я узнал после, был членом отрядного комитета. Он тут же стал расспрашивать меня:

— Как дела у тебя, зачем здесь?

Я рассказал ему о своих думах, ничего не тая. Даже признался, что ищу случая добыть оружие, чтобы отомстить Керенскому за гибель моего лучшего друга. Моя откровенность, очевидно, понравилась собеседнику. Он попросил меня зайти как-нибудь в комитет. Когда пришел брат, я рассказал ему о беседе с матросом, фамилию которого забыл спросить.

— Это товарищ Кузьмин, — ответил Илья. — Замечательный человек, большевик.

…И вот я снова отправился в Кронштадт. Илью я нашел быстро и едва успел сообщить ему о том, что работу все еще не нашел, как к нам подошел Кузьмин. Узнав, в чем дело, он предложил мне остаться в Кронштадте, в учебно-минном отряде. Я растерялся. Стать моряком в семнадцать лет, да еще кронштадтским… Что может быть заманчивей?

— Согласен, спасибо!

От одной лишь мысли, что буду носить флотскую форму, захватило дух…

Через два дня сундучок с пожитками был перевезен в Кронштадт. Меня, как и обещал Кузьмин, зачислили матросом в учебно-минный отряд.

Так началась моя новая, военная жизнь.

Перед Октябрьским восстанием раза два ездил в Питер, на Обуховский завод, к своим землякам-рабочим, узнать, какое у них настроение. Посылал меня туда с этим партийным заданием Кузьмин. Было ясно: обуховцы активно готовятся к выступлению и с нетерпением ждут сигнала.

23 октября началось формирование отрядов моряков-кронштадтцев. Отбирали каждого персонально. Одним предстояло отправиться во второй флотский экипаж, другим — на Балтийский судостроительный завод. Но меня почему-то не включили ни в один из отрядов. Об этом, вероятно, позаботился старший брат Илья. Сам он уехал в Питер с первой группой. Мне было очень обидно — ведь я тоже мог бы разоружать юнкеров. Но обижаться долго не пришлось — через день прилетела радостная весть: вооруженное восстание, руководимое Лениным, победило!.. Нашему ликованию не было предела. В те же дни мы узнали о судьбе второго старшего брата, Ивана, которого потеряли из виду еще несколько месяцев назад. Оказалось, что он в июле попал в тюрьму. Его держали в камере смертников — Иван назвал Керенского предателем революции, палачом рабочего класса. Суд приговорил Ивана к расстрелу, но привести приговор в исполнение тюремщики не успели.

Наступила зима. Финский залив и Неву сковало льдом. Многие моряки перешли из Кронштадта в Питер, где выполняли задания советского правительства. Время было тревожным. Подняли головы враги революции. Они саботировали выполнение решений народной власти, организовывали мятежи. Партия бросила на борьбу с ними наиболее надежные отряды моряков Балтийского флота. На этот раз Илья взял меня с собой. Нас послали на охрану поездов, следующих по железной дороге Москва — Саратов, откуда главным образом подвозился хлеб для центра России. Январь и февраль мы провели на колесах — в теплушках хлебных поездов.

В феврале получили от отца письмо:

«Мироеды, бывшие чиновники, купчишки смущают народ против Советов. Мне мстят за вас. Намедни подожгли ригу. Она сгорела. Семья осталась без хлеба. Нужна ваша подмога…»

Илья в тот же день взял краткосрочный отпуск.

— Едем домой, к отцу! — сказал он мне.

— Надолго?

— Посмотрим.

…Село Серебряные Пруды раскинулось в долине реки Осетр. На правом берегу размещалась его центральная часть. Прямые улицы с домами под тесовыми и железными крышами, высокие заборы. В центре площадь с торговыми дворами и каменными постройками — магазины, лавки, склады. Здесь жили богатые мужики, торговцы, прасолы, мастеровые. Слева, на другой стороне реки, по косогорью и в низине, — разбросанные как попало домишки, избы с ветхими оградами. Эта зареченская часть села называлась Кайманьевской вытью. Здесь жила беднота. Лишь дом моего отца Ивана Ионовича Чуйкова, имеющего огромную семью — восемь сыновей, четыре дочери, выделялся среди двухоконных изб слободы — он был крестовый, с шестью окнами. Ворота на дубовых столбах, вкопанных навечно. Отец, физически сильный и очень энергичный человек, всю жизнь не мог выбиться из нужды, но не мирился с ней и, напрягаясь из последних сил, строился по-солидному, прочно. В селе его звали «силач Ионыч». Когда, бывало, слободы сходились стенка на стенку, отец вставал в середину, и никто не мог устоять против него: кулак пудовый, удар резкий и точный. Но теперь ему было не до кулачных боев: сгорела рига, не осталось ни мешка семян на весенний сев, ни меры зерна на помол.

Мы вошли в дом вечером. Отец сидел за столом угрюмый и озабоченный: как прокормить такую ораву едоков, сидящих на скамейках от угла до угла? До нови, до обмолота первого урожая озимой еще далеко.

На той же неделе приехали еще два моих старших брата — Петр и Андрей. Оба женатые, жены и дети жили и кормились у отца. Сообща через комбед раздобыли несколько мешков семенного зерна. Появился хлеб. Кроме того, в имении графа Шереметева, удравшего за границу, достали корм для скота.

Вскоре Илья уехал в свой отряд, штаб которого находился на Павелецком вокзале Москвы. Мне же приказали ожидать назначения дома.

Наступила весна.

По селу пошли тревожные слухи о мятежах в разных концах страны, о сговоре капиталистических стран пойти войной против Советской России. Заглянул в одну газету, другую. Да, Антанта угрожает Республике Советов экономической блокадой, прямым вмешательством во внутренние дела страны. Они могут задушить революцию, утопить в крови революционный народ.

Как-то на лугу встретил друзей детства, своих сверстников, — Георгия Минкина, Алексея Губарева и Василия Рыкина. Все в черных однобортных куртках с белыми пуговицами: они только что окончили городское училище, что соответствовало нынешней семилетке. Их тоже тревожило многое. Не повторится ли такая же история, какая случилась с Парижской коммуной?

— Если не будем отсиживаться дома на печке и ждать у моря погоды — не повторится.

По образованию я был среди них недоучкой — окончил всего лишь четыре класса, — однако пять лет жизни в рабочем Питере давали мне право разговаривать с ними на равных.

— Что же делать? — спрашивали они.

— Готовиться к борьбе за рабочее дело.

— Как?

— Вот над этим надо подумать. Кулаками Антанту не разобьешь.

В следующее воскресенье кто-то сказал нам, что в Москве есть военные курсы, куда принимаются благонадежные рабочие и крестьяне, желающие стать командирами Красной армии. Эта весть нас окрылила. Решили узнать, так ли это. В Москву на разведку поехал Георгий Минкин. С нетерпением считали мы дни и часы, ходили на станцию встречать «разведчика». Наконец получили от него письмо. Он сообщал, что уже является курсантом Первых военно-инструкторских курсов Красной армии. Условия приема, писал он, простые. Главное — нужна справка от сельского Совета о благонадежности.

Вскоре три парня из Серебряных Прудов с деревянными сундучками прибыли в Лефортово, в здание бывшего Алексеевского военного училища, где размещались курсы.

Когда мы ввалились в вестибюль, то, конечно, нас сразу же задержал часовой. Он был из курсантов. Узнав, зачем мы пришли и кто мы, тут же доложил комиссару курсов. Долго ждать не пришлось. Комиссар вышел к нам:

— Пришли служить или учиться?

На мне был матросский бушлат и брюки клеш, — словом, моряка видно за версту. И я первый ответил:

— И учиться, и служить!

Прочитав наши справки, комиссар позвал нас к себе в кабинет. Минкин, по-видимому, услышал о нашем приезде. Он уже стоял возле кабинета комиссара и подмигивал нам. Это придало нам храбрости.

Вошли в кабинет. Комиссар, посмотрев мне в глаза, спросил:

— Чем ты можешь доказать, кроме справки сельсовета, что пришел честно служить революции?

— Делом, — ответил я и, помолчав, добавил: — Других доказательств у меня нет, но если вы позвоните на Павелецкий вокзал, начальнику отряда ЧК, то узнаете, что в отряде находится мой родной брат, матрос Чуйков Илья.

Не знаю, звонил ли комиссар на вокзал, но на второй день был объявлен приказ, в котором значилось, что Чуйков Василий Иванович и Рыкин Василий Кузьмич зачисляются во второе пехотное отделение, а Губарев Алексей Алексеевич — в артиллерийский взвод.

Так я стал курсантом Первых Московских военно-инструкторских курсов Красной армии.

— Это Питер, революционный Питер, подготовил тебя к такому шагу, — сказал Илья, увидя меня в новой военной форме. — Ты должен стать настоящим командиром.

Да, теперь, спустя много лет, я с чувством искренней признательности вспоминаю революционный Петроград, товарищей, их боевой дух. Город на Неве — первая значительная веха на моем жизненном пути. Я всегда думаю о нем с благоговением.

Тревожная весть о вероломном нападении фашистской Германии на Советский Союз застала меня в Китае, в Чунцине. Там, в Чунцине, находился в то время главнокомандующий всех китайских вооруженных сил Чан Кайши и при нем я — главный военный советник и советский военный атташе.

Когда я уезжал в Китай, война уже в полную меру охватила всю Западную Европу. Пали Польша, Дания, Норвегия, Бельгия, Нидерланды, Франция. Ожидалось фашистское вторжение на Британские острова. Мужественные английские летчики отражали массированные удары фашистского воздушного флота по мирным городам. Горел Лондон, превращался в руины Ковентри.

После войны, когда стали доступны гитлеровские архивы, мы узнали, что уже осенью 1940 года Гитлер отказался от мысли форсировать Ла-Манш. В стратегические и тактические решения явно вмешивались соображения политического характера. Нам, людям военным, это стало ясно, как только форсирование Ла-Манша перенесено было гитлеровским командованием на весну 1941 года.

Критическое положение Англии после Дюнкерка, когда английскому экспедиционному корпусу с большим трудом удалось выскользнуть, заметно выправлялось. Воздушные налеты на Англию не поставили английский народ на колени. Выравнивалось и соотношение сил в воздухе. Из США в Англию шли караваны судов с самолетами. Промышленность Америки пока еще медленно, но переводилась на производство вооружения всех видов.

На Дальнем Востоке милитаристская Япония ждала момента, чтобы вступить в борьбу за источники сырья, рынки сбыта и сферы влияния.

Тогда я работал в Китае. В мои задачи входило: помочь китайскому народу в организации борьбы с японской армией, которая уже захватила главные промышленные центры и морские порты Китая, попутно выяснить позицию Японии по тихоокеанской проблеме. Проводя по-прежнему милитаристскую политику, она должна была расширить границы своей агрессии. Куда? — вот в чем вопрос.

Советское правительство и советская дипломатия делали все возможное, чтобы избежать войны. Это было главной задачей советской внешней политики.

Нам необходимо было выиграть год, два года, чтобы завершить перевооружение армии.

Наша авиационная промышленность имела опытные образцы самолетов, превосходящие немецкие самолеты по боевым качествам. Опытные образцы уже запускались в серийное производство. В Красной армии создавались механизированные корпуса. Наша промышленность осваивала серийный выпуск танка Т-34 и КВ, которые по боевым качествам превосходили немецкие танки. Запускались в серию новые виды стрелкового оружия.

Теперь известно, что мы имели множество неопровержимых сообщений о сосредоточении гитлеровских войск вблизи от нашей государственной границы. Сталин, наше правительство делали все возможное, чтобы оттянуть начало войны, чтобы каким-то неосторожным жестом не спровоцировать вторжение врага. Мы вынуждены были держать мощный заслон и на наших дальневосточных границах.

Гитлер в это время вел острую политическую игру. Различными каналами, через частных лиц, он прощупывал позицию Англии: не пойдет ли английское правительство на мир? не облегчит ли оно ему нападение на Советский Союз?

Гитлер все же решился на вторжение в Советский Союз, получив тем самым войну на два фронта. Были ли даны ему какие-либо надежды, что после вторжения Англия пойдет с ним на мир? Во всяком случае, такой зондаж с немецкой стороны имел место.

Война грянула.

Мне было тяжко в те дни в Китае, сердцем я был дома, со своими товарищами, которые отстаивали Родину, но задача моя была еще не выполнена.

Обстановка на фронте летом 1941 года складывалась трудно. Пал Минск, враг захватил Смоленск, рвался к Москве, был окружен Ленинград, пал Киев.

Нарастала опасность выступления Японии. Казалось бы, японские милитаристы не упустят благоприятного момента для нападения на наш Дальний Восток. Но как раз к осени начали проявляться симптомы, что Япония готовится к удару на юг, что она нацеливается и на США.

Об этом шли соответствующие сообщения в Москву, но полностью полагаться на наши источники информации было нельзя. Слишком велик был риск получить удар в спину на Дальнем Востоке. К осени определилось, что Япония готовится к нападению на США, это позволило Верховному главнокомандованию снять часть дивизий с Дальнего Востока в трудные дни сражения под Москвой.

Вскоре Япония напала на Пёрл-Харбор, Германия и Италия объявили войну США.

2

В начале марта 1942 года я вернулся в Москву.

…Москва. Здесь в 1918 году, на Первых Московских военно-инструкторских курсах Красной армии, окончательно определилось мое призвание.

Оказавшись тогда в курсантском строю, я, конечно, не сразу привык к строгому режиму армейской жизни.

— Подъем!..

Дневальный кричит, не жалея горла. Его голос прерывает самый сладкий утренний сон. Курсанты вскакивают как ошпаренные. Через две-три минуты все в строю. Зарядка, умывание, утренняя перекличка и снова строй. Без строя ни шагу. В столовую, в классы, в поле, на стрельбище, на плац — только нога в ногу, только со строгим равнением в рядах.

Тактика, огневая, ружейные приемы, штыковой бой — все с полным напряжением сил от подъема до отбоя. Курсант не солдат, ему дается двойная нагрузка. Хочешь быть командиром — терпи, закаляйся, готовь себя к суровым испытаниям.

Обучали нас бывшие офицеры царской армии. Учили, надо сказать, прилежно.

— Коли штыком! Бей прикладом! Не так. Выпад! Укол! Отбой! Вперед! Назад! Прикройся!

Так раз 10–15 подряд, да еще с перебежками, пока хватит сил держаться на ногах. Вероятно, нам давали чрезмерную нагрузку, муштровали с перебором, может быть, даже намереваясь отбить охоту стать командирами, но меня лично это ничуть не угнетало. Наоборот, хотелось еще больших трудностей, проверить, получится ли из меня краском. Ведь предстояли схватки с опытными, вышколенными офицерами и солдатами белой гвардии, с интервентами. Идти в бой без подготовки, без веры в свои силы — значит погибнуть…

По воскресеньям, получив на всякий случай по 15 боевых патронов, мы выходили на прогулки по Москве с оркестром. Водили нас из Лефортова по Садовому кольцу, Мясницкой и Тверской улицам. Пройти 20 километров было не так-то легко, если учесть, что дневной паек курсанта составлял фунт хлеба. Но ходили мы бодро, с песнями, ибо знали цель этих прогулок — показать жителям, друзьям и недругам, что у советского правительства есть такие надежные и преданные части, которые в случае необходимости могут дать достойный отпор вылазкам контрреволюции.

Утром 2 июля 1918 года нас срочно вернули с полевых занятий, приказали привести в порядок обмундирование и строем повели в манеж на митинг. Там была наша столовая. Когда мы пришли туда, то увидели, что столы убраны, стоит трибуна, а зал переполнен красноармейцами-добровольцами. Все чего-то напряженно ждали.

Внезапно дверь манежа открылась, и к трибуне быстрыми шагами прошел человек среднего роста. И сразу же оттуда, от трибуны, покатилась волна дружных аплодисментов. Как бы ударившись о каменные стены, она с еще большей мощью ринулась обратно, и теперь уже со всех сторон зала полетели восторженные возгласы:

— Ленин! Ленин!

Они слились в единый, все нарастающий гул.

— Да здравствует товарищ Ленин!..

Владимир Ильич быстро взошел на трибуну, поднял руку, прося тишины. Мне показалось, что он очень торопится, спешит, ему некогда и недосуг пережидать этот шум. Все притихли.

— Товарищи…

Слово прозвучало с такой доверительностью, что казалось, это не начало речи великого вождя, а продолжение прерванной беседы: заботы и думы вслух среди верных, старых друзей. Да, в этом зале были его верные и преданные друзья. И вероятно, в том и было его величие, что он вот так, одним жестом, одним словом, приближал к себе людей и начинал беседу на равных. Он поднимал слушателей до уровня осознания высокой ответственности за судьбу народов Советской страны, за интересы всего международного социализма. Он так и сказал в конце речи, что мы победим, «если передовые авангарды трудящихся, Красная армия будут помнить, что они представляют и защищают интересы всего международного социализма»[1].

Как я слушал Ленина, что делалось со мной — едва ли можно передать словами. Скажу только, что я был весь — внимание, весь — зрение, никого, кроме Ильича, не видел. Его слова звучали в моих ушах, как набатный колокол, зовущий на подвиг, на самоотверженное дело. От возбуждения стало тесно в груди, захватило дыхание.

Особенно врезался в память рассказ Ленина о случае из недавнего прошлого. В Финляндии он услышал, как старая финка-крестьянка, увидев на перроне красноармейцев, сказала, что раньше многие, в том числе и она, боялись собирать хворост в помещичьем лесу, его охранял человек с ружьем, а теперь, наоборот, он не только не опасен, но и охраняет ее, помогает ей.

Под гром аплодисментов и крики «ура» Владимир Ильич закончил речь, быстро сошел с трибуны и зашагал к дверям. Там, на секунду остановившись, повернулся к нам, улыбнулся и помахал рукой.

Курсанты долго не расходились из манежа, взвешивали каждое слово Ильича. Помню, я тогда твердо решил: если потребуется, останусь «человеком с ружьем» на всю жизнь; это самая важная должность на земле — защищать трудовой народ…

В начале июля нас перевели в лагерь под Москву — в Серебряный Бор, где проходили полевые занятия. Увольнения запретили.

Рано утром 6 июля курсантов подняли по боевой тревоге и выдали по 60 боевых патронов. В лагерь прибыл представитель от товарища Свердлова. Комиссар курсов объявил перед строем, что в Москве левые эсеры подняли контрреволюционный мятеж. Они хотят сорвать Брест-Литовский мирный договор с Германией. Эсеры убили германского посла Мирбаха. Мятежники заняли телефонную станцию, телеграф, арестовали некоторых членов советского правительства, в том числе товарища Дзержинского. Штаб левых эсеров обосновался в Трехсвятительском переулке, пояснил комиссар Масленников. Руководит подавлением мятежа сам Владимир Ильич Ленин, а войсками командует товарищ Вацетис… Товарищ Ленин приказал: курсантам вместе с латышскими частями захватить штаб левых эсеров и подавить выступление…

Спустя некоторое время отряд под командованием комиссара двинулся к Москве. Нашу роту возглавлял ротный курсовой командир, фронтовик, бывший офицер Андреев. Я шел с первым взводом этой роты. Командовал взводом москвич Полетаев. Путь к Трехсвятительскому переулку он избрал самый короткий.

Взводу была придана одна трехдюймовая пушка. Артиллеристы перекатывали ее на руках. Мы продвигались вперед вдоль стен короткими перебежками. Вскоре из Трехсвятительского переулка ударил пулемет. Один из курсантов, перебегавший улицу, упал.

В ответ на пулеметный огонь ахнула наша пушка. Раз, другой… Третьего выстрела я не услышал: оказавшись чуть впереди пушки, я оглох от грохота. Звон в ушах как бы изолировал мой слух от внешних звуков. Вижу: вздрагивают винтовки в руках товарищей, кудрявится пороховой дымок у стволов, — значит, идет пальба; товарищи с открытыми ртами бегут вперед — это уже началась атака. Я делаю то же и стараюсь не отстать от бегущих.

В глубине переулка, на мостовой, вырастают косматые кусты дыма с клиньями огня — это рвутся снаряды. Их все больше, — значит, не одна наша пушка посылает сюда свои гостинцы. Земля под ногами вздрагивает все чаще и чаще. Артиллерия бьет залпами. Справа и слева по смежным улицам наступают курсанты и латышские стрелки.

Когда мы подскочили к зданию штаба, стрельба прекратилась. Из окон валил дым. Все стекла были выбиты. Из подъездов выходили мятежники с поднятыми руками.

Большинство участников мятежа было арестовано. Мы потеряли одного товарища.

Мятеж был подавлен очень быстро, потому что левых эсеров никто в Москве не поддержал. На следующий день Москва и москвичи работали так, как будто ничего не произошло.

9 июля весь личный состав курсов вышел на похороны убитого товарища (фамилию его я, к сожалению, забыл). Хоронили его на Всесвятском кладбище.

Когда под звуки траурного марша стали опускать гроб в могилу и загремели залпы винтовок — трехкратный прощальный салют, — я как бы вновь ощутил напряжение того момента, когда мы под пулеметным огнем ринулись в атаку на мятежников.

Побывав под огнем вражеских пулеметов, курсанты — будущие молодые командиры — вдруг словно повзрослели. Учеба приобретала теперь иной, практический смысл.

В ночь на 31 августа снова раздалась команда:

— В ружье!

По голосу дежурного было ясно, что это не обычная учебная тревога.

Я кинулся к пирамиде с оружием. Схватил свою винтовку, поставил рядом с койкой и начал одеваться.

— Получите боевые патроны! — распорядился дежурный.

В темноте нас построили, сделали перекличку, а затем разделили на группы и развели в разные стороны.

Меня и еще семь курсантов посадили в автомашину. Эту группу возглавляли два товарища из ЧК. Один сел рядом с шофером, другой — с нами в кузов. Когда тронулись, чекист, что сидел с нами, сказал:

— Сегодня было совершено покушение на товарища Ленина. Сжалось сердце.

«Где? Кто? Как? Жив ли он?» — роились в голове вопросы, но спросить не хватало смелости.

— Ленин остался жив, — как бы отвечая нам, сказал товарищ. И далее объяснил, что мы едем в район расположения явочного пункта крупных контрреволюционеров, которых надо во что бы то ни стало арестовать.

С той минуты я ни о чем не думал, ничего не замечал — только бы поскорее встретиться с врагами и отомстить за Ленина!

Как мы ехали по темным улицам и куда нас привезли — я от перенапряжения не понял. Помню только, что это было за городом, в каком-то дачном поселке. Оставив машину на окраине, мы прошли несколько сот шагов вперед, в глухую темноту. Здесь чекисты остановили нас, дали осмотреться. Вскоре из темноты выступили очертания дачного забора. В глубине — крыша высокого дома. Расставив нас вокруг дачи, чекисты строго наказали: никого не пропускать и не выпускать — и, взяв с собой двух курсантов, перелезли через забор.

Прошло десять, а может быть, и более томительных минут. В окнах дома зажегся свет, и одновременно раздалось два выстрела. Послышался звон разбитых стекол. Я услышал топот бегущего и притаился. На фоне светлеющего неба над забором мелькнул силуэт незнакомого человека.

— Стой! Стрелять буду!

Но тот уже прыгнул вниз. В это же мгновение я выстрелил. Невдалеке от меня что-то шмякнулось на землю — и снова тишина. Ни стона, ни шелеста. Напрягаю зрение. Неужели промазал? Нет, не может быть. Однако надо быть готовым ко всему. Держу винтовку на боевом взводе…

Через несколько минут из дачи донеслись знакомые голоса. Шли свои. В руках у них светились карманные фонарики.

— Кто стрелял? — подходя ко мне, спросил один из чекистов.

— Я.

— Он ушел?

— Как будто нет…

Подошла машина, мы погрузили в нее убитого и, посадив двух арестованных, отправили в Москву, на Лубянку.

Утром 31 августа улицы столицы заполнили колонны москвичей с плакатами, на которых было написано: «Против белого террора мы требуем красный террор!» Я гордился тем, что хоть как-то отомстил за покушение на Ильича, что уже делом сумел ответить на призыв рабочих.

В казарме меня ждали письма от братьев — Ивана и Ильи. Они сообщали, что выехали на подавление кулацких восстаний. «Значит, и в деревнях эсеры делают свое черное дело», — заключил я, прочитав письма. И снова подумал о своем призвании. На память пришли думы, навеянные речью В.И. Ленина в манеже: да, быть человеком с ружьем, охранять завоевания революции — вот мое призвание.

В начале сентября приказом по Московскому гарнизону была объявлена перерегистрация всех бывших офицеров, проживающих в Москве. Они должны явиться к нам в помещение манежа. Перерегистрацию проводили работники ЧК, мы же несли охрану.

Надо сказать, что это мероприятие советского правительства застигло врасплох тех офицеров, которые состояли в контрреволюционных организациях. Они бросились на вокзалы, чтобы уехать туда, где формировались белогвардейские войска. Но на вокзалах и железнодорожных платформах были расставлены отряды чекистов.

Помню, к нам хлынули сотни людей. Некоторых, не замешанных в заговорах против советской власти, тут же отпускали на работу, но большинство явившихся требовало тщательной проверки. Комиссия работала день и ночь. Мы, курсанты, также круглосуточно несли усиленные наряды.

Сентябрь 1918 года ознаменовался радостным событием. Красная армия, разгромив объединенные силы чехословаков и белогвардейцев, развернула широкое наступление на Казань и Симбирск. Разгорались бои на Восточном, самом опасном для республики фронте. А мы по-прежнему прилежно грызли гранит военной науки. Конечно, мы понимали, что рано или поздно наше обучение закончится, нам дадут командирские удостоверения — и в путь… Но все-таки это случилось гораздо раньше, чем мы предполагали. Поступил приказ: «Срочно направить курсантов в распоряжение Подвойского на Южный фронт против белых войск генерала Краснова».

— Экзамен в конце октября. Мы отзовем вас с фронта, — предупредил Масленников, вручая нам предписания.

«На фронт, на фронт, на фронт», — выстукивали колеса вагонов, приближая нас к цели. Эшелон остановился в Балашове. Там, на запасных путях, стоял штабной вагон председателя Всероссийской коллегии по организации и управлению Красной армией Николая Ильича Подвойского.

Подвойский тотчас же пригласил курсантов к себе. Он принимал нас в своем вагоне группами — человек по десять. Я попал в первую группу.

Усталый, с воспаленными глазами, Николай Ильич поздоровался с каждым из нас за руку и тут же поставил перед нами задачу: отправиться на укомплектование частей бригады Сиверса.

— В бригаде, — сказал он, — еще существует выборное начало. Командиров не назначают приказом вышестоящих штабов, а выбирают сами солдаты. Вы прибыли на командирские должности, однако рекомендую входить в свою роль с учетом этого обстоятельства. Приглядитесь и при первой возможности доложите мне о настроении красноармейцев и командиров.

…На станции Родничок в штабе бригады нас принял Сиверс — белокурый, худощавый командир высокого роста, в солдатской гимнастерке, туго перехваченной ремнем. В откровенной беседе он сказал:

— Выборность командиров сильно укоренилась в войсках. Переломить настроение людей не так просто. Предложить вам самостоятельные должности пока не могу. Советую пойти помощниками или заместителями командиров. Ближе познакомитесь с подчиненными, покажете себя в бою, а там будет видно…

Мы, конечно, не могли с ним не согласиться. Я был назначен помощником командира роты в один из полков бригады.

Прибыв в подразделение, которое обороняло село Новый Родничок, я сразу почувствовал, что красноармейцы смотрят на меня с нескрываемым недоверием. Обстрелянные еще в империалистическую войну, они прошли большую школу боев с белогвардейцами, а тут перед ними безусый юнец — и туда же, явился на командирскую должность. Они видели во мне человека, чем-то похожего на бывших офицеров. Посыпались соответствующие вопросы:

— Давно ли получил офицерские ремни?

— Зачем прилепил на грудь инструкторский значок?

— Почему наган в кобуре, а не за поясом?

Оправдываться перед солдатами было бесполезно. Я смолчал.

Бригада занимала широкий фронт, но обороняла отдельные села, не имея сплошного переднего края. Непосредственного соприкосновения с противником не было. Белогвардейцы, особенно казаки, совершали налеты — чаще всего ранним утром. Ударят по заставам, наделают шуму — и скроются.

Бороться с налетчиками было нелегко. Основу их тактики составляла внезапность. Поэтому необходимо было сначала ознакомиться с местностью, изучить скрытые подходы к населенным пунктам.

Я вставал до рассвета, брал с собой нескольких бойцов, обходил все заставы, караулы, секреты и возвращался к командиру роты с подробным докладом.

Но вот прошла неделя, и ни одной схватки с налетчиками. Красноармейцы по-прежнему смотрели на меня с этаким прищуром: дескать, стараешься, курсант, но еще неизвестно, что из тебя выйдет, а мы вот умеем не только воевать, но и веселиться.

Помню, как-то они затащили меня на свадьбу. Женился один из бойцов на местной девушке. Свадьбу устроили в школе. Среди приглашенных были и командиры. Заиграла гармонь.

Кто-то из красноармейцев, обернувшись в мою сторону, крикнул:

— А ну, москвич, давай спляшем!

— Давай, — ответил я, — только не вижу стоящего партнера.

— Ах, вот ты какой! — закричали со всех сторон. — А ну выходи на круг, мы тебя общиплем… Ты еще узнаешь наших…

— «Яблочко», — попросил я гармониста.

В центр круга вышел щеголеватый пулеметчик — и давай, не жалея сил, выстукивать каблуками залихватскую дробь. Он сделал несколько красивых колен и остановился. Я прошелся по кругу точно так, как это делал Ваня Зимин. Развернулся, отбил чечетку, затем… Ох эта матросская «натирка полов», которую разучивал я с Ваней до пота в пятках! Кажется, она получается, я будто обрел крылья и пошел, пошел… Теперь уже все вскочили, заулыбались, захлопали в ладоши. Затем подхватили на руки и начали качать.

— Вот это дал! Курсант — свой парень…

Может быть, именно в эту минуту произошел тот сдвиг в отношениях с красноармейцами, которого я добивался так мучительно долго. Но это было, конечно, лишь начало: бойцы могли признать во мне командира не по пляске, а по поведению в бою.

Вскоре после этой свадьбы, выйдя рано утром к хутору, что находился в двух километрах от села, я заметил белогвардейцев, крадущихся вдоль железнодорожного полотна. У меня тут же мелькнула мысль угостить белых ударом из засады.

Пригнувшись, я побежал на заставу, находящуюся в стороне от железной дороги, а сопровождающего меня бойца послал в село — предупредить командира роты…

Расчет был прост: поднять заставу, вывести ее в хвост белогвардейским налетчикам и, как только они завяжут бой за село, ударить по ним с тыла.

И вот застава поднята. Объяснив задачу, осторожно по балке с мелким кустарником веду бойцов к железной дороге. Нас — двадцать три человека. Белогвардейцев раз в шесть больше — сотни полторы. Но меня это не смущает: красновцы рассчитывают нанести внезапный удар по селу с фланга, мы — неожиданный для них с тыла.

Притаились, ждем… До насыпи шагов двести. Позиция у нас выгодная — пригорок. С него видно все, что делается справа и слева. Белогвардейцы как на ладони…

Послышалась стрельба. Ясно: враги обнаружили себя. Надо повременить еще несколько минут. У них, вероятно, есть тыловое прикрытие. Пусть и оно втягивается в перестрелку. Так и случилось. Вижу, вдоль железной дороги несутся две пароконные повозки с пулеметами. Вот они выскочили на возвышенность, развернулись невдалеке от своей цепи и застрочили по селу. Теперь пора вступать в дело и нам.

Вскакиваю во весь рост:

— Взвод, за мной!

Белогвардейские пулеметчики азартно ведут огонь по селу, не замечая, что мы бежим к ним с тыла.

— По пулеметам, взводом… пли!

Залп двадцати трех винтовок сделал свое дело.

Захватив пулеметы, мы тут же открыли из них огонь по налетчикам.

Не выдержав перекрестного огня с фронта и с тыла, красновцы бросились бежать в степь, оставляя на поле боя убитых и раненых.

Нам достались богатые трофеи: около ста винтовок, две пароконные повозки, два станковых пулемета «максим» и 38 пленных.

В тот же час мне стало известно, что командир роты серьезно ранен. Из штаба полка прибежал ко мне связной с приказом о назначении меня командиром роты. «А как же выборность? Что скажут по этому поводу красноармейцы?» — подумал я, еще не зная, как вести себя в такой обстановке. Однако тут же сами бойцы подсказали мне выход:

— Принимай роту и командуй.

И каждый теперь обращался ко мне по всем правилам: «Товарищ ротный».

Так я стал командиром роты.

Через месяц поступило распоряжение, отзывавшее всех курсантов в Москву на экзамены.

Наша группа командиров-инструкторов, находившихся в бригаде Сиверса, возвращалась без моего друга Василия Рыкина. Он погиб. Мы служили в разных частях, поэтому подробности его гибели я узнал лишь перед самым отъездом. В штабе бригады мне сообщили, что Рыкин, находясь в разведке, попал со своим взводом к красновцам. Кругом голая степь. Во взводе — 14 человек. Отходя, они отстреливались до последнего патрона и все до единого были перебиты. Василий Рыкин распрощался с жизнью в восемнадцать лет… Для него этот первый экзамен — боевой экзамен на фронте — оказался последним. Но выдержал он его с честью, как и подобает красному командиру.

И снова Лефортово.

Пополнение наших знаний началось с политической подготовки. Лекции читали видные деятели Коммунистической партии: Я.М. Свердлов, А.М. Коллонтай, Д.И. Курский и другие. Надо ли говорить, с каким вниманием мы впитывали все сказанное ими, какие словесные баталии разыгрывались у нас после занятий!

Вскоре все, кто побывал на фронте, получили удостоверения «Красный офицер» без экзаменов. Вместе с таким удостоверением мне и еще шестерым товарищам по курсам вручили предписание отбыть в Приволжский военный округ, в Казань, на формирование 40-го стрелкового полка.

Перед отправкой красные офицеры были приглашены в Дом союзов на объединенное заседание ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов. И тут на мою долю вновь выпало счастье увидеть и услышать Владимира Ильича Ленина.

Мы пришли в Дом союзов в новом командирском обмундировании, подтянутые, праздничные.

Заняли свои места, притихли, председательствующий — Яков Михайлович Свердлов объявил:

— Слово предоставляется председателю Совета народных комиссаров Владимиру Ильичу Ленину.

Сначала показалось, что я ослышался или Яков Михайлович оговорился: ведь со дня покушения на Владимира Ильича прошло совсем немного времени и было известно, что после ранения отравленными пулями он перенес тяжелую операцию, что ему надо еще лежать, лечиться и лечиться…

Но вот он подходит к трибуне.

Зал замер. Затем будто громовой раскат:

— Ур-ра!

Горячие рукоплескания — и снова «ура!». Как в атаке, как после взятия крепости — победное и неумолкаемое.

Так длилось несколько минут.

Наконец в наступившей тишине зазвучал голос вождя. Владимир Ильич говорил об опасности, которая угрожала республике и революции. Раскрывая планы Антанты, он разоблачал подлую деятельность империалистических кругов различных стран, снабжающих белогвардейские войска оружием, боеприпасами, обмундированием. Вторая часть его доклада была обращена непосредственно к нам, военным.

«Мы знаем, — говорил он, — что перелом в сознании Красной армии наступил, она начала побеждать, она выдвигает из своей среды тысячи офицеров, которые прошли курс в новых пролетарских военных школах… Теперь мы говорим, что армия у нас есть; и эта армия создала дисциплину, стала боеспособной»[2].

…Объединенное заседание еще продолжалось, а мы были уже на Казанском вокзале, в вагонах. Мне хотелось как можно быстрее прибыть к месту назначения. В пути не выходили из головы слова Ильича. И тусклое — светлело, пыльное — очищалось, рассыпанное — объединялось, гнилое — отваливалось, сомнительное — прояснялось.

Так я расстался тогда с Москвой, отправляясь на Восточный фронт. Расстался на несколько лет, готовый сражаться до последнего вздоха с интервентами и белогвардейцами, которые рвались к столице Советской России, где жил и работал великий Ленин…

3

Спустя более двадцати лет, в марте 1942 года, вернувшись из далекого Китая, я увидел Москву значительно строже и организованней, чем в ту пору. Хотя в битве под Москвой гитлеровские войска были разгромлены и отброшены на 100–250 километров, обстановка оставалась напряженной. Над городом висели аэростаты воздушного заграждения, зенитные батареи были готовы к бою, кое-где виднелись воронки от вражеских бомб, на лицах москвичей читалась озабоченность за судьбу Родины.

— На фронт, на фронт, — просился я, отчитавшись о своих делах в Китае.

То был не просто порыв, напоминающий краскомовскую молодость начала Гражданской войны. Нет. Мне уже исполнилось 42 года, за плечами был опыт командования войсковыми соединениями, а во время военного конфликта между СССР и Финляндией командовал армией, и мне было присвоено звание генерал-лейтенанта. Поэтому я страстно хотел как можно скорее принять непосредственное участие в борьбе с фашистскими захватчиками и, если представится возможность, внести свой вклад в дело победы над гитлеровской армией…

Истекал одиннадцатый месяц войны. Главным событием этого периода был разгром немецко-фашистских войск под Москвой. Это было первое крупное поражение гитлеровцев во Второй мировой войне. План «молниеносной войны» против Советского Союза потерпел крах. Германия потеряла наиболее опытный кадровый состав офицеров и солдат, особенно танкистов и летчиков. Гитлеровские стратеги встали перед фактом затяжной войны.

В свою очередь, Советскому Союзу нужно было время для создания и подготовки новых стратегических резервов, к формированию которых приступили весной 1942 года. Формирование их в короткие сроки было связано с большими трудностями. На территории, временно оккупированной врагом, в 1941 году проживало 40 % населения страны, находились тысячи промышленных предприятий, обеспечивавших Красную армию боевой техникой, вооружением и боеприпасами. Однако эвакуированные в глубь страны заводы смогли не только восстановить утраченные мощности, по и значительно превзойти их.

Благодаря самоотверженному труду советского народа в первом полугодии 1942 года производство вооружения, боеприпасов и боевой техники выглядело так: если во второй половине 1941 года винтовок и карабинов производилось 1 567 141, то за 6 месяцев 1942 года их было выпущено 1 943 397; минометов 120-мм — 10 046 вместо 2315; танков всех типов — 11 178 вместо 4849; боевых самолетов — 8268 вместо 8,2 тыс.

Начиная с мая 1942 года во фронтах начали формироваться воздушные армии. Это отвечало требованиям войны. Танковые армии смешанного состава и танковые корпуса составляли резерв Ставки Верховного главнокомандования, в зависимости от обстановки передавались на усиление фронтов, действующих на главном направлении.

Как же реагировали правящие круги наших союзников — США и Англии — на обстановку, сложившуюся на советско-германском фронте к лету 1942 года? Как они выполняли союзнические обязательства?

В то время, когда 80 % состава вооруженных сил фашистского блока действовали на советско-германском фронте, военные руководители Англии и США спокойно, без помех со стороны противника, готовили свои вооруженные силы для действий на других второстепенных фронтах. К лету 1942 года Англия и США имели более чем десятимиллионную армию, большое количество бронетанковых войск, сильную авиацию и военно-морской флот. В сложившейся обстановке наше правительство настойчиво требовало от Англии и США открытия второго фронта на Европейском театре военных действий.

Правящие буржуазные круги Англии и США заверяли, что второй фронт в Западной Европе будет открыт в 1942 году. Но эти обещания были рассчитаны на успокоение общественного мнения, прежде всего народов США и Англии, настоятельно требовавших скорее оказать активную помощь Советскому Союзу. Ведь союзники знали, что из Германии и оккупированных ею стран Западной Европы на советско-германский фронт перебрасывались свежие дивизии с Запада. «На 1-е мая 1942 года на Востоке недостает 318 тысяч человек. Предложено в мае направить в армию на Восток 240 тысяч человек. На период с мая по сентябрь имеется резерв из молодых призывников 960 тысяч человек. Затем в сентябре больше ничего не останется», — писал в своем дневнике генерал-полковник Гальдер. Чтобы восполнить потери на советско-германском фронте, Гитлер вынужден был пойти на крайние меры, мобилизовать в армию всех немцев в возрасте от 18 до 45 лет, а также начать призыв из возрастной группы от 46 до 55 лет.

Кроме пополнения людьми советско-германский фронт потребовал от врага увеличения выпуска военной продукции, особенно тяжелого оружия, производство которого в 1942 году по сравнению с 1941 годом увеличилось: танков, самоходных установок и штурмовых орудий — с 3806 до 6189, минометов — с 4230 до 9780, боевых самолетов — с 9540 до 11 408, штурмовиков — с 3660 до 6000.

Кроме того, несмотря на то что США находились в состоянии войны с гитлеровской Германией, американские монополии продолжали поставлять ей стратегическое сырье. Даже в 1942 году Германия получила из США через Испанию 406 тыс. тонн хлеба, 227 тыс. тонн угля и кокса, 170 тыс. тонн горючего и 1500 тонн резины. Все, вместе взятые, мероприятия и пассивность наших союзников позволили фашистскому блоку сосредоточить к весне против Советского Союза более чем 6-миллионную армию, около 57 тыс. орудий и минометов, свыше 3 тыс. танков и до 3500 боевых самолетов. Силы значительные. Начинал войну Гитлер с меньшими по численности силами.

Правда, на этот раз полоса наступления была сужена. Все силы для нового удара были сосредоточены на южном крыле фронта, с последовательным расширением полосы наступления к северу.

Гитлер предпринял поход на Кавказ с целью захвата нефтяных источников, выхода к границе Ирана, к Волге. Он, видимо, рассчитывал, что на удалении от центра страны сопротивление советских войск не будет столь основательным.

В мою задачу не входит описание всех событий на фронте весной 1942 года, но, готовясь к рассказу о Сталинградской битве, я не могу в общих чертах не коснуться замыслов фашистского командования, ибо это поможет читателю оценить значение событий, разыгравшихся на Волге.

Эти замыслы гитлеровского политического руководства и военного командования были изложены в директиве ОКВ № 41 от 5 апреля 1942 года, а в июле конкретизированы в директивах № 44 и 45.

Обратимся к тексту директивы № 41.

Она начинается такими словами: «Зимняя кампания в России приближается к концу. Благодаря выдающейся храбрости и готовности солдат Восточного фронта к самопожертвованию наши оборонительные действия увенчались большим успехом немецкого оружия. Противник понес огромные потери в людях и технике. Стремясь использовать мнимый первоначальный успех, он израсходовал этой зимой большую часть резервов, предназначенных для дальнейших операций».

Мы видим, что в своей предпосылке немецкое командование совершенно неверно оценивает наши силы и поражение свое под Москвой пытается изобразить как военный успех. Недооценивая наши силы, Гитлер в то же время переоценивает свои.

Отсюда в этом документе и определяется цель.

«Цель заключается в том, — гласит директива, — чтобы окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров.

…В первую очередь все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти через Кавказский хребет».

Был предпринят удар под Керчью, штурм Севастополя. Гитлер сумел ценой огромных жертв полностью овладеть Крымом, подготовить фланг своего наступления на Кавказ и на Волгу.

Севастополь держался до начала июля, несмотря на все усилия захватчиков овладеть городом непрестанными штурмами.

12 мая 1942 года войска Юго-Западного фронта перешли в наступление, нанося два удара по сходящимся направлениям: с барвенковского выступа, в обход Харькова, — с юго-запада; вспомогательный — из района Волчанска.

События, связанные с этим наступлением, широко рассматривались в исторической литературе и в мемуарах видных советских военачальников. Мне нет нужды рассказывать о них, не нуждаются они и в моих комментариях. Известно, что это наступление окончилось трагической неудачей. Наступление гитлеровцев на Волгу, на Воронеж и на Кавказ было запланировано значительно раньше, оно дало возможность против нику сломать нашу оборону и развить его вглубь и вширь. Гитлеровское командование удачно использовало сложившуюся ситуацию. Бывший гитлеровский генерал Курт Типпельскирх пишет:

«Для запланированного немецкого наступления попытка русских помешать ему была только желанным началом. Ослабление оборонительной мощи русских, которого было не так-то легко добиться, должно было существенно облегчить первые операции. Но требовались еще дополнительные приготовления, которые заняли почти целый месяц, прежде чем немецкие армии, произведя перегруппировку и пополнив все необходимое, смогли начать наступление»[3].

К концу июня гитлеровское командование закончило подготовку наступления.

Теперь мы знаем, что на южном крыле советско-германского фронта почти от Орла до Севастополя действовала группа армий «Юг».

Она была разделена на группу армий «А» и группу армий «Б».

На эти группы возлагалась задача разгромить советские войска западнее Дона.

Группа армий «В» должна была окружить советские войска западнее Дона и соединиться с группой армий «А» в районе Сталинграда. «В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда… Чтобы силы, наносящие удар вниз по течению р. Дон, соединились в районе Сталинграда с теми силами, которые наступают из района Таганрог, Артемовск». Так гласила директива № 41.

Первоначально силы по этим группам были распределены следующим образом.

В группу «А», которой командовал генерал-фельдмаршал В. Лист, вошли 1-я танковая, 17-я и 11-я полевая немецкие армии, а также 8-я итальянская.

Группой «Б» командовал генерал-фельдмаршал фон Ф. Бок. В нее вошли 4-я танковая, 2-я и 6-я полевые немецкие армии и 2-я венгерская. Кроме того, из глубины подходила 3-я армия румын.

Враг имел превосходство в самолетах и орудиях и сумел особо усилить направления главных ударов.

Утром 28 июня 2-я полевая и 4-я танковая немецкие армии и 2-я венгерская перешли в наступление против левого крыла Брянского фронта.

30 июня нанесла удар 6-я армия.

Сталинград был еще далеко, немцы устремились к Воронежу, но сражение сорок второго года началось, втягивая постепенно все большие и большие силы в кровавую мельницу.


В мае 1942 года я был назначен заместителем командующего резервной армией, которая дислоцировалась в районе Тулы. Командующего еще не назначили, поэтому все его обязанности легли на меня.

В начале июля пришел приказ Ставки о переименовании нашей резервной армии в 64-ю и передислокации ее на Дон. В это время Юго-Западный фронт под ударами немецко-фашистских войск откатывался на восток. Нашей армии предстояло вступить в бой с фашистскими захватчиками где-то на Дону или между Волгой и Доном. Быстро погрузившись в эшелоны, войска армии направились в район сосредоточения, между Волгой и Доном.

До Балашова я ехал со штабом армии поездом, а затем, чтобы поскорее уяснить обстановку на фронте и поговорить с фронтовиками, мы с членом Военного совета Константином Кириковичем Абрамовым пересели в легковую автомашину и обогнали свой поезд.

Мы заезжали на крупные станции, чтобы проследить за движением эшелонов армии. На железнодорожные станции и на движущиеся эшелоны систематически совершали налеты фашистские бомбардировщики.

На станции Фролово мы наткнулись на штаб 21-й армии. Начальник штаба при всем своем желании не мог нас проинформировать об обстановке. Единственное, что мы выяснили у него, — это то, что штаб фронта находится уже на Волге, в Сталинграде.

Проезжая населенные пункты, мы видели, что местные жители не ждали здесь врага, надеясь, что его наступление будет остановлено. Никто не готовился к эвакуации. В городских поселках, на железнодорожных станциях работали кинотеатры. Это спокойствие нарушалось ночью редким огнем зениток, которые вели огонь по отдельным самолетам противника.

16 июля 1942 года мы прибыли в штаб Сталинградского фронта. Там узнали, что противник своими разведывательными и передовыми отрядами вышел на рубеж Чернышевская, Морозовск. Здесь на следующий день он был остановлен передовыми отрядами 62-й армии.

62-я армия готовилась к обороне на правом берегу Дона на рубеже Клетская, Калмыков, Суровикино, Пещерская, Суворовский. Штаб ее находился на левом берегу Дона в хуторе Камыши, в 60–80 километрах от войск.

В это время начали выгружаться из вагонов войска 64-й армии: 112-я дивизия — на станциях Котлубань, Качалино, Филоново; 214-я дивизия — на станциях Донская, Музга, Рычков; 29-я дивизия — на станции Жутово. Остальные — на берегу Волги, в 120–150 километрах от указанного штабом фронта рубежа обороны.

17 июля мы получили директиву командующего Сталинградским фронтом:

«64-й армии в составе 229, 214, 29 и 112-й стрелковых дивизий, 66-й и 154-й морских стрелковых бригад, 40-й и 137-й танковых бригад в ночь на 19 июля выйти на фронт Суровикино, Нижне-Солоновский, Пещерский, Суворовский, Потемкинская, Верхне-Курмоярская. На этом рубеже закрепиться и жесткой обороной не допустить прорыва противника на Сталинград. Передовые отряды по одному полку с артиллерией от каждой дивизии иметь на рубеже реки Цимла…»

Задача, поставленная директивой, была явно невыполнимой, так как дивизии и армейские части еще только выгружались из эшелонов и направлялись на запад, к Дону, не боевыми колоннами, а в том составе, как они следовали по железной дороге. Головы некоторых дивизий уже подходили к Дону, а их хвосты были на берегу Волги, а то и в вагонах. Тыловые же части армии и армейские запасы вообще находились в районе Тулы и ждали погрузки в железнодорожные вагоны.

Войска армии нужно было не только собрать после выгрузки из эшелонов, но и переправить через Дон, преодолев пешим маршем 120–150 километров. Линия передовых отрядов на реке Цимла также была впереди основного рубежа обороны армии, в 40–50 километрах.

Я зашел к начальнику оперативного отдела штаба фронта полковнику Рухле и, доказав невозможность выполнить директиву в установленный срок, попросил его доложить Военному совету фронта о том, что 64-я армия может занять оборонительный рубеж не раньше 23 июля.

Срок занятия оборонительного рубежа был исправлен с 19 на 21 июля.

Но и к 21 июля войска 64-й армии занять линию обороны, указанную штабом фронта, не могли.

Собирая войска, которые после выгрузки из вагонов следовали по степи на запад, к Дону, я заехал в штаб 62-й армии.

Командарм 62-й, высокий, стройный, генерал-майор В.Я. Колпакчи, и член Военного совета, чернобровый, с бритой головой, дивизионный комиссар К.А. Гуров, ознакомили меня с обстановкой.

Выбор оборонительной полосы для войск 62-й и 64-й армий был произведен штабом фронта по линии Клетская, Суровикино, Верхне-Солоновский, Суворовский, Верхне-Курмоярская. Передовым отрядам в составе усиленный батальон — полк предлагалось выйти на рубеж реки Цуцкан, Чир, Чернышковский и далее по реке Цимла.

По всем нашим уставам и наставлениям, обороняющийся должен прежде всего оценить противника и местность, на которой он решает принять бой или сражение, и разместить свои силы в наивыгоднейшем положении. Для обороняющегося местность всегда должна быть союзником, она должна дать ему тактические выгоды для контратак, для использования всех огневых средств, для маскировки.

В то же время местность должна по возможности затормозить движение и маневр наступающего, а при инженерном обеспечении — сделать ее недоступной для танков, чтобы наступающий не имел скрытых подступов и как можно дольше находился под огнем обороняющегося.

Оборонительная линия для 62-й армии выбиралась без учета этих требований. Мы не успели использовать естественные преграды — реки, речушки и овраги, которые можно было легко усилить инженерными сооружениями и сделать их труднодоступными для наступающего; позиции были размещены в голой степи, открыты для наблюдения и просмотра их как с земли, так и с воздуха. Много получилось разрывов между обороняющимися подразделениями и частями, особенно на правом фланге, которые давали возможность противнику охватывать позиции обороны и выходить ей в тыл.

Фронт обороны западнее реки Дон для четырех дивизий первого эшелона 62-й армии был растянут на 90 километров и для двух дивизий и одной бригады 64-й армии — на 50 километров. Особенно растянутой оказалась правофланговая, 192-я стрелковая дивизия. Около одной четвертой или даже одной третьей части дивизий первого эшелона были выделены в передовые отряды на удалении от главных сил на 40–50 километров, не имея ни артиллерийской, ни авиационной поддержки. Это еще больше ослабило главную полосу обороны, сократило до минимума вторые эшелоны и резервы дивизий первого эшелона.

Однако общее настроение в штабе 62-й армии было приподнятое. Командующий армией генерал-майор Колпакчи заверил меня, что в ближайшие дни попытается прощупать находящиеся против него силы противника.

Контакт с соседом справа был таким образом установлен, но о соседе слева никаких данных я все еще не имел. Была лишь известна разграничительная линия, которую прочертили на карте в оперативном отделе штаба фронта.

Войска 64-й армии, выполняя директиву фронта, двигались на запад, за Дон.

Командующим нашей армией был назначен генерал-лейтенант В.Н. Гордов, но он в 64-ю еще не прибыл, и мне пришлось принимать решение на организацию обороны.

Ознакомившись с обстановкой и сопоставив собранные в частях 62-й армии данные о противнике и на основании директивы фронта от 17 июля я принял решение: двумя стрелковыми дивизиями (229-й и 214-й), одной морской стрелковой бригадой (154-й) и одной танковой бригадой (121-й) занять рубеж на правом берегу Дона от Суровикино до станицы Суворовской. Левый участок фронта (Потемкинская, Верхне-Курмоярская) должна была оборонять 29-я дивизия. Во втором эшелоне, на реке Чир, в стыке 62-й и 64-й армий, развертывалась 112-я стрелковая дивизия. 66-я морская стрелковая бригада, одна (137-я) танковая бригада, курсантские полки сосредоточивались во втором эшелоне в районе населенных пунктов по реке Мышкова.

Вечером 19 июля в штаб 64-й армии, который находился в хуторе Ильмень-Чирский, прибыл генерал В.Н. Гордов с предписанием вступить в командование 64-й армией. Я оставался его заместителем. Это был седеющий генерал-лейтенант, с усталыми серыми глазами.

Ознакомившись с моими решениями, Гордов, не внеся ни одной серьезной поправки относительно расположения первого эшелона, утвердил их и приказал все выполнять. Что касается второго эшелона армии, то здесь командующий внес существенные изменения. Он приказал поставить 112-ю стрелковую дивизию не на стык 62-й и 64-й армий, а растянуть на внешнем, Сталинградском оборонительном рубеже по реке Мышкова от хутора Логовского до Громославки; 66-я морская стрелковая бригада, 137-я танковая бригада и полки курсантов военных училищ выводились на рубеж реки Аксай, то есть на левый фланг армии.

Этим решением генерал Гордов задерживал все резервы армии на левом берегу Дона, и создаваемая западнее Дона оборона 64-й армии оставалась без второго эшелона и без резерва.

Утром 21 июля я выехал на оборонительный рубеж западнее реки Дон и два дня, 21 и 22 июля, занимался с командирами дивизий рекогносцировкой местности и выбором позиций. Полки и дивизии в это время еще совершали марш со станций выгрузки и прибывали на позиции с опозданием и не в полном составе.

Выход частей и соединений 64-й армии на рубеж обороны в эти дни, несомненно, был зафиксирован противником; его разведывательные самолеты «фокке-вульф» подолгу кружили над нашими позициями; мы не могли вести с ними борьбу, потому что в армии не было зенитной артиллерии, а истребители воздушной армии фронта были заняты на другом участке фронта.

Началом Сталинградской битвы принято считать 17 июля 1942 года, когда передовые отряды 62-й и 64-й армий вошли в соприкосновение с противником. Они упорно сопротивлялись лишь до 19 июля. Огромные массы гитлеровских войск смяли их и начали втягиваться в большую излучину Дона.

Теперь мы имеем документ, который и определил тогда цели этого нового удара. Речь идет о директиве ОКВ № 45, которой Гитлер внес некоторые поправки в директиву ОКВ № 41.

В директиве № 41 говорилось:

«В любом случае необходимо попытаться достигнуть Сталинграда или по крайней мере подвергнуть его воздействию нашего тяжелого оружия, с тем чтобы он потерял свое значение как центр военной промышленности и узел коммуникаций».

23 июля 1942 года в директиве ОКВ № 45 было записано:

«Ближайшая задача группы армий «А» состоит в окружении и уничтожении сил противника, ушедших за р. Дон, в районе южнее и юго-восточнее Ростова…

На долю группы армий «Б», как приказывалось ранее, выпадает задача наряду с оборудованием оборонительных позиций на р. Дон нанести удар по Сталинграду и разгромить сосредоточившуюся там группировку противника, захватить город, а также перерезать перешеек между Доном и Волгой и нарушить перевозки по реке».

Торопясь скорее выйти на Кавказ, Гитлер недооценил появление наших свежих армий в большой излучине Дона, рокировал 4-ю танковую армию Гота через боевые порядки 6-й армии Паулюса на ее правый фланг к станице Цимлянской, включив ее в состав группы армий «А».

Для захвата Сталинграда были созданы две ударные группировки — обе из состава 6-й армии Паулюса.

Северная — в составе 14-го танкового и 8-го армейского корпусов. Начав наступление 23 июля из района Головский, Перелазовский, вдоль правого берега Дона в направлении на Верхне-Бузиновку, Мало-Набатовский, войска этой группировки должны были захватить Калач.

Южная — в составе 51-го армейского и 24-го танкового корпусов. Начав наступление 25 июля из района Обливская, Верхне-Аксеновский, должна прорвать фронт южнее Суровикино и через Старо-Максимовский выйти к Калачу с юга.

Обе эти группировки, входившие в состав 6-й армии, имели задачу окружить и уничтожить главные силы советских войск в большой излучине Дона, а в дальнейшем форсировать Дон и наступать на Сталинград.

Кроме того, третья группировка — в составе двух пехотных, одной танковой, одной моторизованной дивизий из 4-й танковой армии и четырех румынских пехотных дивизий, — форсировав 30 июля Дон и захватив плацдарм, была готова к наступлению на город с юга и запада вдоль железной дороги Котельниково — Сталинград или на юг, на Кавказ.

Анализ сложившейся таким образом обстановки показывает, что активные действия немецко-фашистских войск, особенно южной группировки, нацеливались на спешно подготовленные рубежи обороны 62-й и 64 й армий. Как я уже отмечал, ведя непрерывную воздушную разведку, противник не мог не видеть подходившие колонны, не наблюдать развертывание и оборонительные работы наших частей, то есть он был полностью в курсе событий на участках 62-й и 64-й армий.

О том, какое это будет сражение, к чему оно приведет, мы тогда не знали, еще не угадывались его стратегические и тактические контуры.

Мы решали ближайшую задачу дня на своих участках обороны.

Ожидая первой боевой встречи с немецко-фашистскими войсками, я чувствовал, что мне, еще не искушенному в боях с таким сильным и опытным противником, прежде всего нужно изучать его тактику, сильные и слабые стороны.

Я беседовал со многими командирами, уже побывавшими в боях. Старался чаще бывать в войсках, чтобы учиться у бывалых командиров, использовать опыт красноармейцев.

Вернувшись 22 июля в штаб армии, я узнал, что Гордова еще накануне вызвали в Москву, оттуда он вернулся через сутки командующим Сталинградским фронтом.

В штабе 64-й армии был получен приказ фронта, которым предписывалось 66-ю морскую стрелковую бригаду и 137-ю танковую бригаду направить по правому берегу Дона к станице Цимлянская. Перед ними ставилась задача ударом во фланг и тыл уничтожить группу войск противника, переправлявшуюся там через Дон. Весь этот отряд по приказу Гордова в ночь на 23 июля сосредоточился в станице Суворовской. Однако тяжелые и средние танки 137-й танковой бригады не смогли переправиться через Дон, так как мост у Нижне-Чирской не выдерживал их веса. Бригада вошла в этот отряд одним мотострелковым батальоном с пятнадцатью танками Т-60.

Позже стало известно, какая огромная группировка вражеских войск выходила в район Цимлянской. Но когда подписывали этот приказ, штаб фронта, к сожалению, не располагал точными сведениями о противнике.

Я возражал против дробления сил на мелкие отряды. Но В.Н. Гордов приказа своего не отменил. Пришлось вылететь на самолете У-2 в Суворовский район и проследить за его выполнением.

В 10 часов 23 июля отряд выступил на станицу Суворовская. Возвращаясь обратно, я решил пролететь на самолете вдоль фронта армии и осмотреть наши позиции с воздуха.

Юго-восточнее Суровикино мы встретились в воздухе с фашистским самолетом Ю-88, который сделал боевой разворот и пошел на нас в атаку.

Наш У-2 был совершенно невооружен. Ю-88 имел пушки и пулеметы. Начался бой кота с мышью.

Раз десять бросался в атаку фашистский пират. Казалось, наш самолет развалится в воздухе от пушечного и пулеметного огня противника. Приземлиться в голой степи было нельзя — мы стали бы неподвижной мишенью и немедленно были бы расстреляны пушками Ю-88.

Наш летчик, ориентируясь по солнцу, стремился на восток и искал хоть какую-нибудь деревушку или лесок, за которым мы могли бы временно скрыться от стервятника. Но степь была пуста… Не помню, после какой по счету — девятой или десятой — атаки противника наш самолет ударился о землю и разломился пополам.

Мы маневрировали у самой земли, поэтому падение для меня и летчика обошлось сравнительно благополучно. Нас только выбросило из кабин: меня — с шишкой на лбу и с болью в грудной клетке и в позвоночнике; летчика — с кровоподтеками на коленях.

Стервятник, увидев, что наш самолет задымил, вероятно, решил, что с нами покончено. Сделав круг, он повернул на запад и скрылся за горизонтом.

Вскоре нас подобрал в степи и вывез на машине из опасной зоны командир из оперативного отдела 62-й армии капитан А.И. Семиков, впоследствии Герой Советского Союза.

…На правом фланге 62-й армии в это время уже развернулись упорные бои с северной, наиболее сильной группой противника, который к исходу 22 июля вышел к главной полосе обороны 62-й армии.

Правый фланг обороны 62-й армии на фронте Клетская, Евстратовский, Калмыков был прорван. Противник, введя свежие силы, начал развивать удар на Манойлин, Майоровский и через Платонов на Верхне-Бузиновку. К исходу дня 24-го передовые части 3-й и 60-й моторизованных дивизий противника вышли на Дон в районе Голубинской, а также и в район Скворина.

Учитывая создавшуюся обстановку, командующий 62-й армией В.Я. Колпакчи в 5 часов утра 24 июля решил силами 13-го танкового корпуса и частей 33-й гвардейской стрелковой дивизии нанести контрудар, с тем чтобы восстановить положение в полосе обороны 33-й гвардейской стрелковой дивизии, а затем и на всем правом фланге армии. Время нанесения контрудара было назначено на 10 часов утра. На подготовку оставалось всего лишь пять часов.

Это была героическая попытка остановить многократно превосходящего противника.

На весь фронт прогремела слава о подвиге четырех бронебойщиков 84-го гвардейского стрелкового полка 33-й гвардейской стрелковой дивизии: Петра Болото, Григория Самойлова, Александра Беликова и Ивана Алейникова. Эти четыре героя заняли высокий курган южнее Клетской, зарылись в землю и устроились по-хозяйски. Между друзьями шли веселые разговоры.

— Харч — дело известное, — сказал Петр Болото, взвешивая в руке тяжелый вещевой мешок. — Без него прожить можно, а вот без пушек и гранат, которыми нас снабдили, пропадешь ни за понюшку табаку…

Команда для подготовки к бою была подана одним словом «Пыль!», и восемь глаз начали считать, сколько двигается бронированных машин.

— Тридцать, — насчитал Беликов. — По семь на брата, да еще две лишних на всех.

Танки разворачивались для атаки. Впереди двигался средний танк Т-III; слева и справа от него катились два Т-IV. Строй замыкали легкие танки Т-II. Танкисты в черных комбинезонах, по-видимому, еще не обнаружив наших бойцов и окопов, находились в открытых верхних люках. Петр Болото отчетливо видел крест с белым окаймлением. Он прицелился в смотровую щель и нажал на пусковой крючок противотанкового ружья. Танк Т-III задымил, стал уменьшать скорость и наконец остановился. Распахнулись люки, и экипаж начал вылезать из танка.

Вторым выстрелил Александр Беликов по легкому Т-II, который сразу вспыхнул. Бронебойно-зажигательная пуля со стальным сердечником, выпущенная из противотанкового ружья, по-видимому, угодила в бензобак. Через несколько секунд Болото и Беликов, точно прицелившись, снова ударили, на сей раз по двум Т-IV. Сколько сделали по ним выстрелов, они не считали, но в результате оба танка остановились и загорелись. Так продолжалось до вечера, пока фашисты не прекратили атаку и не отхлынули назад. В районе кургана дымились 15 танков.

Так четыре героя закончили свой первый бой. Но этот героический подвиг был не первым и не последним.

Войска 64-й армии к этому времени хотя и заняли указанный штабом фронта рубеж обороны, но вышли к нему не всеми силами. Только 214-я стрелковая дивизия под командованием генерала Н.И. Бирюкова и 154-я морская стрелковая бригада под командованием полковника А.М. Смирнова оказались в несколько лучшем положении — они были сосредоточены полностью и имели почти трое суток для организации обороны. 229-я стрелковая дивизия полковника Ф.Ф. Сажина продолжала подтягиваться к рубежу обороны.

66-я морская стрелковая и 137-я танковая бригады, двигавшиеся по приказу фронта из Суворовского на Цимлянскую, по моему расчету, попадали под фланговый удар противника.

Узнав о переходе противника в наступление на фронте 62-й армии, я стал настойчиво просить командующего фронтом вернуть эти бригады обратно на прежние позиции. Гордов принял мое предложение. В 17 часов 24 июля бригады были повернуты обратно на Нижне-Чирскую.

Я решил перевести также 112-ю стрелковую дивизию полковника И.П. Сологуба на правый берег Дона и поставить ее в оборону на нижнем течении реки Чир в стыке 62-й и 64-й армий. С этим командующий фронтом сразу согласился.

Контрудар, нанесенный 24 июля по решению командующего 62-й армией генерала В.Я. Колпакчи силами 13-го танкового корпуса (около 150 танков) и одним гвардейским стрелковым полком 33-й гвардейской дивизии с батальоном танков при поддержке трех артиллерийских полков, положительных результатов не дал. Причина неудачи контрудара: 13-й танковый корпус, только что сформированный, не имел боевой слаженности; не было времени на организацию взаимодействия с другими частями и с авиацией.

В то же время противник 24 июля, используя свое превосходство в авиации и танках, продолжал развивать наступление. 16-я танковая со 113-й пехотной дивизией прорвались в район Качалинской и вышли к реке Лиска.

К исходу дня противнику силами 3-й и 60-й моторизованных дивизий удалось разгромить штабы 184-й и 192-й стрелковых дивизий в районе Верхне-Бузиновки. С выходом противника в район Голубинского и Малонабатовского создалась угроза окружения правофланговых частей 62-й армии.

К этому времени в распоряжении штаба фронта накапливались значительные силы. Прибыли резервы Ставки Верховного главнокомандования. Формировались 1-я и 4-я танковые армии, прибывали 126, 204, 205, 321, 399, 422-я стрелковые дивизии и другие соединения и части усиления.

Ставка Верховного главнокомандования и лично Сталин потребовали не только остановить наступление противника, но и отбросить его за реку Чир.

25 июля 1942 года я принял первый бой в Отечественной войне.

Главный удар противника силами двух пехотных и одной танковой дивизий пришелся по нашей правофланговой 229-й стрелковой дивизии, которая занимала рубеж обороны около 15 километров по фронту и имела всего лишь пять батальонов; остальные четыре батальона были на подходе. В боевых порядках этой дивизии и в глубине находилась 21-я танковая бригада, в которой было пять тяжелых танков КВ, девять Т-34 и двадцать Т-60.

Бой начался рано утром.

Сначала противник повел наступление силами одной пехотной дивизии с танками на центр 229-й стрелковой дивизии — на 783-й полк.

Несмотря на численное превосходство врага, наши батальоны стойко отбивали атаки его пехоты и танков. Было подбито девять танков и убито только на участке 783-го полка до 600 гитлеровцев.

Во второй половине дня противнику удалось вклиниться в нашу оборону до отметки 155,0 и захватить совхоз № 79. На командный пункт дивизии, находившийся в это время у отметки 155,0, напали вражеские автоматчики. Командир дивизии вынужден был быстро отойти и в результате этого потерял связь с 783-м стрелковым полком и вторым батальоном 804-го стрелкового полка. Посланный в эти части на танке командир из штаба дивизии назад не вернулся. По-видимому, он был убит.

Так закончился мой первый боевой день 25 июля 1942 года. Усилить 229-ю стрелковую дивизию было нечем, резервы все находились восточнее реки Дон.

В пять часов утра 26 июля, после артиллерийской подготовки и авиационного налета, противник снова бросил в бой пехоту и танки. Со своего наблюдательного пункта (в десяти километрах северо-западнее Нижне-Чирской) я насчитал свыше 80 вражеских танков, шедших в атаку под прикрытием артиллерийского и минометного огня. Главный удар наносился на МТФ (молочно-товарную ферму), по подразделениям 783-го стрелкового полка.

Я видел, как танки противника под прикрытием авиации врезались в наши боевые порядки. Одна группа немецких машин напоролась на танки КВ. Завязался бой. Наши тяжелые танки выдержали атаки, зато легкие — Т-60 — понесли потери и расползлись по оврагам.

Вскоре командир 783-го стрелкового полка был убит, комиссар ранен, и полк начал отходить на восток.

Командир дивизии тотчас же бросил в бой два только что прибывших батальона 804-го полка, пытаясь остановить наступление врага, но было уже поздно. Батальоны попали под огонь танков противника и залегли, а через несколько часов они были атакованы вражеской пехотой и танками. Не успев окопаться, они не выдержали удара, оставили высоты 161 и 156 и отошли к поселку Савинский, что на правом берегу реки Чир, прикрывая фланг 62-й армии.

Залпы гвардейских минометов по скоплениям гитлеровцев на этом участке и налеты артиллерии 214-й дивизии наносили большой урон врагу, но, несмотря на потери, его части продолжали рваться вперед. В полдень он двинул в бой две танковые группы. Одна в составе около сорока танков преследовала батальоны, отступавшие к берегу реки Чир, другая наступала на Нижне-Чирскую.

Ко второй половине дня стало ясно, что наша оборона на участке правофланговой 229-й стрелковой дивизии прорвана. Противник устремился к реке Чир и тем самым выходил в стык 62-й и 64-й армий. Резервов на правом берегу Дона у нашей армии не было. 66-я морская стрелковая бригада с частью сил 137-й танковой бригады, возвращенные мною с пути на Цимлянскую из района Минаева, подтягивались к Нижне-Чирской. Утомленные напрасными переходами, морские пехотинцы двигались медленно, а у танкистов кончался запас горючего. Для ликвидации прорыва противника, и в особенности для обеспечения стыка 64-й и 62-й армий, я немедленно принял такое решение: 112-ю стрелковую дивизию, находившуюся после ночного перехода на отдыхе в районе хутора Логовский, с десятью танками КВ 137-й танковой бригады срочно перебросить по железнодорожному мосту через Дон. Перед ними была поставлена задача занять рубеж обороны от Старо-Максимовского по реке Чир до ее устья и закрепиться на выгодных позициях. Надо было немедленно и надежно обеспечить стык между 62-й и 64-й армиями и не допустить удара противника во фланг и тыл 62-й армии.

Этот маневр удался. К вечеру 26 июля 112-ю стрелковую дивизию удалось переправить и вывести на рубеж железнодорожного полотна Рычковский — Старо-Максимовский, где была установлена связь с 229-й стрелковой дивизией. Нам также удалось подтянуть часть сил 66-й морской стрелковой бригады с артдивизионом северо-западнее Нижне-Чирской во второй эшелон за 229-й стрелковой дивизией, но зато легкие танки 137-й танковой бригады из-за отсутствия горючего до Нижне-Чирской не дошли. Им пришлось подвозить горючее с левого берега Дона. Вместо танков на обеспечение стыка 214-й и 229-й дивизий пришлось поставить батальоны морских пехотинцев 66-й бригады с их артиллерийским дивизионом, которые вскоре были атакованы с воздуха, а затем и немецкими танками. Моряки залегли и начали отбивать вражеские атаки.

В это время наиболее опасным было направление на Нижне-Чирскую. Танки противника вышли к Нижне-Чирской и одновременно захватывали переправы через Дон и Чир. Противотанковых средств в нашей армии не было, легкие танки 137-й танковой бригады стояли без горючего.

Одна надежда была на артиллерийский дивизион 66-й морской стрелковой бригады, который имел конную тягу. Лошади выбивались из сил, но дивизион все же мог двигаться.

Этот дивизион быстро развернул в боевой порядок все три батареи на фронте около двух километров. Командиры батарей — первая и третья под командованием двух родных братьев лейтенантов Д.У. Датриева и Б.У. Датриева, вторая под командованием лейтенанта Рожкова, поставив орудия на открытых огневых позициях, не успели окопаться до появления танков противника. Артиллеристы-моряки не дрогнули, приняли бой. Около 25 танков, не доходя 1,5–2 километров до огневых позиций наших батарей, развернулись и открыли беспорядочный огонь.

Исполняющий обязанности командира дивизиона лейтенант Д.У. Датриев подал команду всем командирам батарей дивизиона: «По местам!» Командиры стали к орудиям, чтобы бить противника прямой наводкой. Танки усилили огонь. Но артиллеристы молчали. Они хладнокровно и спокойно подпустили танки на 400–600 метров и обрушили на них шквал огня. Два танка закрутились на месте и задымили. Началась дуэль между танками и артиллеристами-моряками. Танки ползли вперед, ведя огонь с ходу, невзирая на потери. Один за другим они вспыхивали огненными факелами, над полем стлались чад и дым. Дуэль велась не на равных. Немецкие танкисты были защищены броней, они находились в движении; наши батареи стояли на открытых позициях. Но никто не дрогнул. Места убитых и раненых занимали их товарищи — разведчики и даже связисты. Разведчикам было приказано подготовить противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью.

Этот бой продолжался около часа. У наших артиллеристов нервы оказались покрепче, чем у танкистов противника. Потеряв 12 подбитых и сожженных танков, противник откатился назад. До самого вечера танки и пехота противника к Нижне-Чирской не подошли. Упорство артиллеристов и морских пехотинцев противник принял за хорошо подготовленную оборону. Чтобы сломить сопротивление на этом участке обороны, на морскую пехоту и артиллеристов 66-й бригады противник бросил свою авиацию, которая волнами по 20–25 самолетов бомбила боевые порядки, тылы и переправы через реки Дон и Чир.

Я особенно отмечаю заслугу артиллеристов 66-й морской стрелковой бригады, которые отразили атаку сильной группы танков противника, нацеленной на станицу Нижне-Чирская и на переправы в этом районе. Захватив Нижне-Чирскую днем 26-го, противник смог бы в этот же день переправиться через реку Чир и, опередив выход на рубеж Старо-Максимовский, железнодорожная станция Чир, Рычковский 112-й стрелковой дивизии, выйти сразу во фланг и тыл 62-й армии с юга.

Казалось, что нам все же удастся остановить противника, не допуская его к рекам Дон и Чир, и закрыть образовавшийся прорыв. Но в медсанбаты, артпарки и обозы частей, расположенных на правом берегу Дона и Чира, кто-то сообщил, что немецкие танки находятся в двух-трех километрах. Многие устремились к переправе.

Чтобы остановить людей и повозки, я послал на переправу находившихся около меня работников штаба и генерал-майора артиллерии Я.И. Броуда. Но все было напрасно: авиация противника уже заметила большое скопление людей и машин у переправы и начала их бомбить.

Во время этой бомбежки были убиты генерал Броуд, начальник оперативного отдела подполковник Т.М. Сидорин, начальник инженерной службы армии полковник Бурилов и другие командиры штаба армии.

К вечеру мост через Дон у Нижне-Чирской был разбит авиацией противника. 214-я стрелковая дивизия и две морские стрелковые бригады 64-й армии оставались на правом берегу Дона без переправы. Начальник штаба армии полковник Н.И. Новиков с членом Военного совета дивизионным комиссаром К.К. Абрамовым, находясь на основном КП штаба в Ильмень-Чирской, проявили излишнюю инициативу: без моего ведома (я был еще в Нижне-Чирской) они передали приказ по радио — 214-й стрелковой дивизии, двум бригадам морской пехоты и 137-й танковой бригаде отходить за Дон. Об этом я узнал лишь по прибытии в штаб армии, ночью 26 июля. Я пришел в ужас от мысли, что может произойти ночью на реке: ведь в это время не работала ни одна переправа.

Надо было не отходить за Дон, а организовать оборону на правом берегу, упершись в него обоими флангами. Мы мобилизовали все средства связи, для того чтобы довести это решение до войск. Не помню, какие средства связи выручили нас, но войска этот приказ получили, и отход к Дону принял более или менее организованный характер, и во время отхода за Дон потерь не было.

Переправа стоила нам больших усилий. С фронта наседали части 71-й пехотной дивизии противника. Не было почти никаких переправочных средств. Переправу прикрывал один из полков 214-й дивизии, которой командовал генерал Н.И. Бирюков. И он, и комиссар дивизии А.Ф. Соболь проявили большую организованность и личное мужество, руководя отходом дивизии. 214-я стрелковая дивизия и другие соединения армии, переправившись через Дон, тут же заняли оборону по его левому берегу.

В результате принятых мер к вечеру 27 июля образовавшийся прорыв был ликвидирован на всем фронте 64-й армии. Противник хотя и прорвал первую полосу обороны 64-й армии, но дальше развить наступление не смог. Он был остановлен на реках Чир и Дон.

Опасность прорыва противника из района Нижне-Чирской с ходу на Сталинград была ликвидирована. Противник также не смог прорваться с юга к переправам у Калача.

Три боевых дня — срок небольшой, но для меня, недавно прибывшего на фронт, этот малый срок оказался во всех отношениях очень важным.

Правофланговым войскам 64-й армии пришлось отступить. Первые неудачи, однако, не обескуражили нас. Я верил, что настанет время, и зазнавшимся гитлеровским генералам еще придется испить горькую чашу поражений, которые нанесет им Красная армия.

Успех противника во многом объяснялся тем, что он начал наступление, когда войска нашей армии еще не были собраны в полки и дивизии. Если бы мы имели хотя бы двое-трое суток для организации обороны, собрали бы полки, батальоны и дивизионы, закопались в землю, наладили огневое взаимодействие и связь, подтянули боеприпасы и организовали нормальное снабжение — противнику не удалось бы так легко прорвать оборону на фронте 64-й армии.

Наблюдая за тем, как гитлеровцы проводили артиллерийскую подготовку по участку 229-й стрелковой дивизии, я заметил слабые стороны в их тактике. Артиллерийские и минометные налеты велись разрозненно и не в глубину, а только по переднему краю. Широкого маневра огнем в ходе боя не отмечалось.

В годы учебы в Военной академии имени М.В. Фрунзе я изучал многие операции немцев на Западном фронте в Первую мировую войну. Мне были известны взгляды немецких генералов на роль артиллерии в войне будущего (например, идеи Бернгарди). Поэтому в первые дни боев на Дону я ожидал от артиллерии противника классического взаимодействия, четкой организации огневого вала, молниеносного маневра огнем и колесами. Но этого не было. Я встретился с далеко не новым методом медленного прогрызания последовательно одной траншеи за другой.

Будь у нас в это время более глубокое построение обороны (не пять, а все девять батальонов), да еще противотанковые резервы, можно было бы не только сдержать наступление, но и нанести больший урон противнику.

Немецкие танки не шли в атаку без пехоты и без поддержки авиации. На поле боя не заметно было доблести немецких танкистов, их смелости и быстроты действий, о которых писали зарубежные газеты.

Немецкая пехота была сильна своим автоматическим огнем, но быстрого движения на поле боя и решительной атаки я не видел. Наступая, немецкие пехотинцы не жалели патронов, но стреляли часто попусту.

27 июля, когда один полк 112-й дивизии перешел в контратаку на хутор Ново-Максимовский, пехота противника вообще не приняла боя и отступила. И только на другой день, 28 июля, когда подошли танковые части, она вступила в бой за позиции, которые накануне оставила без боя.

Передний край гитлеровцев, в особенности ночью, был прекрасно виден, он обозначался трассирующими пулями и ракетами всех цветов. Казалось, они либо боятся темноты, либо скучают без стрельбы.

Маневр войск противника хорошо прослеживался по автомобильным колоннам, двигавшимся по степи с зажженными фарами.

Наиболее четко работала в бою авиация противника. Связь и взаимодействие авиации с наземными войсками у противника были отработаны. Чувствовалось, что фашистским летчикам знакома тактика своих и наших наземных войск.

Как только под нашим артиллерийским или ружейно-пулеметным огнем залегала пехота, вскоре появлялась немецкая авиация. Пикирующие бомбардировщики, построив замкнутый круг, атаковывали наши боевые порядки и артиллерийские позиции.

Таковы были мои первые выводы о тактике противника. Наблюдать врага, изучать его сильные и слабые стороны, знать его повадки — значит драться с ним с открытыми глазами, ловить его промахи и не подставлять свои слабые места под опасный удар.

Начиная с 26 июля и до конца месяца боевые действия наших частей шли в основном на правом фланге армии — в районе Большая Осиновка, Ерицкий, Верхне-Чирская. На этом участке противник стремился прорваться через боевые порядки 229-й и 112-й дивизий на северо-восток и выйти в тыл 62-й армии, к переправам через Дон в районе Логовский и Калач.

Все это время я находился на наблюдательном пункте на высоте севернее разъезда Рычковский и имел непосредственную связь с командирами 229-й и 112-й дивизий и через штаб армии с остальными войсками.

Бои шли с переменным успехом. Несколько дней противник бросал в атаки части 51-го армейского корпуса, усиленного танками. В отдельные дни одновременно наступало до ста танков, а мы имели на этом участке только десять. Однако наши части, особенно 112-я дивизия, отразив натиск, сами переходили в контратаки.

Так продолжалось пять дней. Ранним утром 31 июля полки 229-й и 112-й дивизий при поддержке тех же десяти танков и авиации перешли в контратаку и отбросили противника за реку Чир. Вечером того же дня была перехвачена радиограмма. «Части 51-го армейского корпуса, переправившиеся через реку Чир у Суровикино, были разбиты», — доносил в свой штаб (группы «Б») какой-то гитлеровский офицер — подпись была обозначена буквой «икс».

64-я армия формировалась заново как резервная. Очень многие ее бойцы и командиры впервые участвовали в бою. В донских степях они приняли боевое крещение. Они познали тяжесть и горечь отступления, но они не дрогнули, первые неудачи не подорвали у них веру в свои силы. Они отступали, но отступали с боями, сдерживая натиск врага, о силе которого они порой не имели представления. Нельзя требовать невозможного. Превосходство противника было велико, остановить его наступление теми силами, которыми тогда располагала 64-я армия, было трудно. Но бойцы и командиры 64-й задержали наступление, сорвали намерение гитлеровского командования окружить и уничтожить наши силы на правом берегу Дона.

Я вспоминаю двух командиров 112-й стрелковой дивизии полковников И.П. Сологуба и И.Е. Ермолкина и многих героических бойцов этой дивизии. Это они выстояли до конца июля 1942 года против 51-го армейского корпуса и 24-й танковой дивизии немецко-фашистских войск на реке Чир, не позволив превосходящим силам противника выйти во фланг и тыл главным силам 62-й армии с юга, а затем героически сражались между Доном в Волгой и в самом Сталинграде от начала и до конца оборонительных боев.

Оба командира погибли: И.П. Сологуб — на реке Дон, И.Е. Ермолкин — при штурме города Орел.

Я вспоминаю замечательного заместителя командира дивизии Героя Советского Союза П.Т. Михалицина, начальника артиллерии дивизии полковника Н.И. Годлевского, начальника политотдела дивизии В.Ф. Морозова, а также политруков Васильева, Оробей, Филимонова и других.

Бойцы славной 112-й стрелковой дивизии покрыли себя неувядаемой славой.

Рядом со 112-й с той же задачей находилась 229-я стрелковая под командованием полковника Ф.Ф. Сажина. На эту дивизию, еще не полностью сосредоточившуюся, обрушился удар 51-го армейского корпуса и 24-й танковой дивизии немецко-фашистских войск, которые к 16 часам 26 июля оттеснили ее к реке Чир. Но на этом рубеже части и подразделения 229-й дивизии вросли в землю, отбивая многочисленные атаки противника, рвавшегося с юга на северо-восток, к реке Дон и городу Калач, на соединение с основной группировкой противника, вышедшей к реке Дон в районе Голубинского.

Эта дивизия 8 августа попала в окружение с частями 33-й гвардейской, 399, 196, 181 и 147-й стрелковых дивизий западнее реки Дон. Дивизия под командованием полковника Сажина выдержала и отразила на своем участке все атаки противника и частью сил пробилась на левый берег Дона…

В разгар боев на Дону ко мне на наблюдательный пункт позвонил генерал Колпакчи — командующий 62-й армией.

Колпакчи сообщил мне, что решением Военного совета фронта вместо него командующим 62-й армией назначался генерал-лейтенант А.И. Лопатин.

Днем позже в штаб армии прибыл генерал-майор М.С. Шумилов. 64-я армия передавалась под его командование.

В это же время была получена директива фронта за подписью начальника штаба генерал-майора Д.Н. Никишева. Директива предписывала одновременным ударом двух армий (62-й и 64-й) уничтожить обе группировки противника в районе Верхне-Бузиновки и на реке Чир. 64-я армия усиливалась 204-й стрелковой дивизией и 23-м танковым корпусом.

Распоряжение было получено в 14 часов 28 июля, а начало атаки назначалось на 2 часа ночи 29-го, то есть через 12 часов.

Нам надлежало с М.С. Шумиловым немедленно найти 204-ю дивизию и 23-й танковый корпус. Мы о их местонахождении ничего не знали. Запросили по телефону штаб фронта. Нам ответили:

— Ищите эти части между Доном и рекой Лиска.

Всю ночь мы колесили по степи в поисках приданных 64-й армии частей. Проискали все утро и только к полудню 29 июля в районе Жирков нашли одну танковую бригаду 23-го корпуса. Командир бригады ничего не знал и к наступлению не готовился.

Разыскивая штаб 23-го корпуса в совхозе «Победа Октября», мы по пути заехали в хутор Володинский, где расположился командный пункт 62-й армии.

Полный белокурый и внешне очень спокойный генерал А.И. Лопатин встретил нас на командном пункте хорошим обедом и объявил нам, что 62-я армия не может выполнить распоряжение начальника штаба фронта, так как части не готовы, боеприпасы не подвезены и Военный совет фронта это распоряжение не подтвердил.

А.И. Лопатин высказал свои предположения, почему Военный совет фронта не подтвердил директивы штаба фронта. Наши 1-я и 4-я танковые армии под командованием генералов К.С. Москаленко и В.Д. Крюченкина предприняли контрудары но наступающему противнику. Контрудар наших же 62-й и 64-й армий должен был наноситься в развитие ударов танковых армий.

Но ни 1-я, ни 4-я танковые армии не смогли остановить наступление противника и разбить его части.

Лопатин сообщил нам, что 1-я танковая армия попала в очень тяжелое положение. В воздухе безраздельно господствовала авиация противника. Сосредоточение и переправа через Дон войск 4-й танковой армии Крюченкина срывались. Одновременно контрудара не получилось.

Я прекратил поиски 204-й дивизии и 23-го танкового корпуса. Надо было возвращаться в штаб армии.

30 июля я выехал в штаб Сталинградского фронта по вызову В.Н. Гордова.

31 июля я весь день провел в Сталинграде, ожидая, когда меня примет командующий фронтом.

В те дни Сталинград был уже, по существу, прифронтовым городом, но заметной тревоги я в нем не почувствовал. И это отчасти объяснимо, если говорить о жителях города. Трудно было сталинградцам поверить, что их город вот-вот станет местом ожесточенного сражения, трудно было поверить, что Красная армия не остановит врага на Дону.

Командующий фронтом принял меня вечером 1 августа. В моем присутствии он принимал доклад командующего 8-й воздушной армией генерал-майора авиации Т.Т. Хрюкина.

— Противник увяз в наших оборонительных позициях, — говорил Гордов. — Теперь его можно уничтожить одним ударом.

Я попытался развеять это убеждение.

— Я не хуже вас знаю положение на фронте! — оборвал он меня. — Я вас вызвал, чтобы получить объяснение, почему правое крыло 64-й армии отошло за реку Чир.

— Отход был вынужденным! — ответил я. — Мы не успели полностью развернуть армию. 229-я дивизия имела в обороне только половину своих сил…

В.Н. Гордов перебил меня:

— Представьте письменный доклад! Письменный!

Мне ничего не оставалось, как попросить у него разрешения выехать в армию и там на основе карт и документов написать исчерпывающее объяснение.

Южная группа

1

Вернувшись из Сталинграда, я узнал, что крупные силы врага начали 31 июля наступление из района Цимлянская вдоль железной дороги Тихорецк — Сталинград в направлении на Котельниково, заходя в тыл 64-й армии и всему Сталинградскому фронту.

Натолкнувшись на упорное сопротивление в большой излучине Дона, Гитлер незамедлительно пересмотрел свою директиву № 45 и совершил перегруппировку сил. Он изъял из группы армий «А», нацеленной на Кавказ, 4-ю танковую армию генерала Гота, передал в группу армий «Б» и поставил перед ней задачу: с ходу нанося удар, с юга овладеть городом, взяв в клещи войска Сталинградского фронта.

В эти дни в войска фронта поступил приказ народного комиссара обороны СССР № 227 от 28 июля 1942 года. Приказ с предельной четкостью и прямотой обрисовывал сложность и опасность положения:

«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется в глубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает, разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население.

Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ с их нефтяными и хлебными богатствами.

Враг уже захватил Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, Ростов-на-Дону, половину Воронежа… После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других областей у нас стало намного меньше территории, стало быть, меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн населения, более 800 млн пудов хлеба в год и более 10 млн тонн металла в год.

У нас нет теперь преобладания ни в людских резервах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину.

Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину, поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступление, мы останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад!

Таким теперь должен быть наш главный призыв. Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.

Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановиться, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас и в ближайшие несколько месяцев — это значит обеспечить за нами победу.

Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.

Чего же у нас не хватает? Не хватает порядка и дисциплины в ротах, в батальонах, в полках, в дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять нашу Родину…

Паникеры и трусы должны истребляться на месте. Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно являться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования».

Призывы «Ни шагу назад!» раздавались и ранее. Но никогда еще перед всем составом, как перед командным, так и перед рядовым, ни один документ не раскрывал со столь полной откровенностью положение нашей страны. Этот приказ по своему существу был обращением ко всему советскому народу, ибо Красная армия была народной армией, плоть от плоти всего многонационального советского народа. Партия, советское правительство откровенно поделились трудностями с народом, это не могло не найти самого горячего отклика и не могло не дать результатов. Каждый боец, каждый командир проникся ответственностью перед Родиной, перед народом. Действительно, отступать больше было некуда.

Этот документ явился целым этапом в политической работе. Политработники получили возможность откровенно, не приукрашивая действительности, разъяснить рядовым бойцам обстановку и требовали точно выполнять приказы. Командиры всех степеней поняли, что отступление больше не панацея от всех зол.

Но было бы наивным полагать, что только этот приказ внес перелом в психологию воинов. Он как бы выразил настроение, которое зрело у всех с начала летней кампании. Сам по себе приказ без осознания сотнями тысяч людей трагического положения, в котором мы все оказались, ничего не сделал бы. Боль, досада, ожесточенность — вот что рождалось у нашего бойца в дни тяжкого отступления. Мне говорили красноармейцы и младшие командиры:

— Мы отступали в прошлом году… Ну это было понятно… Внезапный удар, мы потеряли много самолетов и танков еще до того, как вступили в бой. Теперь у нас есть танки и самолеты, есть оружие… Мы теперь можем остановить врага! Почему, зачем отступаем?!


Утром 2 августа генерал Шумилов вызвал меня к себе.

В доме, где жил и работал командующий, я застал весь Военный совет армии. Был заслушан доклад начальника штаба о положении на юге, на нашем левом фланге.

Данные были тревожные: 4-я танковая армия Гота, прорвав оборону 51-й армии, 1 августа захватила Ремонтную и подошла к Котельникову. Левый фланг 64-й армии и всего Сталинградского фронта охватывался с юга.

Генерал Шумилов предложил мне немедленно выехать на южный участок фронта, выяснить обстановку и в зависимости от нее принять на месте необходимые меры. Он сказал, что это решение согласовано с Гордовым.

Я быстро собрался. Вместе со мной поехали адъютант Г.И. Климов, ординарец Револьд Сидорин, шоферы Каюм Калимулин и Вадим Сидороков и связисты. Мы разместились на трех машинах (на одной из них находилась радиостанция) и направились на юг.

По пути я заехал в штаб 214-й дивизии (в поселок Верхне-Рубежный), где встретился с командиром дивизии Н.И. Бирюковым. Его я не видел с 24 июля. Бирюков доложил обстановку. На всем участке обороны дивизии — от Нижне-Чирской до поселка Городской — было подозрительно тихо. Противник даже не делал попытки форсировать Дон и не вел активной разведки. Такая пассивность показалась мне странной.

Мы сидели с генералом Бирюковым возле стога сена, когда невдалеке взорвалось около тридцати снарядов. Когда чуть стихло, я распрощался с Бирюковым и поехал на юг, в поселок Генераловский, в штаб 29-й стрелковой дивизии 64-й армии.

29-я дивизия располагалась по реке Аксай фронтом на юг от поселка Городской до Новоаксайского. К северу от нее по реке Дон занимала оборону 214-я дивизия. К югу от Потемкинской до Верхне-Курмоярской оборонялся приданный армии отдельный кавалерийский полк. Левый фланг этой дивизии был открыт.

Мне было также известно, что по рубежу реки Мышковки развертывается и готовит оборону 118-й укрепленный район. Но это было в тылу, севернее реки Аксай.

Переночевав у командира 29-й дивизии полковника А.И. Колобутина, утром 3 августа мы выехали на разведку в направлении хутора Верхне-Яблочный, Котельников. Со мной было два отделения стрелков, которых я прихватил в штабе 29-й дивизии. Они передвигались на двух автомашинах. Видимость в степи была идеальная — километров на восемь — десять.

Подъехав с севера к хутору Верхне-Яблочный, мы заметили подходившие с юга две колонны пехоты с артиллерией. Это отступали на север 138-я стрелковая дивизия под командованием полковника И.И. Людникова и 157-я — полковника Д.С. Куропатенко.

Обе дивизии были неполного состава и входили в 51-ю армию генерал-майора Т.Н. Коломиеца. Атакованные противником в районе Цимлянская и Ремонтная, они понесли большие потери и, не имея связи с армией, решили отходить на север, к Сталинграду. С ними отходили два гвардейских минометных полка во главе с заместителем командующего артиллерией армии генерал-майором В.П. Дмитриевым.

И Людников и Куропатенко очень мало могли рассказать об обстановке южнее. Они были ошеломлены действиями противника. Это я понял сразу и, подчинив обе дивизии себе, принял решение вывести их на такой участок, где они могли бы быть приведены в порядок. Дивизиям было приказано отойти за реку Аксай, занять и подготовить там оборону. Во втором эшелоне, за этими дивизиями, была поставлена 154-я морская стрелковая бригада полковника А.М. Смирнова. Свой импровизированный штаб южной группы я разместил в станице Верхне-Кумской. Начальником штаба был назначен один из офицеров штаба 51-й армии.

Затем я связался со штабом Сталинградского фронта и через оперативного дежурного подробно доложил о создавшейся обстановке на южном участке фронта. Связи со штабом 64-й армии установить не удалось.

Из штаба фронта мне сообщили, что на станциях Чилеков, Котельниково разгружается свежая сибирская 208-я стрелковая дивизия, и предложили подчинить и эту дивизию.

— Где штаб дивизии? — спросил я, но определенного ответа не получил.

Утром 4 августа, подтвердив свой приказ командирам дивизий (Людникову, Куропатенко и Смирнову) готовить рубеж обороны по реке Аксай на занимаемых участках, я, как и накануне, выехал на разведку через Генераловский, Верхне-Яблочный на юго-запад.

В районе станции Гремячая мы опять встретили отходивших на север вдоль железной дороги людей и повозки. С трудом найдя в толпе командира, я узнал от него тяжелую весть: 3 августа несколько эшелонов 208-й дивизии, выгрузившись на станции Котельниково, были внезапно атакованы авиацией и танками противника. Уцелевшие подразделения отходят вдоль железной дороги. Где были командир дивизии, командиры полков и штабы — узнать не удалось.

Возле разъезда Небыково батальон бойцов 208-й стрелковой дивизии, развернувшись цепью фронтом на юг, рыл окопы. Командир батальона доложил, что, узнав от бегущих с юга о появлении немецких танков в Котельниково, он по своей инициативе решил занять оборону. Где командир полка или дивизии, он не знал. Я одобрил действия этого командира батальона, приказав задерживать бегущих, и обещал дать ему связь от ближайшего штаба, который надеялся найти на станции Чилеков.

Подъезжая к станции, мы увидели несколько воинских эшелонов. Разгружались другие части 208-й дивизии. Слух о разгроме в Котельниково четырех эшелонов сюда еще не дошел. Около железнодорожного полотна и вокруг эшелонов толпились люди, дымились кухни, разворачивались обозы.

Разыскав начальника одного из эшелонов, майора по званию и командира батальона по должности, я кратко объяснил ему обстановку на юге и приказал выставить сильные заслоны к высотам с отметками 141,8 и 143,8 у поселка Небыково, остальные подразделения отвести от станции и ждать указаний штаба дивизии.

Отдав эти распоряжения, я со всей группой отъехал в МТФ № 1, что в двух километрах западнее станции Чилеков.

Там мы развернули радиостанцию, чтобы связаться со штабом фронта. Помню позывной: «Акустик». Был полдень, в небе — ни облачка. В поселке МТФ кроме нас находились подразделения 208-й дивизии. Минут через пятнадцать адъютант Климов доложил, что «Акустик» отвечает. Направляясь к радиостанции, я заметил в небе три девятки самолетов. Они шли с севера прямо на нас. Мне показалось, что это наши…

И вдруг послышался грохот взрывов. Оглянувшись, я увидел, что эти самолеты бомбят станцию Чилеков и разгружавшиеся там эшелоны. Вагоны и пристанционные сооружения загорелись. Бушующее пламя быстро перекидывалось с одного здания на другое.

Подбежав к радиостанции, я приказал радисту открытым текстом передать: «На станции Чилеков наша авиация бомбит наши эшелоны!..» Следя за передачей тревожного сигнала «Акустика», я не заметил, как одна девятка, зайдя с севера, ударила по поселку бомбами, а затем, встав в круг, начала пикировать и поливать нас свинцом. Тяжело было смотреть на людей, которые, прибыв на фронт и не видя противника, выбывали из строя. Все это происходило из-за того, что район выгрузки прибывших войск не был прикрыт с воздуха. Штаб фронта этого не обеспечил и не предупредил свою авиацию.

Нашу радиостанцию повредило, и я остался без связи.

Только вечером возле разъезда Бирюковский мы наконец нашли командира дивизии полковника К.М. Воскобойникова. Помню его бледное лицо, дрожащий голос. Он был потрясен. На него ужасно подействовала нелепая гибель людей.

— Товарищ генерал, — заявил он мне, — я не смогу объяснить своим подчиненным причины напрасных потерь.

Я задержался здесь на несколько часов и, когда Воскобойников пришел в себя, вызвал к нему комиссара, начальника штаба и начальника политотдела дивизии. От всех четверых потребовал связаться с частями, разбросанными от разъезда Небыково до станции Жутово и до Абганерово, за ночь отвести их за реку Аксай, занять участок обороны от поселка Антонов до хутора Жутов 1-й и организовать усиленную разведку перед фронтом дивизии и на левом фланге.

По данным, которыми я располагал, можно было предположить, что гитлеровцы, не желая ввязываться в бой с нашими частями, расположенными вдоль железной дороги на Котельниково, решили сделать глубокий обход через поселки Плодовитое и Тингута. Как потом стало известно, танковые колонны 48-го танкового корпуса противника из района Котельниково устремились именно в этом направлении. Поэтому-то я и требовал от командования 208-й дивизии усиленной разведки, чтобы узнать, куда и как направляет противник свои главные силы в этом районе.


Уже ночью мы выехали к себе в импровизированный штаб южной группы.

На наше счастье, светила луна, и мы ехали, не включая фар, по освещенной луной степи. Около перекрестка дорог, в десяти километрах южнее Генераловского, мы заметили кавалерийский разъезд. Высланная вперед на машине команда стрелков нашей охраны встретила кавалеристов.

— Стой! Кто такие?

Они ответили, и все обошлось без особых приключений.

Это был разъезд 255-го отдельного кавалерийского полка, который отходил от станицы Верхне-Курмоярской. От начальника разъезда мы узнали, что там с раннего утра противник крупными силами начал переправляться через Дон.

— Передайте командиру полка, — приказал я начальнику разъезда, — вести разведку на фронте Потемкинская, Верхне-Яблочный, следить за действиями противника и за возможным подходом его частей из района Котельниково. Связь со мной держать через штаб двадцать девятой дивизии, который находится в поселке Генераловский.

Приехав в Генераловский, я узнал, что 29-я дивизия распоряжением штаба фронта спешно снимается с участка обороны и перебрасывается на восток, в район станции Абганерово. Я понял, что командование фронта, узнав о выдвижении из Котельниково к Сталинграду с юга 4-й танковой армии Гота, решило 64-ю армию Шумилова повернуть фронтом на юг навстречу 4-й танковой армии. В этом случае подчиненная мне группа прикрывала с юга маневр 64-й армии.

Утром 5 августа нас разбудил грохот взрывов, доносившихся из степи, — это авиация противника бомбила и штурмовала колонны 29-й стрелковой дивизии, которые тянулись по берегу реки Аксай на восток.

В то же утро командиру 255-го отдельного кавалерийского полка было приказано оборонять участок, оставленный 29-й дивизией, включая Чаусовский и Генераловский. Конечно, одного кавалерийского полка для обороны такого участка было мало, но другими средствами мы не располагали. Да и противник, как видно, не собирался атаковать нас на этом участке: он оттягивал свои силы на северо-восток, ближе к железной дороге, прикрывая войска с запада.

От разведчиков нам стало известно, что части противника, переправлявшиеся через Дон у Верхне-Курмоярской, также направляются на северо-восток, оставляя на реке Аксай слабые заслоны. Маневр этих частей был ясен — обеспечить левый фланг главных сил, наступавших от Котельниково на Сталинград обходом железной дороги с юго-востока.

Несколько успокаивало лишь то, что против нашего кавалерийского заслона находились слабые силы, в основном румынские подразделения. Но в то же время волновало другое — движение на северо-восток главных сил противника. Было очевидным, что, готовя удар с юга, он заходил во фланг и тыл всему Сталинградскому фронту и отрезал нас от коммуникаций, от наших баз.

Связавшись со штабом фронта, я доложил о создавшейся на юге обстановке и получил категорическое приказание удерживать позиции по реке Аксай теми силами, которые остались в моем распоряжении.

Предупредив подчиненные мне войска о подготовке к упорной обороне рубежа по реке Аксай, я занялся проверкой готовности артиллерии и минометов к открытию огня, а для того чтобы не быть застигнутым и атакованным внезапно, послал во все стороны разведку.

В резерве остались 154-я бригада морской пехоты и два полка «катюш», которые были тщательно замаскированы в балках.

Наступление немецко-румынских войск началось вечером 5 августа в стыке дивизий Людникова и Куропатенко. Главный удар наносился на фронте протяжением восемь километров. Пехоте противника удалось переправиться через Аксай и частично вклиниться в наши боевые порядки. Вражеские танки, по-видимому, готовились к переправе.

Веря в непогрешимость своих тактических и оперативных приемов, гитлеровцы и здесь действовали по такому же, как и за Доном, шаблону: авиация, затем артиллерийский огонь, потом пехота, а за ней танки. И когда вечером 5 августа наши разведчики и наблюдатели обнаружили перед фронтом обороны скопление пехоты, артиллерии и обозов, особенно в балке Попова, нам уже нечего было долго раздумывать — мы знали: противник будет действовать именно так.

Я решил сорвать это наступление противника.

План был прост: рано на рассвете нанести артиллерийский удар по скоплению противника на исходных позициях, затем дружной контратакой отбросить его пехоту за реку Аксай.

С наступлением темноты противник повел себя беспечно: на его стороне машины двигались с зажженными фарами, нисколько не боясь нашей авиации; танки не трогались — они ждали, когда для них наведут переправы. «Значит, противник рассчитывает, — подумал я тогда, — пустить в ход бронированный кулак, когда его авиация повиснет над нашими головами, когда артиллерия подавит наши огневые точки, пехота двинется вперед. В общем, как всегда, обычным порядком противник рассчитывает проутюжить наши окопы гусеницами».

Ночью я побывал у командиров дивизий — Людникова и Куропатенко — и передал им свой план действий на утро 6 августа. Они поняли меня с полуслова и приступили к подготовке атаки.

Наш расчет на внезапность полностью оправдался. Чуть свет артиллерия открыла огонь по скоплениям противника, и мы, находясь на высоте 147, видели, как из балок и укрытий начала разбегаться вражеская пехота, за ней — обозы и артиллерия. Все это в беспорядке бросилось на юг.

Таким образом, нам удалось почти без потерь сорвать наступление, которое противник готовился начать 6 августа.

В результате боя 6 августа противник понес большие потери убитыми, ранеными и пленными. Мы захватили восемь орудий, много винтовок и пулеметов.

Я убедился, что войска, собранные при отступлении, не потеряли боевого духа, дрались хорошо: в атаки ходили дружно, врага встречали без паники и стойко. А это было самым главным.

Так мы не только устояли перед противником, но и основательно побили его.

К исходу дня, доложив штабу фронта о ходе боев за сутки, я узнал, что в это же время шли ожесточенные бои в районе Абганерово и Тингута, куда была переброшена 64-я армия.

И наконец мне стало известно, что командование Юго-Восточного фронта[4] возглавил генерал-полковник Андрей Иванович Еременко, которого я знал лично с 1938 года по службе в Белорусском военном округе. И уже ночью послал ему короткое письмо со своими предложениями: не ограничиваться пассивной обороной, а при каждом удобном случае переходить в контратаки и наносить контрудары.

Ответа на это письмо не получил и даже не уверен, что оно дошло до Еременко.

7 августа противник снова перешел в наступление на том же направлении. К полудню ему удалось вклиниться в нашу оборону километров на пять-шесть.

Исправлять положение мы решили опять контратакой. Задача формулировалась кратко: разгромить и отбросить противника за Аксай. Но контратаку решили провести не днем, когда авиация противника действовала особенно энергично, и не утром, как это мы сделали 6 августа, а за два часа до захода солнца, когда его авиации почти не остается светлого времени и когда его танки, отделенные от пехоты, будут еще за рекой. Наша атака опять прошла успешно, противник был отброшен за Аксай.

12 августа по приказу штаба фронта в состав Южной группы вошли 66-я бригада морской пехоты и Сталинградский УР (укрепленный район).

Передача в мое распоряжение этих частей несколько уплотнила довольно редкие боевые порядки Южной группы, особенно на правом фланге. Используя естественные препятствия — реку, овраги, балки, — мы создали прочную оборону.

В это же время части 64-й армии, усиленные 13-м механизированным корпусом полковника Т.И. Танасчишина, вели упорные оборонительные бои с 4-й танковой армией немцев, наступавшей с юга на район Плодовитое, Абганерово.

Было ясно, что гитлеровские генералы, применяя свой излюбленный прием — клещи, будут стремиться ударами с запада и с юга захватить Сталинград и одновременно окружить все наши силы, находящиеся к западу и юго-западу от города. Эти соображения, по-видимому, и послужили причиной для отвода Южной группы несколько назад, к реке Мышкова.

Приказ фронта на отход мы получили 17 августа. Штаб группы тут же разработал план отхода наших войск на новый рубеж.

Ускорив темп, войска группы успешно совершили ночной отход и прибыли на новый оборонительный рубеж без потерь. Отход на новые оборонительные рубежи противник обнаружил с большим опозданием. Только вечером 18 августа над рекой Мышковой появились его разведывательные самолеты. Однако он не стремился атаковать наши части на новых позициях. Вероятно, потому, что не видел в этом целесообразности. В это время основные события происходили на других направлениях: Вертячий, Котлубань, Сталинград на правом фланге 62-й армии и Плодовитое, Тундутово, Сталинград на левом фланге 64-й армии. В боях на этих направлениях участвовало значительно больше войск и техники, чем на реке Аксай.

2

Никому не чуждо чувство самоутверждения. Стойкая оборона Южной группы давала мне право думать, что мои первые самостоятельные решения по организации обороны на Аксае оправдали надежды командования — врага можно не только задерживать на определенных рубежах, но и вынуждать пятиться с большими потерями. Для этого необходимо верить в способности своих войск, в способности бойцов и командиров, не робеть перед опасностью и, верно оценивая обстановку, быть непреклонным в деле выполнения поставленной перед тобой задачи.

Я также понимал, что меня ждут новые, более суровые испытания, ибо обстановка на фронте складывалась весьма трудная и тревожная — гитлеровцы, имея превосходство в танках и авиации, рвутся к Волге, к Сталинграду, не считаясь с потерями. Я готов был к любым испытаниям. Моя молодость закалялась в боях на фронтах Гражданской войны, у меня были моральные ориентиры — славные командиры и комиссары, живущие в памяти со времен борьбы с колчаковцами.

Тогда, в начале 1919 года, прибыв в Казань с удостоверением об окончании краскомовских курсов, я был назначен помощником командира 40-го полка по строевой (боевой) части. Вскоре две маршевые роты этого полка были представлены на смотр командующему 2-й армией Василию Ивановичу Шорину, штаб которого находился в Сарапуле. Я привел туда эти роты в метельный февральский день, но мне было жарко.

Командарм Шорин — строгий и взыскательный начальник — стоял в окружении опытных, с сединой, строевиков, а перед ними какой-то мальчишка показывал боеготовность рот, по сто пятьдесят человек каждая. Собьется один с ноги, ошибется в ружейном приеме — и провал.

Однако бойцы сами почувствовали ответственность момента, подтянулись. В них сработала та самая пружина, которая называется воинским товариществом. Все команды выполняют старательно, слаженно, четко. Поворот, еще поворот, движение развернутым строем, снова свернулись в колонну. Радуюсь — ни одного сбоя. А какими неповоротливыми они были в строю два месяца назад! Особенно вон тот молодняк из второй роты.

Поверяющие стараются быть хмурыми, при взгляде на меня прячут улыбки в усы. Знаю, чувствую — моя молодость их смешит, но мне негде прятать свою ответную улыбку — усы еще не выросли…

Наконец команда:

— Стой!..

Василий Иванович Шорин прошелся вдоль строя, ощупал пытливым взглядом красноармейцев и командиров. По всему было видно, что его вполне удовлетворяли уровень подготовки и настроение людей маршевых рот. В конце он пожал мне руку и сказал, что скоро полк вольется в действующую армию.

В начале марта 1919 года наш полк передислоцировался из Казани в район Вятских Полян. Он вошел в состав 2-й армии Восточного фронта. Батальоны разместились в трех больших деревнях: Тойма, Нижняя Тойма и Верхняя Тойма.

Перебросить полк из Казани на фронт оказалось делом нелегким. Надо было организованно, без сутолоки погрузить людей в вагоны, распределить по эшелонам кухни, повозки, имущество, лошадей. С чего начинать — никто как следует не знал. Была и еще одна серьезная трудность. Среди красноармейцев нашлись и такие, которые еще более или менее исправно служили в Казани, но, когда назрела пора отрываться от близких, родных и ехать на фронт (а там, «говорят, стреляют»), собрались удирать домой.

В полк приехала армейская комиссия, которая нас предупредила, что командарм Шорин накажет командование полка, если будет допущено дезертирство.

Мы провели разъяснительную работу и, кроме того, приняли строгие меры: в каждом подразделении создали группы проверенных людей, перед которыми поставили задачу — пресекать всякие попытки к дезертирству.

В результате переезд полка прошел почти без потерь.

Мы должны были вступить в бой буквально со дня на день. Дело в том, что в это время началось новое наступление Колчака. Его войска захватили Аханск, Осу, Бирск. 11 марта пала Уфа. Между 2-й и 5-й армиями образовался разрыв в 150 километров. Сюда-то белогвардейцы и бросили полки 8-й Камской дивизии, угрожая Набережным Челнам и Чистополю. Там, на Каме, скопились большие запасы хлеба, так необходимые центру страны.

Нашему полку предстояло сократить разрыв между армиями и прикрыть вывоз хлеба в центр России, удержав эти населенные пункты в своих руках до весеннего половодья. Но сделать это было нелегко — не хватало оружия, особенно пулеметов. Мы имели всего лишь три «максима» на весь полк. Командир полка обратился с просьбой к командующему армией дать полку недостающие по штату пулеметы.

Командарм Шорин ответил ему так:

— У белых пулеметов много, вот и пополняйте за их счет, как начдив Азии. — И, помолчав, разъяснил, что начальник 28-й дивизии Владимир Мартынович Азин — так но имени и отчеству с уважением называл его командарм — обеспечивает снабжение артиллерии своей дивизии за счет врага. Кончились снаряды — приказ кавалерийскому полку: «Прорваться в тыл противника и достать снаряды».

Именно тогда, накануне вступления в бой с колчаковцами, во мне зародилась какая-то особая симпатия к начдиву Азину. Не легенды, которые ходили о нем в войсках и в народе, не его личная храбрость и суровая беспощадность к врагам советской власти притягивали мое внимание к нему. Нет, храбрым может стать каждый: достаточно подавить в себе страх перед опасностью — ты уже не трус; беспощадным быть еще проще — в горячем бою оружие всегда сделает свое дело, лишь бы рука не дрогнула. Я уважал Азина за другое: волевой и находчивый командир, он мог повести за собой людей, как говорится, в огонь и воду. Азин ходил с ними в бой — делил с бойцами и горькое, и радостное. Бывало, беляки бьют шрапнельными снарядами, все поле прошивают пулеметными очередями, прижимая наших бойцов к земле, а Азин идет по залегшим цепям и раскидывает красноармейцам папиросы. Разве после этого не пойдешь за таким командиром вперед?! Разумеется, в том поступке было лихачество, но ведь в ту пору начдиву Азину было всего двадцать три года. Он умел быстро разгадывать замыслы противника, знал его слабые стороны и потому не боялся посылать своих людей в тыл, наносил внезапные удары и тем вынуждал врага считаться с собой.

Слава Азина подогревала и мое сердце: кто же в молодые годы не стремится стать похожим на знаменитого человека, да еще в военное время… Поэтому не скрою, хотел во всем подражать Азину.

В этих устремлениях я был, конечно, не одинок. Многие командиры рот, батальонов нашего полка хотели попасть под командование Азина.

Ни я, ни мои товарищи еще не видели его, однако он уже стоял перед нашим мысленным взором — высокий, подвижный, а голос — что громовой раскат.

И вот стало известно, что наш полк вливается в 28-ю стрелковую дивизию. Поступил приказ: полку прибыть в район вероятных встреч с противником. Второй части приказа — строить походные колонны согласно уставу — мы удивились. И вот почему.

Новых уставов еще не было. Пользовались старыми, к которым наклеивали обложки с надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» — и осваивали пункт за пунктом, параграф за параграфом, пропуская ссылки на бога и царя. Поэтому было особенно удивительно, что Азин, умеющий воевать но новым законам, по-своему, требует выполнять старые уставы. Значит, он не такой простой, как думалось вначале.

Два батальона — 2-й и 3-й — выдвигались на прикрытие Чистополя; 1-й батальон вместе со всеми полковыми командами направлялся через Елабугу, Набережные Челны и далее на Мензелинск. Сюда же было направлено пополнение — около 700 человек амнистированных дезертиров. Из них сформировали батальон.

Возглавив колонну, что двигалась на Елабугу, я всю дорогу думал, как можно выполнить требование Азина «строить походную колонну согласно уставу» (то есть иметь головную походную заставу и боковое охранение), если все люди едут на санях и свернуть с дороги нельзя — кони вязнут в снегу чуть ли не по самые хомуты. Разумеется, конных разведчиков я послал вперед. Но те тоже двигались по дорогам.

В Елабуге ходили уже слухи о близости противника. Говорили, что он вот-вот займет город. Паникеры под различными предлогами спешили уехать в Мамадыш или прямо в Казань. Однако на самом деле противник был еще далеко, главные силы 8-й Камской дивизии Колчака находились пока в районе Бирска, и лишь один полк этой дивизии — 32-й — захватил Мензелинск.

Переночевав в Елабуге, мы с рассветом выступили в направлении Набережных Челнов, где к нам присоединился коммунистический батальон — 400 штыков и сабель. Военный комиссар А.И. Телегин, встретивший нас в Набережных Челнах, сообщил, что в связи с угрозой прорыва в этот район белогвардейцев создан Военно-революционный комитет, который и организовал коммунистический батальон.

Мне не сиделось при штабе полка в Набережных Челнах, тянуло в коммунистический батальон, который занимал позиции ближе к противнику. В нем были люди из Мензелинска, они знали местность; значит, надо как можно скорее выяснить у них особенности расположения города и продолжать движение, стремясь застать противника врасплох.

В штабе батальона меня встретил рослый, в кожанке, комбат М.А. Родионов. До этого он был волостным военкомом в Шуганске. Тут же появились комиссар батальона И.Я. Горбунов, чернобровый, внешне очень похожий на комбата, и адъютант С.Ф. Мамарин, плечистый, с хорошей военной выправкой. Вместе с ним был начальник конной разведки Ф.М. Гурьянов, в ремнях, с казацким чубом и шапкой набекрень, — настоящий кавалерист. Меня познакомили с командирами всех четырех рот — Фатеевым, Стариковым, Андрияновым и Борозной. Последний выделялся среди подтянутых и подвижных ротных командиров своей грузностью и украинским говором. Все ротные были членами партии, а всего в батальоне насчитывалось 43 коммуниста, остальные — сочувствующие и просто добровольцы. Комсомольских организаций в тех краях в ту пору еще не было.

В общем, на такой батальон можно положиться в любых условиях боевой обстановки — не подведет, будет сражаться до последней возможности.

Вернувшись, я доложил командиру полка о составе коммунистического батальона и предложил: ночью выдвинуть полк к Мензелинску. Многие командиры и бойцы коммунистического батальона хорошо знают местность. Совместными силами полк может выбить противника и захватить Мензелинск, иначе из Бирска подойдут главные силы вражеской дивизии, и тогда нам будет труднее…

— Не могу, не имею права, — прервал меня командир полка. — Нет приказа командарма и начдива 28-й о наступлении на Мензелинск.

В разговор вмешался только что прибывший в полк комиссар Алексей Юрьев — питерский рабочий, участник Октябрьского восстания. Он поддержал меня:

— Пассивно оборонять Набережные Челны тактически неверно. Выгодных позиций для боя в этом районе нет. Сидеть на берегу Камы и ждать противника не годится.

После долгих разговоров командир наконец согласился с нами. Он поручил мне действовать с полком по обстановке, а сам решил остаться в Набережных Челнах: он ждал восстановления связи со штабом армии.

Когда разговор закончился, Юрьев подошел ко мне и крепко пожал руку.

— Хватка у тебя вроде питерская, — сказал он мне, — так держать…

Он был старше меня года на три, до прибытия в наш полк участвовал в боях на Северной Двине с белогвардейцами и англичанами. У него, конечно, было больше опыта и политических знаний, но он не кичился этим, говорил просто, доходчиво и умел убеждать. В общем, он как-то сразу расположил меня к себе.

После ночного марша полк остановился в селе Кузембетьево. Здесь нам стало известно, что из района Камбарки на тракт Бирск — Мензелинск выдвигаются 39-й и 43-й стрелковые полки дивизии Азина и отряд Контрыма.

Вечером, после отдыха, полк продолжал движение на Мензелинск. Впереди шли разведчики Гурьянова, в головной заставе — рота коммунистического батальона, а уже за ней — главные силы.

Юрьев, я и адъютант коммунистического батальона Мамарин выехали вперед и догнали разведку. Она двигалась широким фронтом, будто тени скользили по белому снегу, освещенному луной.

В пятнадцати километрах от Мензелинска к нам подскакал посыльный с коротким приказом: «Топтаться на месте нечего. Приказываю взять Мензелинск. Об исполнении донести. Начдив Азин».

— Хорошо, — сказал комиссар, — до сих пор мы делали то, что надо, — и хлопнул меня по плечу.

Он будто знал, слышал, как клокочет в моей груди радость: Азин, начдив Азин передал тот самый приказ, которого я так ждал! Теперь только надо ускорить темп и смелее, смелее прорываться к Мензелинску…

Вскоре разведка слева донесла, что встретилась с охранением отряда Контрыма. Через полчаса к нам прискакал и сам Контрым. Любимец Азина, боевой командир. В ночи я не смог разглядеть его лица, но по голосу почувствовал — знает себе цену, хватка азинская. Он тоже получил такой же приказ начдива — атаковать Мензелинск, — только пока не знает, с какой стороны. Город ему был незнаком.

Вот тут-то и пригодились адъютант Мамарин и рота из коммунистического батальона.

Посоветовавшись, принимаем согласованное решение: атаковать противника ночью; 40-й полк с проводниками из роты коммунистического батальона обходит Мензелинск с юга и с рассветом начинает атаку; отряд Контрыма при поддержке мелкокалиберной батареи Маклина наносит по городу лобовой удар.

К утру мороз усилился, наши цепи двинулись в наступление. По городу ударили орудия. В Мензелинске, вероятно, началась паника: там зазвонили колокола. Мы ворвались в город. Белогвардейцы не смогли оказать сопротивление. Они были застигнуты врасплох и в панике бежали.

Надо сказать, что жители города встречали нас не особенно дружелюбно. Возможно, они не верили в нашу прочную победу. Были красные — не удержались, пришли белые — их вышибли, теперь снова пришли красные — их тоже могут прогнать.

Свой командный пункт я разместил на почте. Кое-как связавшись с Набережными Челнами, доложил, что приказ Азина выполнен.

Когда закончил разговор, меня вдруг позвали к другому телефону. Подхожу, беру трубку.

— Это ты, командир? — спросил грубоватый мужской голос.

— Да, я.

— С тобой говорит командир 32-го Камского полка капитан Колышев!

— Здорово, — говорю я. — Ты что, с того света? Как у тебя дела?

— У меня, — говорит капитан, — дела отличные, а ты и твой комиссар веревку ищите. Чтобы вам обоим на ней удавиться.

— Обязательно найду веревку и буду беречь, чтоб при первой встрече тебя на ней повесить.

Капитан обложил меня по-офицерски, а я его — по-матросски. Но разговор на этом не окончился.

— Какой из тебя командир! — продолжал Колышев. — Видел я, каким кавардаком шли в наступление твои боевые порядки. Со смеху можно лопнуть!

— А я видел, как твой образцовый полк трусов во главе с тобой удирал от нас быстрее зайцев.

От злости беляк, видимо, бросил телефонную трубку. В ушах раздался треск, и разговор прекратился.

…Весна 1919 года вступила в свои права. На Каме тронулся лед. Забурлили и мелкие речки.

Теперь правый фланг 2-й армии надежно прикрывался разлившейся рекой. На форсирование ее противник пока не решался. Из Набережных Челнов запасы хлеба были уже вывезены в центр, но еще много его оставалось в Чистополе.

Несмотря на распутицу, колчаковцы бросали в бой все новые и новые силы. Части 28-й дивизии вели ожесточенные бои вдоль железной дороги Екатеринбург — Сарапул — Вятские Поляны. Начдив Азин неутомимо носился по бригадам и полкам. Не отставал от него и комиссар дивизии, закаленный в боях, отважный большевик Георгий Николаевич Пылаев. Они появлялись там, где было трудно, где назревала жестокая схватка, и своим примером воодушевляли красноармейцев. «Солдатский вестник» то и дело разносил по дивизии целые легенды: «Азин ворвался в штаб белогвардейского полка, перерубил всех офицеров и вернулся невредимым», «Пылаев и Азин вдвоем обезоружили целый батальон беляков и всех отправили с красными повязками к самому Колчаку — агитировать за советскую власть».

Если оборону 28-й дивизии противник прорвать не смог, то на других участках 2-й армии было неблагополучно. Начдив 7-й армии, офицер старой армии Романов, перешел на сторону врага. Вскоре и у нас случилось несчастье. Всем полкам правофланговой группы дивизии был дан приказ якобы из штаба 2-й армии с требованием начать немедленный и безостановочный отход на запад, не задерживаясь даже на таком рубеже, как река Вятка. Нашему 40-му полку было предложено отойти в Елабугу.

Отходили мы днем и ночью, без отдыха, по труднопроходимым дорогам. В Елабуге нас ждал приказ Азина. Из него выяснилось, что предыдущий приказ был ложным, он исходил из рук колчаковской агентуры. Теперь нам предписывалось немедленно вернуться и занять оборону по линии село Тихие Горы, Бондюжский завод и далее по реке Тойма.

Мы быстро выслали конную разведку на Бондюжский завод, за ней направили 1-й батальон. Пришла пора выдвигаться колонне главных сил полка, и тут 2-й батальон, сформированный из тех 700 амнистированных дезертиров, взбунтовался. Они категорически отказались выступать. Командиры рот и батальона ничего не могли поделать с ними. Среди взбунтовавшихся были опытные демагоги с кулацкими и эсеровскими настроениями. И, используя наше затруднительное положение, они выдвинули контрреволюционные лозунги, стали требовать выдачи нового обмундирования и многое другое, чем мы не располагали.

Как назло, в этот день комиссара Юрьева свалил тиф. Пришлось мне брать на себя роль «укротителя» бунтовщиков. Два раза собирал батальон, всеми силами старался уговорить идти выполнять боевую задачу, но все мои попытки были напрасными. В третий раз, возмущенный, вскакиваю на коня и несусь туда. По молодости лет и неопытности рассчитываю на этот раз подчинить крикунов строгим приказом.

Врезаюсь в шумящую толпу — и осечка. Меня зажали. Вижу, с разных сторон в голову нацелены винтовки и карабины. Защелкали затворы. Погорячись — и прошьют пулями.

Как быть? Возвращаться в штаб полка, пожалуй, поздно и тактически опрометчиво: мятежники оценят этот шаг по-своему — струсил… Начнут злорадствовать, освищут. Нет, не бывать этому! Понятно, они устали, не хотят идти туда, где опасно, но это не значит, что они вправе игнорировать распоряжения командования полка и дивизии. Почему бойцы других батальонов, такие же усталые и голодные, должны сражаться, а эти сидеть на месте? Кто дал им такую привилегию?

Чувствую, что это понимают многие бойцы взбунтовавшегося батальона, но они попали под влияние эсеровских элементов, которых надо во что бы то ни стало отколоть от этой массы, изолировать. Но как?

И вдруг будто сам собой на ум приходит дерзкий и отвлекающий вызов бунтовщикам:

— Ну что ж, стреляйте или давайте обедать.

Слезаю с лошади и не спускаю глаз, как мне показалось, с самых главных закоперщиков. Они молча стоят справа и слева от меня. Позади — ординарец Петр Якушев. Поворачиваюсь к нему и говорю так, чтобы все слышали:

— Кухни на площадь! Бегом!

Петр все понял с полуслова и стремглав умчался к штабу за кухнями.

Бунтовщики примолкли. Разговор об обеде отвлек их на другие раздумья. Произошел какой-то психологический сдвиг. Этим надо было воспользоваться немедленно.

— Что вы стоите? — обращаюсь к бойцам так, будто мы уже договорились обо всем. — Пошли на площадь и там за обедом потолкуем…

Толпа зароптала, задвигалась.

— Голодное брюхо словами не кормят…

— Правильно, — послышалось с разных сторон.

И закоперщики вынуждены были подчиниться желанию бойцов. Они пошли за всеми к площади, куда выдвигались кухни. Я сумел через ординарца передать командиру коммунистического батальона приказ незаметно окружить площадь, где обедали бунтари, а находившемуся в городе эскадрону 28-го кавполка построиться и быть рядом наготове.

Возвращаясь на площадь, Петр Якушев как бы между делом предупредил закоперщиков:

— Пулеметы и беспощадный эскадрон нацелены на вас. Первый залп поверх голов, а если не послушаетесь, всех покосят и порубят.

Ординарец, конечно, немножко преувеличил, но это сыграло свою роль. Бунтовщики поняли, что дело может повернуться круто. Им ничего не оставалось, как приступить к расправе над котелками с кашей, а обо мне они словно забыли.

И мы с ординарцем незаметно ушли.

В руках бойцов вместо винтовок и карабинов оказались ложки и котелки. Именно в этот момент на площадь выскочили конники, а на выходах с нее показались бойцы коммунистического батальона, которые окружили обедающих.

— Сдавайтесь!

И удивительно, бунтовщики подняли руки с ложками и котелками. Смех и грех.

Теперь разоружить их уже не составляло трудности.

Мы отобрали зачинщиков — их набралось 63 человека, — которых предали затем суду военного трибунала.

Среди них не было ни одного командира взвода или роты. Это говорило о том, что отказ от выполнения приказа и дальнейшие беспорядки в этом батальоне были стихийными, вызванными усталостью, чем воспользовались подстрекатели.

…19 апреля командир полка Дудин решил атаковать противника и захватить село Тихие Горы, а затем наступать на деревню Бондюга. Выполнение этой задачи возлагалось на 1-й и 3-й батальоны. Командир полка, естественно, воздержался сразу бросать в бой 2-й батальон.

Рано утром батальоны, переправившись через реку Тойма по узкому пешеходному мосту, вышли к западной окраине Бондюжского завода и заняли исходное положение. Артиллерии у нас не было, у противника — тоже. С рассветом наши цепи пошли в атаку. Враг оказывал упорное сопротивление. Однако главным силам полка удалось продвинуться вперед так, что настала пора подниматься в штыковую атаку. Так и сделали. Белые не выдержали и покатились назад. Мы стали их преследовать, старались отрезать отход на восток.

Мне было хорошо видно в бинокль все поле боя, каждого бойца. Когда мы уже считали, что наше наступление увенчалось успехом, противник бросил в контратаку свой резервный батальон. Этот батальон действовал довольно решительно и тактически грамотно. Он отбросил нашу левофланговую роту, которая прикрывала полк со стороны деревни, и стал угрожать флангу главных сил, которые уже подходили к селу Тихие Горы.

В наших боевых порядках произошло замешательство. Резервов не было, и батальоны покатились назад. Часть из них отступала через Тойму вброд, западнее завода, большинство устремилось к пешеходному мостику. Сейчас там образуется пробка — отличная мишень для противника. Хорошо еще, что он увлекся атакой на Тихие Горы и не видит пока, куда отступают красноармейцы. Этим надо воспользоваться немедленно.

Вскакиваю на коня, обгоняю отступающих и останавливаюсь у входа на мост. В голове созрел план: повернуть людей обратно и возглавить атаку на Тихие Горы, то есть во фланг противнику.

Но удастся ли сдержать огромную массу вооруженных людей, устремившихся на мост? Их человек четыреста, нас двое — я и ординарец. Кричу:

— Стойте! На мост вступите только через мой труп!

Вскидываю карабин. Первые остановились. На них стали напирать задние.

— Командиры, ко мне!

И теперь уже там, в задних рядах, послышались голоса:

— Стой!.. Стой!.. Назад!..

Это дали о себе знать командиры.

Приказываю:

— Кру-гом! Бьем противника во фланг и тыл! — Смотрю, большинство бойцов повернулось лицом в сторону противника. Кричу: — Вперед! В атаку! — И вижу, как командиры начинают распоряжаться.

Кризис миновал. Снова вскакиваю на лошадь.

— За мной! За мной!..

Вечером, подводя итоги, мы узнали, что с командиром полка случилась беда. И без того больной человек, он искупался в ледяной воде. При переходе через реку бурный поток сбил его лошадь, и ему пришлось вплавь добираться до берега. Сейчас его лихорадило, лицо посинело. Адъютант полка Назаркин, представители губкома Дунаев, Тарасов и я сидели возле него, отогревали чаем.

Вошли два солдата из 2-го батальона. Они передали мне письмо:

«Товарищ Чуйков! Мы чувствуем, что вы нам не доверяете и поэтому не пускаете в бой. Нам стыдно за прошлое, но неужели вы думаете, что нам советская власть не дорога, что мы можем быть изменниками? Готовы искупить свою вину. Пошлите нас в бой и поставьте сами любую задачу, мы ее выполним с честью и тем самым смоем позорное пятно».

Под письмом стояли подписи почти всех бойцов батальона.

— Кто научил вас написать такую петицию? — спросил я.

— Никто, сами. Бойцы приказали нам не возвращаться обратно без прощения.

Я попросил разрешения у командира полка Дудина завтра же с утра ввести в бой этот батальон. Меня поддержали товарищи из губкома. Тогда адъютант написал под диктовку распоряжение: батальону к рассвету 21 апреля быть на южной окраине Бондюжского завода.

Ночью командира полка увезли в полевой лазарет. Полк остался без командира и без комиссара. Командовать полком пришлось мне. Обязанности комиссара по моей просьбе взяли на себя представители губкома Дунаев и Тарасов.

Рано утром 2-й батальон вышел на исходные позиции. Ему была поставлена задача переправиться через Тойму, атаковать противника на противоположном берегу, занять деревню Бондюга и закрепиться в ней. Место форсирования реки — дамба. Однако разведчики тут же донесли, что дамба уже затоплена половодьем — глубина до пояса…

И все же решили наступать по дамбе, но, пока уточняли детали, противник повел наступление на Тихие Горы, стремясь вернуть вчерашнюю потерю. Он не подозревал, что справа от него готовится к активным действиям 2-й батальон, который был нацелен ему во фланг.

Первым бросился к дамбе Тарасов. Погрузившись по пояс в ледяную воду, он, не оглядываясь, устремился к противоположному берегу. За ним — весь батальон. Враг не ожидал такой дерзости, он даже не успел занять свои окопы на том берегу.

Ошеломив противника на этом участке вылазкой, 2-й батальон захватил деревню, закрепился в ней и соединился с 3-м батальоном, занимавшим соседнее село Тихие Горы. Белогвардейцы, боясь окружения, километров десять бежали без оглядки.

2-й батальон в этом бою взял в плен роту белых во главе с поручиком.

Надо было видеть радость на лицах бойцов батальона. Они искупили свою вину честно и самоотверженно. Белого офицера доставили в штаб дивизии.

Его показания были очень ценны. Вскоре мы получили телефонограмму от Азина, короткую, но радостную. Она гласила:


«Красным бойцам 40-го полка. Молодцы, ценю за отвагу, бейте так и дальше. Азин».


Десять дней полк оборонял завоеванный участок. За это время на левом фланге 28-й стрелковой дивизии, ведущей бой вдоль железной дороги Сарапул — Вятские Поляны — Казань, противник пробился к реке Вятке и создал угрозу окружения. Положение усложнилось еще и тем, что Вятка и Кама разлились, а мостов не было. Единственный пароход с баржей курсировал через Вятку от Мамадыша до села Анзирка. Поэтому всем частям, находящимся на правом крыле 28-й дивизии, было приказано отходить на Мамадыш. Прикрывал отход наш 40-й полк.

30 апреля ночью, сдерживая противника, мы начали отходить на Елабугу. В первый день отхода эскадрон конницы противника сумел обойти правый фланг полка по долине реки Тойма и захватить село Татарские Челны в нашем тылу. Белые, по-видимому, рассчитывали этим рейдом в тыл посеять панику. Но вражеский эскадрон был нами почти весь уничтожен. Вторая попытка окружить полк в районе деревни Лекарево также не увенчалась успехом. На рубеже деревень Мурзиха, Токмашка полк продержался целые сутки и тем самым обеспечил переправу частей 3-й бригады 28-й дивизии.

День 4 мая был самым трудным и опасным для нас. На переправе у села Анзирка скопилось много обозов и людей. В первую очередь переправляли артиллерию. Рейс парохода с баржей занимал несколько часов. Погрузка людей и обозов с имуществом шла беспорядочно. Тогда я назначил комендантом переправы Тарасова. Ему придавался взвод конных разведчиков.

Последний рубеж обороны полк занял в трех километрах от реки, которая разлилась километров на пять. Противник, озлобленный неудачами последних дней, яростно атаковал наши позиции. Напрягая все силы и расходуя последние боеприпасы, мы с трудом сдерживали его натиск.

Особенно долгим показался нам предпоследний рейс парохода с баржей. Случись что-либо с ним, подбей его противник, откажи двигатель — и мы остались бы на вражеском берегу. С ожесточением отражая атаки противника, мы не переставали наблюдать за пароходом. Вот он причалил к пристани на той стороне, разгрузился и наконец пошел обратно.

Я никогда не забуду удивительной организованности отходящих подразделений полка. Сами красноармейцы решительным образом пресекали малейший беспорядок. В последние, наиболее критические десять минут нам помогла наша артиллерия своим огнем. Она преградила путь наступающим цепям белогвардейцев.

Вечером 4 мая мы благополучно выгрузились в Мамадыше. Теперь нас от противника отделяла широкая Вятка.

На том и закончился самый тяжелый для нашей дивизии период борьбы с наступающими войсками колчаковцев. Им не удалось добиться того успеха, на который они рассчитывали. План наступления Колчака на Москву по северному направлению был сорван.

8 мая 1919 года председатель ВЦИК Михаил Иванович Калинин в телеграмме на имя командующего 2-й армией В.И. Шорина писал:

«От имени Центрального Исполнительного Комитета рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов прошу Вас, товарищ, передать сердечное приветствие и глубокую благодарность доблестной 28-й дивизии, стойко и мужественно защищающей Советскую Россию против темных банд Колчака. Считаю своим долгом довести до сведения Рабоче-Крестьянского правительства о геройских и самоотверженных боях славной дивизии.

Слава героям красы и гордости нашего Социалистического Отечества!»

…Верю, и теперь здесь, на Сталинградском фронте, если в суровых схватках с врагом мы проявим полностью все свои физические и умственные способности, если мы будем постоянно помнить о том, в каких невероятно тяжелых условиях полуразутые, полуголодные, плохо вооруженные полки молодой Красной армии отстояли правое дело трудового народа Советской Республики от вооруженных до зубов белогвардейцев и интервентов, гитлеровцев ждет жестокая расплата. У сурового времени свои суровые законы: смерть за смерть, кровь за кровь. Против наглости захватчиков нужны твердость характера и разумная дерзость.

Так я размышлял после отвода Южной группы с Аксая в полосу обороны 64-й армии. Ведь уже началось сражение в междуречье Волги и Дона.

В междуречье Волги и Дона

1

В начале третьей декады августа сражение на Сталинградском направлении перекинулось к востоку, в междуречье Волги и Дона. Главные силы 6-й армии Паулюса и 4-й танковой Гота нацелились на Сталинград. Теперь эти две армии были объединены единым планом — окружить войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов и выйти к Волге.

Вместе с генералом Шумиловым я уяснил обстановку перед фронтом армии и выехал в район поселка Васильевка, где, по донесению командира соединения, шли жестокие бои с наступающим противником.

К северу от Васильевки и Капкинского, у отметки 110,4, я нашел наблюдательный пункт командира артиллерийского полка, который был придан дивизии Куропатенко. Сюда пробивались вражеские танки и пехота, но полк почему-то бездействовал.

— Почему не ведете огня по наступающему противнику? — спросил я командира.

Тот немного смутился:

— Снаряды на исходе.

Так обычно отвечали командиры, когда собирались отходить.

— Приказываю немедленно зарядить орудия и открыть огонь!

— По какой группе?

— По резервам противника.

С наблюдательного пункта хорошо было видно, как из района поселка Бирзовой выдвигаются большие группы вражеской пехоты.

Раздался один залп, другой — и подходившие резервы противника начали разбегаться по балкам.

Вскоре на наблюдательный пункт прибыл командир дивизии. Мы тут же организовали дополнительный огневой удар дивизионной артиллерией, и стрелковые полки перешли в контратаку. Завязался бой, который длился два часа; поселки Васильевка и Капкинский перешли в наши руки. Противник в беспорядке отступил на юг.

На следующий день я выехал на так называемый командный пункт дивизии Людникова, который находился в районе разъезда 74-й километр. Людников пригласил меня в щель метра полтора шириной и метров шесть длиной. Она показалась настолько узкой, что, несмотря на приглашение, я не спешил в нее лезть.

Кругом рвались снаряды тяжелой артиллерии противника, но я не мог оторвать взгляда от поля боя: там началась контратака наших войск.

Главная сила контратаки — танковый батальон с пехотными подразделениями Людникова только что вступил в бой. Я видел, как под ударами наших воинов фашистские танки и пехота попятились назад. Но минут через 20–30 налетели самолеты противника и начали пикировать. Наши танкисты и пехотинцы остановились и открыли огонь с места. Завязалась огневая дуэль между советскими и немецкими танками. И те и другие на сближение не шли. Так продолжалось несколько часов.

Положение на этом участке мне показалось прочным. Я проинформировал об этом Шумилова и выехал на участок 29-й дивизии в совхоз имени Юркина, что в десяти километрах севернее Абганерово.

Не доезжая до Абганерово, мы остановились около сгоревшего танка Т-34 и решили перекусить. Проголодались мы изрядно. Нам казалось, что не хватит имеющихся запасов. Но лишь только мы уселись на землю, открыли консервы и потянулись к хлебу, я прямо перед собой, буквально в метре от нашего походного «стола», увидел торчащую из травы истлевшую, почерневшую человеческую руку. Я указал на нее взглядом, и мгновенно у всех аппетит испортился. Встали и, оставив разложенную на газете еду, сели в машину…

На командном пункте 29-й дивизии я встретил заместителя командующего фронтом генерала Филиппа Ивановича Голикова, которому, по-видимому, не сиделось в штабе фронта. Здесь мы увидели, как авиация противника бомбит свою пехоту. Это случилось после короткой перестрелки, когда наши подразделения быстро отошли на новый рубеж, предоставив пехоте противника возможность также быстро продвинуться вперед. Тогда и появились самолеты противника. Налетая группами по 20–30 самолетов, авиация противника более получаса бомбила свои войска. Немецкие пехотинцы и танкисты разбегались от своих же бомб, выпуская десятки ракет белого цвета: «свои», «свои». Но пикировщики продолжали свое дело, пока не кончились бомбы.

Это был несложный, но умный и стремительный маневр: быстро отступив с тех позиций, на которые была нацелена немецкая авиация, наши стрелковые подразделения как бы заманили противника под удар его собственных пикировщиков.

Вечером я решил возвратиться на командный пункт армии, который размещался в балке, в десяти километрах восточнее Зеты.

Направляясь к 74-му разъезду, мы увидели большую цепь красноармейцев. Перевалив железную дорогу, они отходили на север. Стрельбы не было слышно, и не видно было также, от кого отходит цепь и кто ее преследует. Мы втроем вышли из машины, остановили бойцов, вернули за насыпь железной дороги и заставили окопаться. Вскоре нашлись командиры взводов и рот дивизии Людникова, которым я и поручил держаться на занимаемой позиции. До командного пункта Людникова добраться мы не смогли, потому что уже темнело, а в темноте можно было напороться на немцев.

Около железнодорожного переезда нам встретился работник политотдела армии (фамилии его не помню). Он сообщил, что Шумилов и весь штаб сидят на телефонах и разыскивают меня. Тут только я вспомнил, что уже около десяти часов не звонил в штаб армии.

Генерал М.С. Шумилов, члены Военного совета З.Т. Сердюк, К.К. Абрамов, начальник штаба И.А. Ласкин относились ко мне внимательно. Мы как-то быстро нашли общий язык, работали дружно, слаженно, проявляя постоянную заботу друг о друге. (Такая дружная обстановка сохранилась до последних дней моего пребывания в этой армии.) И тут вдруг они потеряли меня.

Их тревога была, конечно, не напрасной. В ту пору бывали случаи, когда такие «блуждающие» генералы не возвращались совсем — погибали или попадали в плен.

Когда я вошел в землянку, Шумилов, увидев меня, громко закричал:

— Вот он, нашелся!

Он тут же позвонил начальнику штаба фронта и сообщил ему о моем появлении.

Меня упрекали и ругали, но на их лицах я видел нескрываемую радость. Долго не получая от меня известий, они, оказывается, дали указание Людникову и другим командирам частей разыскивать меня на поле боя, найти хотя бы разбитую машину. Но случилось так, что я вернулся жив-здоров и на своей машине.

2

4-я танковая армия Гота продолжала наступление, нанося главный удар с юга через Тундутово. 21 августа они вклинились в стыке 64-й и 57-й армий на 15 километров. Создалась угроза прорыва армии Гота с юга к Сталинграду и к Волге.

Командующий Юго-Восточным и Сталинградским фронтами[5] А.И. Еременко для усиления обороны против 4-й танковой армии Гота снял с фронта 62-й и 4-й танковой армий четыре истребительных противотанковых артиллерийских полка, четыре гвардейских минометных полка и 56-ю танковую бригаду перебросил на угрожаемый участок 57-й армии южнее Сталинграда. Эти части помогли остановить наступление армии Гота, но их переброска с Дона на юг ослабила оборону 62-й и 4-й танковой армий, в стыке которых 6-я армия Паулюса подготовилась к наступлению на Сталинград с запада.

Планируя выход к Волге севернее города, захватчики одновременно стремились глубоко охватить правый фланг 62-й армии. Они, по-видимому, старались самым пунктуальным образом выполнить план окружения 62-й и 64-й армий.

Наступил драматический день города — 23 августа 1942 года, когда противнику удалось прорвать оборону 62-й армии на участке Вертячий, Песковатка. В образовавшийся прорыв ринулись три пехотные, две моторизованные и одна танковая дивизии 14-го танкового и 8-го армейского корпусов. Передовые батальоны этих дивизий, поддержанные ста танками, вышли севернее поселка Рынок к Волге.

Создалась чрезвычайно опасная ситуация. Малейшая наша растерянность, малейшее проявление паники были бы гибельны. Гитлеровцы учитывали это. Именно для того чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, ворваться в город, днем 23 августа они бросили на Сталинград армаду бомбардировщиков. За день было совершено около двух тысяч бомбардировочных вылетов. Воздушные налеты врага еще ни разу за всю войну не достигали такой силы. Огромный город, протянувшийся на 50 километров вдоль Волги, был объят пламенем. Горе и смерть вошли в тысячи семей. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии 23 августа было сбито 120 самолетов противника. Бомбардировка не прекращалась до темноты.

Однако эта ужасающая бомбардировка не вызвала паники, не посеяла смятения в рядах защитников Сталинграда. На призыв Военного совета фронта и партийной организации города воины и горожане ответили достойно. Знаменитые заводы — Тракторный, «Баррикады», «Красный Октябрь», электростанция стали бастионами обороны. Рабочие ковали оружие и вместе с войсками отстаивали заводы. Седые ветераны Царицынской обороны, сталевары и тракторостроители, волжские матросы и грузчики, железнодорожники и судостроители, служащие и домохозяйки, отцы и дети — все единодушно выступили на защиту родного города. Боевые позиции заняли части 10-й стрелковой дивизии войск НКВД полковника А.А. Сараева, другие части Сталинградского гарнизона.

Сражение принимало все более ожесточенный характер. Каждый шаг гитлеровцам приходилось завоевывать ценою огромных потерь. Чем ближе немецко-фашистские орды подходили к городу, тем напряженнее становились бои, тем бесстрашнее дрались советские воины. Если прибегнуть к сравнениям, то наша оборона в те дни напоминала пружину, которая, сжимаясь, увеличивает свою упругость.

Вот что пишет об этих боях первый адъютант 6-й армии Паулюса:

«Советские войска сражались за каждую пядь земли. Почти неправдоподобным показалось нам донесение генерала танковых войск фон Виттерсгейма, командира XIV танкового корпуса…Генерал сообщил, что соединения Красной армии контратакуют, опираясь на поддержку всего населения Сталинграда, проявляющего исключительное мужество… Население взялось за оружие. На поле битвы лежат убитые рабочие в своей спецодежде, нередко сжимая в окоченевших руках винтовку или пистолет. Мертвецы в рабочей одежде застыли, склонившись над рулем разбитого танка. Ничего подобного мы никогда не видели»[6].

В эти же дни на фронте, в районе Малых Россошек, в 40 километрах западнее Сталинграда, отличились 33 воина 1379-го стрелкового полка 87-й стрелковой дивизии 62-й армии во главе с заместителем политрука комсомольцем Леонидом Ковалевым. Оказавшись в полном окружении, бойцы не отступили. 70 фашистских танков штурмовали позиции героев. У воинов кончился запас продовольствия. Стояла жара, а у людей не было ни капли воды. Но бойцы не дрогнули. В этом бою они сожгли 27 танков и уничтожили около 150 фашистов.

Встретив серьезное сопротивление на подступах к Сталинграду, гитлеровское командование стало наращивать силы. Сражение приобретало все больший размах.

Севернее города 23 августа гитлеровцы вышли к Волге, но расширить прорыв и захватить северную часть Сталинграда им не удалось. Поселки Рынок, Спартановка, Орловка, где была своевременно организована оборона, стали неприступной преградой. В боях на северной окраине города участвовали сотни трудящихся, бойцы зенитной артиллерии ПВО, которые стояли плечом к плечу с воинами 62-й армии. Здесь фашисты в город не прошли.

На юге, на участке 64-й армии, фашистам также не удалось прорваться к Волге. Они были основательно потрепаны контратаками наших войск.

Наиболее слабая оборона была в это время в районе станции Котлубань и разъезда Конный — на правом фланге 62-й армии. Если бы от разъезда Конный захватчики повернули хотя бы две дивизии вдоль железной дороги на юг, то они могли бы легко выйти к станции Воропоново, в тыл 62-й и 64-й армиям, и отрезать их от города.

Но гитлеровские генералы, по-видимому, хотели одним выстрелом убить двух зайцев — захватить с ходу город и окружить все войска 62-й и 64-й армий. Они так увлеклись этим, что не заметили возрастающего упорства советских войск. Их расчет на создание паники и неуверенности, которые они надеялись вызвать варварской бомбардировкой, провалился. Население города выдержало этот жесточайший удар.

Войска 62-й и 64-й армий находились, по существу, в мешке, дно которого было на берегу Дона у поселка Ляпичев, а края на севере — у поселка Рынок на Волге и у станции Тундутово — на юге. Чтобы и на юге от станции Тундутово пробиться к Волге у Красноармейска, 4-й танковой армии Гота нужно было пройти 15 километров по прямой.

В штабе Гитлера оценивали обстановку как благоприятную для быстрого захвата Сталинграда и его пригородов. Поэтому Гитлер потребовал от генералов Паулюса и Гота 25 августа захватить Сталинград.

Выручить наши войска могли только решимость и упорство всех, начиная от бойцов до командующего фронтом. Мы знали решение Ставки Верховного главнокомандования, лично Сталина, что за город будем сражаться всеми силами. Мы понимали, что судьба и результат кампании всего 1942 года решается здесь, на Волге.

Сталинград в 1942 году оказался, как Москва в 1941 году, таким объектом, в котором сошлись главные стратегические, политические, экономические и престижные цели и задачи всей войны. Накал боев на Волге дошел до такой степени, что осенью 1942 года весь мир замер. Многое зависело от того, удержат ли советские войска Сталинград.

Несмотря на тяжелую обстановку, войска 62-й и 64-й армий не только оборонялись, но и наносили сильные контрудары по главным силам противника. Особенно было важно в последней декаде августа остановить южный клин противника, который двигался от Котельниково через станцию Тундутово к Волге. Его продвижение грозило окружением всех наших сил в районе Сталинграда.

Ставка Верховного главнокомандования систематически усиливала войска Сталинградского и Юго-Восточного фронтов. С 1 по 20 августа туда было направлено 15 стрелковых дивизий и 3 танковых корпуса, но прибытие их на фронт задерживалось из-за ограниченной пропускной способности железных дорог. Из общего числа стрелковых дивизий только пять прибыли в район Качалинской к 20 августа, а танковые корпуса могли прибыть под Сталинград не ранее 23–24 августа. В связи с напряженной обстановкой между Доном и Волгой эти прибывающие соединения командующему фронтом приходилось вводить в бой поспешно, часто без ориентировки на фронте и без подготовки к бою.

Прибывшая из резерва Ставки 315-я стрелковая дивизия генерал-майора М.С. Князева 23 августа форсированным маршем направлялась в район Городище для занятия обороны на внутреннем обводе. Во второй половине дня эта дивизия была атакована на марше авиацией, а затем танками противника, прорвавшимися из района Вертячий.

35-я гвардейская стрелковая дивизия, которой командовал генерал-майор В.А. Глазков, должна была занять оборону на среднем оборонительном обводе. Ее части только ночью 23-го могли выйти на рубеж обороны своими передовыми отрядами. Южнее станции Котлубань передовой отряд дивизии под командованием капитана А.А. Столярова принял бой с крупными силами танков и мотопехоты противника. Пять раз бросались фашисты в атаку на позицию передового отряда, но каждый раз с потерями откатывались назад. В разгар боя выбыл из строя капитан Столяров. В командование вступил старший лейтенант Рубен Руис Ибаррури, сын председателя ЦК Коммунистической партии Испании Долорес Ибаррури. В этом бою он был смертельно ранен.

Капитану Рубену Руису Ибаррури было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Его прах покоится в городе-герое Сталинграде.

35-я гвардейская стрелковая дивизия, атакованная превосходящими силами противника, не успев занять оборонительный рубеж, вынуждена была отойти в район Самофаловки.

Для ликвидации прорвавшегося противника к Волге были созданы две ударные группы. Первая — под командованием заместителя командующего Сталинградским фронтом генерал-майора К.А. Коваленко — в составе 4-го и 16-го танковых корпусов, 84, 24 и 315-й стрелковых дивизий получила задачу с утра 25 августа нанести удар в направлении балки Сухая Мечетка. Вторая группа в составе 2-го и 23-го танковых корпусов под командованием начальника БТ и МВ Сталинградского фронта генерал-лейтенанта А.Д. Штевнева нацеливалась через Орловку в общем направлении на Ерзовку. Этим двум группам ставилась задача совместными действиями окружить и уничтожить вражескую группировку, прорвавшуюся к Волге в районе севернее Сталинграда.

Для восстановления фронта обороны по левому берегу Дона было приказано: левому флангу 4-й танковой армии силами 27-й гвардейской и 298-й стрелковой дивизий ударом с севера на Вертячий уничтожить противостоящего противника и выйти на левый берег Дона на участке Нижне-Гниловский, Вертячий; 62-й армии правым флангом с приданными 35-й гвардейской стрелковой дивизией и 169-й танковой бригадой наступать на Песковатку и к исходу дня овладеть рубежом Вертячий, Песковатка, соединившись на левом берегу Дона с 4-й танковой армией.

Штаб Сталинградского фронта продолжал оставаться в Сталинграде. Для удобства управления в районе Малой Ивановки 26 августа был организован ВПУ (вспомогательный пункт управления), на котором находились заместитель командующего фронтом генерал-майор К.А. Коваленко и начальник штаба фронта генерал-майор Д.Н. Никишев.

Удары групп генералов Коваленко и Штевнева заставили 14-й танковый корпус противника перейти к обороне. 26 августа ширина коридора прорыва в районе Котлубань сократилась до 4 километров. Паулюс был вынужден снабжать этот корпус по воздуху.

Противник к этому времени успел организовать сильную систему противопехотного и противотанкового огня. Его авиация в эти дни проявила особую активность, еще на марше методически бомбила и обстреливала наши войска, не давая возможности в течение светлого времени организованно подготовиться и вступить в бой.

Контрудары левофланговых сил 4-й танковой армии и правофланговых частей 62-й армии с целью выхода на левый берег Дона на участке Нижне-Гниловский, Вертячий, Песковатка не имели успеха.

Особо надо сказать о работе связи в эти дни.

Связь и на второй год войны была у нас слабым местом. Гитлеровцы во всех звеньях использовали рации. У нас превалировала проводная связь. Она постоянно выходила из строя. Приходилось рассылать офицеров, что крайне затрудняло руководство войсками, разбросанными на степных просторах.

Мы отходили под усиливающимся давлением противника. Приказы со словечком «немедленно» частенько приходили в часть, когда уже были оставлены поименованные в приказах населенные пункты, а иной раз переставала существовать как боевая единица и та часть, которой надлежало выполнить приказ.

В дни грозной опасности особенно напряженно работала городская партийная организация. Городской Комитет обороны под руководством первого секретаря обкома КПСС А.С. Чуянова превратился в боевой орган Военного совета фронта. В заводских районах формировались рабочие батальоны для защиты своих заводов. Эти батальоны, сформированные из рабочих Тракторного завода, заводов «Красный Октябрь», «Баррикады» и других предприятий, стали грудью на защиту своего города.

Сотни коммунистов шли на фронт, на передовую линию борьбы. Была развернута беспощадная борьба с проявлением какой бы то ни было паники и трусости. Городской Комитет обороны Сталинграда обратился к населению с воззванием:


«Дорогие товарищи!

Родные сталинградцы!

Остервенелые банды врага подкатились к стенам нашего родного города. Снова, как и 24 года назад, наш город переживает тяжелые дни. Кровавые гитлеровцы рвутся в солнечный Сталинград к великой русской реке — Волге…

Товарищи сталинградцы!

Не отдадим родного города, родного дома, родной семьи. Покроем все улицы непроходимыми баррикадами. Сделаем каждый дом, каждый квартал, каждую улицу неприступной крепостью.

Выходите все на строительство баррикад. Организуйте бригады. Баррикадируйте каждую улицу… В грозный 1918 год наши отцы отстояли Красный Царицын. Отстоим и мы в 1942 году Краснознаменный Сталинград!

Все на строительство баррикад!

Все, кто способен носить оружие, на защиту родного города, родного дома!»


В горящих кварталах героически действовали отряды МПВО, медико-санитарные подразделения, пожарные команды. Была произведена эвакуация женщин, не занятых на производстве, детей и стариков, а также раненых на левый берег Волги. Несмотря на большие потери от бомбежки, суда речного порта и Волжской военной флотилии проводили под огнем эвакуацию, переправляли с левого берега на правый войска и технику, а военная флотилия частью сил своим огнем наносила удары по противнику, прорвавшемуся к северной окраине города.

Партийные организации области и города проводили большую организационно-политическую работу среди вновь прибывающих войск. Пользуясь каждой минутой и часом времени, совместно и по согласованию с армейскими партийными комитетами организовывали взаимодействие между рабочими отрядами и ротами и батальонами армейских частей. В эти дни осажденный Сталинград превратился в воюющий город-крепость. Под руководством партийных органов все было мобилизовано на отпор коварному врагу. Прибывающие из глубины страны войска видели в городе боевую сплоченность войск и жителей, что укрепляло их волю стоять насмерть.

Усложнилась обстановка и на южном крыле обороны города. На подступах к Красноармейску действовало около 250 танков. 24 августа 14-й и 24-й танковым и 29-й моторизованной немецким дивизиям удалось прорваться с юга к поселку Солянка, но дальше продвинуться они не смогли. Контратаки 422, 244 и 15-й гвардейской стрелковых дивизий остановили наступление армии Гота.

В этих боях особенно отличились артиллерийские подразделения, которые в общем итоге подбили и сожгли около 60 танков противника.

На позиции огневого взвода 43-го гвардейского артиллерийского полка 15-й гвардейской дивизии после мощной авиационной подготовки наступало около 20 танков с десантом автоматчиков. Командир взвода старший сержант М.П. Хвастанцев, подпустив танки на прямой выстрел, открыл огонь и подбил две машины. Остальные танки, отстреливаясь, повернули обратно. Вскоре на позиции артиллеристов налетела авиация, танки, ведя огонь на ходу, снова пошли в атаку. Многие бойцы-артиллеристы были ранены. Хвастанцев приказал им отходить в тыл, а сам с пятью красноармейцами продолжал вести огонь из уцелевшего орудия. Несколькими выстрелами Хвастанцев подбил еще одну боевую машину. Вскоре кончились боеприпасы. Вражеские танки с двух сторон стали охватывать огневые позиции взвода. Орудийные расчеты были все перебиты. Тогда М.П. Хвастанцев, взяв противотанковое ружье, в упор расстрелял еще один танк. Остальные продолжали двигаться на окопы артиллеристов. Схватив гранату, Хвастанцев, выпрыгнув из окопа, метнул ее в головной танк, но безрезультатно. Он успел снова вскочить в окоп, который начал утюжить фашистский танк. Когда же немецкая машина стала отходить, Хвастанцев поднялся из окопа и метнул в нее гранату; он не видел, куда попала его последняя граната, — он был сражен автоматным огнем немецких пехотинцев.

Отважному артиллеристу М.П. Хвастанцеву посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Это один из героических подвигов наших артиллеристов, но таких подвигов были десятки и сотни.

Около недели 4-я танковая армия Гота вела безрезультатные бои, она понесла большие потери в людях и боевой технике и была вынуждена отказаться от дальнейшего наступления на Красноармейск и через него к Волге.

Гитлеровское командование 27 и 28 августа произвело перегруппировку войск с правого фланга на левый, вернее, в центр, в район Абганерово, Капкинский, перебросив туда 14-, 24-ю танковые, 29-ю моторизованную дивизии, а также 6-ю и 20-ю пехотные дивизии румын и нацелив их удар через поселки Зеты, Нариман на соединение с 6-й армией Паулюса. Создавалась реальная угроза окружения 62-й армии и двух дивизий 64-й армии.

Маневр был, однако, вовремя обнаружен нашей разведкой, и командующий фронтом отдал приказ войскам 62-й и 64-й армий отойти на новый оборонительный рубеж — Рынок, Орловка, совхоз «Новая надежда», Большая и Малая Россошка, левый берег реки Россошка, левый берег реки Червленой, Новый Рогачик, Ивановка.

В ночь на 30 августа я с армейским инженером 64-й армии полковником Ю.В. Бордзиловским выехал на рекогносцировку рубежа по реке Червленой. Нам пришлось заночевать в деревне Песчанка у начальника тыла армии генерала Александрова. Рано утром мы приступили к рекогносцировке.

Утром 30 августа во время рекогносцировки в районе Нового Рогачика мы видели отходившие части 62-й армии, а в районе Карповки уже шел бой. Части 64-й армии находились в 30–50 километрах от этой позиции, и я был очень обеспокоен, сумеют ли они своевременно отойти на новый рубеж, сумеют ли незаметно оторваться от противника, как это было сделано Южной группой 17 августа.

В середине дня мы встретились с генералом Ф.И. Голиковым, который по заданию командующего фронтом также производил рекогносцировку этого же рубежа. Филипп Иванович обрадовался, что нашел, кому передать этот участок, а я был рад, что он тут же придал мне из своего резерва один полк противотанковой артиллерии, которым я мог кое-где прикрыть броды через реку Червленую.

Вечером 30 августа эту позицию обнаружила немецкая авиация, сбросив несколько бомб на батареи противотанкового артиллерийского полка.

О своей рекогносцировке и об обстановке на новом рубеже, а также о соседней 62-й армии я проинформировал генерала Шумилова. Всю ночь и до полудня 31 августа мы не смыкали глаз, ожидая появления отходящих на новый рубеж частей. Утром 31 августа нам уже стало ясно, что нашим частям не удалось незаметно оторваться от противника.

Переправившись через реку Червленую, полки 64-й армии тут же стали развертываться и занимать позиции для боя. Командный пункт армии разместился в балке Караватка, штаб армии — в совхозе «Горная поляна». Фланги 62-й и 64-й армий соединились у поселка Новый Рогачик. На левом фланге 64-я армия соединилась с 57-й армией генерал-майора Ф.И. Толбухина. Атаковать здесь нашу новую позицию с ходу противник не решился.

1 сентября правый фланг 6-й армии Паулюса соединился с левым флангом 4-й танковой армии Гота в районе Старый Рогачик. Но в замкнутых клещах наших войск уже не было.

С этого времени главные силы 6-й армии Паулюса и 4-й танковой армии Гота были нацелены в основном на центральную часть города, вдоль железных дорог Калач — Сталинград и Сталинград — Котельниково.

1 сентября немцы, по-видимому, подтягивали свои силы и занимали исходные позиции для дальнейшего наступления, а 2 сентября они подвергли сильной бомбардировке наши тылы, огневые позиции артиллерии и узлы связи. Наш запасной узел связи в балке Ягодной был выведен из строя. Гитлеровцы, очевидно, знали о расположении наших узлов связи и даже командных пунктов.

С утра 3 сентября после яростной бомбежки и артиллерийской подготовки немцы повели наступление по всему фронту. К 12 часам дня на левом фланге армии им удалось переправиться через реку Червленую. Командующий фронтом потребовал от нас немедленно восстановить положение. Генералу Шумилову было приказано выехать на высоту 128,2 и лично руководить контратакой.

Я и член Военного совета К.К. Абрамов со средствами связи и управления остались на командном пункте в балке Караватка, около хутора Попова. В середине дня к нам прибыл генерал Голиков. Ознакомившись с обстановкой и устно передав некоторые указания Военного совета фронта, он отправился дальше вдоль фронта. А через полчаса здесь началась бомбежка. Авиаразведка, по-видимому, обнаружила наш командный пункт. Уйти куда-либо в другое место мы не имели права: здесь связь, отсюда шло управление войсками, да и перемещаться по открытой степи под бомбежкой было невозможно.

Поэтому надо было сидеть и работать в блиндажах, покрытых сверху не более чем на четверть метра жердями и землей.

Мой рабочий столик с телефонами стоял напротив стола члена Военного совета К.К. Абрамова. Шесть квадратных метров площади с земляными стенками под низким перекрытием. Было жарко, душно и пыльно. Земля сыпалась через неплотно уложенные жерди и доски.

Просидев несколько часов под бомбежкой, мы привыкли к ней и не обращали внимания на гул моторов и разрывы бомб.

Вдруг наш блиндаж будто подбросило кверху. Раздался оглушительный взрыв. Я не помню, как мы с Абрамовым очутились на земле, а столы и табуретки оказались перевернутыми. Над нами было небо, затянутое пылью; летели комья земли и камни, кругом раздавались крики и стоны.

Когда пыль несколько рассеялась, мы увидели в 6–8 метрах от нашего блиндажа огромную воронку диаметром метров 12–15. Вокруг лежало несколько изуродованных трупов, валялись перевернутые автомашины, выведенная из строя радиостанция; проводная связь тоже оказалась нарушенной.

Промежуточный узел связи армии находился в районе поселка Ягодный, километрах в двух южнее основного командного пункта, который к этому времени был восстановлен. Я решил оттуда держать связь с войсками.

Вызвав свою машину с адъютантом Климовым и шофером Каюмом Калимулиным, я направился в путь. Но едва мы выбрались из балки, как авиация противника начала снова бомбить наш командный пункт. Бомбили мелкими бомбами. Было видно, как Ю-88 на бреющем полете высыпали по 10–12 бомб над балкой, а затем начинали гоняться за отдельными машинами. Один «юнкерс» устремился за нашей машиной. Тут нас спасли, скажу без прикрас, выдержка и расчет.

Не отрывая глаз от «юнкерса», я крикнул Каюму:

— Держи прямо и никуда не сворачивай!

Увидев первую оторвавшуюся от самолета бомбу, я приказал повернуть резко направо. Машина на полном ходу круто развернулась градусов на девяносто. И пока бомба долетела до земли, мы в то время отскочили в сторону метров на сто.

«Юнкерс» сбросил около двенадцати бомб, но никто из нас не был ранен. Лишь на машине был пробит бачок аккумулятора, электролит вылился, и мотор не заводился. Все это происходило метрах в 300–500 от нашего командного пункта.

Пока Каюм возился с мотором, я поднялся на бугорок и увидел, как из хутора Цыбенко выдвигаются немецкие танки. Впереди десяток, затем другой, а в общем, около ста танков выходило из долины реки Червленой. Они выстраивались в колонну вдоль дороги, головой на север, в направлении к разъезду Басаргино.

И тут выяснилось, что, когда авиация обрушила удар на войска и командный пункт армии, танки противника сумели преодолеть нашу оборону в районе Варваровка, Цыбенко. Сейчас эти танки находились в двух километрах от нашего командного пункта. Вскоре наша артиллерия открыла по ним огонь, и я решил не ехать на промежуточный узел связи. Вернувшись пешком к разбитому командному пункту, я снова встретился с генералом Голиковым, который снова приехал к нам.

Связь со штабом армии была уже восстановлена, и нам стало известно, что фашистские войска прорвали оборону 64-й армии не только возле поселка Цыбенко, но и около поселка Нариман.

Не лучше было на участке обороны 62-й армии. Там противник, прорвав оборону на реке Россошка, вышел на линию разъезда Басаргино.

До наступления темноты я оставался на командном пункте, и лишь ночью Шумилов отозвал нас всех на новый командный пункт — в пяти километрах западнее Бекетовки, в лесу.

Войска 62-й и 64-й армий с тяжелыми боями отходили на последние позиции, к Сталинграду.

Нескончаемые людские потоки тянулись по дорогам. Колхозники, рабочие совхозов уходили целыми семьями. Они торопились к переправам через Волгу, угоняли с собой скот, увозили хозяйственный инвентарь — все ценное, чтобы ничего не досталось врагу.

Приведу несколько строк из воспоминаний директора животноводческого совхоза имени XIII лет РККА Дмитрия Ивановича Соловьева. Колонна его совхоза, эвакуировавшегося из-под Харькова, временно остановилась возле станции Прудбой, на полевом стане Мариновского колхоза, что в 57 километрах западнее Волги.

«Чтобы быть в курсе событий на фронте, — пишет Соловьев, — мы держали связь с воинскими частями, спрашивали их, не угрожает ли нам опасность попасть в руки к фашистам со всем нашим совхозным добром.

Штаб танковой части, с которой мы поддерживали связь, ушел куда-то. Самолеты фашистов сбрасывали на нашу колонну бомбы и листовки, на бреющем полете обстреливали людей…

В ночь на 28 августа совхозная колонна выступила из Прудбоя. На дороге не было ни души, и нельзя было узнать обстановку.

За станцией Прудбой встретили командира саперной роты Карпенко, который после ухода наших частей минировал дороги и мосты. От него я узнал, что свободный путь остался только на Рогачинский совхоз. Но летняя ночь короткая, и до рассвета колонна продвинулась только на пятнадцать километров. Днем прятались в копнах скошенного хлеба, в ярах и в стогах сена. Фашистские самолеты не давали нам покоя, обстреливая из пулеметов колонну. Первой жертвой пал ездовой Осип Сериков, который отстреливался из найденной в поле винтовки.

Вечером я отправился на машине полевыми дорогами разведать путь на разъезд Басаргино, где, по словам встречных крестьян, немцев еще не было. Действительно, разъезд еще не был занят противником.

…Утром 31 августа сделали привал уже за разъездом Басаргино в балке. Днем от обстрела фашистских самолетов у нас погибли одна женщина и двое детей.

Вечером колонна двинулась по направлению к станции Воропоново. Ночью встретил на дороге легковую автомашину, в которой ехали командиры. Они сказали нам, что если мы поспешим, то успеем проскочить к городу.

На рассвете 1 сентября колонна остановилась в лесу на окраине города. Обошлось без жертв.

Я пешком пошел в разведку. Город горел. Улицы были забаррикадированы упавшими столбами, проводами, стенами. Городской сад, где собирались на митинг отправляющиеся на фронт коммунисты города, весь был изрыт воронками. Там не осталось ни одного неопаленного дерева.

В землянке, возле устья реки Царица, я встретил харьковчанина Демченко, который обещал помочь в переправе через Волгу. Пришлось самим расчищать дороги в городе, чтобы проехать автомашинам, тракторам и обозу. На это ушло около суток.

Возле центральной переправы колонна простояла трое суток, пока не появилась возможность переправиться через Волгу. Шли беспрерывно бомбежки. Люди, почти не выходя, сидели в подвалах.

6 сентября колонна остановилась возле Средне-Ахтубинского моста, где были обнаружены раненые работники совхоза, отправившиеся сопровождать стадо нашего скота. Оказалось, эшелон, в который был погружен скот, на разъезде Средняя Ахтуба фашисты разбомбили. Спасая совхозное стадо, 14 наших рабочих погибли, а 8 получили ранения».

Это письмо освещает обстановку и характеризует настроение советских людей, которые, не щадя собственной жизни, старались по мере сил помочь своему государству в борьбе с врагом.

Как дороги были последние километры и метры оставляемой земли!

Но советские воины в эти горестные дни отступления не пали духом, продолжали бороться.

3

5 сентября противник захватил станцию Воропоново и, подтягивая резервы, пытался развивать безостановочное наступление через станцию Садовая. Опасность удара противника в этом направлении усугублялась тем, что здесь проходил стык 62-й и 64-й армий. Я с группой командиров из штаба армии на трех автомашинах выехал в поселок Песчанка, в двух километрах от станции Воропоново. Перед нами стояла задача укрепить этот участок.

С северо-западной окраины поселка Песчанка была хорошо видна станция Воропоново, где стояли зенитные орудия противника, его пехота и танки. Появилась семерка самолетов Ильюшина. Мы наблюдали, как они реактивными снарядами штурмовали зенитные батареи и скопления танков.

Засмотревшись на этот бой, мы не заметили подхода с юга нескольких фашистских самолетов Ю-88, которые, обнаружив наши машины, пошли в атаку.

На наше счастье, рядом оказался хороший блиндаж, в котором два-три дня назад размещался начальник тыла 84-й армии генерал Александров. Не долго думая, мы все скрылись в этом блиндаже, и, нужно признаться, вовремя. Трудно сказать, сколько самолетов бомбило западную окраину поселка, но нам казалось, что все бомбы взрываются возле нашего блиндажа. Бомбежка продолжалась минут десять.

Когда пыль рассеялась, мы увидели, что половина блиндажа раскрыта. Было удивительно, что никто из нашей группы не пострадал ни от бомб, ни от обломков деревянного перекрытия.

Выйдя из блиндажа, мы увидели немецкие танки, атаковавшие наши позиции в Верхней Ельшанке со стороны Воропоново. В атаку шло 25 танков и за ними — пехота. Их встретили огнем наши танки, которые были хорошо замаскированы и укрыты в поселке Верхняя Ельшанка, и пехотные подразделения, находящиеся впереди танков.

После первых залпов семь фашистских танков загорелись, а остальные круто развернулись и полным ходом отошли на исходную позицию.

Я хочу предоставить слово участнику этого боя, ныне майору запаса М.М. Кириченко. В Сталинграде он командовал взводом в 101-м гвардейском стрелковом полку 35-й гвардейской стрелковой дивизии:

«После упорных боев у станции Котлубань и села Малые Россошки наш 101-й гвардейский стрелковый полк 35-й гвардейской стрелковой дивизии получил приказ отойти к Сталинграду. Всю ночь подразделения полка с боями отходили, пробиваясь через боевые порядки противника, который мелкими группами вышел в тыл нашим частям.

Выйдя к утру 5 сентября на окраину Сталинграда, полк получил приказ срочно выдвинуться в район станции Воропоново и задержать там прорвавшиеся танки противника. Первая рота, находясь в головной походной заставе, первой вышла на указанный рубеж и начала окапываться.

В районе обороны роты до нашего прихода находилась артиллерийская бригада, имевшая на вооружении 76-мм пушки, которая вскоре снялась с позиции и отошла в глубину обороны. Вскоре и наша рота получила приказ отойти за линию железной дороги, где заняли оборону остальные подразделения полка. По указанию командира роты я своим взводом занял позицию в освободившихся траншеях ушедшей артиллерийской батареи. Позади нас, на западной окраине Верхней Ельшанки и в садах южнее, стояли наши танки, хорошо укрытые от глаз противника.

В это время перед фронтом обороны роты появилось около 25–30 танков противника, которые, сосредоточившись в балке в 700–800 метрах от нас, начали готовиться к атаке.

Мы только что успели занять места для обороны, как танки противника под прикрытием артиллерийского огня пошли в атаку. Подпустив их метров на 200–300, я подал команду: «Огонь!» Одновременно наши танки также открыли огонь из своих укрытий.

Потеряв пять танков и несколько десятков автоматчиков из танкового десанта, противник вынужден был отойти на исходные позиции. Наступило кратковременное затишье. Через некоторое время противник вновь предпринял танковую атаку, теперь уже под прикрытием авиации и артиллерии. Сначала появились «музыканты» (самолеты с включенными сиренами), которые девятками пикировали на наши позиции и на окраину поселка Верхняя Ельшанка. Позиции нашей пехоты особенно были подвержены удару авиации.

Эта атака противника также была отбита, но и мы понесли большие потери. От нашей роты осталось несколько человек. Около окопов горели четыре танка, вновь подбитые нами и танкистами…»

Хотя и с большими потерями с нашей стороны, особенно в стрелковых подразделениях, но все атаки противника были отбиты. В этом бою особенно отличились наши танкисты, которые своим метким огнем подбили и сожгли 15 танков противника.

Отправившись к танкистам, я неожиданно встретил там командира части полковника Лебедева, с которым еще в 1937 году мы служили в Киселевичах. Я тогда командовал механизированной бригадой, а Лебедев — батальоном.

Наша встреча была короткой и последней. Лебедев погиб на самых ближних подступах к городу…

Проезжая обратно в штаб через совхоз «Горная поляна», мы наблюдали, как несколько «юнкерсов», став в боевой круг, пикировали на рощу, по-видимому заметив в ней скопление войск и обозов. Несколько наших зенитных крупнокалиберных пулеметов вели огонь по вражеским самолетам. В огороде около дороги стояла грузовая машина с пулеметной установкой. Один Ю-88, отделившись от общего круга, пошел в атаку на эту машину. Пулеметчики — их было двое — не дрогнули и открыли по нему огонь. Трассирующие пули прошили корпус стервятника. Он пытался выйти из пике, но так и не вышел. Не далее ста метров от пулеметчиков фашистский самолет врезался в землю.

4

Прорвав фронт обороны наших войск на ближнем обводе и вынудив нас отойти на внутренний (городской) обвод, враг бросил основные силы в стык 62-й и 64-й армий, вдоль железной дороги от станции Карповка до Садовой. Он стремился во что бы то ни стало овладеть городом с ходу.

В начале сентября перед фронтом 62-й и 64-й армий действовала неприятельская группировка из девяти пехотных, трех танковых и одной моторизованной дивизий. В составе этой группировки насчитывалось до 500 танков. С воздуха ее поддерживали свыше 1000 самолетов 4-го воздушного флота.

Общее число самолето-вылетов на этом участке боев доходило до 1000 в день, не считая налетов на город.

Противник имел солидное превосходство над войсками Юго-Восточного фронта, обороняющим Сталинград, которые к этому времени состояли уже из соединений, в значительной мере ослабленных. В некоторых дивизиях 62-й и 64-й армий оставалось по 500–1000 человек. В десяти танковых бригадах, действовавших в полосах 62-й и 64-й армий, имелось всего лишь 120 танков.

Учитывая тяжелую обстановку под Сталинградом, Ставка директивой от 3 сентября потребовала от своего представителя генерала армии Г.К. Жукова решительных действий:

«Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленной помощи.

Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и прийти на помощь к сталинградцам… Промедление теперь равносильно преступлению»[7].

К этому времени севернее города сосредоточивались три армии Сталинградского фронта: 24-я армия под командованием генерал-майора Д.Т. Козлова, в составе пяти стрелковых дивизий и одной танковой бригады; 66-я армия под командованием генерал-лейтенанта Р.Я. Малиновского, в составе шести стрелковых дивизий и четырех танковых бригад. Кроме того, заканчивалось укомплектование и сосредоточение 1-й гвардейской армии К.С. Москаленко в составе восьми стрелковых дивизий и на подходе к фронту находились три танковых корпуса (4, 7 и 16-й).

В состав Сталинградского фронта была включена 16-я воздушная армия генерал-майора авиации С.И. Руденко, в которой имелось около 100 самолетов. Указанием Ставки эта воздушная армия использовалась для поддержки войск, контратакующих противника с севера и северо-запада.

Во исполнение задачи, поставленной Ставкой, командующий Сталинградским фронтом решил кроме вышеупомянутых сил трех армий привлечь для контрудара левофланговые силы 4-й танковой армии. 8-й и 16-й воздушным армиям было приказано прикрыть группировки войск фронта при сосредоточении и ударами по живой силе и боевой технике врага обеспечить наступление войск.

Мы знали, что севернее Сталинграда, между Волгой и Доном, сосредоточиваются крупные силы для контрудара, который должен ликвидировать образовавшийся коридор (Вертячий — Волга), отбросить фашистов от города и соединиться с войсками 62-й армии.

Вместе с тем должен сказать, что с выходом немецких войск с рубежа рек Россошка и Червленая к внутреннему обводу темп их продвижения снизился. Он на ходу приступил к пополнению и перегруппировке своих сил, готовя войска к штурму города.

Мы, оборонявшие город, полагали, что Ставка Верховного главнокомандования и командование фронта выберут момент для удара по флангу немецкой группировки, когда армия Паулюса увязнет в городских боях.

Теперь мы все знаем, что происходило на севере от Сталинграда.

Наступление 1-й гвардейской армии под командованием К.С. Москаленко сначала было назначено на 2 сентября. Но она к этому сроку не успела выйти на исходные рубежи.

Представителем Ставки на Сталинградском фронте в это время был Г.К. Жуков, облеченный всей полнотой власти, как заместитель Верховного главнокомандующего. Ставка непрерывно требовала от него ввода в бой трех армий.

В своих воспоминаниях Г.К. Жуков приводит такой телефонный разговор с Верховным. В ответ на просьбу Жукова отсрочить контрудар на время, необходимое для полного сосредоточения всех войск и средств их усиления, Сталин сказал:

«— Думаете, что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. Еременко утверждает, что противник может взять Сталинград при первом же нажиме, если вы немедленно не ударите с севера».

Далее Г.К. Жуков пишет:

«Я ответил, что не разделяю эту точку зрения и прошу разрешения начать общее наступление 5-го, как было ранее намечено. Что касается авиации, то я сейчас же дам приказ бомбить противника всеми силами»[8].

Я далек был в то время от такого рода переговоров с Верховным и от действий высоких штабов. Но я полностью подтверждаю правоту Г.К. Жукова. Противник был остановлен на внутреннем обводе, темп его наступления был медленный и нерешительный. Прорваться к городу и взять город — это вещи разные. В пригородах наши войска сражались упорно, и в уличных боях враг не мог не увязнуть.

Но Ставка торопила.

3 сентября перешла в наступление 1-я гвардейская армия. Но она начала его без достаточной артиллерийской и авиационной подготовки и поддержки, не успев подтянуть к исходным позициям всех своих сил. Продвинувшись на пять-шесть километров, армия была остановлена противником.

На внутреннем обводе в это время противник вел перегруппировку сил. Не произошло у нас изменений и до 5 сентября.

5 сентября Г.К. Жуков, выполняя приказ Ставки, начал наступление тремя армиями — 1-й гвардейской, 24-й и 66-й. Но опять же оно не было подготовлено. Г.К. Жуков пишет, что плотность артиллерийского огня была незначительной, она не обеспечивала подавления огневых систем противника, ожидаемых результатов не дала. Нашим войскам не удалось полностью выполнить поставленные задачи.

Тяжелые бои к северу от города продолжались до 15 сентября. Войска вводились в бой прямо с пятидесятикилометрового марша. Но продвинуться или сбить противника с позиций и прорваться на юг, к городу, не смогли.

12 сентября заместитель Верховного главнокомандующего Г.К. Жуков и представитель Государственного Комитета Обороны Г.М. Маленков послали следующий документ в Ставку:

«Москва, тов. Сталину.

…2. Начатое наступление 1, 24 и 66-й армий мы не прекращаем и проводим его настойчиво. В проводимом наступлении, как об этом мы Вам доносили, участвуют все наличные силы и средства.

Соединение со сталинградцами не удалось осуществить потому, что мы оказались слабее противника в артиллерийском и авиационном отношении. Наша 1-я гв. армия, начавшая наступление первой, не имела ни одного артиллерийского полка усиления, ни одного полка ПТО ни ПВО.

Обстановка под Сталинградом заставила нас ввести в дело 24-ю и 66-ю армии 5.9, не ожидая их полного сосредоточения и подхода артиллерии усиления. Стрелковые дивизии вступали в бой прямо с пятидесятикилометрового марша.

Такое вступление в бой армий по частям и без средств усиления не дало нам возможности прорвать оборону противника и соединиться со сталинградцами, но зато наш быстрый удар заставил противника повернуть от Сталинграда его главные силы против нашей группировки, чем облегчилось положение Сталинграда, который без этого удара был бы взят противником.

3. Никаких других и неизвестных Ставке задач мы перед собой не ставим…»[9]

К 12 сентября войска 62-й и 64-й армий под давлением превосходящих сил противника, несмотря на героическое сопротивление, вынуждены были отойти на рубеж, проходивший в 2–10 километрах от городских окраин. К этому времени противник в районе Купоросное вышел к Волге и изолировал 62-ю армию от остальных войск фронта. На 62-ю армию была возложена задача оборонять центральную часть Сталинграда и заводские районы. Ее фронт обороны проходил от правого берега Волги у поселка Рынок, через Орловку, восточнее Городища и Разгуляевки, опытная станция, железнодорожная станция Садовая, Купоросная. Максимальное расстояние от берега Волги у Орловки около 10 километров. С 13 сентября начались бои непосредственно за город.

5

Полтора месяца боевой жизни многому меня научили. Я имел возможность изучить врага в боевой обстановке, проанализировать его оперативные и тактические замыслы.

Глубокие клинья, сходящиеся в глубине в одну точку, — основа всех тактических и оперативных замыслов немецких генералов. Имея превосходство в авиации, а также в танках, захватчики сравнительно легко прорывали нашу оборону, вбивали клинья, создавали видимость окружения и тем самым заставляли наши части отходить. Но достаточно было упорной обороной или контратаками остановить или разбить один из клиньев, как второй уже повисал в воздухе, ища опоры.

В тактике противник сохранял шаблон. Пехота бодро шла в наступление лишь тогда, когда танки находились уже на объекте атаки. А танки обычно шли в наступление лишь тогда, когда над головой наших войск висела авиация. Достаточно было нарушить этот порядок, как наступление противника приостанавливалось и его части откатывались назад.

Так было на Дону, когда 112-я дивизия несколько дней подряд успешно отбивала атаки в районе Верхне-Чирской и Ново-Максимовского. Авиация противника боялась подлетать близко к нашим позициям, так как рядом был сосредоточен мощный узел зенитной артиллерии, прикрывавший железнодорожный мост через Дон.

Так было и на реке Аксай. Танки противника не успели поддержать свою пехоту, и она вскоре была отброшена назад.

Так было у Плодовитого, Абтанерово и на других участках. Захватчики не выдерживали наших внезапных ударов, особенно артиллерийского и минометного огня. Стоило нам организовать удачный артиллерийский налет по скоплению противника, как гитлеровцы в панике разбегались.

Гитлеровцы не терпели ближнего боя, они открывали огонь из автоматов за километр и больше, когда пули не могли пролететь и половины расстояния. Стреляли для поддержки своего духа и стремясь запугать наших бойцов. Они не выдерживали нашего сближения при контратаке, немедленно залегали и даже отходили назад. У них была хорошо отработана связь пехоты с танками и авиацией, особенно при помощи ракет и радио. Свою авиацию они встречали десятками и сотнями ракет и тем самым обозначали себя и свой фронт. Наши бойцы и командиры, разгадав эту сигнализацию, стали использовать ее, чем нередко вводили противника в заблуждение.

Разбирая тактические и оперативные приемы противника, я старался найти контрмеры и контрприемы. Особенно часто задумывался над тем, как на поле боя ликвидировать или ослабить превосходство немецкой авиации, ее воздействие на психику наших солдат. Мне вспомнились бои с белогвардейцами и белополяками в Гражданскую войну, когда приходилось наступать под огнем артиллерии и пулеметов без артиллерийской поддержки. Тогда мы бегом сближались с противником, и его артиллерия не успевала менять прицел, чтобы пристреляться по быстро приближающейся цели. Дружное «ура» решало исход боя — нашу атаку остановить было невозможно.

В итоге я пришел к выводу, что лучшим приемом борьбы с фашистскими захватчиками будет ближний бой, применяемый днем и ночью в различных вариантах. Мы должны находиться как можно ближе к противнику, чтобы его авиация не могла бомбить наш передний край или переднюю траншею. Надо, чтобы каждый немецкий солдат чувствовал, что он находится под прицелом русского оружия, которое всегда готово угостить его смертельной дозой свинца.

Эти мысли родились у меня в часы раздумья о судьбе города, за который шли ожесточенные схватки. Мне казалось, что именно там, в боях за город, можно навязать противнику ближний бой и выбить из рук врага главный козырь — авиацию.

11 сентября 1942 года меня вызвали в Военный совет фронта. Это был объединенный Военный совет двух фронтов — Сталинградского и Юго-Восточного.

Попрощавшись с Шумиловым, Абрамовым, Сердюком, Ласкиным и другими товарищами, я выехал из Бекетовки в штаб фронта — в Ямы, на левом берегу Волги.

Я уже более месяца никуда не выезжал из зоны боевых действий, не видел наших тылов.

Дорога по тылам оказалась хлопотливой. Проселки забиты или отходящими войсками, или беженцами. Фашистские самолеты совершали разбойничьи налеты на мирных жителей, уходящих на восток. На переправах создавались пробки. Паромы через протоки Волги работали с перебоями, отчаливали от берега с перегрузкой.

На берегу Волги скопились повозки и машины с ранеными. От этой картины щемило сердце, но я ничем им помочь не мог. Увидя мои генеральские знаки различия, меня обступили с расспросами: «Как дела в городе?», «Сдадим ли Сталинград?», «Когда прекратится отступление?».

Мне неведомы были планы Ставки и командования фронта, но меня не покидала уверенность, что Сталинград мы будем отстаивать всеми силами.

— Сталинград не сдадим! — заверил я раненых. — Этого не может быть! Дальше отступать некуда!

Ну а если меня спрашивали, когда подойдет за ними транспорт и повезут дальше, я ничего ответить не мог.

Раненые лежали под открытым небом. Повязки от обильной крови и пыли похожи на выкрашенный лубок. Были перебои с едой. Врачи и медсестры валились с ног от усталости.

Около одной из переправ расположился госпиталь. Я зашел в операционную. Оперировали бойца, раненного в спину осколками мины. Лица хирурга и сестер белее их халатов, люди измотаны работой и бессонницей. Раненый стонет. Около стола таз, в нем окровавленная марля. Хирург, окинув меня взглядом, продолжает работать. Только он закончил одну операцию, как надо делать следующую. Какую по счету сегодня?

На стол кладут другого бойца, раненного в голову. Он что-то бессвязно бормочет. С него снимают повязки. Боль, вероятно, адская, но он только стонет — не кричит. На других столах происходит то же самое. Мне делается дурно, во рту какой-то неприятный привкус. Здесь тоже фронт.

В темноте нам удалось переправиться через Волгу.

Правый берег в огне. Зарево пожара освещает и Волгу, и левый берег. Можно не зажигать фар. Извилины дороги несколько раз подводят нас почти к самой воде. Через город, через реку иногда перелетают немецкие снаряды и разрываются на левом берегу. Это фашисты систематически обстреливают дороги, идущие к городу с востока. Не искушенному в боях человеку показалось бы, что в пылающем городе уже нет места для жизни, что там все разрушено. Но я знал: на том берегу продолжается бой, идет титаническая борьба.

Ехали мы вчетвером: я, мой адъютант Г.И. Климов, шофер Каюм Калимулин и ординарец Револьд Сидорин.

В полночь мы добрались до деревни Ямы, вернее, нашли место, где еще недавно стояла деревня. Фашисты разбили ее дальним артиллерийским огнем и бомбежкой, а остатки разобрали наши войска на постройку блиндажей и на топливо. Конечно, штаба фронта я здесь не нашел, не было даже человека, который указал бы мне, где сейчас находится штаб.

Не помню, сколько времени проблуждали мы на машине вокруг этой деревни. Около двух часов ночи наткнулись на блиндаж начальника тыла 64-й армии генерала Александрова, и он проводил меня до штаба.

Штаб фронта располагался под землей, в блиндажах, хорошо замаскированных сверху кустарником. У дежурного генерала я узнал, что члены Военного совета и начальник штаба только недавно легли отдохнуть. Причины моего вызова в штаб были ему неизвестны, и он предложил мне тоже отдохнуть до утра. Мне ничего не оставалось, как поехать переночевать к генералу Александрову.

Впервые за все время боев спал спокойно. Сражение шло в восьми-девяти километрах, враг был за Волгой, и ночью я не боялся неожиданностей.

В штаб фронта я пришел ровно в 10 часов 12 сентября и сразу же был принят командующим А.И. Еременко и членом Военного совета фронта Н.С. Хрущевым.

Мне объявили, что меня назначают командующим 62-й армией, и поставили задачи.

Смысл установок сводился к следующему. Немцы решили любой ценой взять город. Отдать Сталинград фашистам невозможно, отступать дальше нельзя и некуда. Командарм 62-й армии генерал Лопатин считает, что его армия город не удержит.

Наконец командующий фронтом спросил:

— Как вы, товарищ Чуйков, понимаете задачу?

Я не ожидал, что мне придется отвечать на такой вопрос, но и раздумывать долго не приходилось: все было ясно, понятно само собой. И тут же ответил:

— Город мы отдать врагу не можем, он нам, всему советскому народу, очень дорог; сдача его подорвала бы моральный дух народа. Будут приняты все меры, чтобы город не сдать. Сейчас ничего еще не прошу, но, изучив обстановку в городе, я обращусь к Военному совету с просьбой о помощи и прошу тогда мне помочь. Я приму все меры к удержанию города и клянусь, оттуда не уйду. Мы отстоим город или там погибнем.

Командующий и член Военного совета сказали, что задачу я понимаю правильно.

Мы распрощались. Хотелось поскорее остаться одному, чтобы продумать, не переоценил ли себя, свои силы, со всей остротой почувствовал всю тяжесть ответственности, которая на меня возлагалась. Задача была трудная, так как противник был уже на окраинах города.

Выйдя из блиндажа Военного совета, я зашел к начальнику штаба фронта генералу Г.Ф. Захарову, узнал, где находится командный пункт штаба 62-й армии.

Сборы недолги. Надо взять самое необходимое, чтобы не перегружать машину. Ординарцу Револьду приказываю остаться на левом берегу, найти управление тыла 62-й армии и присоединиться к нему. Револьд смотрит на меня повлажневшими глазами, по глазам вижу, что он не понимает, что я ему говорю.

— В чем дело? — спросил я его.

Он не ответил. Все понятно. Я невольно вспомнил, как он попал ко мне в ординарцы.

Револьд, шестнадцатилетний паренек, был сыном подполковника коммуниста Тимофея Сидорина, которого я знал еще до войны как оперативного работника штаба Белорусского военного округа.

Во время войны я встретил Сидорина на Сталинградском фронте. Он работал начальником оперативного отдела штаба 64-й армии. 26 июля 1942 года подполковник Сидорин был убит около переправы через Дон. Я несколько раз видел Сидорина-старшего и его сына вместе, они были неразлучны и похожи друг на друга. Вечером 26 июля ко мне на командный пункт подошел этот юнец и доложил:

— Товарищ командующий, я привез тело убитого подполковника Сидорина.

Я знал, что Револьд — сын убитого, и поэтому не нашелся сразу, что ему ответить. Сидевший со мной рядом член Военного совета дивизионный комиссар Константин Кирикович Абрамов бросил ему через плечо:

— Передай тело коменданту штаба и скажи, чтобы подготовили могилу, оркестр и все другое для похорон.

Абрамов не знал раньше Револьда и, не поняв, что переживает этот юноша в эту минуту, ответил так сухо.

Выждав, пока Револьд отошел от нас, я сказал Абрамову:

— Ведь он родной сын подполковника Сидорина. Абрамов посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Да ну?! — воскликнул он и побежал вслед за Револьдом. Револьд Тимофеевич Сидорин, шестнадцатилетний паренек, упросил отца взять его с собой на фронт. Отец зачислил его рядовым при роте охраны штаба армии. Револьд отличался смелостью, хорошо стрелял из автомата и всегда точно выполнял поручения.

Подполковника Сидорина похоронили в мое отсутствие. На следующее утро я собрался выехать на свой наблюдательный пункт и, уже садясь в машину, увидел Револьда. Он лежал на земле. Его плечи вздрагивали от рыданий. Не долго думая, я крикнул:

— Красноармеец Сидорин, сейчас же садись в машину, поедешь со мной! Захвати автомат и побольше патронов!

Револьд вскочил, отряхнулся, оправил гимнастерку и стрелой бросился выполнять приказание. Он быстро вернулся и спокойно сел в машину. По дороге разговорились, и я узнал, что мать Револьда где-то в эвакуации в Сибири. Я осторожно спросил, не хочет ли он поехать к ней. Его глаза наполнились слезами, и я понял, что совершил ошибку, разбередил рану. Он твердо ответил:

— Нет. Если прогоните от себя, все равно с фронта не уйду, буду мстить за отца и за других.

С тех пор Револьд Сидорин ни на минуту от меня не отлучался. Был спокоен, даже весел в бою, ничего не боялся, только по вечерам иногда всхлипывал, тайком плакал по отцу…

И сейчас, посмотрев ему в глаза, я снова взял его с собой в пылающий город.

Револьд Сидорин до сегодняшнего дня состоит в рядах Советских Вооруженных Сил в звании подполковника. Он прошел славный боевой путь в Великую Отечественную войну…

6

По дороге к командному пункту штаба 62-й армии на меня неожиданно нахлынули воспоминания. Бывают в жизни такие дни, вспоминая которые спустя много лет ощущаешь не только прилив сил, но и просветление ума в поисках верного решения.

Именно таким днем, вторым днем своего рождения, считаю 4 мая 1919 года. В тот день меня принимали в члены партии большевиков (в группе сочувствующих я состоял с ноября 1918 года).

О созыве собрания полковой партячейки мне сказали утром.

— Вечером будем рассматривать твое заявление о приеме в партию, — предупредил кто-то из коммунистов.

Время я измерял не по часам, а по минутам. Старался уйти в работу — не получалось. В голове роилось столько мыслей, что не мог найти себе места. Коммунисты полка, конечно, не будут упрекать меня в трусости, лености или в невнимательности к людям.

Нет, на этот счет я был спокоен. Но все ли я сделал, чтобы стать полноправным членом той самой партии, которую создал и выпестовал великий Ленин? И что еще надо сделать, чтобы не было стыдно за себя, за право носить такой же партийный билет, какой носил Ленин?

И когда приспела пора идти на это собрание, я ощутил в себе тревогу и беспокойство…

Председательствовал комиссар коммунистического батальона Иван Яковлевич Горбунов. Прежде всего почтили память погибших в боях товарищей-коммунистов. Потом представитель политотдела дивизии проинформировал партийную организацию о недавно проходившем в Москве VIII съезде партии. Он подробно остановился на военных вопросах, которые решал съезд. Затем начался прием в партию.

Наконец председательствующий объявил:

— Поступило заявление о приеме в партию от Чуйкова Василия Ивановича…

Я встал, вытянул руки по швам. Кто-то с удивлением произнес:

— А мы давно считали Чуйкова коммунистом.

— Спасибо, — растерянно ответил я и рассказал о себе, о своем прошлом.

Председательствующий спросил:

— Есть ли желающие выступить?

Первым попросил слова командир 2-й роты Вальдемар Домеровский. Затем командир отделения конной разведки Василий Федотов.

Мою работу оценивали не обособленно от событий на фронте, потому что в ту пору у меня не было более важного дела, как выполнение боевых задач.

Меня приняли в партию единогласно. После голосования я почувствовал себя равным среди членов руководящей партии Советской России, партии Ленина. Полученный партийный билет был всегда со мной — в период самых ожесточенных боев, окружений, наступлений и отступлений.

В те дни повсеместно шла кипучая работа по укреплению армий Восточного фронта. Решения VIII съезда партии, разработанные им основные принципы строительства Красной армии широко претворялись в жизнь на всех участках нашего фронта. Участие Владимира Ильича в работе съезда обеспечило проведение ленинской генеральной линии в партийном руководстве армией. Позиция Троцкого, который умалял значение и роль военных комиссаров и армейских партийных организаций, была подвергнута критике и решительно отвергнута партией.

10 апреля В.И. Ленин обратился к петроградским рабочим с письмом, требуя мобилизовать все силы на разгром Колчака. Политбюро ЦК только во второй половине апреля шесть раз обсуждало положение на Восточном фронте, давая конкретные указания и помощь армиям, сражающимся с колчаковцами. Партийные организации Москвы, Петрограда, Ярославля, Самары, Казани проводили мобилизацию коммунистов, формировали маршевые роты и батальоны для Восточного фронта.

Главный удар по Колчаку был нанесен в конце апреля южной группой войск Восточного фронта под командованием Михаила Васильевича Фрунзе — из района Бузулука через Белебей на Уфу. Было разбито левое крыло армий Колчака. Это дало возможность нашей северной группе войск, 2-й армии, а затем и 3-й подготовиться и перейти в решительное наступление.

Во второй половине мая 2-я армия и, в частности, 28-я стрелковая дивизия начали готовиться к форсированию Вятки.

…20 мая, за четыре дня до наступления, в Мамадыш приехал Владимир Мартынович Азин. Я представился ему в штабе 3-й бригады в присутствии комбрига Гонихина. Так я впервые встретился с легендарным начдивом. Был он среднего роста, коренаст. Впрочем, я не смог, не сумел разглядеть его как следует в тот момент. Причина? Его глаза. Они буквально поглотили меня. Большие, голубые и в то же время холодные, пронизывающие. Оторваться от них было невозможно. Посмотрев на меня, он спросил, сразу переходя на «ты»:

— Такой молодой и уже полком командуешь?

Я тут же заметил в ответ:

— Вы тоже, товарищ Азин, не старый.

— Не старый, но зато живу давно… Коммунист? — спросил он.

— Да, — с гордостью ответил я.

— Где твой полк?

— Занимает оборону севернее и южнее города.

— Долго думаешь обороняться?

— Думаю, что с вашим приездом оборона закончилась.

Комбриг Гонихин вмешался в разговор:

— Он, товарищ Азин, лучше чувствует себя в наступлении, чем в обороне…

Азин взглянул на него, и Гонихин примолк.

— Это потом увидим, — сказал он и, обращаясь ко мне, предложил: — Часа через два подъезжай сюда, поедем посмотрим на противника.

— Слушаюсь, — ответил я и, повернувшись по всем правилам, вышел.

Ровно через два часа я подскакал верхом на своем рыжем коне к штабу бригады. Около дверей уже стояла пара оседланных лошадей. Я спешился и передал поводья ординарцу.

Из штаба вышли Азин и Гонихин. Только сейчас я мог внимательно рассмотреть своего начдива. Плечист и подвижен, походка пружинистая. Одет он был довольно своеобразно. Поверх шерстяного свитера френч с открытой грудью, широкие казацкие штаны и низко спущенные голенища сапог со шпорами. На голове — черная каракулевая шапка, несколько сдвинутая на затылок, что резко подчеркивало его широкий лоб и не особенно густые светлые, как лен, волосы, расчесанные на правую сторону. На руке висела длинная плетка.

Вскочив с ходу на своего дончака, он сразу пустил коня в галоп на северную окраину города. Выехав в поле на трактовую дорогу, осадил лошадь. Я скакал за ним, не отставая.

Посмотрев на меня, Азин спросил:

— Давно овладел верховой ездой?

— С шести лет.

Подъехал Гонихин. Азин, глядя мне в глаза, спросил, указывая рукой в сторону противника, на восток:

— Как понимаешь свою задачу?

С горы, на которой мы остановились, были хорошо видны противоположный берег и гряда высот на горизонте. Я ответил, что после форсирования Вятки буду наступать через село Яковлево, чтобы овладеть высотами, что восточнее села.

Азин сказал:

— А задачу свою ты понимаешь правильно. Именно с захватом этих высот обеспечивается переправа остальных войск через Вятку.

И снова вопрос:

— А сколько будешь иметь в резерве после захвата этих высот?

— Вероятнее всего, один-два батальона.

Азин удивленно повернулся ко мне:

— Как?

— Так… У меня в полку сейчас пять батальонов, а не три, как положено по штату, так что могу позволить себе роскошь: при удачных действиях иметь пару батальонов в резерве.

После такого ответа Азин что-то пробормотал. Что именно, я не расслышал.

— Кого пускаешь в авангарде?

— На пароход и баржу могу погрузить сразу первый и третий батальоны и… оркестр.

— Какой оркестр? Зачем? — Азин нахмурился.

— Полковой… Чтобы людям веселее было воевать.

— Вот как, понятно. А сам ты где будешь в этот момент?

— Тут же, на пароходе, а заместителя оставляю руководить погрузкой остальных подразделений.

— Правильно, — одобрил Азин и предупредил: — Имей в виду, в быстроте нашего наступления заложен успех всей операции.

Одобрив еще раз мои решения, он предложил мне возвращаться в полк, а сам вместе с Гонихиным поскакал на север, к соседу слева.

После их отъезда я вспомнил наш разговор, вопросы начдива и свои ответы и понял, что за время рекогносцировки он незаметно сумел устроить мне экзамен по военному делу. И кроме того, убедился, насколько мы правильно понимаем намеченный им план форсирования Вятки.

Вернувшись в штаб, встретил комиссара дивизии Г.Н. Пылаева. Удивительно простой и общительный человек. Взгляд карих глаз внимательный, доверительный, голос мягкий, спокойный, но каждое слово — как гвоздь вбивает в самое темя. В общем, достойный соратник Азина. Он привез к нам нового комиссара полка Павла Ивановича Денисова. Я был рад этому: полк без комиссара — что лодка без весел.

Лицо у Денисова смуглое, волосы черные. Тут же он коротко рассказал о себе: в партии с 1918 года, из рабочих завода Камбарка, что на левом берегу Камы, за Сарапулом.

— Остальное узнаем друг о друге потом, по ходу дел…

Я сразу почувствовал — комиссар с характером, не из робкого десятка.

Пылаев стал расспрашивать о настроении людей, об обеспечении питанием, обмундированием и боеприпасами. Я ответил, что недостатки, конечно, есть, но не жалуюсь, справимся своими силами. Затем комиссар дивизии сердечно поздравил меня со вступлением в партию. Это меня глубоко тронуло, и я не выдержал, рассказал, как волновался перед собранием, о чем думал, как прошло собрание. Рассказал, не скрывая своих чувств. Георгий Николаевич слушал меня внимательно.

— Хорошо, — сказал он. — Надеюсь, сохраните это в своей памяти.

— Это незабываемо, — ответил я.

7

Гражданская война была богата самобытными формами организации борьбы. Группы вооруженных людей, объединенных в войсковые части — полки, бригады, дивизии и армии, в партизанские отряды, зная цель борьбы, находили свои тактические приемы и действовали инициативно, с учетом обстановки, отвергая шаблоны. Что ни бой, то каждый раз по-новому. Без постоянного творческого осмысления хода событий и меняющихся условий на такой войне делать нечего — будешь разгромлен если не в первом, так во втором сражении. Борьба с колчаковскими войсками, имевшими квалифицированные военные кадры, совершенную в ту пору боевую технику, поставляемую из арсенала развитых капиталистических стран, носила весьма обостренный характер, ибо компромисс исключался. Для Колчака — все или ничего, для нас — только победа.

Опытные колчаковские генералы и офицеры нацелили свои войска на захват основных транспортных путей, узлов железных дорог, наиболее важных административных центров, промышленных городов и богатых продовольственными запасами сельских районов. У них образовались сильные маневренные части и соединения. Борьба с ними шла в основном за населенные пункты, за дороги, за водные рубежи. Сплошной линии фронта не было даже в тот момент, когда наступление колчаковских войск было приостановлено. Они по-прежнему рассчитывали на успех за счет мобильных, технически оснащенных частей, руководимых отборными кадрами белой гвардии, но просчитались, не учли, что за это время войска, обороняющие республику, приобрели необходимый опыт и готовы не только обороняться, но и вести не менее маневренные наступательные операции, что союз рабочих и крестьян окреп, стал боевым союзом, а политическое сознание всего трудящегося населения страны, даже в тылу самих колчаковских банд, стало нашей опорой в решении боевых задач.

Лозунг партии: «Все против Колчака!» — означал для нас одно — во что бы то ни стало разгромить белогвардейцев, освободить Урал и Сибирь. Он, этот лозунг, стал боевой программой для каждого красноармейца и командира.

Готовя полк к наступлению и предвидя, конечно по-своему, ход его развития, я прикинул себе такой тактический рисунок: противник обороняется, мы наступаем; он ждет удара в лоб, мы ищем фланги; но пока мы ищем, он перестраивается и снова встречает нас с выгодных позиций. В итоге — потери, потери. Значит, надо до минимума сократить время на поиск слабых мест в боевых порядках врага. Для этого необходимо иметь хорошую разведку, чтобы она стала, как говорится, глазами и ушами командира.

Мне тогда казалось, что разведка в обороне нужна не меньше, чем в наступлении. Поэтому, посоветовавшись с комиссаром, решил создать из лучших бойцов команды конных и пеших разведчиков. Главное внимание уделил конным разведчикам. Их возглавил Филипп Гурьянов — смекалистый и храбрый человек. Он подобрал себе около сорока бывалых солдат, таких же, как сам, смельчаков из числа кавалеристов, умеющих стрелять без промаха и рубить шашкой без осечки. Каждого из них я знал лично, как говорят, пропустил через свои руки во время недавних боев.

Помню, приходит ко мне высокий, костистый Яков Бердников. Руки длинные, сутулый, лицо в угрях, говорит в нос.

— Слушаю тебя, Чуйков, — сказал он, остановившись передо мной.

— Что ты можешь делать? — спросил я его.

— Все могу.

— Например?

— Хошь, давай поборемся, только не жалуйся, если кости надломлю.

— А еще что?

— Стреляю метко, под брюхом у лошади умею ездить. Да что ты, не знаешь разве, что командира полка Дудина вместе с конем из пучины выдернул?

Разговорились. Оказалось, Яков Бердников, бывший солдат егерского полка царской лейб-гвардии, затем участник штурма Зимнего, много раз стоял на посту, охраняя Смольный институт, когда там находился В.И. Ленин. Яков Максимович Берд ников пришел в конную разведку вместе со своим другом Иваном Палатниковым, который «имел птичий слух и ночное зрение, а ловкий — любого черта замотает». Так аттестовал его Бердников.

Не менее интересным мне показался Михаил Перевощиков, молодой белокурый парень, сообразительный и быстрый как молния. Он мог догнать лошадь чуть ли не на полном скаку.

Андрей Сипайлов, Василий Федотов, Григорий Санников, Федор Родионов, Иван Осипов, Александр Кузнецов — все, как один, смелые и преданные советской власти люди. Вот таких орлов подобрал Гурьянов в разведку…

На них я возлагал большие надежды и, как потом выяснилось, не ошибся.

Рано утром 24 мая 1919 года к пристани Мамадыш подошли два вооруженных судна. Они прикрывали пароходы с баржами. Первым начал погрузку 249-й стрелковый полк, затем мы.

Грузились очень быстро. На пристани стоял Азин. Его голос подбадривал бойцов. Когда на мостике застряла повозка с пулеметом и боеприпасами, Азин выругался на повозочного.

— Ты чего материшься? — спросил тот. — Видишь, тяжело — помоги!

Азин подбежал к повозке и под дружные крики подналег на нее с такой силой, что она быстро вкатилась на баржу.

Наконец все погружено: два батальона, оркестр и одна трехдюймовая пушка. Подхожу к Азину и спрашиваю:

— Можно отчаливать?

Он поворачивает меня лицом к пароходу, хлопает по спине и кричит:

— Давай вперед, час пробил!

Отваливаем. Оркестр играет «Смело, товарищи, в ногу». Настроение у всех приподнятое. Полным ходом движемся к противоположному берегу. Противник молчит. Видим, как от берега из деревни Бессониха отчалила лодка. В ней три солдата-беляка подняли красный флажок и плывут в нашу сторону. Они предпочли покинуть колчаковцев до начала боя.

Не доплыв до берега метров сто, наш пароход, а за ним и баржа садятся на мель. Мы становимся сразу беспомощными — неподвижной мишенью. Раздумывать некогда. Спрашиваю капитана парохода:

— Какая глубина?

— Аршина полтора-два.

Даю команду оркестру:

— Играй «Интернационал»! — и прыгаю в воду.

Глубина небольшая, по грудь. За мной бросаются все, кто был рядом. Вода будто закипела вокруг. Красноармейцы сыплются с бортов парохода и баржи. В воздухе мелодия гимна. Поверхность воды усыпана движущимися косяками людей. Видны лишь одни головы. Много голов, сотни, тысяча… И все в одном направлении — к берегу, где засели белогвардейцы.

Азин, наблюдая за нашим десантом и видя, что мы сели на мель, тут же приказал усилить артиллерийский огонь по окопам противника. Это облегчило наше положение. И вот мы уже на берегу. Пароход и баржа, после того как мы оставили их, снялись с мели, подошли ближе к берегу и наладили причалы для выгрузки орудия, повозок и лошадей.

Противник, не приняв боя, попятился к высотам западнее Яковлева и Анзирки. Это свидетельствовало о том, что его главные силы находятся в глубине. 1-й батальон с ходу занял село Яковлево и форсировал реку Анзирку. 3-й батальон захватил деревню Чирши.

У Яковлева артиллеристы поставили орудие. Наблюдательный пункт устроили на церковной колокольне. Отсюда было видно, как к пристани снова подошел пароход с баржей. Этим рейсом переправились еще два батальона нашего полка. Они могли подойти к полю боя лишь часа через три.

В это время на Каме, в устье реки Вятки, начался бой между речными флотилиями. Колчаковская флотилия все свои силы сосредоточила на том, чтобы отбросить наши военные суда от устья реки и ударить по переправляющимся частям с тыла. Но наши речники-краснофлотцы и не думали отступать. Река до самого горизонта покрылась густой завесой порохового дыма.

После того как резервные батальоны и еще одно орудие присоединились к главным силам полка, мы решили продолжать наступление.

Солнце стояло еще высоко, когда батальоны при поддержке двух орудий дружно пошли в атаку. Противник не выдержал, дрогнул и покатился на восток, на следующую позицию, на высоту с отметкой «200».

Правофланговый батальон захватил село Старая Мурзиха и уже вел бой в Новой Мурзихе.

Чтобы лучше видеть ход боя, я с ординарцем выскочил на северную окраину Новой Мурзихи. И тут показались контратакующие цепи противника. Впереди — офицеры с обнаженными саблями, поблескивающими в лучах вечернего солнца. Цепи шли одна за другой. Вот-вот они собьют наших. Создался критический момент. Сбрось нас противник с захваченных высот к Анзирке, а затем к Вятке — и трудно сказать, чем все это кончится.

Надо немедленно принимать решительные меры. Ординарец поскакал в коммунистический батальон с устным приказом развернуться и атаковать противника с фланга… А тем временем главные силы полка уже покатились назад.

Конь подо мной был рыжей масти, на мне кожаная куртка. Красноармейцы должны узнать меня. А не узнают, все равно кинусь на сабли офицерья…

Несусь что есть духу навстречу отступающим. Красноармейцы приостановились. Врезаюсь в самую гущу:

— За мной!

Пришпорил коня и не решаюсь оглянуться: идут или не идут люди за мной? Наконец не выдержал — оглянулся. Идут! Идут, ощетинив штыки. Вокруг, словно рой пчел, свистят и жужжат пули, склонить голову или прижаться к корпусу лошади я не мог — красноармейцы поняли бы это как трусость с моей стороны.

До белогвардейцев осталось метров двести, и тут я увидел, что они заколебались. Уже не блестят сабли. Уже показались спины золотопогонников…

Послышались голоса:

— Чуйков, мы не отступим, езжай влево, там наши отступают.

Я понял, что на этом участке кризис миновал. Повернул лошадь, осмотрелся — и мороз прошел по коже, волосы зашевелились на голове: наши цепи медленно отходили и даже не отстреливались, их настигали цепи белогвардейцев, а на высоте 200 показалась вражеская конница — сотни полторы сабельников, которые, развертываясь, готовились к атаке.

Подскочив к высоте, увидел печальную картину. Цепь красноармейцев остановилась. Белые были метрах в двадцати от них. Впереди два офицера, размахивая саблями, кричат: «Сдавайтесь!» Сюда же скачет белогвардейская конница.

С криком «ура!» я с ходу проскочил своих и оказался между ними и белогвардейцами. Красноармейцы тут же ударили в штыки. Два офицера мгновенно были заколоты, часть вражеских солдат бросилась назад, другие подняли руки. Конница противника — почти рядом, так что можно рассмотреть лица всадников. Подавать команды некогда, поэтому стреляю из нагана по ближайшим кавалеристам. Сзади гремят выстрелы наших бойцов. Перед моими глазами падают кони и всадники врага. Еще мгновение — и белогвардейские кавалеристы поскакали назад.

Мы с ходу захватили высоту, господствующую над окружающей местностью, но дальше наступать уже не было сил. Красноармейцы начали окапываться. Появились командиры, которые стали выравнивать цепи, заполнять промежутки и устанавливать связь по фронту.

Вскоре сюда подвезли кухни. Бойцы наполнили котелки и сосредоточенно заработали ложками. Накормили и меня. Сюда же с левого фланга подъехал комиссар полка. Денисов тоже еле двигался.

После короткой передышки Денисов и я до полуночи ходили по своим боевым порядкам, разъясняя красноармейцам и командирам боевые задачи на следующий день, восстанавливали связь с соседями.

Подвели итоги дня. Задачу полк в основном выполнил. Противник отброшен от Вятки, что обеспечивало беспрепятственную переправу войск. Полк продвинулся вперед на 15–20 километров на главном направлении, седлая тракт Мамадыш — Елабуга.

За минувший день мы понесли большие потери, особенно среди командного состава. Помощник командира полка Мамарин и командир коммунистического батальона Железкин были ранены; выбыли из строя командиры батальонов Дьяконов и Шевцов, несколько ротных, в том числе и мой товарищ по Московским военно-инструкторским курсам Ник — его увезли с раздробленной ногой.

Из-за недостатка командного состава решили провести слияние пяти батальонов в три, как положено по штату.

Своим помощником я назначил Сергеева, командовавшего 1-м батальоном. Вместо него в батальоне остался бывший унтер-офицер царской армии Кузьмин; командиром 2-го батальона остался Бухаркин, командиром 3-го батальона — Андриянов.


Штаба полка с отделами и службами, какие есть теперь, у нас в ту пору не было. Все оперативное делопроизводство находилось в полевой сумке командира и его адъютанта. Поэтому, передав все необходимые распоряжения батальонам через связных и по телефону, мы с комиссаром на восходе солнца выехали на позиции.

В овраге уже дымились полевые кухни. Красноармейцы заправлялись по возможности на целый день. Пригласили и нас. Комиссар и я успешно осилили по котелку щей.

В это время справа началась перестрелка. Это давал о себе знать противник. Но мы не торопились с переходом в наступление. Нам надо было использовать рассвет для ориентировки артиллерии и организации взаимодействия между подразделениями. Для этой цели я и комиссар тотчас же поднялись на высоту, что была отмечена на карте цифрой «200».

Противник проявлял особую активность на участке соседей справа. Белогвардейские резервы еще вчера при поддержке артиллерии речной Камской флотилии Колчака были брошены в наступление вдоль берега Камы. Вот эта-то перестрелка и докатилась до правого фланга нашего полка. Оставив комиссара на высоте, я спустился к ее подножию и поскакал к селу Мурзиха. Отсюда мне стало видно, что батальоны соседнего — 43-го полка отступают по всему фронту. За ними примерно в километре стройными цепями идут белогвардейцы. Шрапнельные снаряды рвутся над головами красноармейцев, которые то сбиваются в кучу, то разбегаются в разные стороны. Среди них мотаются командиры, пытаясь приостановить отступление.

В Мурзихе, встретив командира батареи, орудия которой стояли за селом, я потребовал открыть огонь по наступающему противнику. Тут же, в селе, увидел конную разведку своего полка — 40 сабель — во главе с Филиппом Гурьяновым. Он немедленно с развернутым знаменем бросился на помощь.

Вижу, как к нашим разведчикам присоединился неизвестно откуда взявшийся матрос в форменке. Он скакал на неоседланной лошади. В руках у него был длинный кнут, которым он беспощадно награждал отступающих, сдабривая каждый удар матросским крепким словцом. Когда же отступающие стали поворачивать обратно, лихой всадник поскакал на своем коне без седла на юг, к берегу Камы. Кто он такой, никто сказать не мог. А жаль, его безоговорочно можно было бы зачислить в группу конных разведчиков полка…

Атака белогвардейцев была отбита. Они залегли под огнем наших орудий и пулеметов.

И тут до меня долетела печальная весть: тяжело ранен комиссар дивизии Пылаев. Большевик, верный ленинец, душа красноармейцев и командиров, он много раз бывал в огне самых жарких схваток. Сколько винтовочных пуль и пулеметных очередей было выпущено в него, но он жил на страх врагам, воодушевлял нас на славные дела, а здесь, под Мурзихой, его настигла беда.

Вернувшись на высоту и увидев, что боевые порядки полка в готовности, мы с комиссаром решили перейти в наступление, нанося главный удар вдоль тракта через деревню Армалы на Елабугу.

В резерве остались коммунистический батальон, команды пешей и конной разведки. Убедившись, что комбаты поняли задачи правильно, я прискакал на наблюдательный пункт командира артиллерийской батареи Матвеева.

Там вместе с Матвеевым застал командира артиллерийского дивизиона. На участке наступления полка было уже семь орудий. По тому времени иметь артиллерийскую поддержку из семи орудий на полк считалось вполне достаточным. Полк развернулся и двинулся вперед. Перевалил южные скаты высоты, пересек дорогу, идущую на север. И тут случилось то, чего никто не ожидал. По цепям 1-го батальона с тыла ударила артиллерия. Снаряды один за другим ложились в самой гуще красноармейцев. Кто так точно бьет? Флотилия противника, прорвавшаяся по Каме к нам в тыл, или наши артиллеристы, как говорится, «своя своих не познаша»? Смотрю в бинокль. Так и есть — из двух орудий с высоты 232, что севернее села Котловка, бьют прямой наводкой свои. Связи с ними не было. Пришлось послать туда двух конных разведчиков, а на колокольне церкви поднять красный флаг.

Вскоре выяснилось, что огонь по нашим наступающим частям вела артиллерия десантного отряда нашей речной флотилии. Десантный отряд «черных комиссаров» (так называли его колчаковцы) под командованием Ивана Кузьмича Кожанова после упорного боя высадился у Котловки и захватил господствующую высоту. Видя наши наступающие цепи, поднимающиеся через отроги высоты 200, отряд принял их за белогвардейские и прямой наводкой начал бить по нашим цепям. Красные флаги, поднятые на колокольне Мурзихи, или наши разведчики, которые, возможно, сумели доскакать до пушек, приостановили эту стрельбу. Бедность в средствах связи, отсутствие взаимной информации приводили к подобным досадным явлениям.

Это замешательство отняло у нас около часа, чем мгновенно воспользовался противник. На этот раз он перешел в контратаку более значительными силами, чем утром. Я сразу же ввел в бой свой резерв — коммунистический батальон, а затем вместе с конными разведчиками помчался вперед.

Какие-либо сложные маневры проводить было некогда, да и не следовало. Просто крикнул:

— За мной! — и навстречу белогвардейцам.

Они прут оголтело. До них остается метров триста. Вижу, впереди идут офицеры и с ними, прямо передо мной, поп в рясе, с крестом. Ясно, раз поп пошел в атаку, значит, силы противника на исходе. Теперь вопрос «кто кого?» должен решиться в пользу тех, у кого крепче нервы. Оглянувшись назад, я увидел своих бойцов. Они шли уверенно, стройными цепями, как на параде. Без слов поняли: на психическую ответить психической. Сближались молча, без криков «ура».

В этот момент я почувствовал сильный удар и резкую боль в левой руке. Подо мной рухнула лошадь. Я сразу понял, что лошадь убита, но отчего так сильно жжет руку, до сознания еще не дошло. Ноги мои застряли в стременах, левая рука продолжала держать повод. Ко мне подъехал ординарец и соскочил с коня. Я уже успел выпутаться из стремян и, не говоря ни слова, вскочил на его коня. Обжигающей боли в руке как не бывало. Теперь во мне кипела бешеная ненависть.

Вскинув кверху револьвер, я что было силы крикнул:

— Ура!

Красноармейцы подхватили. Теперь они бежали вперед во весь дух. По полю, нарастая и раскатываясь, гремело грозное «ура!».

Вражеская цепь разорвалась. Офицеры были или пристрелены, или подняты на штыки, остальные бежали. С ними во весь дух удирал поп. Полы его рясы развевались, как крылья черного ворона.

— Эй ты, в рясе, креста на тебе нет! — вырвалось у меня от злости, я было кинулся за ним, но тут меня обогнали конные разведчики Гурьянова. Они неслись с обнаженными саблями.

Оглянувшись, я увидел начдива. Азин мчался по тракту на вороном коне, в черной бурке. Над головой сверкающий клинок. За ним два эскадрона 28-го кавалерийского полка — тоже с обнаженными шашками. Гремело «ура» конных и пехотинцев. Наша артиллерия перенесла огонь на село Армалы.

Азин, обгоняя меня, крикнул:

— Здорово! — и помчался вперед.

Его кавалеристы устремились во вражеский тыл…

Прискакав на коне в село Армалы, я почувствовал вдруг слабость во всем теле. Голова закружилась. Сполз с лошади и прислонился к колодезному журавлю. Боль в левой руке нарастала.

Подбежал командир 1-го батальона Кузьмин и, поняв мое состояние, стал кричать, призывая на помощь санитаров.

Стрельбы уже не было. Не помню, кто высвободил из моих рук поводья, кто ввел в хату. И только будто во сне услышал глухой голос:

— У него жар.

Открыв глаза, увидел комиссара. Денисов протягивал мне фляжку. После нескольких глотков почувствовал, что пью что-то обжигающее — спирт или водку. Левая рука уже была перевязана.

Спиртное начало действовать ободряюще.

— Как дела на фронте?

— Противник бежит. Если так пойдет дальше, то завтра утром будем в Елабуге.

Меня собираются куда-то везти. Но мне безразлично. Убийственно хочется спать, давит усталость. Напрягаю последние силы.

— Павел Иванович, — обратился я к комиссару, — командуйте тут без меня с Сергеевым. Я скоро вернусь.

Мы распрощались. Перед уходом Денисов спросил:

— Партбилет с тобой?

Нащупав его в кармане гимнастерки, ответил:

— Пусть он останется со мной.

За два дня боев правофланговые полки 28-й дивизии Азина разбили 1-й Красноуфимский, 2-й Каштымский, 58-й Павлодарский, 59-й Саянский, 10-й Байкальский и 12-й Верхнеудинский полки армии генерала Гайды и продвинулись вперед на 50 километров.

Противник бежал без оглядки. Город Елабуга был оставлен им без боя. Он не мог его оборонять, так как наши наступающие части во взаимодействии с речной флотилией П.И. Смирнова брали город в кольцо. Задержись белогвардейцы в городе, они были бы окружены и разбиты. В Елабугу вошли 39, 40 и 43-й полки и десантный отряд Кожанова.

После взятия Елабуги 28-я дивизия выходила на оперативный простор, охватывая фланг противника и угрожая его тылам. Разрыв между 5-й и 2-й армиями сократился, взаимодействие между ними восстановилось. Фронт врага затрещал, что немедленно отразилось на его тылах. Рабочие Урала, труженики Сибири под руководством коммунистического подполья смелее и решительнее повели борьбу против Колчака.

Преданность революции, партии Ленина, героизм, проявленные бойцами в эти дни, останутся в моей памяти на долгие времена.


Меня долго везли на телеге. Довольно часто я просыпался от сильных толчков на колдобинах. В голове шумело, меня бросало то в жар, то в холод.

В полное сознание пришел лишь в Мамадыше. Около моей койки стоял полковой врач Хмелев, проверял пульс. Светлорыжая бородка клинышком, голубые глаза.

— Сейчас уже все обстоит благополучно, — сказал он. — Большая потеря крови. Надо полежать несколько дней.

Но мне не лежалось. От нечего делать перебираю кучу газет.

…Правительства главных империалистических держав — Америки, Англии, Франции, Японии и других — решили морально и материально поддержать Колчака, признав его Верховным правителем России. После победы над Германией в Первой мировой войне, за месяц с небольшим до подписания Версальского мирного договора, Верховный совет союзников, обсудив «русский вопрос», решил усилить помощь белогвардейским армиям Колчака. 26 мая была послана нота Колчаку об условиях его признания Верховным правителем России. Ноту подписали с американской стороны Вильсон, от Англии — Ллойд Джордж, от Франции — Клемансо, от Италии — Орланди, от Японии — Сайондзи. В ноте говорилось, что эти государства намерены помочь правительству адмирала Колчака и тем, кто с ним объединился, амуницией, снабжением и боеприпасами.

Взамен выдвигались условия: созыв Учредительного собрания после взятия Москвы; признание независимости Финляндии и Польши; при невозможности урегулировать отношения между Россией, Латвией, Эстонией и Литвой, а также закавказскими и некоторыми другими буржуазно-националистическими правительствами передать этот вопрос в Лигу Наций; признание за мирной конференцией права определить судьбу Бессарабии и, главное, признание Колчаком царских долгов иностранным государствам…

Надоело читать, вспомнил полк.

Трое суток постельного режима показались мне вечностью. Впрочем, к исходу третьих суток я уже переправился через Вятку и оказался в Елабуге.

О своем решении вернуться в полк я обязан был доложить Азину. Патрули подсказали, что начдив два часа назад вернулся с передовой и остановился в доме священника.

Подхожу к калитке. Из окна через палисадник донесся гневный голос Азина. Он, видимо, кого-то крепко пробирал. Я с опаской подумал: стоит ли в такой момент показываться ему на глаза? Потом сам себе не будешь рад… И все же решил зайти. Вхожу. В прихожей никого нет. Останавливаюсь на пороге в горницу. Азин один. Взглянув на мою перебинтованную, висящую на ремне руку, он притих, затем быстро подошел ко мне, обнял:

— Вернулся? — и, не дожидаясь ответа, снова сжал меня в своих крепких объятиях. — Молодец. И полк твой стал… бронированный.

В ту пору бронированными назывались самые боеспособные части. В устах Азина это прозвучало как оценка, как признание, что отныне 40-й полк вошел в число заслуженных частей 28-й дивизии.

Затем Азин, повысив голос, продолжал высказывать прерванные моим приходом мысли:

— Ты понимаешь, что происходит… Пусть поп со своей попадьей бегут к белогвардейцам! Но почему церковный староста и даже сторож сбежали к белым? Неужели и они считают себя буржуями?!

— Может быть, это тот самый поп, который под Мурзихой вел белогвардейских солдат в атаку? — напомнил я. — И если он жил в этом доме, то сюда не вернется.

Разузнав у Азина, как скорее найти свой полк, я тотчас же выехал на тракт Елабуга — Сарапул.

Проезжая по знакомым местам, где всего несколько дней назад проходил фронт, я видел, как возвращалась сюда мирная жизнь. Крестьяне пахали землю. На лугах и выгонах паслись коровы, овцы… Чувствовалось, что население спокойно. Оно верит в силу Красной армии и надеется, что белые сюда уже никогда не вернутся.

Свой полк нагнал вечером в деревне Ажбахтино, в 35 километрах западнее Сарапула.

Штаб расположился в школе. В освещенном окне увидел множество людей, сидящих в одном большом классе. Там шло полковое партийное собрание. С понятным волнением переступил порог. В президиуме — Денисов, Горбунов, Федотов, Гурьянов и Андриянов. Заканчивалось обсуждение вопроса о международном положении, без чего, как правило, партсобрания тогда не проходили. Чтобы не прерывать докладчика, тихонько сел с краю, радуясь своему возвращению, тому, что я опять вместе с боевыми, настоящими друзьями…

Сразу же после собрания коммунисты разошлись по подразделениям. Это было уже утром 2 июня 1919 года. Разъезды разведчиков выдвинулись вперед до рассвета. За ними авангард — 3-й батальон. К четырем часам утра тронулись главные силы полка, и для меня снова началась та самая жизнь, без которой я не мыслил своего существования.

Все красноармейцы знали, что в этот день мы должны взять Сарапул. Мы с Денисовым находились в авангардном, 3-м батальоне.

К семи часам утра подошли к деревне Юрино. Здесь конная разведка предупредила нас, что впереди — каппелевский полк, около полутора тысяч штыков и сабель. Они изготовились к атаке и идут на нас.

Как потом выяснилось, перед нами действительно был особый полк генерала Каппеля — отборные вояки, сынки зажиточного казачества. Их называли «бессмертниками».

Послав связных в батальоны с предупреждением о «бессмертниках», мы решили встретить каппелевцев по-своему: авангардный батальон завязывает огневой бой на прежнем направлении, а 1-й батальон из главных сил развертывается на восточной окраине деревни Юрино для решительного удара с фланга.

Артиллерийская батарея стала на западной окраине деревни. Отсюда была хорошая видимость в сторону противника километра на три-четыре. Командирам и красноармейцам было приказано идти в контратаку лишь после того, как наша артиллерия откроет огонь.

Я оставался при командире батареи. Комиссар Денисов — с 1-м батальоном, который развертывался левее села.

И вот показались цепи белогвардейцев. В центре шла пехота, на флангах — кавалерийские подразделения. Командир батареи собрался было открыть огонь, но я остановил его:

— Погоди!

План был прост: подпустить белогвардейцев поближе, ошпарить их картечью, а затем перейти в атаку.

Я не пожалел, что остался при батарее. Когда белогвардейские цепи сблизились с нашими примерно метров на триста и открыли огонь, тогда дал команду артиллеристам:

— Начинай!

Залпы прямой наводкой сделали свое дело — каждый снаряд ложился в самую гущу цепей врага. Наши батальоны тут же поднялись. Это было так неожиданно для каппелевцев, что они, не приняв боя, повернули обратно. Драпали они отменно: на дороге остались не только винтовки, цинки с патронами, но и сапоги — босиком ведь бежать легче. Нагнать мы их не могли.

Достигнув поселка Сигаево, 3-й батальон был повернут на юго-восток, чтобы захватить село Усть-Сарапулка, в то время как главные силы вместе с 28-м кавалерийским полком почти без боя заняли Сарапул.

Каппелевские «бессмертники» даже не попытались оборонять этот город.

Жители Сарапула встретили нас радостно. За время короткого пребывания под властью колчаковцев они узнали, что несет трудовому народу белая гвардия — плетки, виселицы, расстрелы…

Некоторое время спустя к поселку Усть-Сарапулка течением прибило к берегу горящую баржу. Это был белогвардейский «плавающий крематорий». В нем в запертых трюмах находились сотни борцов за советскую власть. Днем 3 июня по Каме вниз по течению проплыли два плота с виселицами. На первом плоту было четыре, на втором — пять повешенных…

Выйдя на берег Камы, мы еще не знали, что ниже, в районе Николо-Березовки, оставалась колчаковская речная флотилия. Рано утром 3 июня эта флотилия в составе 12 пароходов подошла к Усть-Сарапулке. Наблюдатели приняли ее за свою. Наша батарея открыла огонь только тогда, когда колчаковцы буквально засыпали деревню снарядами. Вспыхнули пожары. Но красноармейцы и командиры самоотверженно боролись с огнем. Сгорел только один дом. Несмотря на неожиданность нападения, артиллеристам удалось потопить колчаковский пароход.

В Сарапуле произошло почти то же самое. Колчаковская флотилия первая открыла огонь по городу. Она била по жилым домам, по спящим горожанам. Мы потопили еще два парохода.

И вот флотилия Колчака, потеряв три боевые единицы, отошла на север, к Перми, и больше не появлялась. После этого в Сарапуле установилась мирная жизнь. Площади и клубы заполнила молодежь, перед которой с концертами выступали наши красноармейцы. Кстати, в нашем полку было много талантливых исполнителей народных песен, цирковых номеров и клоунады. Они умели хорошо повеселить и посмешить зрителей. Вместо публичных издевательств, которыми занимались здесь «бессмертники» генерала Каппеля, наши командиры и красноармейцы устраивали для жителей города вечера отдыха и танцы под духовой оркестр. Молодые люди буквально осаждали штаб с заявлениями о добровольном вступлении в ряды Красной армии.

Мамаев курган

1

К вечеру 12 сентября мы подъехали к переправе в Красной Слободе. На моторный паром погружен танк Т-34, готовят к погрузке второй танк. Мою машину не пускают. Пришлось предъявить документы командующего 62-й армией.

Мне представился заместитель командира танкового корпуса по технической части.

Я попросил его обрисовать обстановку в его соединении.

— Вчера к вечеру, — доложил он, — в корпусе было около сорока танков, из них только половина на ходу, остальные подбиты, но используются как неподвижные огневые точки.

Наш паром огибает с севера песчаную косу острова Голодный и направляется к центральной пристани. Изредка на воде рвутся снаряды. Огонь не прицельный. Не опасно. Приближаемся к берегу. Издали видно, как при подходе нашего парома пристань заполняется народом. Из щелей, воронок и укрытий выносят раненых, появляются люди с узлами и чемоданами. Все они до подхода парома спасались от огня в щелях, ямах, воронках от бомб.

На закопченных лицах засохшие полосы грязи — слезы смешались с пылью. Дети, измученные жаждой и голодом, тянутся к воде… Сердце сжимается, к горлу подступает комок горечи.

Наша машина соскользнула с парома. Мне сообщили в штабе фронта, что штаб 62-й армии находится в балке реки Царица, неподалеку от ее устья.

Улицы города мертвы. Ни одной зеленой ветки на деревьях — все погибло в огне пожаров. От деревянных домов остались только кучи золы, торчат печные трубы. Многие каменные дома — обгорелые, без окон и дверей, с провалившимися перекрытиями. Изредка попадаются уцелевшие здания. В них копошатся люди, вытаскивают узлы, самовары, посуду, все несут к пристани.

Мы проехали по берегу Волги вдоль железной дороги до устья Царицы, затем по балке до Астраханского моста, но командного пункта не нашли. Темнело.

Недалеко от вокзала встретили комиссара саперной части. Радость: комиссар знает, где командный пункт армии. Он и проводил нас до подножия Мамаева кургана.

Оставив машину, на курган поднялся пешком, цепляясь в темноте за кусты, за какие-то колючки. Наконец долгожданный окрик часового:

— Стой! Кто идет?

Командный пункт. Овраг, свежевырытые щели, блиндажи. Мамаев курган! Мог ли я тогда предполагать, что он станет местом высшего напряжения боев за Сталинград, что здесь, на этом клочке, не останется ни одного живого места, не перекопанного взрывами снарядов и авиабомб?

Вот и блиндаж начальника штаба армии генерал-майора Николая Ивановича Крылова.

До этого мы с ним не встречались и не были знакомы. Я знал, правда, что он был одним из руководителей обороны Одессы и Севастополя. Встреча на дорогах войны. Как много было и у меня и у него таких встреч! Встретились, разошлись. А эта встреча была на всю жизнь, до самого того скорбного часа, когда довелось мне проводить самого родного и дорогого моего друга, которого подарила мне моя долгая жизнь, Николая Ивановича, Маршала Советского Союза, командующего Ракетными войсками стратегического назначения, в его последний путь — на Красную площадь. Дружба наша была скреплена не только боями за Сталинград, не только тем, что мы рядом провели много дней и ночей под огнем врага, но и общей горечью утраты наших боевых товарищей.

А тогда? Тогда мы еще не знали друг друга и не знали, сойдемся ли характерами.

Блиндаж Крылова. Это и не блиндаж в строгом смысле слова. Широкая щель, прикрытая хворостом и соломой. Поверх хвороста и соломы 10–20 сантиметров земляной насыпи. По одну сторону щели — земляная лавка, по другую сторону — земляная постель и земляной стол. Перекрытие содрогается от взрывов снарядов. Немцы уже обстреливают город и курган. Методический обстрел по площадям, еще не по целям. На столе разложены карты. На них сыплется земля.

В блиндаже двое: генерал Крылов с телефонной трубкой в руке и дежурная телефонистка Елена Бакаревич, голубоглазая девушка лет восемнадцати. Крылов с кем-то резко разговаривает. Его голос звучит твердо, громко, рассерженно. Бакаревич сидит у входа с двумя телефонными трубками в руках и кому-то отвечает:

— Занят по другому телефону.

Я достаю документ и кладу его перед Крыловым. Не прекращая отчитывать кого-то, он пробегает бумагу глазами, потом заканчивает разговор, и мы здороваемся. При скудном свете коптилки вижу энергичное, суровое и в то же время приятное лицо.

— Видите ли, товарищ командарм, — говорит Н.И. Крылов, — командир танкового корпуса без моего разрешения снял командный пункт с высоты 107,5 и перенес его на самый берег Волги. Другими словами, командный пункт соединения находится сейчас позади нас. Это безобразие…

Соглашаюсь с ним, что это безобразие, и пересаживаюсь к столу. То и дело раздаются телефонные звонки. Бакаревич передает трубку Крылову. Он отдает распоряжения на завтрашний день. Я слушаю, стараясь вникнуть в смысл разговора: решил не мешать Крылову. Слушая его и одновременно изучая его рабочую карту, отметки и стрелы на ней, хочу войти в курс происходящих событий. Чувствую, что для спокойного доклада об обстановке у него нет времени. Я должен довериться Крылову, не нарушать его действий, не изменять его плана на завтра, потому что все равно ничего не смогу исправить.

Американцы говорят: время — деньги. В обстановке тех дней можно было бы сказать: время — кровь; ведь за упущенное время придется расплачиваться кровью наших людей. Крылов, очевидно, понял смысл моей задумчивости; во время телефонных разговоров он острием карандаша показывал на карте участок, о котором шла речь, очень подробно, с повторениями, разъяснял командирам задачи, вводя меня таким образом в боевую обстановку. Я почувствовал, что мы находим общий язык.

С Николаем Ивановичем Крыловым мы были неразлучны все время боев за город. Мы жили в одном блиндаже или щели, вместе спали и ели, вместе переживали все горести и радости.

Он был начальником штаба армии и моим первым заместителем. В то трудное время мы хорошо узнали друг друга, и в оценке событий, как бы сложно ни складывалась обстановка, у нас не было расхождений.

Я особенно ценил боевой опыт Николая Ивановича, полученный им в обороне Одессы и Севастополя, его глубокие знания, организаторский талант, умение работать с людьми.

Исключительная честность и отзывчивость, верность долгу — вот главные черты коммуниста Николая Ивановича Крылова.

Я отправил телеграмму Военному совету фронта о прибытии на место и о вступлении в командование 62-й армией и взялся за работу. Прежде всего я решил выяснить, почему командир танкового корпуса самовольно переместился на берег Волги, когда есть приказ: «Ни шагу назад!», и попросил вызвать его к телефону.

— Командир танкового корпуса у аппарата, — доложила Бакаревич, передавая мне трубку.

Назвав себя, я спросил, почему он без разрешения сменил свой командный пункт. Генерал начал объяснять, что к этому его вынудили минометный огонь, потери в людях, неустойчивость подчиненных ему частей на фронте и ряд других причин. Я поинтересовался, была ли связь с командным пунктом штаба армии, когда он принимал такое решение. Он ответил:

— Не знаю, сейчас выясню.

Я приказал генералу вместе с комиссаром немедленно явиться ко мне на Мамаев курган.

В блиндаж вошел член Военного совета армии дивизионный комиссар Кузьма Акимович Гуров. Поздоровались. Мы были знакомы и раньше.

С К.А. Гуровым мы, так же как и с Н.И. Крыловым, работали вместе если не в одном блиндаже, то, по крайней мере, в 2–3 метрах друг от друга. Мы встречались на наблюдательном пункте, при анализе обстановки и принятии решений. Он был политработником, хорошо разбирающимся в военной обстановке, умел потребовать и показать сам, как обеспечиваются политически боевые решения и проведение операций. Он прекрасно знал всех работников штаба и командиров соединений. Он знал и часто рекомендовал, кому что можно поручить.

В блиндаж входили и представлялись начальники отделов штаба, их заместители.

Вскоре мне доложили о прибытии командира и комиссара танкового корпуса. Я немедленно пригласил их в блиндаж, задержав у себя всех, кто находился в это время в штабе, и спросил:

— Как вы, советский генерал, будучи начальником боевого участка, будете смотреть на то, если ваши подчиненные командиры и штабы отойдут без вашего разрешения в тыл? Как вы расцениваете свой поступок с точки зрения выполнения приказа № 227 народного комиссара обороны — самовольный перенос командного пункта соединения в тыл командного пункта армии?

Ответа на свои вопросы я не получил. И командир, и комиссар корпуса сгорали от стыда. Это было видно по их глазам. Я строго предупредил, что расцениваю их поступок как дезертирство с поля боя, и приказал им к 4 часам 13 сентября быть с командным пунктом на высоте 107,5.

Гуров подтвердил мое решение своим кратким «правильно», а комиссару приказал зайти к нему в блиндаж. Не знаю, о чем они там говорили, но, когда мы вновь встретились, Гуров сказал:

— Давай и впредь делать именно так.

В этот момент к нам прибыл заместитель командующего фронтом генерал Ф.И. Голиков. Я был очень рад встретиться с ним на Мамаевом кургане в часы моего вступления в командование 62-й армией.

Мы с ним часто виделись на поле боя. Непрестанно разъезжая по фронту, он отлично знал положение во всех армиях, всегда здраво смотрел на обстановку и откровенно высказывал свое мнение о ходе боев и всего сражения. И на этот раз Голиков не стал скрывать своих тревог о судьбе Сталинграда.

Филипп Иванович вскоре уехал, пообещав доложить Военному совету фронта о необходимости помочь армии несколькими свежими дивизиями, так как почти все соединения и части 62-й армии были сильно ослаблены в предыдущих боях. Некоторые стрелковые дивизии имели в своем составе по нескольку сотен бойцов. 62-я армия была обескровлена еще в большой излучине Дона.

Наблюдая, как работает Крылов, знакомясь со своими заместителями, я часам к 2 ночи уже основательно вошел в курс дела, хотя многих деталей еще не схватил.

Обстановка к исходу дня 12 сентября сложилась так: против войск 62-й армии наступали части сил 6-й полевой и несколько дивизий 4-й танковой армии противника. Отдельные его части вышли к Волге севернее поселка Рынок и южнее города, у Купоросного. Наша армия была прижата к Волге с фронта и флангов мощной подковой немецко-фашистских войск.

Вся группировка в составе девяти дивизий противника со средствами усиления и группы «Штахель», наступавшие против 62-й армии, поддерживались 4-м воздушным флотом, в котором было около тысячи действующих самолетов всех типов. Ближайшая задача всей этой мощной группировки немецко-фашистских войск была проста: взять город и выйти к Волге, то есть пройти с боем 5–10 километров и сбросить нас в реку.

Количество дивизий и бригад, входивших в состав 62-й армии, не дает правильного и полного представления о численном составе и силе ее войск. Например, одна танковая бригада утром 14 сентября имела только один танк, две другие танковые бригады оказались вовсе без танков и вскоре были переправлены на левый берег на формирование. Сводный отряд из разных бригад и дивизий вечером 14 сентября имел в своем составе около 200 штыков, то есть меньше одного штатного батальона; численность соседней с ним 244-й стрелковой дивизии полковника Г.А. Афанасьева не превышала 1500 человек, а штыков в дивизии было не больше одного штатного батальона; 42-я стрелковая бригада имела 666 человек, а штыков — не более двухсот; 35-я гвардейская дивизия полковника В.П. Дубянского на левом фланге — не более 250 штыков. Другие соединения и части были такого же состава. 23-й танковый корпус под командованием генерала А.Ф. Попова в своих бригадах имел 40–50 танков, из которых процентов 30 были подбиты, использовались как огневые точки. Лишь одна 10-я стрелковая дивизия войск НКВД полковника А.А. Сараева да три отдельные стрелковые бригады были укомплектованы более или менее нормально.

62-я армия не имела локтевой связи с соседями справа и слева. Наши фланги упирались в Волгу. Если немцы могли совершать в сутки от 1000 до 3000 самолето-вылетов, то наша авиация не могла нас поддержать так интенсивно и ответить им даже одной десятой самолето-вылетов.

Противник прочно удерживал превосходство в воздухе. Частично наша зенитная артиллерия была разбита врагом, частично отошла на левый берег Волги, откуда она могла прикрывать реку и узкую полосу вдоль правого берега. На правом берегу осталось незначительное число батарей. 13 сентября 1079-й и 748-й зенитные полки были объединены в артиллерийскую группу полковника З.И. Ершова. Но этого было недостаточно. Поэтому фашистские самолеты с рассвета и до темноты висели над городом, над нашими боевыми порядками и над Волгой.

Наблюдая за действиями вражеской авиации, мы заметили, что фашистские летчики не отличаются точностью бомбометания: они бомбят наш передний край только там, где есть широкие нейтральные полосы, то есть достаточное расстояние между нашими и вражескими передовыми позициями. Это натолкнуло нас на мысль сократить нейтральные полосы до предела — до броска гранаты.

Боевые потери, отходы, недостаток боеприпасов и продовольствия, трудности с пополнением людьми и техникой — все это отрицательно влияло на моральное состояние войск. У некоторых возникло желание уйти поскорее за Волгу, вырваться из пекла.

Партийные организации, политический отдел армии стремились поднять боевой дух воинов. Много сделали мои боевые помощники и друзья: дивизионный комиссар Гуров, генералы Крылов и Пожарский, полковник Витков, бригадный комиссар Васильев и другие. Командиры и политработники частей поняли, что за город мы будем драться до последнего человека, до последнего патрона.

2

На Военном совете армии было принято решение:

1. В первую очередь укрепить настроение среди летного состава в том, что отступать больше нельзя, некуда, что враг должен быть разбит. Бой за город, как за последний рубеж, должен быть беспощадным для противника, и мы, советские воины, по зову партии и по приказу народа должны отстоять его или умереть. Третьего пути у нас нет. Довести это решение до всего личного состава, опираясь на партийные и комсомольские организации.

2. На больших предприятиях города создать из рабочих и служащих вооруженные отряды, которые могли бы совместно с войсками армии и даже без них оборонять эти фабрики и заводы. Дать им оружие и другое снаряжение наравне с войсками.

(Рабочие и служащие ремонтировали и восстанавливали подбитую или вышедшую из строя технику под ударами бомб и снарядов. Такие военизированные отряды, превращенные в роты и батальоны, конечно, создавались по согласовании и под руководством партийных, советских организаций.)

3. Запретить какой-либо самовольный отход с занимаемых позиций без ведома командующего армией и начальника штаба.

4. Штабу армии оставаться на правом берегу, в Сталинграде, и на левый берег или на острова ни в коем случае не уходить.

Вместе с тем нам было необходимо заняться переформированием некоторых частей армии. В армии не было ни одного соединения, ни одной части, которые были бы укомплектованы личным составом или техникой хотя бы наполовину. Управления некоторых дивизий и бригад были выведены на левый берег Волги на формирование. Но это не было отходом на левый берег Волги — эти меры были продиктованы военной необходимостью. Разрозненные части решили объединить в новые соединения.

К 2 часам ночи 13 сентября Военный совет армии закончил разработку плана действий на ближайшие два-три дня.

— У вас когда-нибудь едят или так обходятся? — спросил я у Крылова.

— Да бывает, едим иной раз! — ответил за него Гуров.

Наши адъютанты достали где-то хлеба, консервов и холодного чая. Перекусив, мы разошлись спать, каждый с одной и той же думой: «Что день грядущий нам готовит?»

Мы решили прежде всего защищать переправы от артиллерийского огня противника. Для этого надо было на правом и левом флангах перейти к жесткой обороне, а в центре частными атаками занять разъезд Разгуляевка и идущую от него на юго-запад железную дорогу до крутого поворота на Гумрак. Это позволило бы выпрямить фронт в центре и, опираясь на железнодорожную насыпь, как на противотанковую преграду, в дальнейшем занять Городище и Александровку. Для выполнения этой задачи предназначался танковый корпус, усиленный пехотными частями, при поддержке основной массой артиллерии армии. 13 сентября необходимо было перегруппироваться, 14-го — атаковать, но противник опередил нас.

Рано утром нас разбудил интенсивный артиллерийский огонь противника и бомбежка.

В 6 часов 30 минут из района Разгуляевка фашисты перешли в наступление силами пехотной дивизии с 40–50 танками. Направление удара — через Авиагородок на Центральный вокзал и Мамаев курган.

На обоих флангах нашей армии противник ограничился сковывающими действиями, атакуя одним батальоном боевые порядки стрелковой бригады с севера на Орловку, а на левом крыле бросая отдельные батальоны на позиции одного нашего сводного полка.

В центре и на левом крыле армии бой продолжался весь день. Противник, вводя новые резервы, развивал наступление. Он буквально засыпал наши боевые порядки снарядами и минами. Его авиация висела над полем сражения.

С Мамаева кургана были хорошо видны и поля боя, и воздушные схватки. На наших глазах около десятка самолетов — наших и противника, — объятые пламенем, врезались в землю. Несмотря на упорное сопротивление советских наземных войск и авиации, немецкие войска, имея численное превосходство, брали верх.

Эти действия противника мы оценивали как боевую разведку. Наступление его главными силами следовало ожидать через день-два.

На наш командный пункт, находившийся на самой вершине Мамаева кургана, ливнем сыпались мины, снаряды и бомбы. Я работал в одном блиндаже с Крыловым и время от времени вместе с ним выходил к стереотрубе, чтобы наблюдать за ходом сражения. Несколько блиндажей было разбито, имелись потери и в личном составе штаба армии.

То и дело обрывалась проводная связь, радиоузел работал с большими и частыми перебоями. На восстановление связи были брошены все связисты. Даже дежурные телефонисты в нашем блиндаже то и дело оставляли телефоны и шли искать и исправлять повреждения на линии. За весь день 13 сентября мне только один раз удалось поговорить с командующим фронтом. Я кратко доложил ему обстановку и просил в ближайшие сутки дать мне две-три свежие дивизии: отражать удары врага было нечем.

Несмотря на все усилия наших связистов, к 16 часам связь с войсками почти прекратилась.

Обстановка к этому времени сложилась малоутешительная. Хотя батальон противника, наступавший с севера на Орловку, был уничтожен 115-й стрелковой бригадой, в центре армии наши части, понеся потери, вынуждены были потесниться на восток, на западную опушку леса, западнее поселка Баррикады и поселка Красный Октябрь. Фашисты захватили высоту 126,3, Авиагородок и больницу. На левом крыле наш сводный полк оставил МТС восточнее станции Садовая. На остальных участках фронта отдельные атаки были отбиты, сожжено 16 танков противника.

Мы решили контратаковать. Чтобы опередить противника, начало контратаки было назначено на раннее утро 14 сентября. Мы понимали, что возможности армии весьма ограниченны, и не могли выделить большие силы для контратаки, но были уверены, что и враг хорошо знает это и менее всего ожидает наших активных действий. Вспомнился суворовский принцип: «Удивить — значит победить». На быструю победу мы не рассчитывали, а удивить противника и перепутать ему карты могли. Нам было важно внезапной контратакой, хотя бы частично и временно, лишить его инициативы.

Приказ о контратаке был направлен в войска в 22 часа 30 минут. Он определял конкретные задачи каждой части.

38-я мотострелковая бригада с усиленной ротой мотострелков и приданным артдивизионом наступает в направлении поселка юго-восточнее Разгуляевки. Дивизия Сараева силами одного полка контратакует противника в направлении высоты 126,3, а затем высоты 144,3.

Сводный полк из разных частей армии с приданной танковой бригадой контратакует в направлении Авиагородка и высоты 153,7. Отдельная 42-я стрелковая бригада находится в готовности содействовать контратаке ударом в направлении больницы и высоты 153,7.

Всем частям, принимающим участие в контратаке, предписывалось взаимодействовать друг с другом, обеспечив между собой надежную связь.

Остальные части армии должны прочно удерживать занимаемые рубежи.

Контратаку будут поддерживать три истребительных противотанковых артиллерийских полка, три артиллерийских полка РГК и три полка гвардейских минометов («катюш»).

День, проведенный на Мамаевом кургане, показал, что управлять войсками с этого командного пункта невозможно. Беспрерывное нарушение связи из-за обстрелов вело к потере управления войсками. Решили перенести командный пункт армии в балку реки Царица. На Мамаевом кургане оставался армейский наблюдательный пункт. На переход командного пункта армии мы имели разрешение штаба фронта еще за два дня до этого.

Это были критические дни для войск 62-й армии. Требовалось срочное усиление армии свежими дивизиями.

На 13 сентября максимальное расстояние, отделяющее противника от Волги, было не более 10 километров, а сам город Сталинград, вытянувшись вдоль реки на 50 километров, имел максимальную ширину около пяти километров. Чтобы захватить Сталинград и, главное, его заводскую северную часть, противнику достаточно было с боем пройти лишь 10 километров…

За Волгой для нас земли нет!

1

К рассвету 14 сентября командный пункт армии переместился в так называемое Царицынское подземелье. Это был большой блиндаж-тоннель, разделенный на десятки отсеков, потолки и стены которых были обшиты тесом. В августе здесь размещался КП Юго-Восточного Сталинградского фронта. Толщина верхнего земляного перекрытия достигала десятка метров; только бомба весом в тонну могла его пробить, и то не везде. Блиндаж имел два выхода: нижний вел к руслу реки Царица, а верхний — на Пушкинскую улицу.

С Мамаева кургана я выехал вместе с Крыловым перед рассветом 14 сентября. Гуров уехал раньше. В качестве проводника по городу нас сопровождал заместитель начальника бронетанковых и механизированных войск армии подполковник М.Г. Вайнруб. В небе кружили немецкие ночные самолеты; при свете пожаров они высматривали цели и бомбили их.

Мы пробирались среди развалин и разрушенных улиц. Метрах в пятистах от нового командного пункта моя машина запуталась в телефонных и телеграфных проводах и остановилась. Остановилась и машина Крылова, в которой находился и Вайнруб. Мы задержались минуты на три, и за это время неподалеку от наших машин разорвалось больше десятка мелких бомб. К счастью, никого из нас не задело, и мы благополучно добрались до цели.

Спать и отдыхать было некогда. На новом месте мне нужно было самому проверить связь, готовность войск к контратаке. Все обстояло нормально. По-видимому, войска противника, кроме ночной авиации, отдыхали или готовились к дневным действиям.

В 3 часа утра началась наша артиллерийская подготовка, в 3 часа 30 минут — контратака. Я связался по телефону с командующим фронтом, доложил ему о начале контратаки и попросил с восходом солнца прикрыть наши действия авиацией. Командующий мне обещал это сделать и тут же сообщил радостную новость: из резерва Ставки нам придается 13-я гвардейская стрелковая дивизия, которая к вечеру 14 сентября начнет сосредоточиваться на переправах через Волгу, в районе Красная Слобода.

Нам придавалась только одна дивизия, но мы и этому были безгранично рады. Хотя 14 сентября мы и наносили армейский контрудар, но этот удар отдельными обескровленными частями не сулил больших надежд.

Немедленно направив начальника инженерных войск полковника Тупичева с группой командиров штаба армии в Красную Слободу для встречи гвардейской дивизии, мы с Крыловым начали снова связываться с частями, чтобы уяснить обстановку.

В центре армии наша контратака в первое время имела некоторый успех, но в 12 часов противник бросил в бой большие массы пехоты и танков и начал теснить наши части. Удар направлялся на Центральный вокзал и Мамаев курган.

Этот удар был исключительной силы. Несмотря на громадные потери, захватчики лезли напролом. Колонны пехоты на машинах и танках врывались в город. По-видимому, гитлеровцы считали, что участь его решена, и каждый из них стремился как можно скорее достичь Волги, центра города и там поживиться трофеями. Наши бойцы, снайперы, бронебойщики, артиллеристы, притаившись в домах, в подвалах и дзотах, за углами домов, видели, как пьяные гитлеровцы соскакивали с машин, играли на губных гармошках, бешено орали и плясали на тротуарах.

Фашисты погибали сотнями, но свежие волны резервов все больше наводняли улицы. Автоматчики просочились в город восточнее железной дороги, к вокзалу, к домам специалистов. Бой шел в 800 метрах от командного пункта штаба армии. Создалась угроза, что до подхода 13-й гвардейской стрелковой дивизии противник займет вокзал, разрежет армию и выйдет к центральной переправе.

На левом крыле, в районе пригорода Минина, также разгорелись жестокие бои. Не оставлял противник в покое и наш правый фланг. Обстановка осложнялась с каждым часом.

У меня уцелел небольшой резерв: единственная тяжелая танковая бригада в составе 19 танков. Она находилась за левым крылом армии, около элеватора, на южной окраине города. Я приказал срочно перебросить один батальон танков этой бригады к командному пункту штаба армии. Часа через два этот батальон в составе девяти танков прибыл. К этому времени генерал Крылов уже сформировал две группы из штабных работников и роты охраны. Первую группу, усиленную шестью танками, возглавил начальник оперативного отдела полковник И. Зализюк. Она получила задачу перекрыть улицы, идущие от вокзала к пристани. Вторая группа — с тремя танками — во главе с подполковником М.Г. Вайнрубом была направлена к домам специалистов, из которых противник обстреливал Волгу и пристань огнем крупнокалиберных пулеметов.

В обе группы входили командиры штаба армии и политического отдела, почти все коммунисты. И они не допустили гитлеровцев к пристани — обеспечили прикрытие первых паромов с гвардейцами дивизии Родимцева.

В 14 часов ко мне явился командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии Герой Советского Союза генерал-майор Александр Ильич Родимцев. Был он весь в пыли и грязи. Чтобы добраться от Волги до нашего командного пункта, ему не раз пришлось «приземляться» в воронки, прятаться в развалинах, укрываясь от пикирующих самолетов противника.

Генерал-майор Родимцев доложил мне, что дивизия укомплектована хорошо, в ней около 10 тысяч человек. Но с оружием и боеприпасами плохо. Более тысячи бойцов не имеют винтовок. Военный совет фронта поручил заместителю командующего фронтом генерал-лейтенанту Ф.И. Голикову обеспечить дивизию недостающим оружием не позже вечера 14 сентября, доставив его в район Красной Слободы. Но гарантии в том, что оно прибудет вовремя, не было. Я тут же приказал своему заместителю по тылу генералу Лобову, находившемуся на левом берегу Волги, мобилизовать всех своих работников, чтобы они собрали оружие в частях тыла армии и передали его в распоряжение гвардейцев.

Обстановку на фронте армии генерал Родимцев уже знал. Начальник штаба армии генерал Крылов умел на ходу информировать людей. Он ввел в курс дела и генерала Родимцева. Ему была поставлена задача переправить дивизию на правый берег Волги в ночь на 15 сентября. Артиллерия дивизии, кроме противотанковой, занимала огневые позиции на левом берегу, чтобы оттуда поддерживать действия стрелковых частей. Противотанковые пушки и минометы переправлялись в город.

Дивизия сразу же включилась в бои. Два стрелковых полка должны были очистить от фашистов центр города, дома специалистов и вокзал, третий полк получил задачу оборонять Мамаев курган. Один стрелковый батальон оставался в резерве у командного пункта армии.

Границы участка дивизии: справа — Мамаев курган, железнодорожная петля; слева — река Царица.

Командный пункт Родимцеву предложено было устроить на берегу Волги, около пристани, где имеются блиндажи и щели и куда уже подана связь.

В конце беседы я спросил его:

— Как настроение?

Он ответил:

— Я коммунист, уходить отсюда не собираюсь и не уйду.

Я тут же добавил:

— Как только части дивизии выйдут на переднюю линию боя, все отдельно действующие на этом участке подразделения подчиняю вам.

Немного подумав, Родимцев сказал, что ему стыдно будет сидеть на своем командном пункте позади командного пункта армии. Я успокоил его, заверив, что, как только дивизия выполнит поставленную ей задачу, мы ему разрешим перенести свой командный пункт вперед.

— Рассчитывать на пассивные действия противника мы не имеем права, — подчеркнул я. — Враг решил любой ценой уничтожить нас и захватить город. Поэтому мы не можем только обороняться, мы должны пользоваться каждым удобным случаем для контратак, навязывать врагу свою волю и активными действиями срывать его планы.

Было около 16 часов, до сумерек оставалось часов пять. Сумеем ли мы с раздробленными и разбитыми частями и подразделениями продержаться еще десять — двенадцать часов на центральном направлении? Это заботило меня больше всего. Сумеют ли бойцы и командиры выполнить задачи, которые казались выше сил человеческих? Если не выполнят, то 13-я гвардейская стрелковая дивизия может оказаться на левом берегу Волги в роли свидетеля печальной трагедии.

В это время поступили сведения, что контратакующий сводный полк лишился многих командиров и остался без управления. Резервов мы не имели. Последний резерв — охрана и работники штаба армии — в бою. Сквозь перекрытие блиндажа доносились гул моторов немецких самолетов и разрывы бомб.

В поисках хоть каких-нибудь резервов я вызвал к себе командира дивизии полковника А.А. Сараева. Он значился начальником гарнизона, а его дивизия занимала подготовленные узлы обороны и опорные пункты в городе.

Прибыв ко мне, он подробно доложил о состоянии дивизии, об оборонительных районах, занятых его частями, о положении в городе и в заводских поселках.

Из его доклада я выяснил, что оборонительные сооружения состояли главным образом из мелких, оборудованных на 25–30 процентов дзотов и, конечно, не обладали достаточной устойчивостью. Некоторые сооружения, в частности баррикады, я видел сам — они действительно не могли служить достаточной опорой для борьбы с врагом.

Я спросил полковника Сараева, понимает ли он, что его дивизия уже влилась в состав армии и что он должен беспрекословно подчиняться Военному совету армии. Нужно ли, спросил я его, звонить в Военный совет фронта для выяснения и без того ясного вопроса? Сараев ответил, что он солдат 62-й армии.

Рассчитывать, однако, на какие-либо его части как на резерв для парирования ударов противника не приходилось: снимать их с опорных пунктов было нельзя. Но в распоряжении Сараева находилось несколько отрядов вооруженной охраны заводов и районов во главе с комендантами. Общая численность этих отрядов, состоявших из городской милиции, пожарных и рабочих, достигала 1500 человек. Оружия у них не хватало. Я приказал полковнику наметить для обороны прочные здания в центре города, посадить в них по 50–100 человек во главе с командирами-коммунистами, укрепиться и держаться в таких опорных пунктах до последней возможности. Напомнив, что оружие и боеприпасы дивизия и вооруженные отряды могут получить в отделе боепитания армии, я предложил Сараеву держать постоянную связь с моим командным пунктом.

Тут же при мне он отметил на плане города особо важные объекты. Я согласился с его предложением.

А.А. Сараев как командир дивизии и особенно как начальник гарнизона, хорошо знавший город и каналы связи с городскими промышленными объектами, много помог нам в организации вооруженных отрядов на многих заводах и в крепких зданиях. Жители города плечом к плечу вместе с бойцами 62-й армии до последних сил сражались с фашистскими захватчиками.

Мой разговор с Сараевым слушал Н.И. Крылов, затем увел его к себе, чтобы организовать прочную связь, информацию и управление.

Связь с частями армии часто обрывалась, и я вместе с Гуровым несколько раз выходил из блиндажа на Пушкинскую улицу, чтобы хоть по звукам ориентироваться в ходе боя, который шел метрах в 400–500 от нас.

Историки утверждают, что в великих сражениях у полководцев нередко не хватало только одного батальона, чтобы добиться решающей победы. Я думаю, что у Паулюса в эти дни было много лишних батальонов, для того чтобы разрезать 62-ю армию пополам и выйти к Волге. Но мужество наших бойцов сводило на нет все усилия врага.

Перед сумерками ко мне пришел командир танковой бригады майор С.Н. Хопко и доложил, что его единственный танк подбит и стоит у вокзала, на переезде через железную дорогу.

— Что делать? — спросил он.

Уточняем положение. Хотя танк и подбит, но огонь вести может. И кроме того, в бригаде около ста танкистов, вооруженных автоматами и пистолетами.

— Идите к танку, — приказал я, — соберите всех людей и держите переезд в руках до подхода частей 13-й гвардейской дивизии.

Он понял, повернулся и побежал выполнять приказание. Как стало известно несколько позже, Хопко с честью выполнил поставленную перед ним задачу.

Наступили сумерки, бой начал затихать. В воздухе немецких самолетов стало меньше. Я много времени провел у телефона, выясняя, где находятся и что делают части 13-й гвардейской дивизии, как подготавливаются переправочные средства. Затем вместе с работниками штаба занялся подведением итогов за день боя.

Противник вплотную подошел к Мамаеву кургану и к линии железной дороги, идущей через город до Центрального вокзала. Вокзал еще удерживался нами. В центре города во многих зданиях засели немецкие автоматчики, пробравшиеся туда через наши поредевшие боевые порядки.

От наших частей, действовавших в центре армии, почти ничего не осталось. Армейский наблюдательный пункт на Мамаевом кургане был разрушен бомбами и артиллерийским огнем.

С левого фланга армии доносили, что вражеские атаки отбиты, но противник накапливает силы, ведет разведку, готовится к новому наступлению.

Оценивая общее состояние войск и обстановку, я не мог просить у Военного совета фронта какой-либо помощи, зная, что он отдает нам все возможное, чтобы облегчить положение. В ночь на 15 сентября все переправы через Волгу были задействованы. Переправлялась 13-я гвардейская дивизия.

Всю ночь работники штаба армии не смыкали глаз: одни на передовой линии фронта восстанавливали подразделения; другие вели бои у домов специалистов и у вокзала и тем самым обеспечивали переправу частей дивизии Родимцева; третьи в районе центральной пристани встречали переправлявшиеся батальоны и выводили их по разрушенным улицам на передовую линию.

За ночь удалось переправить 34-й и 42-й гвардейские полки и один батальон 39-го. Наступивший рассвет и появление авиации противника помешали дальнейшей переправе.

Прибывшие полки заняли участок в центре города от оврага Крутого до вокзала; на вокзал был направлен 1-й батальон 42-го полка. Мамаев курган оборонял батальон дивизии Сараева и подразделения 112-й стрелковой дивизии полковника И.Е. Ермолкина. Левее (юго-западнее) вокзала оборонялись остатки танковой бригады, сводного полка и 42-й стрелковой бригады полковника М.С. Батракова. На остальных участках все оставалось без перемен.

С утра 15 сентября противник начал атаку в двух направлениях: в центре армии — на вокзал и на Мамаев курган наступали части 295, 76 и 71-й пехотных дивизий с танками; на левом фланге — на пригород Минина, Купоросное наступали части 24-й и 14-й танковой и 94-й пехотной дивизий. На правом фланге было относительно спокойно. Атаке предшествовал мощный удар с воздуха. Затем авиация противника повисла над нашими боевыми порядками.

Бой сразу принял для нас тяжелый характер. Не успели прибывшие ночью свежие части Родимцева осмотреться и закрепиться, как сразу были атакованы превосходящими силами врага.

Особенно ожесточенные бои развернулись у вокзала и в пригороде Минина. Четыре раза в течение дня вокзал переходил из рук в руки и к ночи остался у нас. Дома специалистов, которые атаковал 34-й полк дивизии Родимцева с танками тяжелой бригады, остались в руках немцев. Стрелковая бригада полковника М.С. Батракова с подразделениями дивизии А.А. Сараева, понеся большие потери, была оттеснена на рубеж Лесопосадочная. 35-я гвардейская стрелковая дивизия полковника В.П. Дубянского и отдельные подразделения других частей, тоже понеся большие потери, отошли на западную окраину города, южнее реки Царица.

К вечеру 15 сентября трудно было сказать, в чьих руках находится Мамаев курган: сведения поступали противоречивые. Автоматчики противника просочились по реке Царица к железнодорожному мосту и обстреливали наш командный пункт. Охрана командного пункта армии снова вступила в бой. Кроме того, укрываясь от непрерывных бомбежек и обстрелов, в коридоры блиндажа, несмотря на охрану и контроль при входах, к ночи набилось множество людей. Люди из армейских частей связи, батальоны охраны, АХЧ, офицеры связи от частей, шоферы и многие другие проходили через входы по «срочным и неотложным делам» и задерживались там. А так как блиндаж не имел вентиляции, духота, смрад, спертый воздух, особенно по ночам, доводили нас, работников командного пункта, до потери сознания. Мы по очереди выходили на воздух, чтобы отдышаться. Южнее реки Царица пылали кварталы города. Было светло как днем. Пули немецких автоматчиков свистели над головами и у ног. Но ничто не могло удержать нас в душном блиндаже.

В эту ночь всех нас тревожила судьба Мамаева кургана. Если противник овладеет им, он будет господствовать над всем городом и над Волгой.

Я приказал во что бы то ни стало переправить ночью оставшиеся на той стороне Волги подразделения 39-го полка полковника И.П. Елина и вывести его к Мамаеву кургану, чтобы он мог с рассветом занять там оборону и удерживать вершину кургана любой ценой.

Управлять всей армией из блиндажа в балке становилось трудно, поэтому я приказал генералу Н.М. Пожарскому с частью работников оперативного отдела и штаба артиллерии организовать вспомогательный пункт управления (ВПУ) на берегу Волги, возле пристани, напротив южного берега острова Зайцевский. Этот ВПУ во главе с Пожарским был промежуточной инстанцией между штабом армии и частями правого фланга.

В боях 15 сентября противник потерял только убитыми свыше 2 тысяч человек. Раненых всегда бывает в три-четыре раза больше. В общей сложности за 14–15 сентября немцы потеряли 8–10 тысяч человек и 54 сожженных танка. Наши части тоже понесли большие потери в живой силе и технике и отошли. Когда я говорю: «Части понесли большие потери и отошли», это не значит, что люди отходили организованно, с одного рубежа обороны на другой. Это значит, что наши бойцы (даже не подразделения) выползали из-под немецких танков, чаще всего раненые, на следующий рубеж, где их принимали, объединяли в подразделения, снабжали главным образом боеприпасами и снова бросали в бой.

Вскоре гитлеровцы поняли, что город нахрапом не возьмешь, что кусается он очень больно. В дальнейшем они стали действовать осмотрительнее: атаки подготавливали тщательно и в бой шли уже без гармошек, без песен и плясок…

Бои 13, 14 и 15 сентября в самом городе показали, что истребление захватчиков в развалинах города идет значительно успешнее, нежели в степях между Волгой и Доном.

Несмотря на большое превосходство в силах, враг несет неизмеримо большие потери при наступлении по узким улицам и развалинам домов, часто не видя, откуда по нему ведут огонь и где его поджидает смерть.

— Земля у Волги, на улицах города, в садах и парках стала скользкой от крови, и гитлеровцы скользят по ней, как по наклонной, к своей гибели, — говорили защитники города.

Наши бойцы и командиры знали, что отходить некуда и нельзя, и, главное, они поняли, что захватчиков можно бить, что они не забронированы, что наши пулеметы и автоматы очень хорошо прошивают их насквозь. Бронебойщики не боялись подпускать немецкие танки на 50–100 метров и наверняка поражали их.

16 и 17 сентября бои шли с нарастающим напряжением. Вводя свежие резервы, противник непрерывно атаковал в центре части 13-й гвардейской дивизии и 42-й стрелковой бригады. Особенно жестокие бои шли в районе Мамаева кургана и вокзала.

С утра 16 сентября полк Елина с подразделениями 112-й стрелковой дивизии отбил Мамаев курган, но дальнейшее наступление задержалось. Начались встречные бои и встречные атаки, вернее, смертельные схватки, которые продолжались на Мамаевом кургане до конца января 1943 года.

Противник тоже понимал, что, завладев Мамаевым курганом, он будет господствовать над городом, над заводскими поселками и над Волгой. Для достижения этой цели он не жалел ни сил, ни средств. Мы в свою очередь решили во что бы то ни стало удержать Мамаев курган. Здесь были разгромлены многие танковые и пехотные полки и дивизии противника, и не одна наша дивизия выдержала жесточайшие бои — бои на истребление, невиданные в истории по своему упорству и жестокости.

Авиабомбы до тонны весом, артиллерийские снаряды калибром до 203 миллиметров переворачивали землю, но рукопашные схватки, когда в ход идут штык и граната, были в тех условиях главным, наиболее действенным и реальным средством борьбы.

Бои за дома специалистов то затихали, то вспыхивали с новой силой. Как только наши атаки или огонь ослабевали, противник немедленно начинал бить по центральной переправе на Волге. И мы вынуждены были все время наступать, сковывать засевшего и накоплявшегося в домах специалистов противника.

Четырехэтажный дом на Советской улице, занимаемый ранее семьями облпотребсоюза, с 17 сентября стал опорным пунктом на левом фланге дивизии Родимцева. Этот дом называется «домом Павлова». Конечно, Яков Федотович Павлов не является домовладельцем, но он сумел со своими бойцами превратить его в крепость, за которую немецкие захватчики положили не одну сотню своих солдат и офицеров и не могли взять его ни штурмом, ни длительной осадой. Свыше 50 суток длился бой за этот дом. Восточнее этого дома до сих пор стоит четырехэтажное здание со срезанной наполовину снарядами заводской трубой. Это бывшая мельница, которая в общей системе обороны с «домом Павлова» явилась преградой для рвущегося врага к Волге.

В районе вокзала борьба шла с переменным успехом. Вокзал и соседние здания по четыре-пять раз в день переходили из рук в руки. Каждый штурм стоил обеим сторонам десятков и сотен жизней. Силы борющихся таяли, подразделения редели. Как нам, так и противнику приходилось вводить свежие силы, то есть резервы.

Стойкое сопротивление наших воинов в центре города, особенно воинов 13-й гвардейской дивизии, срывало планы и расчеты Паулюса. В конце концов он бросил в бой все силы 2-й ударной группы, которая дислоцировалась в районе Воропоново, Песчанка, Садовая.

Две танковые, одна моторизованная и одна пехотная дивизии противника, пополнившись людьми и техникой, повели решительное наступление на левое крыло армии. Для нас оно не было неожиданным, но сил, чтобы отразить удары этого кулака, мы не имели. И хотя противник был значительно сильнее нас, каждый свой шаг вперед он оплачивал дорогой ценой.


В военной истории верхом упорства считаются случаи, когда объект атаки — город или деревня — переходит несколько раз из рук в руки. На южной окраине города стоит до сих пор громадное здание — элеватор. С 17 по 20 сентября там круглые сутки шли бои. Не только элеватор в целом, по и отдельные его этажи и хранилища по нескольку раз переходили из рук в руки. Полковник Дубянский докладывал мне по телефону:

«Обстановка изменилась. Раньше мы находились наверху элеватора, а немцы внизу. Сейчас мы выбили немцев снизу, но зато они проникли наверх, и там, в верхней части элеватора, идет бой».

Таких упорно оборонявшихся объектов в городе было десятки и сотни; внутри них «с переменным успехом» неделями шла борьба за каждую комнату, за каждый выступ, за каждый марш лестничной клетки.

Утром 16 сентября я доложил Военному совету фронта, что резервов у нас нет, в то время как противник все время вводит в бой свежие части, и что еще несколько дней таких кровопролитных боев — и армия будет обессилена, обескровлена. Я просил срочно усилить армию двумя-тремя свежими дивизиями.

Командование фронтом, очевидно, хорошо знало обстановку в городе и оценило значение городских боев. Бои с 12 по 16 сентября показали, что в городе обороняющиеся войска могут наносить значительно большие потери противнику, чем контрудары войск, наступающих по открытой степной местности.

В распоряжение армии штаб фронта направил 92-ю стрелковую и 137-ю танковую бригады. Стрелковая бригада была укомплектована хорошо, личный состав — балтийцы и североморцы — был исключительный. Она получила задачу занять участок обороны по железной дороге в границах: с севера — река Царица, с юга — треугольник, образуемый железными дорогами.

Танковая бригада имела в своем составе только легкие танки с 45-миллиметровыми пушками. Ей была поставлена задача занять круговую оборону в районе железнодорожной петли в полукилометре восточнее Мамаева кургана и не пускать противника к Волге.

Бои на южной окраине города в районе элеватора по упорству наших людей заслуживают особого внимания. Надеюсь, что читатель не осудит меня, если я приведу несколько строк из письма участника боя за элеватор, командира пулеметного взвода 92-й морской стрелковой бригады Андрея Хозяинова, который в настоящее время живет в Орле.

Андрей Хозяинов пишет мне:

«Недавно по радио читали главы из Вашей книги «Армия массового героизма». Когда Вы в своих воспоминаниях перечисляли героические подвиги частей, подразделений и отдельных воинов 62-й армии, когда Вы упоминали о подвигах матросов и солдат бригады североморцев, я вместе с семьей сидел у радио и слушал. Я очень волновался при этом. Мой десятилетний сынишка сразу заметил мое волнение и спросил: «Папа, почему ты так волнуешься?» — «Потому, — ответил я, — что эти сентябрьские дни 1942 года навсегда останутся в моей памяти».

Я помню, как в Нижней Ахтубе нас встретил представитель штаба 62-й армии и указал рукой на пылающий правый берег Волги. Наша бригада североморцев переправилась через реку в ночь на 17 сентября и уже на рассвете вступила в бой с фашистскими захватчиками.

Каждый из нас понимал и знал ясно свои задачи. Работниками штаба и политотдела 62-й армии мы были хорошо информированы о создавшейся обстановке.

Помню, как в ночь на 18 сентября, после жаркого боя, меня вызвали на командный пункт батальона и дали приказ добраться с пулеметным взводом до элеватора и вместе с оборонявшимся там подразделением удержать его в своих руках во что бы то ни стало. Той же ночью мы достигли указанного нам пункта и представились начальнику гарнизона. В это же время элеватор оборонялся батальоном гвардейцев численностью не более 30–35 человек вместе с тяжело и легко раненными, которых не успели еще отправить в тыл.

Гвардейцы были очень рады нашему прибытию, сразу посыпались веселые боевые шутки и реплики. В прибывшем взводе было 18 человек при хорошем вооружении. У нас имелись два станковых и один ручной пулемет, два противотанковых ружья, три автомата и радиостанция.

18-го на рассвете с южной стороны элеватора появился фашистский танк с белым флагом. «Что случилось?» — подумали мы. Из танка показались двое: один — фашистский офицер, другой — переводчик. Офицер через переводчика начал уговаривать нас, чтобы мы сдались «доблестной» немецкой армии, так как оборона бесполезна и нам больше не следует тут сидеть. «Освободите скорее элеватор, — увещевал нас гитлеровец. — В случае отказа пощады не будет. Через час начнем бомбить и раздавим вас». — «Вот так нахалы!» — подумали мы и тут же дали короткий ответ фашистскому лейтенанту: «Передай по радио всем фашистам, чтобы катились на легком катере… к боговой матери… А парламентеры могут отправляться обратно, но только пешком».

Фашистский танк попытался было ретироваться, но тут же залпом двух наших противотанковых ружей был остановлен.

Вскоре с южной и с западной сторон в атаку на элеватор пошли танки и пехота противника численностью примерно раз в десять сильнее нас. За первой отбитой атакой началась вторая, за ней — третья, а над элеватором висела «рама» — самолет-разведчик. Он корректировал огонь и сообщал обстановку в нашем районе. Всего 18 сентября было отбито девять атак.

Мы очень берегли боеприпасы, так как подносить их было трудно и далеко.

В элеваторе горела пшеница, в пулеметах вода испарялась, раненые просили пить, но воды близко не было. Так мы отбивались трое суток — день и ночь. Шара, дым, жажда, у всех потрескались губы. Днем многие из нас забирались на верхние точки элеватора и оттуда вели огонь по фашистам, а на ночь спускались вниз и занимали круговую оборону. Наша радиостанция в первый же день боя вышла из строя. Мы лишились связи со своими частями.

Но вот наступило 20 сентября. В полдень с южной и западной сторон элеватора подошло 12 вражеских танков. Противотанковые ружья у нас были уже без боеприпасов, гранат также не осталось ни одной. Танки подошли к элеватору с двух сторон и начали почти в упор расстреливать наш гарнизон. Однако никто не дрогнул. Из пулеметов и автоматов мы били по пехоте, не давая ей ворваться внутрь элеватора. Но вот снарядом разорвало «максим» вместе с пулеметчиком, а в другом отсеке осколком пробило кожух второго «максима» и погнуло ствол. Оставался один ручной пулемет.

От взрыва в куски разлетался бетон, пшеница горела. В пыли и дыму мы не видели друг друга, но ободряли криками: «Ура! Полундра!»

Вскоре из-за танков появились фашистские автоматчики. Их было около 150–200. В атаку шли они очень осторожно, бросая впереди себя гранаты. Нам удавалось подхватывать гранаты на лету и швырять их обратно. При каждом приближении фашистов к стенам элеватора мы по уговору все кричали: «Ура! Вперед! За Родину!»

В западной стороне элеватора фашистам все же удалось проникнуть внутрь здания, но отсеки, занятые ими, были тут же блокированы нашим огнем.

Бой разгорался внутри здания. Мы чувствовали и слышали шаги и дыхание вражеских солдат, но из-за дыма видеть их не могли. Бились на слух.

Вечером при короткой передышке подсчитали боеприпасы. Их оказалось немного: патронов на ручной пулемет — полтора диска, на каждый автомат — по 20–25 и на винтовку — по 8–10 штук.

Обороняться с таким количеством боеприпасов было невозможно. Мы были окружены. Решили пробиваться на южный участок, в район Бекетовки, так как с восточной и северной сторон элеватора курсировали танки противника.

В ночь на 21 сентября под прикрытием одного ручного пулемета мы двинулись в путь. Первое время дело шло успешно, фашисты тут нас не ожидали. Миновав балку и железнодорожное полотно, мы наткнулись на минометную батарею противника, которая только что под покровом темноты начала устанавливаться на позиции.

Помню, мы опрокинули с ходу три миномета и вагонетку с минами. Фашисты разбежались, оставив на месте семь убитых минометчиков, побросав не только оружие, но и хлеб, и воду. А мы изнемогали от жажды. «Пить! Пить!» — только и было на уме. В темноте напились досыта. Потом закусили захваченным у немцев хлебом и двинулись дальше. Но, увы, дальнейшей судьбы своих товарищей я не знаю, ибо сам пришел в память только 25 или 26 сентября в темном сыром подвале, точно облитый каким-то мазутом. Без гимнастерки, правая нога без сапога. Руки и ноги совершенно не слушались, в голове шумело…»


17 сентября мне стало известно, что Сталинградский фронт, занимавший полосу севернее Сталинграда, переходит в наступление на участке Акатовка, Кузьмичи на юг. Задача наступающих — уничтожить группировку противника и соединиться с войсками, оборонявшими город Сталинград, то есть с войсками 62-й и 64-й армий, юго-западнее города.

Это известие обрадовало — целый фронт переходит в наступление! Тотчас же Военный совет армии стал обдумывать, как помочь наступающим. Для 62-й армии, прижатой противником к Волге, было крайне необходимо соединиться с соседями на флангах, поэтому мы решили, несмотря на трудности, продолжать активную оборону в центре армии, а на правом фланге силами двух стрелковых бригад и одного полка из дивизии Сараева нанести удар по противнику и тем самым ускорить соединение с войсками, действующими севернее города.

Вечером того же дня генерал-полковник Еременко предупредил меня, что наступление осуществится в ближайшее время. Мы должны поддержать соседа своим правым флангом, нанося удар на юго-запад из района поселок Красный Октябрь, Мамаев курган, отрезая и уничтожая противника в западной части города. Для усиления правого фланга армии придавалась 95-я стрелковая дивизия полковника В.А. Горишного, которая к вечеру 18 сентября сосредоточивалась у переправы через Волгу.

2

Наш командный пункт непрерывно обстреливался противником, поэтому нам было разрешено покинуть блиндаж в балке реки Царица и перейти на новый КП, на километр севернее пристани «Красный Октябрь».

К вечеру 17 сентября фронт армии проходил: на правом фланге — от Рынка до Мамаева кургана — без изменения (все частные атаки противника на этом участке в течение пяти дней были отбиты); в центре армии фронт имел ломаную линию: Мамаев курган и Центральный вокзал были в наших руках, дома специалистов находились у противника, и оттуда он обстреливал центральную переправу; фронт левого фланга проходил от реки Царица по железной дороге и упирался в Волгу у водокачки.

С прибытием свежих частей остатки сводного полка влились в состав стрелковой бригады М.С. Батракова, все остальные части южного фланга, тоже понесшие большие потери, вошли в гвардейскую дивизию Дубянского. Освободившиеся штабы были выведены на левый берег Волги на формирование.

Таким образом, на левом фланге армии остались две стрелковые бригады — 42-я и 92-я — и 35-я гвардейская стрелковая дивизия Дубянского. Управлять частями стало легче.

В ночь на 18 сентября командный пункт армии переходил на новое место. Средства связи, обслуживающий персонал и отдельные штабные командиры начали перемещаться с вечера. Военный совет, начальник штаба и оперативные работники снимались последними. Переходить с документами по улицам города, на которых находились автоматчики и даже танки противника, было весьма рискованно. Мы могли нарваться на противника, поэтому решили основную группу командиров штаба и Военный совет переправить на лодках. Предстояло осуществить сложный маневр — от устья Царицы на левый берег Волги, в Красную Слободу, оттуда на машинах на север, к переправе «62», что против острова Зайцевский, а там уж на бронекатере снова на правый берег Волги сразу к месту нового командного пункта.

Переправу на лодках через Волгу от устья Царицы в Красную Слободу должен был обеспечить полковник Г.И. Витков со своими помощниками. В 12 часов ночи наш караван, груженный документами и личными вещами, выступил из блиндажа и, пробираясь в темноте, благополучно сосредоточился в пункте посадки на лодки. Над нашими головами изредка пролетали снаряды и мины.

Переправившись через Волгу, мы около часа бродили по поселкам Бокалды и Красная Слобода, разыскивая наши машины. Наконец нашли их, погрузились. В этот момент ко мне подошел Кузьма Акимович Гуров и предложил заехать в госпитомник, находившийся в пяти километрах от Красной Слободы, в АХЧ, где можно было поесть, помыться, а потом уж ехать на новый командный пункт.

Мы попросили Крылова вести колонну штаба к новому месту, пообещав ему привезти кое-что перекусить.

Затем Гуров, я и адъютанты добрались до госпитомника. Нас встретили как выходцев с того света. После бани с паром нам дали свежее белье, накормили до отвала, одели в теплые солдатские фуфайки. За столом, за чаем, время бежало быстро. Окна были затемнены, и мы не заметили, как наступил рассвет, а когда это обнаружилось, то пришли в ужас: ведь переправа работает только ночью, мы рискуем опоздать. Что подумают о нас командиры штаба вместе с Крыловым, если мы не прибудем сегодня на новый командный пункт?

Мы вскочили на машины и помчались к переправе «62». Дороги я не знал, нас вел Гуров на своей машине. Но он перепутал дороги, и мы снова очутились в Красной Слободе. Поняв ошибку, помчались назад.

Когда мы подъезжали к пристани переправы «62», я увидел у причала единственный катер; мне показалось, что он собирается отдать концы. А тут, как назло, наши машины зарылись в песок, забуксовали. В голове мелькнуло: уйдет последний бронекатер, и мы на весь день останемся на левом берегу. Что за этот день может произойти с армией, с городом?.. Волосы на голове зашевелились. Я бросился к пристани. Бронекатер уже стал отделяться от причала. Собрав все силы, я с ходу прыгаю на катер. Прыжок удачный — я на катере! Гуров бежит к пристани. Я кричу рулевому:

— Назад!..

Он медленно поворачивает голову и спрашивает:

— А ты кто такой?

— Я командарм шестьдесят второй!

Рулевой повернул бронекатер к пристани, и Гуров с адъютантами вскочили на борт. Бронекатер отчалил и дал полный ход к правому берегу.

Командир извинился, что не узнал меня. А через десять минут, уже на правом берегу, я крепко пожал ему руку и поблагодарил от всей души.

На новом командном пункте нас встретили Крылов, Витков и другие. Настроение приподнятое: опять вместе. Но не все. Вечером подсчитали потери. Среди нас не оказалось заместителей по артиллерии, инженерным и бронетанковым войскам.

Военный совет назначил новых моих заместителей: по артиллерии — генерал-майора Николая Митрофановича Пожарского, по бронетанковым войскам — подполковника Матвея Григорьевича Вайнруба. Должность заместителя по инженерным войскам оставалась вакантной, замены не нашлось. Я доложил об этом Военному совету фронта, и вскоре ко мне прибыл генерал-майор Косенко, который в течение нескольких недель, до прибытия подполковника В.М. Ткаченко, был моим заместителем по инженерным войскам.


На новом командном пункте армии не было ни блиндажей, ни каких-либо укрытий, которые могли бы защитить нас хотя бы от пуль или мелких осколков. Над нами, на крутом берегу, находились нефтяные баки и бетонный бассейн для мазута. На песчаной отмели громоздились станки, моторы и другое заводское оборудование, которое было подготовлено к эвакуации за Волгу, но осталось здесь. У кромки берега стояло несколько полуразбитых барж и было много сплавного леса.

Работники штаба армии обосновались на баржах, а то и просто под открытым небом. Военный совет и начальник штаба разместились под берегом в спешно вырытых щелях, даже не закрытых сверху.

Саперы тут же приступили к постройке блиндажей, поверив кому-то на слово, что расположенные выше нефтяные баки пустые. Позже за эту доверчивость нам пришлось расплачиваться.

Правофланговые войска армии готовились к нанесению контрудара на юго-запад от Мамаева кургана, чтобы во взаимодействии с контратакующими тремя армиями с севера (1-й гвардейской, 24-й и 66-й общевойсковыми) отрезать и разгромить наступающие на Сталинград войска противника.

День 18 сентября начался как обычно: чуть взошло солнце — появилась авиация противника и начала бомбить и штурмовать боевые порядки наших частей. Основной удар наносился по вокзалу и Мамаеву кургану. Вслед за авиацией открыли огонь артиллеристы и минометчики противника. В ответ загремела и наша артиллерия. Бой кипел с нарастающей силой. Вдруг в 8 часов утра небо над городом очистилось от фашистских бомбардировщиков. Мы поняли, что войска Сталинградского фронта, действующие севернее города, перешли к активным действиям. Там началась разведка боем. В 14 часов над нашими головами снова появились сотни «юнкерсов». Они продолжали начатую утром бомбежку боевых порядков 62-й армии. Это означало, что разведка боем на севере прекратилась или, по крайней мере, приостановилась.

Авиация противника чутко реагировала на каждое проявление активности наших частей, особенно с севера. По ее поведению мы нередко разгадывали положение дел на других участках нашего фронта. Мы были благодарны соседям уже за то, что шестичасовая передышка между бомбежками позволила нам улучшить свои позиции.

На правом фланге наши части, перешедшие с утра в наступление, имели небольшой успех: стрелковая бригада полковника Горохова захватила возвышенность с отметкой 30,5; полк из дивизии Сараева занял высоту 135,4. На участке 23-го танкового корпуса 38-я мотострелковая бригада полностью захватила фруктовый сад юго-западнее поселка Красный Октябрь.

Подразделения дивизии И.Е. Ермолкина и 39-го гвардейского полка И.П. Елина вели упорные бои на Мамаевом кургане. За день они продвинулись на 100–150 метров вперед и прочно закрепились на вершине кургана. В центре города и на левом фланге армии бои шли с прежним ожесточением. Противник, несмотря на огромный перевес в силах, успеха не добился. Наши части удерживались на занимаемых позициях, за исключением вокзала, который за пять дней кровопролитных боев раз пятнадцать переходил из рук в руки и лишь к исходу дня 18 сентября был занят противником.

Контратаковать вокзал нам было уже нечем. 13-я дивизия генерала Родимцева была измотана. Она вступила в бой сразу после переправы через Волгу и выдержала главный удар немецко-фашистских войск, стремившихся с ходу захватить город. Гвардейцы нанесли врагу большие потери. Им пришлось, правда, отдать противнику несколько кварталов Сталинграда. Но и это не было отходом или отступлением. Отступать было некому. Гвардейцы стояли насмерть, отходили только тяжелораненые. Отрезанные от главных сил дивизии, гвардейцы одиночками или группами по два-три человека закреплялись в будках стрелочных постов, в подвалах привокзальных помещений, за перронными путями и под вагонами и оттуда самостоятельно продолжали выполнять поставленную перед ними задачу — били фашистов и с тыла, и с флангов, истребляли их ночью и днем. Они навязывали врагу такую тактику уличного боя, которая вынуждала гитлеровских офицеров держать в напряжении роты и батальоны круглые сутки, бросать все новые и новые силы в разные стороны, чтобы окружить и подавить «одиночные крепости» советских воинов, сражавшихся до последнего вздоха. Тогда-то особенно ясно стала оформляться мысль, которую я вынашивал с первых дней фронтовой жизни: что противопоставить хорошо отработанной, но шаблонной тактике противника?

На первом плане в моих размышлениях был солдат. Ему раньше всех приходится сталкиваться с врагом лицом к лицу. Порой он больше знает психологию солдат противника, чем генералы, наблюдавшие за боевыми порядками врага с командного пункта. Он изучает характер врага. Я подчеркиваю — изучает, потому что природа дала ему ум, сердце, способность мыслить и не только понимать волю своего командира, но и оценивать обстановку и замысел противника. Конечно, он меньше знает о войсках противника, чем штабные командиры, он не видит поля боя так широко, как видим мы со своих наблюдательных пунктов, но по поведению солдат противника на поле боя, при столкновении с ними в атаке или контратаке он больше, острее других чувствует моральные силы врага. А знать моральные силы врага не вообще, а непосредственно на поле боя — это в конечном счете важнейший фактор любого боя.

Даже в самом горячем бою хорошо подготовленный солдат, зная моральные силы противника, не боится его количественного превосходства. Вот почему наш воин, будучи раненным, не уходил с поля боя, стремился нанести врагу самый уязвимый удар.

Коммунистическая партия привила нашим воинам горячую любовь к Родине, преданность своему народу; армейские политорганы, партийные и комсомольские организации, выполняя указания Центрального Комитета партии, воспитывали в каждом воине веру в наше правое дело, на конкретных примерах боевой жизни и на подвигах героев развивали чувство высокой ответственности перед Родиной, поднимали моральный дух. И все это, вместе взятое, позволило верить в стойкость нашего воина и на этой основе думать о серьезном пересмотре тактики наших подразделений в условиях уличного боя.

Надо было сделать так, чтобы каждый дом, где имеется хоть один наш воин, стал для врага крепостью. Ничего страшного не будет, если боец, ведя бой в подвале или под лестничной площадкой, зная общую задачу армии, останется один и будет решать ее самостоятельно. В уличном бою солдат порой сам себе генерал.

Нельзя быть командиром, если не веришь в способности солдат. Уже в дни боев за вокзал мы с членом Военного совета К.А. Гуровым и начальником штаба Н.И. Крыловым решили изменить нашу тактику. Предстояло нарушить установившиеся порядки в войсках: наряду со взводами и отделениями в ротах и батальонах появились новые тактические единицы — мелкие штурмовые группы.


18 сентября был получен приказ Юго-Восточного фронта, в состав которого входила в тот период 62-я армия. Вот этот документ.


«Выписка из боевого приказа № 00122

Штаб ЮВФ. 18.9.42. 18.00


Под ударами соединений Сталинградского фронта, перешедших в общее наступление на юг, противник несет большие потери на рубеже Кузьмичи, Сухая Мечетка, Акатовка. С целью противодействия наступлению нашей северной группировки противник снимает ряд частей и соединений из района Сталинград, Воропоново и перебрасывает их через Гумрак на север.

В целях разгрома сталинградской группировки противника, совместно со Сталинградским фронтом, — приказываю:

1. Командарму 62-й, создав ударную группу в районе Мамаев курган, не менее трех стрелковых дивизий и одной танковой бригады, нанести удар в направлении на северо-западную окраину Сталинграда с задачей уничтожить противника в этом районе. Задача дня: уничтожить противника в городе, прочно обеспечив за собой рубеж Рынок, Орловка, высоты 128, 98,9, северо-западная и западная окраины Сталинграда.

Начальнику артиллерии фронта обеспечить удар 62-й армии мощным артиллерийским наступлением в полосе справа — Городище, Гумрак; слева — река Царица.

Стрелковую дивизию Горишного с 19.00 18.9.42 г. включить в состав 62-й армии. Командарму 62-й переправить большую часть дивизии в Сталинград по северным переправам в районе Красный Октябрь до 5.00 часов 19.9.42 г. и использовать ее для нанесения удара из района высоты 102 по северо-западной окраине города.

Начало наступления пехоты — 19.9 в 12 часов».

Из приказа фронта явствовало, что дивизия Горишного должна была переправиться через Волгу и занять исходные позиции в течение 12–18 часов.

Переправы в это время работали в крайне трудных условиях. Срок указывался явно недостаточный.

Но переправа дивизии Горишного — это одна сторона задачи. В приказе фронта указывалось, что 62-я армия должна выставить для контрудара не менее трех дивизий. А откуда было взять эти три дивизии? Ни во втором эшелоне, ни в резерве армии дивизий не было. Все, кто мог держать оружие в руках, сражались на передовой, были втянуты в уличные бои.

Но приказ фронта надо было выполнять во что бы то ни стало.

Все звенья армейского штаба, штабы всех соединений и частей проявили высокую организованность и оперативность в подготовке контрнаступления.

В развитие приказа фронта в 23 часа 50 минут 18 сентября я подписал приказ по армии, в котором после ожесточенных оборонительных боев, после медленного, но отступления, появилось новое слово НАСТУПЛЕНИЕ. Он был принят измотанными, измученными войсками с огромным воодушевлением. Появилась уверенность в своих силах. Если контрнаступление, то, значит, есть у нас силы, стало быть, конец обороне.

Начало наступления было назначено на 12 часов 19 сентября.

Мы с утра внимательно приглядывались к поведению противника, ожидая увидеть какое-либо смятение в его стане или засечь передвижение его войск, которые он должен был бы снять с нашего участка фронта. Но мы лишь отметили снижение активности его авиации. Утром над Сталинградом не появились бомбардировщики. Стало быть, на севере наши войска продолжали активные действия.

В 12 часов поднялись в атаку наши части. Атаку поддержали артиллерия фронтовой артиллерийской группы и авиация. Отсутствие самолетов противника облегчило нам задачу. Правда, авиация уже не играла решающей роли в уличных боях.

Но к 17 часам над Сталинградом появились немецкие самолеты. Уже по одному этому мы определили, что наши атаки на северном фланге противника опять отбиты.

Наступление ударной группы 62-й армии вылилось во встречный бой с противником как в центре, так и на левом фланге. Только на правом фланге противник был сравнительно пассивен.

Весь день 19 сентября в районе Мамаева кургана шли жесточайшие бои с переменным успехом. Мотострелковая бригада захватила высоту 126,3; полк из 112-й стрелковой дивизии Ермолкина вышел на рубеж севернее оврага Долгий, имея локтевую связь с мотострелковой бригадой. Два полка дивизии Горишного, переправившись в ночь на 19 сентября, с ходу были брошены в огонь сражения. Не имея возможности ни подготовиться, ни осмотреться, они, перевалив гребень Мамаева кургана, вступили во встречный бой с наступающими пехотой и танками противника. Подразделения 112-й стрелковой дивизии Ермолкина с утра отбивали мощные атаки противника и к исходу дня удерживали рубеж по железной дороге от Мамаева кургана до Полотняных улиц, в развилке оврага Долгий, и шоссейный мост через овраг Крутой по Артемовской улице.

Передо мной письмо подполковника запаса В.В. Гусева. С 14 сентября 1942 года он сражался в составе 112-й стрелковой дивизии, куда был командирован политуправлением фронта по его личной просьбе в часть, сражающуюся в районе «Красного Октября». Он пишет: «На этом заводе мой отец проработал 35 лет вальцовщиком. Около Мамаева кургана я родился, там прошли мое детство и юность. Мой отец сражался при обороне Царицына. Я тоже не мог поступить иначе, когда горит мой родной город.

Через переправу «62» я прибыл на правый берег. Гремела канонада, и обрывистый берег Волги казался мне бортом огромного броненосца. В районе завода «Красный Октябрь» я нашел КП 112-й стрелковой дивизии, представился командиру дивизии Ермолкину и комиссару Липкинду. Товарищ Ермолкин спросил меня, где я раньше служил. Рассказал ему, что в бой вступил под Перемышлем 22 июня 1941 года в составе 7-й механизированной имени Фрунзе трижды орденоносной дивизии. Когда я это произнес, то Ермолкин посмотрел на меня и спросил: «Гусев, ты узнаешь меня?» Тут только я узнал его. Ермолкин был командиром 15-го мехполка 7-й механизированной дивизии. Мы вместе с ним оказались в окружении под Киевом. Организовав там отряд, мы с боями вышли на соединение со своими войсками под Харьковом…

Комдив Ермолкин был человек беспредельно преданный делу. Он прилагал все усилия, чтобы выполнить поставленные перед дивизией боевые задачи, продолжить и умножить славные традиции сибиряков и погибшего комдива Сологуба.

В тот же день я познакомился с замечательными боевыми помощниками Ермолкина — заместителем командира дивизии Героем Советского Союза Петром Тихоновичем Михайлицыным, начальником артиллерии дивизии Николаем Ивановичем Годлевским и с политработниками дивизии старшими политруками Васильевым, Оробей, Кувшинниковым, Янченко и другими. Они значительную часть времени проводили в подразделениях, участвовали в боях, писали в дивизионную газету.

В то время в дивизии насчитывалось около 800 активных штыков. Она занимала оборону на фронте восточнее Городище, Мамаев курган. Вскоре я был направлен в 416-й стрелковый полк; он вместе с 156-м отдельным противотанковым дивизионом 112-й стрелковой дивизии готовился к штурму Мамаева кургана, который в это время занял противник. Командир 416-го стрелкового полка капитан Асеев готовил полк к очередному штурму кургана…

Рано утром 19-го начался штурм Мамаева кургана. В это же время Сталинградский фронт с севера наносил контрудар. Штурм продолжался двое суток. Наши бойцы преодолевали мощный огонь фашистов, невзирая на массированную бомбежку, упорно шли вперед. Командир 416-го стрелкового полка сам шел в первой линии штурмующих. Так 416-й полк со 156-м истребительным дивизионом вновь овладели вершиной Мамаева кургана, с частями 95-й стрелковой дивизии отбросили противника за овраг Долгий».

Тем временем 13-я гвардейская дивизия Родимцева, сильно поредевшая в предыдущих боях, вела тяжелые уличные бои в центре города. Чувствовалось, что противник решил любой ценой смять эту дивизию и выйти к Волге, к центральной пристани, и тем самым рассечь армию на две части.

Две стрелковые бригады с остатками 35-й гвардейской дивизии Дубянского и танковой бригады Бубнова вели уличные бои от реки Царица до Валдайской улицы и далее на юго-восток, до берега Волги.

В районе Мамаева кургана наши силы приблизительно были равны наступавшим силам противника, а на участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии и южнее превосходство противника было явное и многократное.

Бои 19 сентября показали, что захватчики не могут оттягивать свои части из города на север, а еще упорнее стремятся развязать себе руки на волжском берегу города, то есть уничтожить 62-ю армию.

Мы были прижаты к Волге со всех сторон. Волжские переправы находились под огнем не только артиллерии, но и минометов. Военный совет армии, обсудив сложившееся положение, принял ряд важных решений. Нам нужно было главным образом наладить переправы через Волгу, чтобы не прервалась связь и снабжение войск с левого берега.

Это была трудная задача, так как днем Волга просматривалась и простреливалась противником. Нам нужно было иметь не одну переправу или причал для погрузки и разгрузки людей и боевого питания. Поэтому кроме двух армейских мы разрешили организовать переправы для каждой дивизии. Пусть они будут маломощные, но все же помогут дивизиям, в особенности при эвакуации раненых и подвозе боепитания. Все переправочные средства были взяты на учет, работа их поставлена под тщательный контроль.

Для телефонной и телеграфной связи с войсками была разработана особая схема. Ее разработал начальник связи армии полковник, а затем генерал Юрин. Он всегда имел резервные каналы, провода, проложенные по дну Волги. При выходе из строя одной системы проводов мы переходили на другие. Кроме того, на левом берегу был организован промежуточный узел, через который мы могли держать связь с дивизиями, находящимися в городе. При массовых бомбежках и обстрелах связь с войсками на нашем берегу часто прерывалась.

3

В эти дни немецкие генералы принимали все меры к тому, чтобы не допустить переправы наших свежих сил в город. С утра до темноты над Волгой кружили пикировщики, а ночью открывала огонь артиллерия. Причалы и подходы к ним круглыми сутками находились под огнем орудий и шестиствольных минометов. Переправа войск и грузов для 62-й армии осложнялась до предела.

Подразделения, успевавшие за ночь переправиться на правый берег, нужно было сейчас же, ночью, развести и поставить на позиции, а грузы раздать войскам, иначе они были бы уничтожены бомбежкой. Лошадьми и машинами на правом берегу Волги мы не располагали: их негде было держать и прятать от пуль, бомб, снарядов и мин. Поэтому все доставлявшееся через Волгу разносили на огневые позиции на своих плечах воины. Днем они отбивали яростные атаки врага, а ночью без сна и отдыха должны были перетаскивать на себе боеприпасы, продовольствие, инженерное имущество. Это изматывало, изнуряло защитников города, но не снижало боеспособность частей. И так продолжалось не день, не неделю, а все время, пока шли бои.

С начала и до конца боев в городе артиллерийским обменным пунктом на пристанях заведовал подполковник Соколов, а продовольственным — подполковник Спасов и майор Зиновьев. Эти командиры все время находились среди мин и снарядов, которые могли в любую минуту взлететь на воздух.

19 сентября к левому берегу Волги подошла 284-я стрелковая дивизия Н.Ф. Батюка. Она влилась в состав 62-й армии. Мы ждали ее с нетерпением, так как в этот день сложилась очень тяжелая обстановка в центре города, где сражались полки дивизии Родимцева, и на Мамаевом кургане, где бились с врагом 95-я и 112-я стрелковые дивизии. Но центральная переправа была уже полностью парализована.

Вечером того же дня нам стало известно, что Сталинградский фронт 20 сентября вновь должен атаковать противника с севера, поэтому я решил продолжать наши контратаки из района Мамаева кургана на юго-запад. После своевременного контрудара войск Сталинградского фронта 19 сентября мы верили, что новые атаки увенчаются еще большим успехом.

Ночью войскам 62-й армии был дан приказ на продолжение 20 сентября наступления всеми имеющимися силами. Этим приказом Военный совет армии требовал от войск выполнения задач, которые не были решены накануне.

На участке дивизии Родимцева сложилась очень тяжелая обстановка. Однако мы не могли перебросить туда ни одного батальона. Единственное, чем мы могли помочь Родимцеву, — это передать ему его же 39-й полк, который до 19 сентября сражался под командованием Елина на Мамаевом кургане в отрыве от своей дивизии.

Сильно поредевшие полки 35-й гвардейской дивизии Дубянского были настолько обессилены и обескровлены, что мы решили оставшихся людей и технику передать 42-й и 92-й стрелковым бригадам, а управления дивизий вывести за Волгу для нового формирования.

В эти дни нам пришлось серьезно поспорить с командующим артиллерией фронта генерал-майором В.Н. Матвеевым. Он требовал, чтобы артиллерийские части, прибывавшие со своими дивизиями на усиление 62-й армии, переправлялись на правый берег Волги, в город, а Военный совет армии категорически возражал против этого. Мы оставляли артиллерийские полки стрелковых дивизий за Волгой, а наблюдательные пункты переносили на правый берег, откуда можно было руководить маневром огня орудий и батарей на широком фронте. Только минометы и противотанковую артиллерию мы просили переправить вместе со своими частями.

В городе, как я уже отметил, мы не могли иметь ни конной, ни механической тяги для артиллерии. Следовательно, мы лишались маневра колесами. Перетаскивать пушки и гаубицы на руках через развалины городских зданий и по изрытым бомбами и снарядами улицам было невозможно. Доставка снарядов для артиллерии через Волгу в город со второй половины сентября стала делом очень тяжелым, порой совершенно невозможным. Днем враг просматривал все подходы с востока к Волге. С 22 сентября, выйдя к центральной пристани, он обстреливал прицельным огнем каждую лодку. Рассчитывать на ночную перевозку боеприпасов также было рискованно: противник знал районы наших переправ и на протяжении всей ночи освещал Волгу, подвешивая над ней осветительные бомбы и ракеты. Значительно легче было за сто километров подвезти боеприпасы к Волге, чем переправить их через километровое водное пространство.

Военный совет фронта принял нашу точку зрения.

Решение оставить дивизионную артиллерию на левом берегу сыграло положительную роль в ходе оборонительных и наступательных боев в городе.

Оставив пушечные и гаубичные полки за Волгой, каждый командир дивизии или бригады всегда мог вызвать огонь своей артиллерии на любой участок фронта. А командующий артиллерией армии генерал-майор Н.М. Пожарский в нужный момент мог сосредоточить огонь заволжских батарей всех бригад и дивизий в один район.

Николай Митрофанович Пожарский был отлично подготовлен к решению сложных и трудных задач по отражению атак пехоты и танков противника огнем артиллерии. Огонь дивизионов и полков Пожарского всегда отличался точностью и умелым маневром. Мощные огневые удары ствольной и реактивной артиллерии, сосредоточенной в дубравах за Волгой, орудия прямой наводки и минометы, действующие на улицах и в цехах заводов Сталинграда, истребляли гитлеровцев беспощадно на всех участках, где бы они ни пытались прорваться к Волге. Особенно ощутимые удары наносили артиллеристы Пожарского по большим скоплениям пехоты и танкам противника перед заводским районом и на Мамаевом кургане.

Артиллерия — бог войны. В дни оборонительных боев в Сталинграде она сыграла неоценимую роль. Много неприятностей доставил гитлеровцам маневренный и точный огонь пушкарей 62-й. И дирижировал этим огнем Николай Митрофанович Пожарский — отличный артиллерист и талантливый военачальник, человек светлого ума и отважного сердца.

С середины сентября ежедневно вечером у меня собирались генералы Н.И. Крылов, Н.М. Пожарский, дивизионный комиссар К.А. Гуров, начальник разведки полковник М.З. Герман. Основываясь на сведениях разведки, мы намечали кварталы, в которых гитлеровцы накапливались для наступления. Ночью, ближе к рассвету, артиллеристы открывали по этим квадратам огонь, давали залпы «катюш», мы направляли туда удары авиации дальнего действия. В этих случаях каждый снаряд или мина, посланные в центр скопления противника, приносили больше пользы, чем при заградительном огне по рубежам и площадям. Так мы истребляли живую силу противника, изматывали гитлеровцев, били и хлестали их прицельным огнем. После таких ночных налетов фашисты шли в наступление морально подавленные.

20 сентября бой начался с наступлением рассвета.

На правом нашем фланге (Рынок, Орловка, Разгуляевка) продолжались сковывающие бои, а в районе Мамаева кургана полки 95-й и 112-й стрелковых дивизий встретили атаку уже свежих сил противника.

В полдень командир 95-й дивизии полковник Горишный, докладывая мне обстановку, сказал:

— Если не считать незначительных колебаний фронта на какие-нибудь сто метров в ту или другую сторону, положение на Мамаевом кургане осталось без перемен.

— Учтите, — предупредил я его, — колебания хотя бы и на сто метров могут привести к сдаче кургана…

— Умру, но с Мамаева кургана не отойду! — ответил Горишный.

Командир дивизии полковник Василий Акимович Горишный и его заместитель по политической части Илья Архипович Власенко глубоко и верно осмысливали ход боев, и на этой основе у них сложилась большая боевая дружба. Они как бы дополняли друг друга: первый был не только командиром, но и коммунистом, уделяющим большое внимание политическому воспитанию личного состава; второй же, руководя партийно-политической работой, детально вникал в существо боевых операций, умел разумно, со знанием дела говорить с любым командиром-специалистом.

Слушая по телефону их доклады об обстановке на фронте дивизии, я не сомневался в достоверности и объективности оценки фактов независимо от того, кто мне докладывал — Горишный или Власенко. Каждый из них был хорошо осведомлен в оперативной обстановке и хорошо знал повадки врага.

Дивизия Горишного пришла в город вслед за дивизией Родимцева. Она также с ходу, прямо с переправы через Волгу, без всякого промедления вступила в бой за Мамаев курган, затем в районе заводов Тракторный и «Баррикады». Полки этой дивизии, точнее, только штабы полков по очереди отводились ненадолго за Волгу, чтобы там, на левом берегу, они могли пополнить роты, — а затем снова в бой.

Горишный и Власенко в самые ожесточенные периоды боев были на своем наблюдательном пункте, спокойно и уверенно руководили своими частями.

Пробраться к ним на командный пункт было нелегким делом, даже под берегом Волги. Овраг между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь» обстреливался снайперами врага. В первые дни там погибло много наших воинов, и овраг прозвали «оврагом смерти». Чтобы избежать потерь, пришлось поперек оврага построить каменный забор, и, только сгибаясь и плотно прижимаясь к забору, можно было добраться до командного пункта Горишного.

На участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии Родимцева обстановка сложилась для нас очень тяжелая. В полдень 20 сентября в район центральной переправы просочились автоматчики противника. Командный пункт дивизии обстреливался автоматным огнем. Часть подразделений 42-го гвардейского полка дивизии находилась в полуокружении, связь работала с большими перебоями. Офицеры связи армии, посылаемые в штаб к Родимцеву, гибли. Полк Елина, направленный к центральной пристани, запаздывал: в пути его заметила авиация врага и непрерывно бомбила.

Армия могла помочь этой дивизии только артиллерийским огнем с левого берега, но этого было явно недостаточно.

Левее дивизии Родимцева, на реке Царица, все время шли ожесточенные бои. Там сражались батальоны 42-й стрелковой бригады М.С. Батракова, 92-я стрелковая бригада североморцев и полк дивизии Сараева. Связь с ними часто рвалась, и нам трудно было установить положение дел на этом участке, однако ясно было одно: противник подтянул свежие силы и стремится во что бы то ни стало прорваться к Волге в центре нашей обороны, а затем расширить прорыв. Поэтому надо было продолжать контратаки в районе Мамаева кургана. Если бы мы ослабили удары здесь, то тем самым у противника были бы развязаны руки и он всеми силами обрушился бы на наше левое крыло и раздавил наши части, оборонявшиеся в центре города.

В ночь на 22 сентября в город переправился один стрелковый полк 284-й дивизии Батюка, который был поставлен восточнее Мамаева кургана в армейский резерв.

Около двух часов ночи меня вызвал к телефону командующий фронтом генерал-полковник Еременко. Он сообщил, что одна из танковых бригад Сталинградского фронта прорвалась через позиции противника с севера и вот-вот должна соединиться с нами в районе Орловки. Я поднял всех на ноги, сел за телефоны и всю ночь искал эту бригаду, ждал, кто первым доложит радостную весть о встрече войск Сталинградского фронта с 62-й армией. Но такого доклада мы не дождались. Несколько дней спустя нам стало известно, что бригада не дошла до цели. Она целиком, вместе с командиром 67-й бригады полковником Шидзяевым, погибла в глубине боевых порядков противника.

Дни 21 и 22 сентября были критическими для войск 62-й армии. Противник ценой больших потерь первый раз разрубил армию на две части: на участке 13-й гвардейской стрелковой дивизии он вышел на улицу 2-я Набережная, а его передовые подразделения — к центральной пристани.

К исходу дня 21 сентября 13-я дивизия занимала фронт: овраг Крутой, 2-я Набережная улица, площадь 9-го Января, улицы Солнечная, Коммунистическая, Курская, Орловская, Пролетарская, Гоголя — до реки Царица.

Некоторые подразделения этой дивизии были окружены и дрались до последнего патрона. Однако подробных данных, особенно сведений о судьбе 1-го батальона 42-го гвардейского стрелкового полка, мы не имели. Вот почему во всех сводках, а затем в газетах и книгах о Сталинградской битве указывалось, что батальон, сражавшийся за вокзал, погиб 21 сентября 1942 года, что от этого батальона остался в живых только один младший лейтенант Колеганов…

Скажу откровенно, до последних дней я не верил, что этот батальон погиб 21 сентября, ибо еще тогда по поведению противника чувствовал, что в районе вокзала и левее действуют наши воины, что фашисты несут там большие потери. Но кто там дрался и как — об этом никто не знал, и судьба этих людей как бы лежала на моей совести тяжелым камнем. После опубликования моих записок «Армия массового героизма» и после передачи отрывков из этих записок по радио я получил много писем, в том числе и от инвалида Великой Отечественной войны Антона Кузьмича Драгана. Ветеран писал, что он может рассказать о том, что случилось с батальоном, после того как фашисты заняли вокзал. Письмо взволновало меня. Наконец-то спустя пятнадцать лет можно будет выяснить судьбы людей, о которых так часто думал. Я не верил, что воины, которые семь дней стойко дрались с фашистами в районе вокзала, могли быть перебиты за одну ночь или сложить оружие.

И не ошибся. Летом 1958 года во время отпуска я поехал навестить автора этого письма. Он живет на Черниговщине в селе Ликовицы Прилукского района. Встретившись, мы как бы сразу, с первого взгляда, с первых слов, узнали друг друга.

Здороваясь, Антон Кузьмич тут же напомнил мне, где мы с ним встретились первый раз:

— Помните, это было вечером 15 сентября, возле церкви на Пушкинской. Вы увидели меня и спросили: «Старший лейтенант, где твои люди?.. Ах, здесь, ну тогда получай задачу: надо вышибить фашистов из вокзала. Ясно?..»

— Да, помню, — ответил я.

И как бы вновь увидел перед собой разбитый дом, дымящийся берег, по которому передвигаются люди с винтовками и автоматами, подвижного, небольшого роста, с воспаленными глазами старшего лейтенанта, обвешанного гранатами. Это был Антон Кузьмич Драган. Он командовал тогда 1-й ротой 1-го батальона 42-го гвардейского стрелкового полка дивизии Родимцева. И как сейчас вижу: молодой командир, получив задачу, быстро развернул свою роту и, удаляясь с ней в сторону вокзала, скрылся в дыму и наступающей темноте. Через несколько минут оттуда донеслась частая перестрелка — рота вступила в бой.

— Разрешите, я расскажу все по порядку! — предложил Антон Кузьмич, когда мы уже сидели с ним за столом.

Вот его рассказ:

— Когда я повел роту к вокзалу и завязал перестрелку с фашистами, меня догнал комбат Червяков. Он приблизился ко мне и, протирая снятые очки, предупредил: «Надо их, фашистов, значит, отрезать и удержать. Держитесь там подольше, прихватите запас гранат».

Я поднял роту и в темноте повел в обход вокзала…

Ночь. Кругом грохочет бой. Небольшие группы наших бойцов закрепились в полуразрушенных домах и с большим трудом сдерживают натиск противника. Чувствую, здание вокзала в его руках. Мы слева пересекаем железнодорожное полотно. На перекрестке стоит наш подбитый танк, возле него десять танкистов. Накапливаемся вблизи здания вокзала и идем врукопашную.

Внезапный удар: вперед граната, за ней — боец. Фашисты бросились бежать, беспорядочно стреляя в темноту.

Так рота овладела вокзалом. Пока гитлеровцы пришли в себя и поняли, что нас всего одна рота, мы уже заняли крепкую оборону, и хотя до утра они несколько раз с трех сторон шли в атаку, вокзал не смогли вернуть…

Незаметно подошло утро. Тяжелое сталинградское утро. Фашистские пикировщики с рассветом стали вываливать на вокзал сотни бомб. После бомбежки — артобстрел. Здание вокзала пылало, лопались стены, коробилось железо, а люди продолжали сражаться…

До самого вечера гитлеровцы не смогли овладеть зданием и, убедившись наконец, что лобовыми атаками нас не возьмешь, пошли в обход. Тогда мы перенесли бой на привокзальную площадь. Жаркая схватка завязалась у фонтана и вдоль железнодорожного полотна.

Помню такой момент: немцы заходят в тыл, они накапливаются в угловом здании на привокзальной площади, которое для ориентира мы называли «гвоздильный завод», потому что там, как донесли разведчики, был склад гвоздей. Оттуда враг готовил нам удар в спину, но мы разгадали его маневр и бросились туда в контратаку. Нас поддержала огнем минометная рота старшего лейтенанта Заводуна, подошедшая к этому времени к вокзалу. Овладеть полностью «гвоздильным заводом» нам не удалось, мы выбили немцев только из одного цеха. В соседнем оставались фашисты.

Теперь бой завязался внутри здания. Силы нашей роты были почти на исходе. И не только наша рота, но и весь батальон находился в исключительно тяжелом положении. Его командир старший лейтенант Червяков был ранен и эвакуирован за Волгу. Командовать стал старший лейтенант Федосеев.

Фашисты сжимали батальон с трех сторон. Трудно было с боеприпасами, о еде и сне не было и речи. Но страшнее всего была жажда. В поисках воды, в первую очередь для пулеметов, мы простреливали водопроводные трубы, оттуда по каплям сочилась вода.

Бой в здании «гвоздильного завода» то утихал, то вспыхивал с новой силой. В коротких стычках нас выручали нож, лопата и приклад. К рассвету гитлеровцы подтянули резервы и пошли на нас рота за ротой. Удерживать такой натиск становилось трудно. О создавшемся положении я срочно донес старшему лейтенанту Федосееву. Тогда нам на выручку была направлена 3-я стрелковая рота под командованием младшего лейтенанта Колеганова. По дороге к нам эта рота попала под ливень огня, была атакована несколько раз. Высокий худощавый Колеганов, в покрытой кирпичной пылью солдатской шинели, все же сумел провести роту и сдержанно доложил: «Рота в составе двадцати человек прибыла».

В своем донесении в штаб батальона он написал:

«Прибыл в «гвоздильный завод», положение тяжелое, но, пока я жив, никакая сволочь не пройдет!»

До поздней ночи и ночью продолжался жестокий бой. К нам в тыл стали проникать небольшие группы немецких автоматчиков и снайперов. Они маскировались на чердаках, в развалинах и канализационных трубах, а оттуда охотились за нами.

Комбат Федосеев дал мне распоряжение подготовить группу автоматчиков для засылки в немецкий тыл. Я выполнил его приказание и вот что записал об этом в свой дневник…

Антон Кузьмич дал мне прочитать эту страницу. Я привожу ее дословно:

«18 сентября. Недавно группа автоматчиков-добровольцев бесшумно скользнула в темноту ночи. Они ушли, ясно понимая всю сложность и трудность задачи — проникнуть во вражеский тыл и там действовать в одиночку.

Каждый из них получил пятидневный запас боеприпасов и питания, подробные указания, как действовать в тылу врага.

Вскоре гитлеровская оборона была встревожена — фашисты, видимо, не могли понять, кто подорвал автомашину, которая только что подвезла боеприпасы, кто выводит из строя пулеметные расчеты и артиллерийскую прислугу.

С утра и до полудня над городом висели тучи вражеских самолетов. Одни из них отделялись от общей массы, срывались в пике, проносились на бреющем полете, засыпая улицы и развалины домов градом пуль; другие с воющими сиренами носились над городом, пытаясь посеять панику. Сыпались зажигательные бомбы, рвались тяжелые фугасы. Город пылал. В ночь на 19 сентября фашисты подорвали стену, отделяющую наш цех от остального здания в «гвоздильном заводе», и стали забрасывать нас гранатами.

Гвардейцы едва успевали выбрасывать гранаты обратно через оконные рамы. Разорвавшейся гранатой был тяжело ранен младший лейтенант Колеганов. Падали один за другим сраженные красноармейцы.

С большим трудом два гвардейца вынесли Колеганова из огня к Волге. Дальнейшая его судьба мне неизвестна».

— А что было дальше? — спросил я, прочитав эти строчки.

— Мы еще больше суток вели бой в «гвоздильном заводе», — продолжал Антон Кузьмич. — К нам на помощь пришли гвардейцы минометной роты старшего лейтенанта Заводуна. У них давно вышли все мины, и минометчики стали действовать как стрелки. Залегли за баррикадами на улице и, ведя сильный огонь, закрепились. К вечеру, это было уже 20 сентября, наблюдатели доложили, что противник активно перегруппировывается, к вокзалу подтягиваются артиллерия и танки. Батальону был отдан приказ подготовиться к отражению танковой атаки.

Я выделил из роты несколько групп, вооруженных противотанковыми ружьями, гранатами и бутылками с горючей смесью. Но в этот день танковая атака врага не состоялась.

Ночью, рискуя жизнью, с территории противника к нам перебралась женщина, местная жительница, и сообщила, что немцы готовят танковый удар. Она рассказала нам много ценного о расположении подразделений противника. Помню ее имя — Мария Виденеева. Одновременно хочу отметить, что нам часто помогали жители города разведкой, снабжением водой. К сожалению, имена этих отважных патриотов остались неизвестными. Помню только еще одну молодую девушку-разведчицу, которую бойцы называли Лизой; она погибла во время бомбежки.

И вот наступило 21 сентября. Этот день был самым тяжелым в судьбе 1-го батальона. С самого утра фашисты при поддержке танков и артиллерии бросились в бешеное наступление. Сила огня и ярость сражающихся превзошли все ожидания. Гитлеровцы ввели в бой все свои средства, все имевшиеся на этом участке резервы, чтобы сломить наше сопротивление в районе вокзала. Но продвигались они ценой больших потерь. Только во второй половине дня им удалось расколоть наш батальон на две части.

Часть батальона и его штаб были отсечены в районе универмага. Фашисты окружили эту группу и пошли со всех сторон в атаку. Завязалась рукопашная внутри универмага. Там штаб батальона во главе со старшим лейтенантом Федосеевым принял неравный бой. Небольшая горстка храбрецов дорого отдавала свои жизни. Мы бросились им на выручку четырьмя группами, но фашисты успели подтянуть танки и шквальным огнем сметали все живое. Так погибли командир 1-го батальона старший лейтенант Федосеев и его мужественные помощники.

После их гибели я принял командование остатками подразделений, и мы начали сосредоточивать свои силы в районе «гвоздильного завода». О создавшемся положении написал донесение командиру полка и отправил его со связным, который больше к нам не возвратился. С этого времени батальон потерял связь с полком и действовал самостоятельно.

Фашисты отрезали нас от соседей. Снабжение боеприпасами прекратилось, каждый патрон был на вес золота. Я отдал распоряжение беречь боеприпасы, подобрать подсумки убитых и трофейное оружие. К вечеру гитлеровцы вновь попытались сломить наше сопротивление, они вплотную подошли к занимаемым нами позициям. По мере того как наши подразделения редели, мы сокращали ширину своей обороны. Стали медленно отходить к Волге, приковывая противника к себе, и почти всегда находились на таком близком расстоянии, что немцам было затруднительно применять артиллерию и авиацию.

Мы отходили, занимая одно здание за другим, превращая их в оборонительные узлы. Боец отползал с занятой позиции только тогда, когда под ним горел пол и начинала тлеть одежда. На протяжении дня фашистам удалось овладеть не более чем двумя городскими кварталами.

На перекрестке Краснопитерской и Комсомольской улиц мы заняли угловой трехэтажный дом. Отсюда хорошо простреливались все подступы, и он стал нашим последним рубежом. Я приказал забаррикадировать все выходы, приспособить окна и проломы под амбразуры для ведения огня из всего имевшегося у нас оружия.

В узком окошечке полуподвала был установлен станковый пулемет с неприкосновенным запасом — последней лентой патронов.

Две группы по шесть человек поднялись на чердак и третий этаж; их задача была — разобрать кирпичный простенок, подготовить каменные глыбы и балки, чтобы сбрасывать их на атакующих гитлеровцев, когда они подойдут вплотную. В подвале было отведено место для тяжелораненых. Наш гарнизон состоял из сорока человек. И вот пришли тяжелые дни. Повторялись атака за атакой. После каждой отбитой атаки казалось, что больше нет возможности удержать очередной натиск, но когда фашисты шли в новую атаку, то находились и силы и средства. Так длилось пять дней и ночей.

Полуподвал был наполнен ранеными — в строю находилось лишь девятнадцать человек. Воды не было. Осталось всего несколько килограммов обгоревшего зерна. Немцы решили взять нас измором: атаки прекратились, но без конца били крупнокалиберные пулеметы.

Мы не думали о спасении, а только о том, как бы подороже отдать свою жизнь — другого выхода не было. И вот среди нас появился трус. Видя явную, неизбежную смерть, он решил бросить нас и ночью бежать за Волгу. Понимал ли он, что совершает мерзкое предательство? Да, понимал. Он подбил на гнусное преступление такого же безвольного и трусливого человека, и они ночью незаметно пробрались к Волге, соорудили из бревен плот и столкнули его в воду. Недалеко от берега их обстрелял противник. Спутник труса был убит, а сам он добрался до хозвзвода нашего батальона на том берегу и сообщил, что батальон погиб.

— А Драгана я лично похоронил вблизи Волги, — заявил он.

Все это выяснилось спустя неделю. Но, как видите, напрасно он похоронил меня раньше срока.

…Фашисты вновь идут в атаку. Я бегу наверх к своим бойцам и вижу: их худые почерневшие лица напряжены, грязные повязки на ранах в запекшейся крови, руки крепко сжимают оружие. В глазах нет страха. Санитарка Люба Нестеренко умирает, истекая кровью от раны в грудь. В руке у нее бинт. Она и перед смертью хотела помочь товарищу перевязать рану, но не успела…

Фашистская атака отбита. В наступившей тишине нам было слышно, какой жестокий бой идет за Мамаев курган и в заводском районе города.

Как помочь защитникам города? Как отвлечь на себя хотя бы часть сил врага, который прекратил атаковать наш дом?

И мы решаем вывесить над нашим домом красный флаг — пусть фашисты не думают, что мы прекратили борьбу! Но у нас не было красного материала. Как быть? Поняв наш замысел, один из тяжелораненых товарищей снял с себя окровавленное белье и, обтерев им кровоточащие раны, передал мне.

Фашисты закричали в рупор:

— Рус! Сдавайся, все равно помрешь!

В этот момент над нашим домом взвился красный флаг!

— Брешешь, паршивец! Нам еще долго жить положено! — крикнул в ответ мой связной рядовой Кожушко.

Следующую атаку мы вновь отбивали камнями, изредка стреляли и бросали последние гранаты. Вдруг за глухой стеной, с тыла, скрежет танковых гусениц. Противотанковых гранат у нас уже не было. Осталось только одно противотанковое ружье с тремя патронами. Я вручил это ружье бронебойщику Бердышеву и послал его черным ходом за угол, чтобы встретить танк выстрелом в упор. Но не успел этот бронебойщик занять позицию, как был схвачен фашистскими автоматчиками. Что рассказал Бердышев фашистам — не знаю, только могу предположить, что он ввел их в заблуждение, потому что через час они начали атаку как раз с того участка, куда был направлен мой пулемет с лентой неприкосновенного запаса.

На этот раз фашисты, считая, что у нас кончились боеприпасы, так обнаглели, что стали выходить из-за укрытий в полный рост, громко галдя. Они шли вдоль улицы колонной.

Тогда я заложил последнюю ленту в станковый пулемет у полуподвального окна и всадил все двести пятьдесят патронов в орущую грязно-серую фашистскую толпу. Я был ранен в руку, но пулемет не бросил. Груды трупов устлали землю. Оставшиеся в живых гитлеровцы в панике бросились к своим укрытиям. А через час они вывели нашего бронебойщика на груду развалин и расстреляли на наших глазах за то, что он показал им дорогу под огонь моего пулемета.

Больше атак не было. На дом обрушился ливень снарядов и мин. Фашисты неистовствовали, они били из всех видов оружия. Нельзя было поднять голову.

И снова послышался зловещий шум танковых моторов. Вскоре из-за угла соседнего квартала стали выползать приземистые немецкие танки. Было ясно, что участь наша решена. Гвардейцы стали прощаться друг с другом. Мой связной финским ножом на кирпичной стене написал: «Здесь сражались за Родину и погибли гвардейцы Родимцева». В левом углу подвала в вырытую яму были сложены документы батальона и полевая сумка с партийными и комсомольскими билетами защитников дома. Первый орудийный залп всколыхнул тишину. Раздались сильные удары, дом зашатался и рухнул. Через сколько времени я очнулся — не помню. Была тьма. Едкая кирпичная пыль висела в воздухе. Рядом слышались приглушенные стоны. Меня тормошил подползший связной Кожушко:

— Вы живы?..

На полу полуподвала лежало еще несколько полуоглушенных красноармейцев. Мы были заживо похоронены под развалинами трехэтажного здания. Нечем было дышать. Не о пище и воде думали мы — воздух стал самым главным для жизни.

Оказывается, что в кромешной тьме можно видеть лицо друга, чувствовать близость товарища.

С большим трудом мы стали выбираться из могилы. Работали молча, тела обливал холодный, липкий пот, ныли плохо перевязанные раны, на зубах хрустела кирпичная пыль, дышать становилось все труднее, но стонов и жалоб не было.

Через несколько часов в разобранной выемке блеснули звезды, пахнуло сентябрьской свежестью.

В изнеможении гвардейцы припали к пролому, жадно глотая свежий осенний воздух. Вскоре отверстие было таким, что в него мог пролезть человек. Рядовой Кожушко, имевший сравнительно легкое ранение, отправился в разведку. Спустя час он возвратился и доложил:

— Товарищ старший лейтенант, немцы вокруг нас, вдоль Волги они минируют берег, рядом ходят гитлеровские патрули…

Мы принимаем решение — пробиться к своим.

Первая наша попытка пройти фашистскими тылами не удалась — мы натолкнулись на крупный отряд немецких автоматчиков, и с трудом нам удалось уйти от них, возвратиться в свой подвал и ожидать, когда тучи закроют луну. Наконец-то небо потемнело. Выползаем из своего убежища, осторожно продвигаемся к Волге. Мы идем, поддерживая друг друга, стиснув зубы, чтобы не стонать от резкой боли в ранах. Нас осталось шесть человек. Все ранены. Кожушко идет впереди — он теперь и наше боевое охранение, и главная ударная сила.

Город в дыму, тлеют развалины. У Волги горят нефтяные цистерны, вдоль железнодорожного полотна пылают вагоны, а слева гремит, не стихая, жестокий бой, грохочут взрывы, сыплется разноцветный фейерверк трассирующих очередей, воздух насыщен тяжелым запахом пороховой гари. Там решается судьба города. Впереди, у Волги, вспышки осветительных ракет, видны немецкие патрули.

Мы подползаем поближе и намечаем место прорыва. Главное — бесшумно снять патруль. Замечаем, что один из немцев временами подходит близко к одиноко стоящему вагону — там к нему легко подойти. С кинжалом в зубах к вагону уползает рядовой Кожушко. Нам видно, как фашист вновь подходит к вагону… Короткий удар — и гитлеровец падает, не успев вскрикнуть.

Кожушко быстро снимает с него шинель, надевает ее и неторопливо идет навстречу следующему. Второй фашист, ничего не подозревая, сближается с ним. Кожушко снимает второго. Мы быстро, насколько позволяют раны, пересекаем железнодорожное полотно. Цепочкой удачно проходим минное поле, и вот — Волга. Мы припадаем к волжской воде, такой холодной, что ломит зубы, пьем и никак не можем напиться. С трудом сооружаем небольшой плот из выловленных бревен и обломков и, придерживаясь за него, плывем по течению. Грести нечем, работаем руками, выбирая поближе к быстрине. К утру нас выбрасывает на песчаную косу к своим зенитчикам. Изумленно смотрят они на наши лохмотья и небритые, худые лица, с трудом узнают своих; они кормят нас удивительно вкусными сухарями и рыбьей похлебкой (в жизни не ел ничего вкуснее ее!). Это была первая наша еда за последние трое суток.

В тот же день зенитчики отправили нас в медсанбат…

На этом Антон Кузьмич Драган закончил свой рассказ о том, что было с батальоном после 21 сентября. Теперь, таким образом, ясна судьба 1-го батальона 42-го гвардейского полка 13-й гвардейской дивизии. Это еще одно свидетельство героизма наших воинов. Действуя самостоятельно, в изолированных гарнизонах, небольшими группами, они сражались за каждый дом, сражались до последней возможности, нанося серьезные потери врагу.

Героизм, проявленный нашими мелкими подразделениями, озадачивал врага. Каждая такая мелкая группа с успехом сражалась с превосходящими силами противника. Враг начал бояться наших бойцов. Дорогу в Сталинград стали называть дорогой в могилу, сам Сталинград называли адом.

В Сталинграде бойцы соревновались, кто смелее, кто выстоит, кто больше уничтожит захватчиков.

В те же дни большая группа автоматчиков противника, прорвавшаяся с танками к центральной пристани, отрезала от главных сил армии две стрелковые бригады и один полк дивизии Сараева, которые вели бой в районе улиц Курская, Кавказская и Краснопольская. И все же Паулюс не мог считать, что 21 сентября он полностью овладел южной частью города и центральной переправой. Там еще долго шли упорные бои.

Вечером 21 сентября в районе Дар, Горы наши наблюдатели заметили скопление крупных сил пехоты и танков противника. Вскоре под прикрытием ураганного огня артиллерии и минометов враг ринулся в атаку. Он пытался с ходу прорваться на левый берег Царицы, но был встречен огнем наших заволжских батарей. Часть танков и пехоты отступила на исходные позиции, а остальных уничтожили бойцы бригады Героя Советского Союза полковника Батракова, в большинстве своем состоявшей из моряков. Вот что рассказал участник этого боя лейтенант В. Жуков, возглавлявший группу из семнадцати моряков.

— Прорвавшиеся танки с автоматчиками были встречены дружным огнем бойцов отделения старшины 2-й статьи Борисоглебского. Метким выстрелом из противотанкового ружья первый танк подбил сам командир отделения. Затем он взял на прицел вторую вражескую машину и тоже подбил ее. Но остальные танки, беспрерывно стреляя, продолжали двигаться, приближаясь к позициям моряков. Старшина 2-й статьи Борисоглебский подбил еще один танк. Не выдержав меткого огня, гитлеровцы отошли в укрытие. Но вскоре атака повторилась. Теперь уже кроме Борисоглебского по танкам вел огонь матрос Балацин. Он спокойно ждал удобного момента, чтобы наверняка поразить цель. Такой момент наступил. Танк подставил борт. Балацин выстрелил. По броне вражеской машины побежали золотистые змейки пламени. Двумя меткими выстрелами был подбит и второй танк. Наступавшую пехоту косил пулеметчик матрос Кудреватый. Он подпускал фашистов на шестьдесят метров и только тогда открывал огонь…

Так они отбили шесть атак. Наших бойцов было семнадцать. А фашисты потеряли на этом участке восемь танков и до трехсот солдат и офицеров. Советские морские пехотинцы ни на шаг не отступили с занятого ими рубежа.

На другой день в центре города противник стремился отрезать дивизию Родимцева от главных сил армии. Атаки пехоты и танков на позицию гвардейцев Родимцева повторялись через каждый час. Лишь к вечеру, когда противник увеличил количество танков, пехоты и авиации, ему удалось несколько потеснить гвардейцев. Его передовые отряды вышли по Московской улице к берегу Волги. В это же время пехотный полк врага, наступавший по Киевской и Курской улицам, вышел в район домов специалистов.

И все же, несмотря на численное превосходство, особенно в танках, гитлеровцам не удалось отрезать дивизию Родимцева от основных сил армии. Гвардейцы отошли лишь несколько севернее центральной переправы, но центр города отстояли. Только за один день 22 сентября они отбили двенадцать вражеских атак, уничтожив при этом 32 фашистских танка. Несмотря на яростные атаки, противнику так и не удалось здесь продвинуться ни на шаг.

Части дивизии Горишного, добившиеся накануне небольшого успеха, 21 сентября вышли на северный исток оврага Долгий, примкнув правым флангом к танкистам 38-й бригады. Но днем 22 сентября, после многократных атак противника, они были выбиты с позиции и заняли оборону по юго-западным скатам Мамаева кургана. Таким образом, 112-я стрелковая дивизия, занимавшая оборону по улицам Совнаркомовская, Виленская, между оврагами Долгий и Крутой (в стыке между дивизиями Горишного и Батюка) как второй эшелон, оказалась на первой линии и вступила в бой.

На исходе десятые сутки боев в городе. Намеченный Гитлером срок захвата Сталинграда к 15 сентября был сорван. Генеральный штаб сухопутных войск вермахта вынужден был все эти дни подбрасывать свои резервы в сталинградское пекло. Наша разведка каждый день отмечала подход к Сталинграду пополнений людьми и танками.

4

В связи с тем что противник, выйдя к центральной пристани, получил возможность просматривать почти весь тыл армии и Волгу, через которую шло наше снабжение, я приказал своему заместителю по тылу немедленно организовать три пристани и три водные коммуникации через реку. Первую — в районе Верхняя Ахтуба, вторую — в районе Скудри, третью — в районе Тумак. Отсюда на кораблях и судах Волжской флотилии и на лодках ночью грузы направлялись к пристаням у завода «Красный Октябрь» и у поселка Спартановка.

От завода «Баррикады» на остров Зайцевский был наведен пешеходный мост на железных бочках, а между островом и левым берегом Волги действовала лодочная переправа. Все лодки на участке армии были взяты на строгий учет и распределены между дивизиями и бригадами. В каждой дивизии была организована лодочная переправа, работавшая под строгим контролем и по плану самого командира. Стрелковые бригады, действовавшие у реки Царица, снабжались самостоятельно, через остров Голодный.

Для нас было ясно, что, выйдя к Волге, противник поведет наступление вдоль берега, отрезая наши части от реки, от переправ. Чтобы сорвать замысел врага, Военный совет армии решил утром 23 сентября, не приостанавливая наступления из района Мамаева кургана, ввести в бой дивизию Батюка (она полностью переправилась в город накануне ночью). Перед полками этой дивизии стояла задача уничтожить противника в районе центральной пристани и прочно оседлать долину реки Царица.

Ставя такую задачу, я посоветовал командиру дивизии учесть опыт ведения уличного боя мелкими группами. Сначала мне показалось, что он не понимает значения штурмовых групп и их действий. Легко ли отказаться от привычных боевых порядков в ротах и взводах, которые ты обучал искусству ведения боя именно в таком виде, как они были сформированы! Однако Батюк, тогда еще подполковник, подвижный, подтянутый, посмотрел мне в глаза и сказал:

— Товарищ командующий, я прибыл драться с фашистами, а не на парад. В моих полках — сибиряки…

Оказалось, он еще на той стороне Волги узнал от наших офицеров связи о том, что в 62-й армии вырабатываются новые тактические приемы, и приказал командирам полков и батальонов изучать опыт боев в городе, а бойцов обеспечить двойным запасом патронов, гранат и толовых шашек.

После короткой беседы с Батюком я убедился, что воины его дивизии будут крепко драться с фашистами и обратно за Волгу не уйдут. В тот же час дивизия Батюка была брошена в контратаку вдоль берега Волги на юг, к центральной пристани, на помощь дивизии Родимцева. Одновременно Родимцеву было направлено пополнение — около двух тысяч человек. Этой контратакой мы думали не только остановить наступление противника с юга, но и, уничтожив его части, прорвавшиеся к Волге, восстановить локтевую связь с бригадами, оставшимися в южной части города. Контратака началась в 10 часов 23 сентября.

Завязались жестокие бои, длившиеся два дня.

В этих боях, неоднократно доходивших до рукопашных схваток, было приостановлено наступление противника из района центральной пристани на север. Но уничтожить противника, вышедшего к Волге, и соединиться со стрелковыми бригадами, действовавшими за рекой Царица, не удалось.

Однако план Паулюса — выйти к Волге, а затем атаковать армию с флангов ударом по тылам вдоль Волги — сорвался, он разбился о стойкость дивизий Родимцева, Батюка, Горишного, Ермолкина, бригад Батракова, Терихова, Болвинова, Андрусенко; танкистов Попова, Бубнова и других частей 62-й армии.

Для 62-й армии кризис миновал, она не дрогнула после первого прорыва врага до самой Волги. Мамаев курган оставался у нас. Ни одна наша часть не была уничтожена полностью. Контратаки сибиряков дивизии Батюка остановили наступление противника в городе. Фашисты захлебнулись в собственной крови, на улицах остались десятки горящих танков и тысячи убитых гитлеровцев.

Я лично не думал об отходе на противоположный берег, считал невозможным даже отход на один из островов. Ведь это отразится сразу на моральном состоянии командиров соединений, их штабов и всех бойцов. Однажды К.А. Гуров сказал мне, что у него в запасе несколько лодок для Военного совета армии. Я ему ответил, что это меня не касается, на левый берег я не попаду, если буду в полном сознании.

Гуров крепко обнял меня и сказал:

— Будем сражаться даже вдвоем до последнего патрона.

Это нас породнило с ним крепче всякой дружбы.

Николай Иванович Крылов соглашался со мной, что управлять войсками армии, находясь в 1–3 километрах от противника, очень трудно. Но когда я делал намеки ему переселиться на промежуточный пункт связи, находящийся на левом берегу, он категорически возражал, говоря:

— Будем вместе прочищать свои пистолеты, а последнюю пулю — себе в голову.

Мы чувствовали и знали, что за поведением Военного совета следили почти все штабы дивизий и даже полков. Чтобы убедиться, что мы находимся вместе со всеми на правом берегу, многие штабы посылали в штаб армии своих командиров и политработников.

Поняв это, мы, то есть я, Гуров и Крылов, не отсиживались все время на своем командном пункте, частенько ходили на наблюдательные пункты дивизий и полков и доходили до траншей, чтобы бойцы сами лично видели, что генералы — члены Военного совета — их не покинули, были с ними.

Если Паулюс со своим штабом во время жестоких боев находился в Нижне-Чирской или в станице Голубинской, в 120–150 километрах, то Военный совет 62-й армии и его штаб в середине октября несколько суток находились в 400 метрах от переднего края.

Тогда было особенно важно, чтобы не только бойцы, но и командиры полков и дивизий чувствовали и знали, что они не одни, с ними весь Военный совет армии.


С вечера 24 сентября бои в центре города начали затихать. Радио извещало весь мир, что волжская твердыня стоит, что город пылает, что он превратился в действующий вулкан, пожирающий многие тысячи гитлеровцев. Да, это было так.

Войска, оборонявшие Сталинград, научившись действовать в огне и дыму, упорно дрались за каждый клочок родной земли, истребляли тысячи и тысячи гитлеровцев. Обо всем этом ежедневно передавалось по радио в вечерних сводках, а на следующий день, как бы мстя нам, гитлеровское командование бросало на город сотни бомбардировщиков, на наши головы обрушивались тысячи снарядов и мин.

Город на Волге в 1942 году был для Гитлера важным стратегическим пунктом. Вот почему фюрер бросал в огонь все новые и новые дивизии: он не жалел крови немецких солдат.

В своей книге «Поход на Сталинград» участник штурма города, гитлеровский генерал Ганс Дёрр пишет:

«Начавшийся в середине сентября период боев за Сталинградский промышленный район можно назвать позиционной, или «крепостной», войной. Время для проведения крупных операций окончательно миновало, из просторов степей война перешла на изрезанные оврагами приволжские высоты с перелесками и балками, в фабричный район Сталинграда, расположенный на неровной, изрытой, пересеченной местности, застроенной зданиями из железа, бетона и камня. Километр, как мера длины, был заменен метром, карта генерального штаба — планом города.

За каждый дом, цех, водонапорную башню, железнодорожную насыпь, стену, подвал и, наконец, за каждую кучу развалин велась ожесточенная борьба, которая не имела себе равных даже в период Первой мировой войны с ее гигантским расходом боеприпасов. Расстояние между нашими войсками и противником было предельно малым. Несмотря на массированные действия авиации и артиллерии, выйти из района ближнего боя было невозможно. Русские превосходили немцев в отношении использования местности и маскировки и были опытнее в баррикадных боях за отдельные дома; они заняли прочную оборону».

Из захваченного нами журнала боевых действий немецкой 29-й мотодивизии стало известно, что 17 сентября командир дивизии докладывал командующему 6-й армией Паулюсу:

«…Оба моторизованных полка дивизии почти полностью уничтожены, из 220 танков осталось 42».

Гитлер как-то заявил командующему 6-й армией: «С вашей армией вы можете штурмовать небо!»

В первых же боях в Сталинграде эта армия обломала свои зубы.

В ставке фюрера рокотал отдаленный гром, а у нас в Сталинграде не снижалось ни на один час напряжение в боях.

Отстранив начальника генерального штаба сухопутных войск Гальдера, Гитлер лишь утвердился в своем намерении во что бы то ни стало овладеть Сталинградом.

23 сентября всеми видами разведки было установлено, что противник, продолжая бои в городе, одновременно сосредоточивает крупные силы в районе Городище, Александровка. Нетрудно было установить, что новая группировка нанесет удар севернее Мамаева кургана на заводские поселки, на заводы Тракторный, «Баррикады» и «Красный Октябрь».

Для отражения ударов противника с этого направления нами спешно подготавливался тыловой противотанковый рубеж по линии Пристань (в устье реки Мечетка), южный берег Мечетки до устья балки Вишневая и далее по западной опушке рощи севернее отрога оврага Долгий до Волги. Инженерные части получили приказание в трехдневный срок установить сплошные противотанковые минные поля, отрыть эскарпы и контрэскарпы. Командирам дивизий и бригад предписывалось в пределах своих границ проводить оборудование противотанкового рубежа и принять под охрану своих частей противотанковые минные поля, выделив специальные подразделения и часть огневых средств для их обороны. На случай прорыва танков противника к тыловому рубежу иметь группу саперов с запасом мин, с тем чтобы они в любой момент могли плотно заминировать все пути и проходы, где прорвутся танки.

Вечером 24 сентября, когда бои в центре города стали затихать, мы получили подтверждение о сосредоточении свежих сил противника в районе Разгуляевка, Городище. Ночью было решено частично перегруппировать силы армии, для того чтобы укрепить и уплотнить боевые порядки на фронте Мокрая Мечетка и в районе Мамаева кургана. Приказ на перегруппировку был отдан 25 сентября, в котором отдельным пунктом было подчеркнуто:

«Ни при каких обстоятельствах не допустить противника в район Артиллерийской улицы и к берегу Волги. Быть готовыми к дальнейшему выполнению задачи по очистке города…

Всем войскам армии к рассвету 26.9.42 быть готовыми к отражению возможных атак противника, особенно в направлении Городище, «Баррикады»».

Принимая такое решение, мы надеялись на точные данные, что давала нам наша разведка, которую возглавлял М.З. Герман. Нужно отдать должное всем разведчикам 62-й армии, они ни разу не ошиблись в данных о противнике. Это давало нам возможность предвидеть действия гитлеровского командования и принимать необходимые решения.

Голая степь между Доном и Волгой позволяла просматривать всю местность на большую глубину. Но этого было мало, нужно было из всего виденного делать правильный анализ, отсеивать ложные маневры и дезинформацию.

Мы рисковали, поскольку эта перегруппировка проводилась в тесном соприкосновении с противником, под самым его носом, на небольшой глубине обороны. Сквозных дорог и маршрутов не было. Местность изобиловала глубокими оврагами, разрушенными строениями, завалами, воронками от бомб и снарядов.

Малейший просчет по времени или несоблюдение маскировки грозили срывом перегруппировки и большими жертвами от огня противника. Опять все командиры штаба армии были посланы в войска как проводники и организаторы ночного маневра войск.

На северном фланге армии оборонялись войска в составе трех стрелковых бригад — 115, 124 и 149-й — и одного полка из дивизии Сараева, а также разрозненные подразделения 315-й стрелковой дивизии и 2-й мотострелковой бригады. Слева от этих бригад на участке от реки Мокрая Мечетка до северного отрога оврага Долгий оборонялся 23-й танковый корпус, в котором имелось 56 танков, из них 36 средних и 20 легких. Этот корпус тесно взаимодействовал со 112-й стрелковой дивизией Ермолкина.

На западной опушке рощи, в районе отметки 112 во втором эшелоне находилась 6-я гвардейская танковая бригада, которая имела семь танков Т-34 и шесть Т-60. Почти все эти танки были подбиты и использовались как неподвижные огневые точки.

Один полк дивизии Сараева сражался в окружении в городском саду, около центрального вокзала. Связь с ним была неустойчивая. Людей в полку осталось очень мало.

92-я и 42-я стрелковые бригады, отрезанные от армии, вели борьбу: первая южнее, а вторая севернее реки Царица — на улицах КИМ, Бирская, Козловская. Командиры штаба армии, посылаемые в эти бригады, не возвращались. Действиями 92-й стрелковой бригады руководили командир пулеметного батальона майор В.Е. Яковлев и старший инструктор политотдела Б.С. Власов. Моряки и пехотинцы продолжали сражаться до последней возможности.

После получения донесения об истинном положении дел в 92-й бригаде мною было принято решение отвести ее остатки за Волгу вместе с 42-й бригадой Батракова. Сам полковник Батраков еще до этого решения выбыл из бригады по ранению.

Развязав себе руки на нашем левом фланге, противник начал перебрасывать оттуда свои части к Мамаеву кургану и севернее, предварительно пополнив их живой силой и техникой.

Фашисты, имея превосходство в авиации, не особенно тщательно вели разведку и не особенно хорошо маскировали подготавливаемые против нас удары. Они действовали нахрапом, нахально. Особенно отличились этим новые части, которые еще не побывали в сталинградских боях.

Немецкие солдаты вечером или ночью перед наступлением, бывало, кричали:

— Рус, завтра буль-буль!

В этих случаях мы безошибочно определяли, что завтра последует мощная атака именно из этого района.

В боях с оголтелыми головорезами мы вырабатывали свою тактику и особые приемы борьбы. Мы учились и научились бить и подавлять захватчиков и физически, и морально.

Особенно много внимания мы уделяли развитию снайперского движения в войсках. Военный совет армии поддерживал эти начинания. Армейская газета «На защиту Родины» объявляла каждый день счет убитых нашими снайперами фашистов, помещала портреты отличившихся метких стрелков.

Политические отделы, партийные и комсомольские организации возглавляли снайперское движение: на партийных и комсомольских собраниях обсуждались вопросы и разрабатывались мероприятия по улучшению работы с меткими стрелками. Каждый снайпер брал обязательство подготовить несколько мастеров меткого огня, брал себе напарника, готовя из него самостоятельного снайпера. И горе было зазевавшимся фашистам.

Я лично встречался со многими знатными снайперами, беседовал с ними, помогал им чем мог. Василий Зайцев, Анатолий Чехов, Виктор Медведев и другие снайперы были у меня на особом учете, и я часто советовался с ними.

Эти знатные люди ничем особенно не отличались от других. Даже наоборот. Когда я первый раз встретил Зайцева и Медведева, мне бросилась в глаза их скромность, неторопливость движений, исключительно спокойный характер, внимательный взгляд; они могли смотреть в одну точку долго, не моргая. Рука у них была твердая — при рукопожатии они сжимали ладонь, как клещами.

Снайперы выходили на «охоту» ранним утром на заранее выбранное и подготовленное место, тщательно маскировались и терпеливо ждали появления цели. Они знали, что малейшая оплошность или торопливость могут привести к неминуемой гибели; за нашими снайперами противник вел тщательное наблюдение. Снайперы расходовали очень мало патронов, но зато каждый выстрел снайпера означал смерть или увечье для пойманного на мушку фашиста.

Каждый знатный снайпер, как правило, передавал свой опыт, учил молодых стрелков искусству меткой стрельбы. Поэтому наши бойцы говорили:

— Зайцев выращивает «зайчат», а Медведев — «медвежат». Все «зайчата» и «медвежата» без промаха бьют гитлеровцев…

Виктор Медведев дошел с нами до Берлина. Его счет убитых гитлеровцев был больше, чем у его учителя Зайцева.

Действия наших снайперов сильно встревожили гитлеровских генералов. По нашим листовкам они поняли, какие потери им наносили наши снайперы. Они решили взять реванш в этом боевом ремесле.

Случилось это в конце сентября. Ночью наши разведчики приволокли «языка», который сообщил, что из Берлина доставлен на самолете руководитель школы фашистских снайперов майор Конингс, получивший задание убить прежде всего главного советского снайпера.

Командир дивизии полковник Н.Ф. Батюк вызвал к себе снайперов и заявил:

— Я думаю, что прибывший из Берлина фашистский «сверхснайпер» для наших снайперов не страшен. Верно, Зайцев?

— Надо этого «сверхснайпера» уничтожить, — заявил комдив. — Только действуйте осторожно и умно.

— Есть уничтожить, товарищ полковник! — ответили снайперы.

К этому времени быстро пополняющаяся группа наших снайперов истребила не одну тысячу гитлеровцев. Об этом писали в газетах, листовках. Некоторые из листовок попали к противнику, и противник изучал приемы наших снайперов, принимал активные меры борьбы с ними. Скажу откровенно, дело прошлое: в тот момент со столь открытой популяризацией нашего опыта не следовало торопиться. Стоило снять одного-двух вражеских офицеров, как фашисты открывали по месту предполагаемой засады артиллерийский и минометный огонь. Приходилось запасными ходами быстро менять позицию, чтобы выбраться из переплета.

Приезд фашистского снайпера поставил перед нами новую задачу: надо было его найти, изучить повадки и приемы, терпеливо ждать того момента, когда можно будет произвести всего-навсего один, но верный, решающий выстрел.

«О предстоящем поединке, — вспоминает Василий Зайцев, — ночами в нашей землянке шли жаркие споры. Каждый снайпер высказывал предположения и догадки, рожденные дневным наблюдением за передним краем противника. Предлагались различные варианты, всякие приманки. Но снайперское искусство отличается тем, что, несмотря на опыт многих, исход схватки решает один стрелок. Встречаясь с врагом лицом к лицу, он каждый раз обязан творить, изобретать, по-новому действовать.

Шаблона для снайпера быть не может, для него это самоубийство.

«Так где же все-таки берлинский снайпер?» — спрашивали мы друг друга. Я знал почерк фашистских снайперов по характеру огня и маскировки и без особого труда отличал более опытных стрелков от новичков, трусов — от упрямых и решительных врагов. А вот характер немецкого «сверхснайпера» оставался для меня загадкой. Ежедневные наблюдения наших товарищей ничего определенного не давали. Трудно было сказать, на каком участке он находится. Вероятно, он часто менял позиции и так же осторожно искал меня, как и я его. Но вот произошел случай: моему другу Морозову противник разбил оптический прицел, а Шейкина ранил. Морозов и Шейкин считались опытными снайперами, они часто выходили победителями в сложных и трудных схватках с врагом. Сомнений теперь не было — они наткнулись именно на фашистского «сверхснайпера», которого я искал. На рассвете я ушел с Николаем Куликовым на те позиции, где вчера были наши товарищи. Наблюдая знакомый, многими днями изученный передний край противника, ничего нового не обнаружил. Кончается день. Но вот над фашистским окопом неожиданно появляется каска и медленно двигается вдоль траншеи. Стрелять? Нет! Это уловка; каска почему-то раскачивается неестественно — ее, вероятно, несет помощник снайпера, сам же он ждет, чтобы я выдал себя выстрелом.

— Где же он может маскироваться? — спросил Куликов, когда мы под покровом ночи покидали засаду.

По терпению, которое проявил враг в течение дня, я догадался, что берлинский снайпер здесь. Требовалась особая бдительность.

Прошел и второй день. У кого же окажутся крепче нервы? Кто кого перехитрит?

Николай Куликов, мой верный фронтовой друг, тоже был увлечен этим поединком. Он уже не сомневался, что противник перед нами, и твердо надеялся на успех. На третий день с нами в засаду отправился и политрук Данилов. Утро началось обычно: рассеивался ночной мрак, с каждой минутой все отчетливее обозначались позиции противника. Рядом закипел бой, в воздухе шипели снаряды, но мы, припав к оптическим приборам, неотрывно следили за тем, что делалось впереди.

— Да вот он, я тебе пальцем покажу! — вдруг оживился политрук. Он чуть-чуть буквально на одну секунду по неосторожности поднялся над бруствером, но этого было достаточно, чтобы фашист его ранил. Так мог стрелять, конечно, только опытный снайпер.

Я долго всматривался во вражеские позиции, но его засаду найти не мог. По быстроте выстрела я заключил, что снайпер где-то прямо. Продолжаю наблюдать. Слева — подбитый танк, справа — дзот. Где же фашист? В танке? Нет, опытный снайпер там не засядет. Может быть, в дзоте? Тоже нет — амбразура закрыта. Между танком и дзотом на ровной местности лежит железный лист с небольшой грудой битого кирпича. Давно лежит, примелькался. Ставлю себя в положение противника и задумываюсь: где лучше занять снайперский пост? Не отрыть ли ячейку под тем листом? Ночью сделать к нему скрытные ходы.

Да, наверное, он там, под железным листом, в нейтральной зоне. Решил проверить. На дощечку надел варежку, поднял ее. Фашист клюнул. Дощечку осторожно опускаю в траншею в таком положении, в каком и поднимал. Внимательно рассматриваю пробоину. Никакого сноса, прямое попадание. Значит, фашист под листом.

— Там, гадюка! — доносится из соседней засады тихий голос моего напарника Николая Куликова.

Теперь надо выманить и «посадить» на мушку хотя бы кусочек его головы. Бесполезно было сейчас же добиваться этого. Нужно время. Но характер фашиста изучен. С этой удачной позиции он не уйдет. Нам же следовало обязательно менять позицию.

Работали ночью. Засели до рассвета. Гитлеровцы вели огонь по переправам через Волгу. Светало быстро, и с приходом дня бой развивался с новой силой. Но ни грохот орудий, ни разрывы снарядов и бомб — ничто не могло отвлечь нас от выполнения задания.

Взошло солнце. Куликов сделал «слепой» выстрел: снайпера следовало заинтересовать. Решили первую половину дня переждать. После обеда наши винтовки были в тени, а на позицию фашиста упали прямые лучи солнца. У края листа что-то заблестело: случайный осколок стекла или оптический прицел? Куликов осторожно, как это может делать только самый опытный снайпер, стал приподнимать каску. Фашист выстрелил. Гитлеровец подумал, что он наконец-то убил советского снайпера, за которым охотился четыре дня, и высунул из-под листа полголовы. На это я и рассчитывал. Ударил метко. Голова фашиста осела, а оптический прицел его винтовки, не двигаясь, блестел на солнце до самого вечера…»

Такими были снайперы 62-й армии. Было бы неверно говорить только о снайперах из стрелкового оружия, у нас было немало снайперов артиллеристов и минометчиков. Такие командиры-артиллеристы, как Шуклин и минометчик Бездидко, своим метким огнем славились на всю армию. Мимо батареи Шуклина не мог безнаказанно пройти танк противника, а минометы Бездидко «могли поражать противника через дымоходную трубу». Так острили бойцы.

Я не могу забыть артиллерийского снайпера-бронебойщика Протодьяконова, с которым беседовал в блиндаже, куда он явился по моему вызову. По национальности он якут, рослый и сильный физически. Он один остался из всего расчета со своей 45-миллиметровой пушкой между нашими траншеями и траншеями противника, в лощинке на северном скате Мамаева кургана. Он так хорошо маскировался, что танкисты противника узнавали об этой пушке только тогда, когда уже горели или были подбиты.

Один раз его все же заметили и засекли по выстрелу и, конечно, открыли по нему массированный артиллерийский огонь. Оптический прицел пушки был разбит осколком снаряда, но пушка уцелела, а расчет пушки в единственном числе также остался невредим.

С Протодьяконовым я снова встретился 9 мая 1972 года в Сталинграде на Мамаевом кургане. Конечно, он изменился так же, как и я, за эти 30 лет. Но мы узнали друг друга. Он напомнил мне нашу беседу в блиндаже в 1942 году.

— Ты меня спрашивал, где стоит моя пушка. Я тебе сказал: «Моя пушка стоял там, а возле лежал я сам. Я ждал, когда танк фашиста себя хорошо показал, тогда я стрелял и танк горел». Ты мне сказал: «Молодец! Хочешь чай?» Я сказал: «Люблю крепкий чай». Ты мне давал этот крепкий чай, я пробовал, а это был коньяк. «Спасибо тебе» — я так говорил.

Бой в городе — это особый бой. Тут решает вопрос не сила, но и умение, сноровка, изворотливость и внезапность. Городские постройки, как волнорезы, разрезали боевые порядки наступающего противника и направляли его силы вдоль улиц. Поэтому мы крепко держались за особо прочные постройки, создавали в них немногочисленные гарнизоны, способные в случае окружения вести круговую оборону. Особо прочные здания помогли нам создать опорные пункты, из которых защитники города косили наступающих фашистов огнем пулеметов и автоматов.

В своих контрударах мы отказались от наступления частями и даже большими подразделениями. К концу сентября во всех полках появилась штурмовая группа — малая по численности, сильная ударом, неотразимая в действии и изворотливая, как змея. Объект, занятый фашистами, немедленно подвергался атаке штурмовых групп. Фашисты редко выдерживали удар огня, тола, гранат, подкрепленный штыком и ножом. Борьба шла за здания и в зданиях — за подвал, за комнату, за каждый изгиб коридора. Улица была пуста, площадь тоже.

Наши бойцы и командиры научились во время авиационной и артиллерийской подготовки противника подходить и подползать вплотную к его позициям и тем самым сохраняли себя от гибели. Немецкие летчики и артиллеристы не рисковали бить по нашим боевым порядкам, боясь задеть своих. Мы сознательно шли на самый ближний бой.

Гитлеровцы не любили, вернее, не знали ближнего боя. Они не выдерживали его морально, у них не хватало духу смотреть в глаза вооруженному человеку в форме воина Красной армии. Вражеского солдата на передовом посту можно было видеть издалека, особенно ночью: он все время, через 5–10 минут, давал очередь из автомата, по-видимому для бодрости. Наши воины легко находили таких вояк, подползали и снимали пулей или штыком.

Защитники города научились пропускать над собой немецкие танки — под расстрел нашей противотанковой артиллерии и бронебойщиков, но при этом они обязательно отрезали огнем пехоту от танков и тем самым нарушали организованный боевой порядок противника. Пехота истреблялась отдельно, а прорвавшиеся танки — отдельно: одни они без пехоты много сделать не могли и, не достигнув успеха, возвращались обратно с большими потерями.

Ночь и ночной бой были для нас родной стихией. Захватчики не умели вести ночной бой, мы же научились действовать ночью по жестокой необходимости: днем фашистская авиация висела над нашими боевыми порядками, не давала нам поднять головы, ночью мы не боялись ее. Днем мы чаще всего оборонялись и отражали атаки фашистов, которые без поддержки авиации и танков редко наступали. Штурмовые группы буквально вгрызались в здания и в землю и ждали подхода фашистов на бросок гранаты.

Мы истребляли захватчиков всеми способами. Например, мы знали, что не все фашисты смотрят в окна и амбразуры, большая часть их отдыхает в укрытиях. Чтобы вызвать их из укрытий к окнам и амбразурам, ночью раздавалось наше русское «ура», гремели взрывы гранат. Захватчики по тревоге бросались к окнам и бойницам отражать атаку. И в этот момент наши артиллеристы и пулеметчики открывали огонь по окнам и амбразурам.

Особенно действенны были залпы «катюш» по скоплениям пехоты и танкам, которые мы обнаруживали перед новым наступлением противника. Я никогда не забуду полк «катюш» во главе с полковником Ерохиным.

Находясь в самом Сталинграде, выбрав позиции за крутым берегом Волги, этот полк был неуязвим для артиллерийского обстрела противника. Свои же боевые установки на гусеничном ходу Ерохин мог быстро выводить на огневые позиции, нанести удар или, вернее, дать залп и тут же с такой же быстротой снова уйти в укрытие.

Техника этого полка, грозная для противника, была в надежных руках бойцов и командиров.

Всех новинок, которые изобретались нашими бойцами, не перечесть: в жесточайших боях на Волге росли, учились, мужали все — от рядового бойца до командарма.

Потом, к концу битвы, по дневникам убитых и пленных мы узнали, как дорого обходились фашистам наши новые методы борьбы. Они не знали, где сегодня мы ударим, чем ударим и как. Мы изматывали им нервы ночью так, что утром они вступали в бой невыспавшиеся, измученные.

Лишь только нам становилось известно, что противник нацеливается на участки, где вечером у нас было пусто или где были редкие боевые порядки, мы срочно заполняли их войсками, организовывали огневую систему и ставили минные поля.

Наша разведка в Сталинграде работала хорошо. Мы знали и о слабых участках противника, и о местах его скопления и не пропускали удобного случая для нанесения эффективного удара.

В конце дня или всего боя мы наносили удар, пусть не всегда сильный, но для слабеющего врага и слабый удар казался страшным. Мы почти всегда держали противника в напряжении и страхе перед неожиданным ударом.

Гвардейская доблесть

1

26 сентября все данные разведки подтвердили, что главный удар в новом наступлении противник готовится нанести со стороны Городища, Разгуляевки.

Не прекращая артиллерийских налетов по скоплениям пехоты и танков, мы решили встретить этот удар во всеоружии частями 23-го танкового корпуса и 112-й стрелковой дивизии полковника И.В. Ермолкина. Кроме того, к нам подходила 193-я стрелковая дивизия генерал-майора Ф.Н. Смехотворова, силами которой предполагалось усилить фронт обороны танкового корпуса.

Мы все очень беспокоились за Мамаев курган, на вершине которого оборонялись части дивизии Горишного. Южные и западные склоны кургана занимал противник. Достаточно было фашистам продвинуться вперед на сто метров, и этот тактический ключ обороны города и заводских поселков мог оказаться у него в руках. Чтобы не допустить этого и сорвать планомерную подготовку наступления противника на заводские районы, мы решили возобновить контратаки.

Наши войска нацеливались на контратаку не всеми силами, а частью их и не сплошным фронтом, а штурмовыми группами. Основные силы войск оставались на подготовленных позициях для отражения наступления немцев со стороны Городища.

Приказ о контратаке был отдан в 19 часов 40 минут 26 сентября, но предварительное распоряжение войска получили на сутки раньше.

Все знали, чувствовали и видели, что враг готовится к новым активным действиям. Прозевать начало наступления было равносильно гибели. Пространство, занимаемое 62-й армией на правом берегу Волги, было предельно тесное — отступать некуда.

О том, как глубоко и верно понимали сложившуюся в те дни обстановку рядовые бойцы и командиры частей, говорит такой пример.

Боеприпасы и продовольствие, как известно, разгружались, разносились от пристани до огневых позиций, до передних траншей на руках. Это тяжелый, изнурительный труд. И если еще неделю назад частям приходилось напоминать о том, что прибыли боеприпасы и их надо немедленно получать, то теперь приемщики и носильщики целыми подразделениями приходили к причалам без всяких звонков и напоминаний. Они являлись с наступлением темноты и, едва успевал подойти катер, быстро его разгружали, а груз уносили на передовую.

Надо отметить, что в доставке грузов с левого берега неоценимую услугу армии оказывали моряки Волжской военной флотилии под командованием контр-адмирала Д.Д. Рогачева. Каждый рейс через Волгу был связан с большим риском, но не было случая, чтобы какой-нибудь катер или пароход задержался с грузами на том берегу.

О роли моряков флотилии, об их подвигах скажу кратко: если бы их не было, возможно, 62-я армия погибла бы без боеприпасов и без продовольствия и не выполнила своей задачи.

Стрелки и артиллеристы, танкисты и моряки — все защитники города готовились к отражению удара на заводы и заводские поселки. Начали мы с контратаки, назначенной на 6 часов 27 сентября.

В тот же день перешла в наступление и 64-я армия в районе Купоросное.

Первоначально мы имели успех, но в 8 часов на наши боевые порядки обрушились сотни пикирующих бомбардировщиков. Атакующие подразделения залегли.

В 10 часов 30 минут противник перешел в наступление. Его свежая 100-я легкопехотная и пополнившаяся 389-я пехотная дивизии, усиленные 24-й танковой, бросились в атаку, чтобы овладеть поселком Красный Октябрь и Мамаевым курганом.

Фашистская авиация бомбила и штурмовала наши боевые порядки от самого переднего края до Волги. Опорный пункт, организованный силами дивизии Горишного на вершине Мамаева кургана, бомбежкой и артиллерийским огнем противника был разбит до основания. Командный пункт штаба армии все время находился под ударами авиации. Загорелись рядом стоявшие нефтяные баки. Танки врага, наступавшие из района Городище, шли напролом через минные ноля. Вслед за танками волнами лезла вперед вражеская пехота. К полудню телефонная связь с войсками стала действовать неустойчиво, выходили из строя и рации…

Не имея постоянной связи с войсками, хотя КП теперь находился максимум в двух километрах от переднего края, мы все же не знали точно, что происходит на фронте, и были вынуждены подходить еще ближе к переднему краю, чтобы активнее влиять на ход боя.

Взяв с собой офицеров связи частей, Гуров ушел на передний край танкового соединения, я — в дивизию Батюка, Крылов — на командный пункт Горишного.

Однако, даже находясь непосредственно в частях, мы все же не смогли выяснить общую картину боя — мешал сплошной дым. Вернувшись вечером на командный пункт, мы недосчитались многих командиров штаба армии.

Только поздно ночью нам удалось уточнить положение. Обстановка оказалась очень тяжелой: противник, пройдя через минные поля, через наши передовые боевые порядки, хотя и с большими потерями, все же на некоторых участках продвинулся от двух до трех километров на восток.

«Еще один такой бой, и мы окажемся в Волге», — подумал я.

Танковый корпус и левый фланг дивизии Ермолкина, принявшие на себя главный удар, понесли значительные потери и своими остатками к исходу дня 27 сентября занимали фронт от моста через Мечетку, в 2,5 километрах западнее поселка Баррикады, юго-западную часть поселка Баррикады, западную окраину пригорода Красный Октябрь до Банного оврага. Фашисты занимали улицы Шахтинская, Жердевская, высоту 107,5.

Дивизия Горишного была оттеснена с вершины Мамаева кургана. Сильно поредевшие боевые подразделения дивизии занимали его северо-восточные склоны.

На остальных участках фронта армии атаки противника были отбиты.

За день боя противник потерял не менее двух тысяч убитыми и более 50 танков. Мы также понесли тяжелые потери, особенно части танкового соединения и стрелковые полки Горишного.

В эту ночь Военный совет армии потребовал от всех командиров и политработников соединений и частей неотлучно находиться на передовой линии, в окопах и траншеях, привести подразделения в боевой порядок и сражаться до последнего патрона.

Надо ли пояснять, какое значение имеет беседа в окопе, на передовой линии старшего командира и политработника с рядовыми воинами. По личному опыту знаю, что когда побеседуешь с бойцами в окопе, разделишь с ними и горе и радость, перекуришь, разберешься вместе в обстановке, посоветуешь, как надо действовать, то у бойцов обязательно появится уверенность: «Раз генерал был здесь, значит, надо держаться!» И боец уже не отступит без приказа, будет драться с врагом до последней возможности.

Любому воину важно знать, что его подвиг не останется незамеченным. В этом случае можно быть уверенным, что приказ будет выполнен. Конечно, нет надобности, скажем, командиру дивизии постоянно находиться в окопах первой линии — его место на командном пункте, откуда он должен руководить ходом боя, — но старший командир, предвидя грозную опасность, должен не удаляться от переднего края, а быть как можно ближе к своим воинам. В этом случае солдаты не дадут тебя в обиду, закроют грудью и выполнят задачу.

Вот почему Военный совет армии требовал от всех командиров и политработников, включая и штаб армии, быть на передней линии. Надо было разъяснить всем, что отступать нам нельзя и некуда.

В ночь на 28 сентября к нам на правый берег переправились два полка стрелковой дивизии генерала Ф.Н. Смехотворова, которые я немедленно ввел в бой за западную окраину поселка Красный Октябрь. На Мамаев курган была организована контратака остатками стрелкового полка дивизии Горишного при поддержке частей дивизии Батюка. Командующему артиллерией армии было приказано артиллерийским и минометным огнем в продолжение всей ночи не давать противнику закрепиться на Мамаевом кургане.

С утра 28 сентября противник начал яростные атаки пехотой и танками. Его авиация наносила непрерывно массированные удары по боевым порядкам наших войск, по переправам, по командному пункту армии. Немецкие самолеты сбрасывали не только бомбы, но и куски металла, плуги, тракторные колеса, бороны, пустые железные бочки, которые со свистом и шумом летели на головы наших бойцов.

В связи с этим было разъяснено всем бойцам, что использование противником подручных металлических предметов говорит о том, что у него не хватает боевых средств. Сбрасывая куски металла, он тем самым хочет воздействовать на нас психологически, но это ему не удается.

Из шести грузовых судов, работавших на Волге, осталось одно, пять вышли из строя. Работники командного пункта, штаба задыхались от жары и дыма. Огонь горевших нефтяных баков добирался до блиндажей Военного совета. Каждый налет пикировщиков выводил из строя рации, людей.

Даже повар Глинка, устроившийся со своей кухней в водосточной трубе, был ранен.

И все же, несмотря на такую обстановку, мы чувствовали, что противник выдыхается. Его атаки были разрозненными, не такими дружными и организованными, как накануне. Он бросал в бой батальоны, поддерживаемые танками, с различных участков и не очень уверенно. Это давало нам возможность массированным огнем отбивать удары по очереди, а затем переходить в контратаки. Тогда же я попросил у командующего 8-й воздушной армией генерала Т.Т. Хрюкина помощи, и он не отказал — дал все, что у него было.

Так в час самого большого налета нашей авиации была организована контратака полка дивизии Горишного с двумя батальонами дивизии Батюка. Решительным броском они захватили тригонометрический пункт на Мамаевом кургане. Однако выйти на самую вершину, к водонапорным бакам, не удалось. Вершина осталась ничьей — по ней с той и другой стороны беспрерывно вела огонь артиллерия.

За день боя, 28 сентября, мы в основном удержали свои позиции. Развивать наступление и двигаться дальше захватчики не могли. Они оказались не в состоянии преодолеть стойкость людей, решивших умереть, но не отходить со своих позиций. За этот день фашисты потеряли не менее 1500 человек убитыми, свыше 30 танков было сожжено. Только на скатах Мамаева кургана осталось до 500 вражеских трупов.

Наши потери были также большие. Танковый корпус потерял убитыми и ранеными 626 человек, дивизия Батюка — около 300 человек. В дивизии Горишного осталось совсем мало людей, но они продолжали драться.

С потерей плавучих средств на Волге затруднилась переправа войск и доставка боеприпасов. На правом берегу скопилось много раненых, которых за ночь не успели переправить. В то же время разведка доносила, что из района Городище выдвигаются свежие силы пехоты и танки противника. Они двигались к поселку Красный Октябрь. Сражение за заводы и заводские поселки только еще начиналось.

Мы решили перейти к жесткой обороне с максимальным использованием средств инженерного заграждения. В 19 часов 30 минут 28 сентября был отдан приказ № 171. В нем указывались рубежи, которые должны отстаивать части. Были в приказе и такие слова:

«От командиров всех частей требую максимального ускорения работ по инженерному усилению своих позиций, по устройству на переднем крае и в глубине противотанковых и противопехотных заграждений и по приспособлению зданий к обороне на случай ведения уличного боя.

Для устройства препятствий и заграждений использовать все имеющиеся на месте средства, вплоть до разборки зданий, трамвайных путей, привлекая через местные органы власти гражданское население.

Основные работы должны быть выполнены силами самих частей. Работы производить круглосуточно.

Разъяснить всему личному составу, что армия сражается на последнем рубеже, отходить дальше нельзя и некуда. Долг каждого бойца и командира защищать свой окоп, свою позицию — ни шагу назад! Враг должен быть уничтожен во что бы то ни стало!»

Читатель спросит: на город ежедневно сбрасываются тысячи авиационных бомб, сотни тысяч мин и снарядов, какие же в нем могут быть местные власти и гражданское население?

Местные власти и тысячи жителей заводских районов помогали 62-й армии всем, чем могли. Например, на Тракторном заводе до 14 октября наши танкисты с помощью рабочих восстанавливали подбитые танки, а на заводе «Баррикады» рабочие вместе с артиллеристами ремонтировали орудия.

Часть рабочих была в отрядах обороны своих заводов. Городской и районные партийные комитеты жили и работали и помогали армейским партийным организациям и командирам в создании опорных пунктов в городе и в заводских поселках.

Нельзя не вспомнить секретарей городского комитета партии товарищей А.С. Чуянова, И.А. Пиксина и А.А. Вдовина. Руководители районных организаций поддерживали постоянную связь с армией. Жители, рабочие заводов, партийные организации, коммунисты города были с нами. Мы вместе сражались, вместе задыхались от пожаров, защищая город.

Разве можно забыть ныне покойного уполномоченного ГКО, заместителя председателя Совета народных комиссаров СССР, наркома танковой промышленности В.А. Малышева, который в самые горячие дни боев в Сталинграде, на Тракторном заводе, выполнял поручение партии и правительства?!

Об этих людях не пишут как о героях, но мы с уважением вспоминаем их героические подвиги, которые они, не замечая того, совершали ежедневно. На такие подвиги и на такую скромность способны только наши советские люди, до конца преданные своему народу и родной Коммунистической партии.

Душой обороны были коммунисты и комсомольцы, руководимые партийными организациями и политорганами.

Не могу не сказать еще и еще раз о дружной работе Военного совета армии. Это был прежде всего партийный, боевой коллектив, который работал по принципу: один за всех и все за одного — для победы над врагом во славу нашей Родины. Мы всегда были едины, всегда были вместе, у нас не было разногласий.

Глубокое понимание целей борьбы, партийность и боевая дружба сплачивали нас в единый боевой организм. Я не могу не вспомнить таких политработников, как начальник политотдела армии бригадный комиссар И.В. Васильев, его помощник по комсомолу Леонид Николаев, инспекторы политотдела Иван Старилов, Иван Панченко, Алексей Ступов, комиссары и начальники политотделов дивизии В.В. Вавилов, Ф.Ф. Чернышев, В.С. Ткаченко, Т.М. Овчаренко, Я.А. Серов, В.А. Греков и другие. Учитывая сложность обстановки и особенности уличных боев, они перенесли центр партийно-политической работы из батальонов и полков в роты, в штурмовые группы. Их умение нацеливать низовые партийные и комсомольские организации на укрепление авторитета командира, на выполнение боевых задач, на поиск наиболее выгодных форм и приемов ведения боя, включая утверждение веры в сознании каждого бойца, что враг будет остановлен и разгромлен, составляло тот самый морально-политический фундамент, на который опирались командиры при решении боевых задач. Именно партийные и комсомольские организации ротных подразделений всколыхнули и обеспечили развитие массового героизма защитников Сталинграда. А сам по себе массовый героизм не оставлял ни места, ни времени для проявления паники и трусости. В этом, на мой взгляд, главная заслуга всех партийно-политических работников нашей армии. Коммунисты и комсомольцы являли собой пример стойкости и побеждали там, где, казалось, невозможно победить.

Дружная боевая слаженность на партийной основе между командирами и политработниками укрепляла у всех бойцов уверенность в победе.

Бойцы рядом с собой в окопах видели командиров и политработников, знали, что и Военный совет армии находится с ними, на правом берегу.

Несмотря на тяжелые потери, росли и закалялись партийные и комсомольские организации. Десятки и сотни бойцов в боевой обстановке подавали заявления о приеме в партию. Каждый хотел драться, а если нужно, и умереть коммунистом или комсомольцем.

Я уже рассказывал о сержанте Якове Павлове. Свыше 50 дней без сна и отдыха горстка храбрецов во главе с Павловым удерживала в центре города дом на левом фланге обороны дивизии Родимцева. Гитлеровцы обрушили на этот дом лавину бомб, мин, снарядов, но не смогли сломить стойкость его героического гарнизона. «Дом Павлова» оставался неприступным. Его защищали простые советские люди, верные сыны многих народов нашей страны: русские — Павлов (ныне Герой Советского Союза), Александров и Афанасьев, украинцы — Сабгайда и Глущенко, грузины — Мосиашвили и Степанашвили, узбек Тургунов, казах Мурзаев, абхазец Сукба, таджик Турдыев, татарин Рамазанов и другие их боевые товарищи.

А вот еще пример беззаветной преданности советских людей своей Родине. Между заводами «Красный Октябрь» и «Баррикады» тянется на запад от Волги овраг, в который многие годы сваливали шлак. Этот овраг гитлеровцы избрали местом для прорыва нашей обороны. Перед взводом пулеметчиков лейтенанта Петра Зайцева была поставлена задача удержать рубеж, не пропустить врага к Волге.

Днем здесь нельзя было поднять головы. Гитлеровцы обстреливали каждый камень, каждый окоп, каждый метр земли. Зайцев привел свой взвод ночью. Бесшумно, ничем не выдав своего присутствия, пулеметчики заняли огневые позиции. Пулеметы были расставлены так, что вся находившаяся перед ними местность простреливалась кинжальным косоприцельным огнем.

Утром противник открыл по оврагу массированный огонь своей артиллерии и минометов, а затем фашисты перешли в наступление. Наши пулеметчики встретили их меткими очередями. От непрерывной стрельбы в кожухах пулеметов кипела вода. На минуту смолк один из пулеметов: выбыл из строя наводчик. Его заменил парторг взвода рядовой Емельянов. Вскоре лег за пулемет и командир. Гитлеровцы тем временем продолжали рваться вперед. И вот уже склонил голову на пулемет смертельно раненный лейтенант Зайцев. Командование взводом принял на себя сержант Карасев. Бой продолжался до вечера. Фашисты так и не смогли прорвать нашу оборону, сломить волю отважных пулеметчиков. Дорого обошлась врагу попытка выйти к Волге: свыше 400 его солдат остались лежать в овраге.

В том же заводском районе совершил славный подвиг комсомолец боец батальона морской пехоты Михаил Паникаха.

Было это так.

К позициям батальона морской пехоты ринулись фашистские танки. На окоп, в котором находился матрос Михаил Паникаха, двигались, ведя огонь из пушек и пулеметов, несколько вражеских машин.

Сквозь грохот выстрелов и разрывы снарядов все явственнее слышался лязг гусениц. К этому времени Паникаха уже израсходовал все свои гранаты. У него оставались лишь две бутылки с горючей смесью. Он высунулся из окопа и размахнулся, целясь бутылкой в ближайший танк. В это мгновение пуля разбила бутылку, поднятую над его головой. Живым факелом вспыхнул воин. Но адская боль не замутила его сознания. Он схватил вторую бутылку. Танк был рядом. И все увидели, как горящий человек выскочил из окопа, подбежал вплотную к фашистскому танку и ударил бутылкой по решетке моторного люка. Мгновение — и огромная вспышка огня и дым поглотили героя вместе с подожженной им фашистской машиной.

Этот героический подвиг Михаила Паникахи тут же стал известен всем бойцам 62-й армии.

2

Захватив вокзал и пристань, противник рассек армию и центральную часть Сталинграда на две части. Главные силы армии оказались севернее реки Царица.

Одновременно Паулюс силами двух пехотных дивизий и 150 танков наносил удары севернее Мамаева кургана на поселок Красный Октябрь. Этот удар был встречен контрударом частей 95-й и 284-й стрелковых дивизий и 137-й танковой бригады. Мы успели усилить это направление вновь прибывшей 193-й стрелковой дивизией под командованием генерала Ф.Н. Смехотворова. Она была поставлена во второй эшелон обороны по балке Вишневая и западной окраине поселка Красный Октябрь.

26, 27 и 28 сентября на всем протяжении фронта обороны армии шли ожесточенные бои. Трудно сказать, сколько раз улица или квартал переходили из рук в руки.

В эти дни героизм наших бойцов превзошел все возможное. Бойцы решили умереть, но не отступить ни на шаг. Лозунг «За Волгой для нас земли нет!» был воспринят каждым бойцом Сталинграда как клятва. Будь это танкист или пехотинец, артиллерист или сапер, все знали, что отдавать даже метр сталинградской земли нельзя. Мы шли на самый ближний бой, когда нейтральной земли между сражавшимися оставалось несколько десятков метров.

Были случаи, когда от сильной бомбежки и штурмовых действий авиации противника наши бойцы укрывались в одном подвале с немцами и сидели там, пока не кончится бомбежка. После ухода авиации находящиеся в подвале наши бойцы продолжали сражаться с фашистами.

В результате этих боев севернее Мамаева кургана и за поселок Красный Октябрь противник, понеся колоссальные потери, сумел продвинуться не более 1–1,5 километра, но пробиться к Волге ему не удалось. Приводить какие-то цифры потерь не всегда можно, потому что в пылу непрерывных боев трудно их подсчитать, да и не всегда они верны.

Известно, что по сравнению с июлем Гитлер в сентябре увеличил численность войск почти вдвое, а технику — в несколько раз. И все это таяло, как воск на раскаленной сковороде, а результат — суточное продвижение на главном направлении удара всех сил, нацеленных на Сталинград, измерялось десятками и лишь иногда сотнями метров. Мы несли тоже тяжелые потери. Привожу факты для примера.

По донесениям наших частей, противник 28 сентября 1942 года потерял 29 танков и свыше 1500 солдат и офицеров. Из них только на скатах Мамаева кургана осталось около 700 трупов немцев.

Наше танковое соединение за три дня боя потеряло 626 человек убитыми и ранеными, а 284-я стрелковая дивизия за день 28 сентября понесла потери убитыми 39 человек и ранеными 137, и пропало без вести 127 человек.

На правом фланге, в районе Орловки, до 28 сентября боевые действия проходили без особого напряжения. Частные атаки со стороны противника проводились ограниченными силами и заканчивались незначительным колебанием фронта на 100–200 метров, не больше.

Мы же, если не считать отдельных контратак, не вели и не могли вести там активных действий, потому что не имели для этого сил.

Действовавшие там 115-я стрелковая бригада полковника К.М. Андрюсенко и части 149-й стрелковой, 2-й мотострелковой бригад, 315, 196 и 10-й стрелковых дивизий (ослабленные в предыдущих боях) обороняли важные в тактическом отношении позиции орловского выступа. Перед ними стояла задача во что бы то ни стало удержать этот выступ, висевший как дамоклов меч над главной группировкой противника, сосредоточившейся в районе Городища. При успешном действии войск соседнего фронта с севера этот выступ мог сыграть большую роль. Если бы хоть одна часть, наступавшая с севера, пробилась на 10–12 километров и соединилась с частями ор ловского выступа, то крупные силы противника, вышедшие к Волге у Латашанки, оказались бы отрезанными, а левый фланг главной группировки был бы обойден.

Но Паулюс предусмотрел эту опасность и организовал наступление на орловский выступ. Стремясь как можно быстрее уничтожить наши части в районе Орловки, он бросил в бой сразу несколько полков 16-й танковой, 389-й пехотной дивизий и группу «Штахель».

30 сентября фашисты начали свои атаки в 13 часов. Их главные усилия были направлены против частей 315-й стрелковой дивизии, 115-й и 2-й мотострелковых бригад, оборонявших район Орловки. На этот раз наступление противника началось после двухчасовой авиационной и артиллерийской подготовки. 1-й и 2-й батальоны бригады Андрюсенко понесли очень большие потери, но продолжали удерживать северную и южную части поселка. Клещи противника были близки к смыканию восточнее Орловки. Врагу открывался путь по Орловской балке на Тракторный завод и Спартановку.

Командование фронта[10] запросило меня: какие меры принимаются для сохранения орловского выступа и чем поддерживаются сражающиеся там части?

Что я мог ответить? Лучшей помощью был бы, несомненно, удар на Орловку с севера силами Сталинградского фронта в тыл 16-й танковой и 389-й пехотной дивизий противника. Но, очевидно, нанести такой удар не было возможностей.

В армии у нас резервов не было. При несомненной угрозе сильного удара противника на заводы Тракторный и «Баррикады» мы не могли оказать реальной помощи частям орловского выступа… В этих условиях мы решили усилить 1-й и 2-й батальоны 115-й стрелковой бригады одним противотанковым истребительным полком и двумя ротами из 124-й стрелковой бригады полковника Горохова.

После тяжелых боев танковый корпус фактически утратил боеспособность — в нем осталось лишь 17 подбитых танков и 150 бойцов, которые были переданы стрелковым частям, а штаб переправился для формирования частей на левый берег Волги.

В тот же день наша разведка установила сосредоточение крупных сил пехоты и танков в балке Вишневая, в районе кладбища поселка Красный Октябрь, в оврагах Долгий и Крутой. С южной окраины города подходили части 14-й танковой и 94-й пехотной немецких дивизий, уже пополненных после понесенных потерь. Замысел врага был ясен: он готовил новый удар на заводы Тракторный и «Баррикады».

В ночь на 1 октября с левого берега Волги начала переправу 39-я гвардейская стрелковая дивизия. Ее полки были укомплектованы лишь наполовину, в ротах насчитывалось по 40–50 человек. Эта дивизия раньше, 18–20 сентября, в составе войск 1-й гвардейской армии принимала участие в боях севернее Сталинграда, вела наступательные бои на деревню Кузьмичи, где и понесла значительные потери. Однако все роты были боеспособными — большинство в них составляли десантники — коммунисты и комсомольцы. Во главе этой дивизии стоял энергичный, имевший боевой опыт с самого начала войны генерал-майор Степан Савельевич Гурьев. Он был невысокого роста, приземистый крепыш, которого, как говорили, не легко сдвинуть с места. Такое впечатление он оставил и у меня при первой встрече. «Вероятно, и своих подчиненных он воспитывает в таком же духе», — подумал я тогда и вскоре убедился, что не ошибся. 39-я гвардейская стрелковая дивизия много дней обороняла завод «Красный Октябрь»; ее бойцы отступления не знали. Сам Гурьев не уходил со своего командно-наблюдательного пункта даже тогда, когда у самого входа рвались гранаты фашистских автоматчиков. Так было не один раз. Следуя примеру командира дивизии, так же упорно и отважно вели себя в бою командиры полков.

Коммунисты и комсомольцы этой дивизии всегда были на месте — впереди всех, на самых опасных участках. Комиссар, затем заместитель командира дивизии по политической части Ф.Ф. Чернышев, организуя работу политаппарата в частях, большую часть времени проводил непосредственно на переднем крае. Помню, как он, будучи раненным в ногу, все же не вышел из боя. Я как сейчас его вижу — с костылем в руках возле батареи, ведущей огонь прямой наводкой.

В день прихода этой дивизии в город было решено поставить ее полки на линию обороны Силикатный завод (справа), Зуевская улица (слева) с задачей готовить контратаку на поселок Баррикады. Но в процессе боя 1 октября мне пришлось изменить это решение, так как на участке дивизии Смехотворова противник глубоко вклинился в наши боевые порядки и угрожал захватить завод «Красный Октябрь». В тот день гвардейская дивизия генерала Гурьева была поставлена во второй эшелон, за дивизией Смехотворова. Гурьеву было приказано прочно закрепиться в цехах завода «Красный Октябрь», превратив их в мощные опорные пункты.

Для контратаки на поселок Баррикады была предназначена 308-я стрелковая дивизия полковника Л.Н. Гуртьева, полки которой уже прибыли к левому берегу Волги и готовились переправляться к нам.

308-я стрелковая дивизия по времени меньше всех сражалась в городе, но по количеству отраженных атак и по стойкости не уступала другим соединениям 62-й армии. В самые жестокие бои в заводском районе она сражалась на главном направлении удара фашистских войск и отразила не менее 100 атак пехоты и танков врага.

Командир этой дивизии полковник Гуртьев, командиры полков, вся партийная организация и все бойцы, в основном сибиряки, показали образец мужества и отваги. Они хорошо поняли поставленную им задачу — ни шагу назад — и самоотверженно ее выполняли.

Массовый героизм воинов 308-й дивизии как бы увенчивался несравненным мужеством самого командира дивизии Гуртьева, которого бойцы часто видели в контратаках или в окопах первой линии. Высокий и стройный, он не любил сгибаться и кланяться фашистским снарядам и бомбам. (Этот герой-командир, будучи уже генералом, погиб смертью храбрых после Сталинградской победы, в 1943 году, в районе Орла. Там ему сооружен памятник.)

1 октября захватчики предприняли несколько настойчивых атак на всем фронте армии. В районе Орловки клещи противника сомкнулись. В окружении оказались 3-й батальон стрелковой бригады Андрюсенко и некоторые подразделения 2-й мотострелковой бригады и 315-й стрелковый дивизион.

Восточнее Орловки, фронтом на запад, закрепились вновь пополненные 1-й и 2-й батальоны 115-й стрелковой бригады. Усиленные двумя свежими ротами и истребительно-противотанковым артиллерийским полком, они имели задачу наступать на Орловку и соединиться с отрезанными частями.

Окруженные части на западной окраине Орловки, численностью до 500 человек, дрались с превосходящими силами врага с 2 по 7 октября. В ночь на 8 октября эта группа, израсходовав все боеприпасы, удачным ночным ударом прорвалась через кольцо окружения и вышла на северную окраину поселка Тракторного завода, за реку Мокрая Мечетка. В живых осталось всего 220 человек.

Вышедшие из окружения рассказали, как, оказавшись отрезанными от главных сил армии, они, голодные, без воды, с ограниченным количеством боеприпасов, шесть дней вели бои с противником. Положение окруженной группы осложнялось еще и тем, что контратака, начатая 2 октября 1-м и 2-м батальонами бригады Андрюсенко, сразу захлебнулась. Противнику удалось ударом с севера создать восточнее Орловки второе окружение, куда попали эти два батальона и часть сил 282-го стрелкового полка дивизии Сараева. После двух дней (4 и 5 октября) борьбы в окружении они по приказу командира бригады Андрюсенко, в результате удачной ночной операции, к утру 6 октября вышли из окружения к северной части Тракторного завода.

Замысел Паулюса одним ударом ликвидировать орловский выступ обошелся фашистам дорого: наши слабые силы в боях за Орловку на десять дней приковали к этому участку около 100 танков 16-й танковой дивизии, а также полки 389-й пехотной дивизии противника и группу «Штахель».

Мне трудно сказать, какая дивизия или бригада, а тем более полк сколько уничтожили противника. Бой шел на всем фронте армии, особенно жестокий к северу от Мамаева кургана.

Военный совет, оценивая бои на всем фронте армии, сделал вывод, что следующий мощный удар противника будет нанесен на заводы СТЗ, «Баррикады» и «Красный Октябрь». В этом направлении противник сосредоточивал крупные силы, подтягивая их с южной окраины Сталинграда.

Хотя расстояние от балки Вишневая до берега Волги равняется 4–5 километрам, мы все же постарались эшелонировать оборону в глубину. Во второй эшелон мы поставили 37-ю гвардейскую стрелковую дивизию под командованием генерал-майора В.Г. Жолудева, прибывшую в армию 3 октября.

Кроме того, мы усилили оружием заводские отряды, сформированные из рабочих этих заводов, установили связь и взаимодействие их с войсками. Отряды рабочих выполняли до сих пор ремонтные работы по восстановлению подбитого и поврежденного оружия, пушек и танков. Теперь им пришлось активно оборонять цеха своих заводов совместно с бойцами 62-й армии.

Полк дивизии Сараева был выведен в резерв на левый берег Волги.

Бои в центре армии, в районе поселков Баррикады и Красный Октябрь, носили все более ожесточенный характер. Контратака дивизии Гуртьева на поселок Баррикады в полдень 2 октября была остановлена встречным наступлением противника. Все же к исходу дня эта дивизия очистила часть Силикатного завода и овладела северо-западной окраиной поселка Баррикады. Однако развить наступление дальше она не смогла.

Дивизия Смехотворова вела неравный бой с пехотой и танками противника, наступавшего вдоль улиц Библиотечная и Карусельная. После упорных боев, доходивших до штыковых схваток, захватчикам удалось к исходу дня выйти на улицы Цеховская и Библейская.

В этот же день в стыке дивизий Батюка и Родимцева батальон гитлеровцев, переодетых в красноармейскую форму, прорвался через наши боевые порядки к оврагу Крутой и устремился к Волге. Контратакой резервных рот дивизии Батюка отряд головорезов был полностью истреблен. Коварный прием врага не удался.

Командный пункт армии расположился, как уже говорилось, около нефтяных баков, чуть ниже большого открытого хранилища мазута. 2 октября фашисты, вероятно узнав, где наш командный пункт, нанесли по нему сильный артиллерийский и авиационный удар. Фугасные бомбы разворотили весь берег, разрушили баки, которые были полны нефти, и пылающая масса хлынула через наши блиндажи к Волге. Командный пункт оказался в море огня.

Достигнув берега Волги, горящая нефть хлынула на баржи и на бревна, прибитые к берегу перед командным пунктом. Огненные потоки с баржами и бревнами поплыли вниз со течению. Казалось, сама Волга вспыхнула и огонь, злорадствуя, бушует на ее стремнинах.

Провода связи были сожжены. Связь можно было поддерживать только по радио, но и оно работало с перебоями. Мы попали в плен огненной стихии, которая наступала на нас со всех сторон.

Начальник штаба Николай Иванович Крылов подал команду:

— Никому никуда не уходить! Все за работу в уцелевшие блиндажи!.. Восстановить с войсками связь и держать ее по радио!

Потом, подойдя ко мне, он шепотом спросил:

— Как, выдержим?

Я ему ответил:

— Выдержим! — и закончил его же словами: — А в случае необходимости будем прочищать свои пистолеты.

— Добро, — сказал он.

Скажу откровенно, что в начале пожара, выскочив из блиндажа, я был ослеплен, растерялся. Но громкая команда генерала Н.И. Крылова для всех, в том числе и для меня, была как «ура» во время атаки, толчком к дальнейшему действию. Окруженные огнем, мы остались на месте и тем самым сохранили управление войсками.

Пожар длился несколько суток, но подготовленного запасного командного пункта армии у нас не было — все части, в том числе и саперные, были в бою, поэтому пришлось работать пока в уцелевших блиндажах, щелях, ямах под обстрелом.

Меня и генерала Крылова то и дело срочно вызывал на переговоры к рации начальник штаба фронта генерал Г.Ф. Захаров. Он требовал уточнить обстановку на фронте, которую мы сами не всегда точно знали, не всегда знали ее и штабы дивизий, и все из-за того, что связь все время рвалась, выходила из строя.

Разговаривать по радио, процеживать слова по коду скрытого управления, когда над головой летят бомбы и снаряды, было делом невеселым, да и нелегким. Нередки были случаи, когда обеспечивающие радиопереговоры связисты погибали с микрофоном в руках.

— Где вы находитесь? — то и дело запрашивали из штаба фронта.

Мы это понимали так: командование фронта хотело убедиться, живы ли мы и существует ли еще управление войсками в городе.

Не договариваясь, мы с Крыловым отвечали одно и то же:

— Сидим там, где больше всего огня и дыма.

3

Рассвет 3 октября начался новыми атаками противника.

Дивизия Гуртьева до 18 часов сдерживала наступление немцев, но к исходу дня, будучи охвачена с обоих флангов, отошла за железную дорогу, что южнее Нижнеудинской улицы, и левым флангом на Винницкую улицу. Командир одного из полков, майор Маркелов, был тяжело ранен.

Дивизия Смехотворова весь день вела бои за бани и фабрику-кухню. Бани несколько раз переходили из рук в руки и все же остались за нами. В полках дивизии насчитывалось до 200–250 штыков.

Там, в районе бань, был найден пятилетний мальчик Гена. Он выполз из развалин, уцелев каким-то чудом. Его приютил и полюбил, как сына, полковник Г.И. Витков. Все мы также полюбили малыша. Он знал всех офицеров и генералов штаба армии и каждого называл по имени и отчеству. Он прошел с полковником Витковым до Берлина. А теперь Геннадий инженер, работает на Украине.

Дивизия Гуртьева отбила все атаки немцев на завод «Красный Октябрь». Дивизии Горишного, Батюка и Родимцева закрепляли свои позиции, отражая атаки противника на левом крыле армии.

Ход боев показывал, что противник решил во что бы то ни стало пробиться к Волге и, захватив основные заводы, оттуда развить наступление вдоль Волги на юг. Его силы на этом направлении все время наращивались, и к 4 октября было установлено, что от реки Мокрая Мечетка до высоты 107,5, на фронте около пяти километров, действуют пять дивизий — три пехотные и две танковые — и многие части усиления. Около 40 саперных батальонов были переброшены с других участков советско-германского фронта, в том числе и из самой Германии. Бои в районе Орловки должны были не только ликвидировать орловский выступ, но и отвлечь наше внимание от главного удара, готовившегося на заводы. В этой обстановке было решено дивизию Жолудева поставить на оборону Тракторного завода.

Заняв рубеж, полки 37-й дивизии с утра 5-го сразу же вступили в бой с пехотой и танками противника, прорвавшимися через боевые порядки дивизий Гуртьева и Ермолкина.

Армия нуждалась в передышке хотя бы на один день. Нужно было привести в порядок части, подтянуть артиллерию и подвести боеприпасы, влить в части пополнение, чтобы в дальнейшем частными контратаками выбить захватчиков из поселков Тракторного завода и Баррикады. Командующий фронтом требовал начать контратаку с утра 5 октября. Но сделать это армия была не в состоянии: у нас кончались боеприпасы, с переправой их через Волгу положение все более осложнялось.

В ночь на 4 октября начала было переправу на правый берег 84-я танковая бригада полковника Д.Н. Белого. Но переправиться смогли только легкие танки, которые тут же ставились в боевые порядки дивизий Жолудева и Гуртьева. Они использовались как огневые точки, ибо бросать их в контратаки против немецких танков было бессмысленно.

5 октября только в заводских районах города было зарегистрировано около 2000 самолето-вылетов противника. С рассветом всякое движение войск замирало. Раненый боец не покидал своей щели или окопа до наступления темноты и только в темноте полз к берегу Волги, к пунктам эвакуации.

Вечером с левого берега Волги вернулся член Военного совета Гуров. Он успел там попариться в бане и сменить белье. Зная, что я тоже больше месяца не мылся, он стал уговаривать меня съездить за Волгу. Соблазн был очень велик, но я отказался. Что подумают бойцы армии, увидя командарма в такой тяжелый момент переплывающим на левый берег?

В этот же вечер к нам прибыл заместитель командующего фронтом генерал Филипп Иванович Голиков. К его приезду на командном пункте стало немножко поспокойнее. Нефть уже догорела, хотя бассейн с мазутом над нашими блиндажами продолжал дымить. Хуже было со связью. Она по-прежнему рвалась от бомб и снарядов врага. Вероятно, фашистские артиллеристы и минометчики, точно установив, где находится наш командный пункт, вели по нему прицельный огонь. Мины разрывались у самого входа в мой блиндаж. Число раненых и убитых на командном пункте увеличивалось с каждым часом. Проще говоря, оставлять командный пункт на этом месте было уже невозможно. Посмотрев на эту картину, Ф.И. Голиков, пробывший у нас около суток, посоветовал перейти на новое место.

Но куда? Посоветовавшись, мы решили перенести командный пункт армии в блиндаж штаба дивизии Сараева, которая уходила на левый берег на переформирование. Нам предстояло продвинуться по берегу Волги метров на пятьсот ближе к Тракторному заводу.

Переход был совершен ночью. Первыми ушли я, Гуров и с нами Голиков. Начальник штаба армии Н.И. Крылов остался на старом месте до рассвета, то есть до того времени, пока не будет восстановлена связь нового командного пункта с войсками.

Мы все не спали по нескольку суток и были измучены до предела. Поэтому, придя на новый командный пункт, я почувствовал, что сил у меня больше нет. Попросив Ф.И. Голикова и К.А. Гурова последить за восстановлением связи, я тут же свалился на пол и заснул как убитый.

Проснувшись на рассвете, я узнал, что Крылов все еще сидит на старом командном пункте под бомбежкой и обстрелом. Связь уже начала действовать, и я предложил Крылову немедленно перейти к нам на более безопасный командный пункт. Часа через два он явился, весь запыленный, бледный, измученный, и, войдя в блиндаж, тут же свалился в непробудном сне.

Мы очень радовались тому, что опять были все вместе.

Военный совет в эти дни работал непрерывно, мы не замечали даже смены суток, ночь и день слились воедино. Спали урывками, подменяя друг друга, в короткие периоды затишья.

Мы знали, что на нашу армию обрушится тяжелый удар. До нас доходили сведения, что по приказу Гитлера создаются новые и значительные силы для удара по Сталинграду. Чтобы сорвать сосредоточение сил противника и его подготовку к наступлению, мы наносили по противнику короткие контрудары, особенно артиллерией и авиацией. Авиационные удары наносились не только армейскими и фронтовыми силами, но и авиа силами Верховного главнокомандования. Нас каждый день запрашивали: куда, по каким объектам нацеливать бомбовые удары московской авиации?

С утра 6 октября немцы продолжали развивать наступление, направляя главный удар от поселка Баррикады на поселок Тракторного завода. Они, по-видимому, не ожидали появления 37-й гвардейской дивизии генерала Жолудева на пути их главного удара. Завязались жесточайшие бои.

Не могу не сказать несколько слов о прибывших гвардейцах 37-й дивизии генерала В.Г. Жолудева. Это действительно гвардия. Люди все молодые, рослые, здоровые, многие из них были одеты в форму десантников. Ворвавшись в дома и подвалы, они пускали в ход кинжалы и финки. Отступления не знали, в окружении дрались до последних сил и умирали с возгласами: «За Родину!», «Не уйдем и не сдадимся!».

Только за один этот день было зарегистрировано семьсот самолето-вылетов противника на боевые порядки дивизии. Все же фашистам не удалось продвинуться вперед ни на шаг.

Ночью 84-я танковая бригада своими подразделениями выходила на участок дивизий Жолудева и Гуртьева. В это время все части армии усиленно зарывались в землю и строили опорные пункты и заграждения.

Наши успешные контратаки были, по-видимому, поняты штабом фронта как истощение противника, от армии поэтому усиленно требовали возобновить контратаку силами 37-й дивизии. Я понимал авиационную бомбежку противника как подготовку к наступлению. Наши мнения с командованием фронта расходились. Весь день прошел в переговорах с командованием фронта. Вечером под большим давлением мне пришлось согласиться на контратаку только частью сил дивизий Жолудева и Гуртьева. Мы решили начать ее во второй половине дня 7 октября, рассчитывая на то, что до наступления темноты у противника не будет времени парировать наш удар и его авиация участия в бою не примет.

Приказ о контратаке я подписал в 4 часа утра, но провести его в жизнь мы не успели. В 11 часов 20 минут противник большими силами начал новое наступление. Мы встретили наступающих организованным огнем с заранее подготовленных и хорошо замаскированных позиций.

Гитлеровцы шли в атаку во весь рост. Они атаковали наши укрепления в поселке Тракторного завода силами двух пехотных дивизий. Атаку поддерживали свыше 50 танков. Первые атаки были отбиты. Части дивизии Жолудева нанесли фашистам большие потери. Подтянув резервы, противник повторял атаки несколько раз. После ожесточенных боев ему удалось к исходу дня вклиниться в наши боевые порядки, захватить один квартал рабочего поселка Тракторного завода и вплотную подойти к стадиону. Проспект Стахановцев и парк Скульптурный остались в наших руках.

В 18 часов усиленный батальон пехоты противника перешел в наступление западнее железнодорожного моста через Мечетку. Удачным залпом «катюш» батальон был почти полностью уничтожен.

В этот день было уничтожено до четырех батальонов пехоты и сожжено 16 танков противника.

После таких потерь враг не мог продолжать наступление на следующий день. Появление 37-й гвардейской дивизии на главном направлении удара опрокинуло расчеты фашистов. Им не удалось нанести внезапный удар и прорвать наш фронт.

8 октября началась подготовка к новым боям. Нам стало известно, что Гитлер обещал своим вассалам в ближайшие дни овладеть волжской твердыней. Немецкие солдаты из окопов кричали:

— Рус, скоро буль-буль у Вольга.

Самолеты засыпали город листовками. В них захватчики грозили, что «Гитлер будет считать дезертиром каждого красноармейца и командира, который уйдет на левый берег Волги и не сдастся в плен». На листовках в картинках была показана окруженная со всех сторон танками и артиллерией наша армия.

Агитация геббельсовских пропагандистов не имела никаких последствий. Наши партийные и комсомольские органы неустанно работали в частях и подразделениях войск, разъясняли провокационные намерения вражеской пропаганды. Военный совет армии вручал награды отличившимся бойцам и командирам, проводил накоротке беседы с ними и через них передавал войскам свое решение — отстоять город во что бы то ни стало.

Это наше решение было понято войсками правильно.

Вот документ боевой жизни одной комсомольской организации.

«Слушали: О поведении комсомольцев в бою.

Постановили: В окопе лучше умереть, но не уйти с позором. И не только самому не уйти, но сделать так, чтобы и сосед не ушел.

Вопрос к докладчику: Существуют ли уважительные причины ухода с огневой позиции?

Ответ: Из всех оправдательных причин только одна будет приниматься во внимание — смерть».

Помнится мне, что в час, когда проходило это собрание, гитлеровцы начали двенадцатую за день атаку рубежа, который обороняли бойцы 308-й дивизии Гуртьева. И тогда, как бы подытоживая собрание, выступил командир роты. Вот что он заявил:

— Я должен внести некоторую ясность в выступление комсорга. Он много говорил здесь о смерти и сказал, что Родина требует от нас смерти во имя победы. Он, конечно, неточно выразился. Родина требует от нас победы, а не смерти. Да, кое-кто не вернется живым с поля боя — на то и война. Герой тот, кто умно и храбро умер, приблизив час победы. Но дважды герой тот, кто сумел победить врага и остался жив!..

Тогда же генерал Гурьев сказал:

— Есть у меня молодой воин Алексей Попов. Когда к нему стали подбираться гитлеровцы, он в одну сторону поставил ручной пулемет, в другую — автомат, а сам остался с винтовкой. Гранаты у него разложены по кругу. Если много фашистов наступает, он ложится за пулемет; если появляется один гитлеровец — из винтовки стреляет; поближе подползут — гранатами забрасывает. Так и держит свой окоп один за пятерых.

Сила наших гвардейцев была в том, что они дрались умело, расчетливо, стараясь с максимальным эффектом использовать оружие, вверенное им Родиной. В те дни тысячи воинов явили беспримерные образцы мужества, находчивости, воинской хитрости, показав при этом, что они отлично владеют всеми видами оружия.

В нашей армии быстро приобрела популярность песня «Герою-городу». Написал ее сержант Н. Панов. Слова этой песни бесхитростны. Но одно в ней нравилось гвардейцам — она была правдива, как сама жизнь.

От разрывов улицы дрожали,
Не смолкал моторов страшный рев,
Но полки гранитом насмерть встали
На защиту волжских берегов.
Говорил товарищ, умирая:
— Навсегда пускай запомнит враг —
Не отходит шестьдесят вторая
Никогда, хотя бы и на шаг.

Таков был закон воинов 62-й армии: не отступать, а только истреблять противника и отвоевывать у врага метр за метром родную землю.

В моих руках несколько пожелтевших от времени боевых листков, которые распространялись на передовой линии.

Вот один из них.

«Сегодня героически сражался:

Козлов Андрей Ефимович — пулеметчик, член ВЛКСМ. За время Отечественной войны тов. Козлов истребил 50 гитлеровцев, не считая фашистов, истребленных его пулеметным расчетом. Только с 7 октября 1942 года тов. Козлов уничтожил 17 фашистов. Пулеметный расчет Козлова — лучший в батальоне. Тов. Козлов — участник боев за Ленинград, за Харьков. Дважды ранен. Имеет два знака отличия. Равняйтесь по Козлову!»

А вот другая листовка.

«Подбили и сожгли 7 немецких танков!

Красноармейцы Яков Щербина и Иван Никитин, будучи раненными, не ушли с поля боя. Верные сыны Родины сражались до тех пор, пока не была отбита последняя атака врага. За каких-нибудь полчаса отважные бронебойщики подбили 7 танков врага».

Их много, этих предельно кратких листовок. А как убедительно, ярко они говорят о тех, кто, презирая смерть, ковал победу!

А сколько было замечательных людей на переправе через Волгу!

Кто там работал, тот ежечасно, ежеминутно с глазу на глаз встречался со смертью. Поистине нужны были стальные нервы и несравненное мужество, чтобы переплыть на лодке Волгу туда и обратно под огнем. А наши лодочники, наши моряки Волжской флотилии делали такие рейсы и днем и ночью, доставляя в город боеприпасы и продовольствие.

Как упоминалось выше, ожидая наступления больших сил противника на заводской район, мы принимали самые энергичные меры по укреплению фронта, идущего по реке Мокрая Мечетка, балка Вишневая, Мамаев курган. Прибывающая в армию 84-я танковая бригада была поставлена на позиции для прикрытия этого района. Организовали ее взаимодействие со стрелковыми дивизиями, тем самым уплотняя их боевые порядки. Танковый корпус с управлением бригад, как потерявшие боеспособность, выводились на левый берег Волги. Боеспособные танки передавались в 84-ю бригаду.

Кроме этих мероприятий было приказано всем войскам форсировать инженерные работы для прочного удержания занимаемых позиций. На танкоопасных направлениях были заложены тысячи мин и фугасов. Уплотнялись боевые порядки 37-й гвардейской и 95-й стрелковой дивизий, усиливались артиллерией. Все эти маневры по усилению приходилось совершать только ночью под непрерывными частными атаками противника на всем фронте армии. Мы понимали, что противник своими действиями выполняет две задачи: ведет разведку боем на всем фронте армии и сковывает наши маневры на узкой, вернее, неглубокой полосе обороны вдоль правого берега Волги. В ответ на действия противника наши штурмовые группы на всем фронте армии наносили внезапные удары по вражеским гарнизонам, засевшим в домах; снайперы, а их в армии уже насчитывалось около 400, не давали носа показать солдатам и офицерам противника из подготовленных ими укрытий. Под этим прикрытием мы производили перегруппировку своих сил, укрепляя район заводов.

Самые тяжелые дни

1

14 октября 1942 года Гитлер отдал приказ своим войскам о переходе к стратегической обороне на всем советско-германском фронте, кроме Сталинградского направления. Здесь он продолжал наращивать силы для нового, уже третьего по счету штурма города. По замыслам гитлеровских стратегов, он должен был принести им решающий успех. Мы это чувствовали: накануне, 13 октября, наши разведчики установили, что только перед заводским районом города Паулюс сосредоточил три пехотные и две танковые дивизии. Они были развернуты на фронте около пяти километров — мощный таран…

— Ну что ж, таран так таран… Перед встречей с ним тебе, командарм, следует крепко поспать, — сказал Кузьма Акимович Гуров, когда мы закончили вечернюю проверку готовности частей к предстоящим боям.

Он проводил меня до койки, мы молча посмотрели друг другу в глаза. В его взгляде читалась озабоченность и в то же время такая вера в нашу боевую дружбу, какую может выразить одним взглядом лишь человек, призвание которого можно определить одним словом — комиссар. Что он прочитал в моем взгляде — я не знаю, но его слова — спать, спать! — легли в мою душу отзвуком материнского голоса из далекой юности.

Однако, несмотря на усталость, я не мог уснуть сразу. В ушах звучали слова Кузьмы Акимовича, а перед глазами стояли образы комиссаров Гражданской войны. Мысленно я возвращался в 1919 год…

Колчак принимал все меры для того, чтобы продержаться на Урале полтора-два месяца. Он ждал большое количество оружия, боеприпасов и снаряжения, направленное ему Антантой для возобновления активных наступательных действий.

В.И. Ленин, оценивая обстановку на Восточном фронте как главную опасность для революции, писал в телеграмме от 29 мая Реввоенсовету Восточного фронта:

«Если мы до зимы не завоюем Урал, то я считаю гибель революции неизбежной».

В эти дни был получен приказ штаба Восточного фронта, согласно которому 40-й стрелковый полк переименовывался в 43-й и передавался из 28-й в 5-ю стрелковую дивизию. Нам было приказано переправиться через Каму и наступать на железнодорожную станцию Янаул.

Мне очень не хотелось уходить из-под командования Азина. Ведь именно в дивизии Азина мы получили боевое крещение, научились вести бои даже с превосходящими силами противника.

Я ценил Азина как мудрого боевого учителя. Он не признавал шаблона, не придерживался буквы устава, как слепой стены, всегда мыслил в бою дерзко, творчески. Он учил молодых краскомов видеть в Гражданской войне то новое, о чем нельзя было прочесть ни в уставах, ни в наставлениях. Словом, это был замечательный, одаренный, горячо преданный революции военачальник.

Мы вели революционную борьбу, отбрасывая ненужную и отжившую тактику позиционной войны, которая на Западе была признана в то время классической. Мы вырабатывали новые приемы боя: глубокие обходы, охваты и выходы во фланг и тыл врага, смелый маневр, броски вперед, не боясь отрыва от общей линии фронта. При наступлении стремились как можно быстрее сойтись с противником, навязать ему рукопашный бой, которого он, как правило, избегал, ибо перевес моральных сил был на нашей стороне. Все это горячо поддерживал Азин.

Долгое время считалось, что Владимир Мартынович Азин происходит из донских казаков. Я тоже видел Азина в казачьей форме, тоже считал его офицером 46-го Донского казачьего полка. Даже в воспоминаниях Н.К. Крупской, которая встречалась с Азиным в Елабуге, упоминается о нем как о донском казаке. Но вот передо мной письмо его матери Е.И. Азиной (она умерла несколько лет назад), которая писала, что ее сын — Азин Владимир Мартынович по национальности латыш, родился в 1895 году в деревне Марьяново Полоцкого уезда Витебской губернии.

В 1974 году я побывал в Татарии, проехал по дорогам былых походов, и мне удалось установить, что В.М. Азин прибыл в Казань в начале 1918 года с отрядом коммунистов-латышей. Его отряд участвовал в освобождении Казани от белогвардейцев. Затем все отряды, действовавшие под Казанью, объединились во 2-ю сводную дивизию. В ноябре 1918 года 2-я сводная и Особая Вятская дивизии были сведены в 28-ю стрелковую. Начдивом стал В.М. Азин.

Стремительным наступлением на Екатеринбург (ныне Свердловск) завершился героический поход 28-й дивизии на Восточном фронте.

В августе 1919 года эта дивизия под командованием Азина действовала в районе Саратова, успешно ликвидировала попытку Деникина выйти на железную дорогу Москва — Саратов. 23 августа азинцы совместно с Волжской флотилией овладевают Камышином, затем — Дубовкой.

С 5 сентября дивизия участвовала в штурме Царицына, который оборонялся войсками генерала Врангеля. Там в одной из атак Азин был тяжело ранен, но своего поста не оставил — его боевая натура не выносила госпитального режима.

В октябре войска Южного и Юго-Восточного фронтов перешли в наступление против деникинских войск, и В.М. Азин наносил удары по войскам генерала Врангеля, а затем в составе 10-й армии участвовал в разгроме белогвардейских частей на Дону.

В начале 1920 года его дивизия заняла станицу Суровикино, форсировала реку Чир и, наступая через Тормосин, овладела станицей Цимлянской, переправилась через Дон и к концу января вышла на Маныч.

Там, на Маныче, Азину пришлось вести тяжелые бои с конницей генерала Павлова. Переезжая из одной бригады в другую с небольшой группой командиров, Владимир Мартынович неожиданно оказался в засаде белых казаков. Целая сотня гналась за ним. Отстреливаясь, он стремился попасть в расположение своих частей. Осталось еще несколько километров — и тут несчастье: перескакивая через канаву, лошадь споткнулась, подпруга лопнула, и начдив вместе с седлом оказался на земле. Правая рука у него была перебита. Тут его и схватили преследователи.

Белогвардейцы решили выместить на Азине всю злобу за поражение своих армий. Советское командование обратилось к врагам, предлагая в обмен на Азина любого генерала из тех, которые были у нас в плену. Но белые отвергли это предложение: не нашлось равноценной замены, враги боялись его, как своей смерти.

После пыток и издевательств Владимир Мартынович был повешен на площади станицы Тихорецкой. Затем его тело изрубили и закопали на конском кладбище. Потом его прах перенесли в другое место. Где это место, удалось установить совсем недавно. Могилу героя нашли наши замечательные пионеры-следопыты — она находится в районе станицы Фастовской…

После форсирования Камы полк продолжал наступление к Уралу, преследовал врага, но никто из командования 5-й дивизии у нас так и не побывал.

По этому вопросу мы не раз обменивались мнениями с комиссаром, высказывая взаимное удивление. Денисов успокаивал меня:

— Ничего, справимся сами, не маленькие…

Вообще, казалось, ничто не могло омрачить приподнятого настроения комиссара. Ведь мы шли вперед и вперед.

Но вот однажды — это было при подходе к реке Большая Пизь — он подъехал ко мне, непривычно задумчивый. Долго, как-то рассеянно смотрел на меня. Я не выдержал и спросил:

— Чего ты хочешь от меня, Павел?

И тут он наконец-то открылся, рассказал о своих переживаниях. Дело в том, что перед революцией он переселился с семьей из Питера на завод Камбарка, который теперь находился от нас всего в 30 километрах. При отходе Красной армии в марте этого года его семья осталась там. Денисова волновала судьба семьи, восемнадцатилетнего сына, но уехать из полка без разрешения он не решался. Обращаться в политотдел дивизии пока еще к незнакомому начальнику с таким личным вопросом он считал неудобным. И вот он попросил у меня совета:

— Как поступить?

Партийная совесть не позволяла ему решать такой вопрос самостоятельно, хотя он был намного старше меня. Я тут же посоветовал взять троих — пятерых конных разведчиков и немедленно ехать в Камбарку.

Комиссар обрадовался:

— Мне будет достаточно одного ординарца…

Проводив комиссара, я занялся своим делом. Полк продолжал преследование противника. Все шло нормально, но я почему-то все время думал о комиссаре, о судьбе его семьи.

И вот он вернулся. На него было страшно смотреть. Осунулся, глаза провалились, смуглое лицо стало землисто-черным. Я сразу догадался, что произошло что-то непоправимое. Но что? Нет, спрашивать, бередить раненное горем сердце нельзя.

Наконец он сам рассказал обо всем:

— Сын Василий… Ему было восемнадцать лет, погиб в бою с белогвардейцами…

Это было сказано так, что каждое слово вызывало в моей груди жгучую боль за товарища. Я не мог ответить боевому другу словами утешения. В глазах, под веками, появился какой-то колючий песок.

Но Павел Денисов — вот они были какие, наши комиссары! — сам помог мне справиться с собой.

— Ну рассказывай, о чем думаешь? — спросил он так, словно не его, а меня постигло большое горе.

Молчать было нельзя, и я ответил:

— С боеприпасами плохо…

— Тебе надо немедленно ехать в штаб дивизии, — посоветовал он мне, — и дальнейшие задачи полка уточнишь…

Разумеется, прибыв в штаб дивизии, я обязан был представиться комдиву. Но мой внешний вид был далеко не командирским. Дело в том, что с наступлением теплых дней мои руки и особенно ноги покрылись нервной экземой, зуд не давал покоя, и часто я неделями не надевал сапог. Мне приходилось носить сандалии с брюками навыпуск. Такое, мягко говоря, не совсем обычное обмундирование могло вызвать недоумение комдива: единственный в дивизии комполка из молодых краскомов, а выглядит как парень с ярмарки…

Вспомнив совет Денисова зайти сначала не к командиру, а к комиссару дивизии и объяснить, в чем дело, я направился в политотдел. И тут же столкнулся с первым препятствием. Часовой не пропустил меня в здание. Когда я объявил ему, что перед ним командир 43-го полка, он ответил:

— Скажи это кому-нибудь другому, а не мне, — и отвернулся, считая разговор оконченным.

В этот момент из здания вышел человек в военной форме. По его подтянутому виду я понял, что он был кем-то из начальства, и обратился к нему:

— Товарищ, скажите, где я могу увидеть комиссара дивизии Габишева?

— Комиссар дивизии Габишев я, — ответил он, окинув меня подозрительным взглядом.

Предъявив ему свой партийный билет, я сказал, что являюсь командиром 43-го стрелкового полка.

Габишев рассмеялся, хлопнул меня по плечу:

— Пойдем ко мне…

Вместе вошли в его комнату. Она была одновременно кабинетом и спальней. Габишев набросился на меня с упреками:

— Что же это ты, голубчик, умудрился явиться к нам, как заяц в разобранном виде?

Кроме словесного объяснения мне пришлось предъявить вещественные доказательства: снял сандалии и показал ему бинты…

Около часа комиссар дивизии расспрашивал меня о боеспособности полка, о партийной организации, об обеспечении оружием, боеприпасами, обмундированием, продовольствием. На все вопросы я ответил, ничего не скрывая и ничего не преувеличивая.

После этого Габишев предложил пойти вместе с ним к начдиву.

— Скажу, что встретил тебя случайно на улице и, разузнав, кто такой, решил зайти.

Меня такая товарищеская поддержка ободрила.

Вошли в дом, где помещался штаб дивизии. Габишев представил меня начдиву с оговоркой.

— Беда с ним, — сказал он, — больной. Не может даже по форме одеться и оттого очень стесняется.

Начальник дивизии Карпов был из бывших кадровых офицеров царской армии. Сначала он смотрел на меня с сомнением, но после пояснений комиссара лицо его прояснилось, и он предложил мне присесть.

Карпов был человеком лет сорока — сорока пяти. Выслушав мой доклад, он не задал мне ни одного вопроса. Его будто ничего не интересовало. И когда я спросил, какие задачи предстоит выполнять полку, он ответил весьма неопределенно:

— Все будет зависеть от обстановки.

Я поинтересовался, как и откуда будет снабжаться полк. Он счел мой вопрос неуместным и отослал к начальнику снабжения дивизии. От начдива я узнал единственную новость.

— На станцию Янаул прибывает штаб третьей бригады во главе с командиром Строгановым. Вот в состав этой бригады и должен будет войти твой сорок третий полк…

Так закончился мой визит к начдиву 5-й стрелковой. Я медленно побрел к политотделу. Меня нагнал Габишев. Хлопнув по спине, доверительно спросил:

— Ну как?

— Никак! — ответил я.

Габишев снова позвал меня к себе и сказал откровенно:

— Тебе, Чуйков, молодому командиру и коммунисту, надо быть начеку. Мы будем поддерживать тебя, если сам будешь выполнять боевые задачи, как выполнял раньше. Ты коммунист и должен понимать, что значит для всех нас дело победы советской власти. Поезжай в полк и командуй так, как делал это до сих пор.

Мы распрощались сердечно, как давние знакомые и добрые друзья.

Я не стал заходить в другие отделы штаба. Для меня было вполне достаточно посещения двух лиц, из которых в одном встретил старшего брата, в другом — сухую официальность.

Правда, ступенью ниже, в 15-й бригаде, обстановка была лучше. Сам командир бригады Строганов, хотя и беспартийный, бывший офицер царской армии, постоянно наведывался в полки. А комиссары бригады, такие как Горячкин, Садаков, бывали у нас постоянно. Мы, молодые командиры, всегда чувствовали большую поддержку и помощь со стороны политических органов, а с комиссарами у меня сложились самые теплые, дружеские отношения.

Июнь и часть июля мы преследовали отступающего противника, который старался оторваться от нас под прикрытием арьергардов. Замысел белых был ясен: перегруппироваться, подтянуть свежие резервы и дать нам решительный бой за Урал. Мы выполняли вполне определенную задачу — догнать и разбить противника до Урала или на Урале. Это определило и тактику нашего наступления. Арьергарды противника мы пробивали с ходу. Белогвардейские войска серьезного боя не принимали, стараясь сберечь силы.

На подступах к Уралу к нам в полк все чаще и чаще стали приходить рабочие заводов, которые находились еще в колчаковской зоне. Они рассказывали, что большая часть мужского населения, подлежащая призыву в армию Колчака, скрывается в лесах, за что каратели жестоко мстят, порют розгами, шомполами членов семей призывников, даже детей и стариков, угрожая стереть с лица земли целые поселки.

Из этих рассказов вытекало, что мы должны ускорить темп наступления.

— Колчаковские офицеры объявили, что если молодежь не явится на призывные пункты, — сообщили мне рабочие Саранинского завода, — то взятые заложники будут расстреляны, а поселок сожжен.

Срок этого ультиматума истекал в 8 часов утра следующего дня. Рабочие просили как можно быстрее захватить завод и выгнать оттуда колчаковцев.

Обсудив с комиссаром эту просьбу, мы, конечно, решили помочь рабочим. Денисов предложил отобрать добровольцев, которые согласятся без привала и отдыха продолжить движение. Добровольцем оказался весь полк.

Подсчитали расстояние, которое мы должны пройти, прикинули время. Времени не хватало. Полк придет с запозданием на три-четыре часа. Тотчас же создали подвижной отряд. В его состав включили конных разведчиков, стрелковый батальон, посаженный на крестьянские подводы, и пулеметную команду. Быстро отдав распоряжение немедленно выступать, мы с Денисовым возглавили этот отряд. Главные силы полка я поручил вести своему помощнику Сергееву.

Всю ночь отряд двигался лесами, обходя и сбивая небольшие заслоны белогвардейцев. К восходу солнца, часа за два до истечения срока ультиматума, мы уже подходили к заводскому поселку.

Белогвардейцы, узнав о нашем приближении, начали чинить расправу. Мы догадались об этом по дыму, что заклубился над поселком.

— Галопом вперед! — крикнул я своим разведчикам.

С нами на тачанках — два пулемета «максим».

Несемся мимо бегущих навстречу жителей. Это были главным образом женщины с детьми. Многие в одном нижнем белье, волосы распущены. На лицах ужас и отчаяние… Расспрашивать их, что происходит в поселке, мы не стали, и так ясно…

Выскочив на пригорок, мы увидели поселок, многие дома были объяты пламенем.

Где же каратели? Почему они не открывают огонь? Ах, вот в чем дело, страх ответственности за злодеяния гонит их отсюда. Пешие и конные, они бегут к реке. Многие нашли брод и пересекают реку Уфу с ходу.

Наши пулеметы открыли дальний огонь по переправе. Длинные очереди, как бичи пастухов, гнали это стадо двуногих животных в воду. Отбросив белогвардейцев на ту сторону Уфы, мы стали помогать населению тушить пожары.

Появились пожарные насосы, бочки с водой, ведра. Павел Денисов схватил брандспойт. Красноармейцы-разведчики с ведрами песка и воды бросились в пламя…

Азарт борьбы с огнем захватил и меня. Спешившись, я подбежал к горящему дому и остолбенел. На крыльце лежала молодая красивая девушка с оторванной рукой. Над ней клубился дым, метались языки пламени, но она уже ничего не видела и не слышала.

Вдруг рядом взорвался снаряд, затем другой. Противник ушел за реку, но продолжал мстить людям и всему поселку зажигательными снарядами.

Надо было переправиться за реку, уничтожить батарею карателей и продолжить преследование… Но эту задачу можно выполнить только с подходом главных сил полка. Снять бойцов с участков, где они вели борьбу с пожарами, было невозможно. Бойцы не поняли бы меня.

Подъехал мой помощник Сергеев. Он доложил, что полк часа через два подойдет к поселку. После короткого обмена мнениями Сергеев выехал с пятью конными разведчиками на южную окраину поселка, чтобы отыскать броды.

Михаил Сергеев был старше меня года на три-четыре. Бывший офицер царской армии. В бою до безумия храбрый. Порой мне казалось, что он умышленно ищет смерти. Высокий, стройный, русоволосый парень с открытым и добродушным русским лицом. Он был женат, но никогда не получал писем от жены. Как-то он показал мне фотокарточку красивой молодой женщины и сказал, что это его Татьяна. Но когда я спрашивал его, где она и что с ней, он мрачнел и отмалчивался. Он никогда не вспоминал о своей семейной жизни, но зато любил рассказывать о боевых делах, когда еще служил в царской армии в должности начальника пешей разведки полка.

Иногда он буквально играл со смертью. Красноармейцы лежат, опасно поднять руку, а Сергеев ходит по цепи во весь рост. Я не раз спрашивал его:

— Зачем ты напрасно рискуешь?

Он отвечал всегда одно и то же:

— А, ладно… Скорее убьют.

И я, и Денисов, и красноармейцы уважали его за храбрость и честность. Как-то заговорили с ним о вступлении в партию. На это он как бы в шутку ответил:

— А разве беспартийные не умирают коммунистами?

И вот здесь, увидев злодеяния белогвардейцев, Михаил Сергеев не мог найти себе места, он весь как-то загорелся стремлением — скорее в бой! И если б я не послал его с разведчиками, он, вероятно, один бросился бы на ту сторону реки.

Разведчики Филиппа Гурьянова выехали со мной на северную окраину поселка.

Уфа в этом районе была широкая, но мелкая. Для проверки сведений, полученных от жителей, разведчик Якупов — по национальности он был татарин, мы его звали Яшкой — проехал на коне через реку вброд туда и обратно. Белогвардейцы заметили его, открыли огонь, но пули не доставали лихого разведчика. Все было в порядке. Значит, можно форсировать реку с ходу.

Подошли главные силы полка, но без артиллерийской батареи. Она застряла на лесных дорогах и подойдет не раньше чем через три-четыре часа. Это значительно осложняло задачу. Но враг продолжал обстреливать рабочий поселок. Было решено немедленно, без артиллерии форсировать Уфу и гнать, преследовать белогвардейцев до последних сил.

Я вызвал к себе начальника бомбометной команды и капельмейстера.

План был таким.

Бомбометная команда займет огневую позицию у реки — в центре поселка. Оркестр расположится около бомбометчиков. И как только батальоны донесут о готовности к форсированию, оркестр заиграет «Смело, товарищи, в ногу», через пять минут бомбометная команда открывает огонь по противнику, все пулеметы с нашего берега также бьют по врагу, пехота делает бросок в воду, переправляется и с криком «ура» атакует противника.

Около 12 часов дня, получив донесения от командиров, я собрался дать сигнал оркестру. В это время ко мне подъехал командир 3-й бригады Строганов.

Я доложил ему, что полк готов наступать.

Затем поворачиваюсь к оркестру… Комбриг сердито спрашивает:

— Это что за комедия?

— Увидите минут через пять…

На противоположном берегу началось движение. По-видимому, звуки оркестра озадачили противника. Поднявшись из-за укрытий, белые глазели в нашу сторону, не понимая, в чем дело. И тут дружно ударили наши бомбометы, застрочили пулеметы. Форсировав реку, красноармейцы пошли в атаку. Противник, не выдержав натиска, бросился бежать. В этом бою мы захватили 40 пленных и 3 пулемета.

Строганов не сказал мне ни слова. Он молча подошел ко мне, пожал руку и попросил отправить его донесение в штаб дивизии по телефону или конным посыльным. В нем было написано:

«43-й стрелковый полк сегодня под музыку оркестра форсировал реку Уфа, отбросил противника и продолжает его преследование. Захвачены пленные и трофеи, подсчет которых продолжается. Строганов. Июль 1919 года. Сарана».

Вести о славных делах красноармейцев при защите населения от зверств колчаковских карателей быстро разносились по Уралу. Разъяснительная работа о целях Красной армии, проводимая не только политработниками, но буквально каждым бойцом, помогала нам наладить крепкие связи с трудящимся людом. Рабочий класс заводов и фабрик самоотверженно помогал Красной армии в борьбе с белогвардейцами. Местные жители, хорошо знающие дороги и лесные тропы, указывали нам кратчайшие пути. Они знали, где находятся враги, куда передвигаются, где накапливают силы. Мы имели хороших разведчиков и проводников по труднопроходимым лесистым отрогам Урала. Это позволяло нам делать по 30–40 километров в день.

6 июля полк с боем занял крупный поселок Манчаж, а на следующий день — Артинский завод. Рабочие завода и жители поселка подготовили нам торжественную встречу. Был организован митинг. На нем с краткой приветственной речью пришлось выступить и мне. Это было мое первое выступление на таком многолюдном собрании.

Начиная от Сарапула, бои с арьергардами отступающих колчаковцев заканчивались для нас сравнительно легкими победами. Это нас, в частности меня, избаловало.

А противник был далеко не так слаб, как нам представлялось.

И вот грянули новые испытания.

Полки нашей дивизии, наступая между железными дорогами Сарапул — Красноуфимск — Екатеринбург и Бугульма — Уфа, не были информированы о том, что, стремясь удержать Урал, Колчак бросил в бой крупные резервы и что на горном плато между Уфой и Златоустом шло большое сражение. Поэтому, когда мы встретились на реке Уфе с частями противника, это было для нас в значительной мере неожиданно.

Бой под Березовкой разыгрался совершенно по-другому, нежели мы ожидали, он чуть не заставил полк перейти к обороне.

Дополнительной разведкой было выяснено, что в Верхней Поташке сосредоточено около батальона белых; главные же их силы с артиллерией расположены в пяти километрах, в Березовке. В результате было принято решение: ночью первым батальоном атаковать противника, занимающего Верхнюю Поташку; вторым батальоном обойти этот поселок и ударить по северной окраине Березовки, во фланг.

И вот на рассвете 9 июля 1-й батальон под командованием Кузьмина пошел в атаку и, несмотря на отчаянное сопротивление колчаковцев, выбил их из поселка. Все шло по плану. Но бой явно затянулся, и противник выдвинул против наступающих свои главные силы, обходя левый фланг полка.

2-й батальон, ведомый Бухаркиным, двигаясь ночью в обход по малонаезженным дорогам, подходил к полю боя с большим опозданием.

Обстановка усложнялась. Противник, имея более чем двойное превосходство, стал теснить наши подразделения, обходя левый фланг 1-го батальона.

Пришлось бросить в бой последний резерв — команду пеших разведчиков — и спешить конных, усилив их пулеметами. Но этого оказалось недостаточно. Противник, почувствовав нашу слабость, осмелел и пошел на нас еще решительнее.

Нужно было продержаться хотя бы час, пока не подойдет 2-й батальон и не ударит во фланг противнику у Березовки.

Коммунистический батальон в это время находился в 30 километрах от полка, наступал на Михайловский завод, поэтому пришлось решиться на последний шаг — снять с огневой позиции два орудия, на галопе подвезти их к левому флангу и развернуться — увы! — на виду у противника. Над головами артиллеристов, которые еще не успели сделать ни одного выстрела, густо засвистели пули. Бойцы залегли. Противник, видя это, устремился вперед. До орудий ему оставалось пробежать метров четыреста — и тогда…

Скачу к залегшим артиллеристам:

— Картечью по белогвардейцам — огонь!..

Артиллеристы вскочили и повели огонь прямой наводкой. Картечь начала сметать наступающих. Одни залегли, другие повернули назад. Батальон Бухаркина, незаметно подойдя к Березовке с северо-запада, заставил противника поспешно отступить.

Преследовать белогвардейцев мы не могли: люди нуждались в немедленном отдыхе.

Мне не спалось. Почему белые так упорно сопротивлялись? Ведь до этого вот уже около месяца они вели себя совсем по-другому. Чего можно ожидать от них на следующий день? Надо бы посоветоваться с комиссаром.

В полночь вхожу в домик, где остановился Денисов.

Присели к столу, развернули карту. Путь нашего наступления — через поселок Тюльгаш на Шемаху. Впереди Тардылесский хребет, за ним Уфалейский. Перевалив их, мы попадали в Азию.

Расстались мы с комиссаром перед рассветом. Договорились выступать на восходе солнца.

В полдень 10 июля полк прошел без боя Тюльгаш. Здесь я получил донесение от разведки. В нем сообщалось, что противник поспешно отходит на Нязепетровск.

Наша дивизия вплотную подошла к главному Уральскому хребту. Дороги через него проходили в основном в лесистых горах, где легко обороняться, но очень трудно наступать. Укрепись противник в этой гористой местности, на перевалах, он мог бы создать далее малыми силами глубокоэшелонированную оборону, которую нам без мощной артиллерии было бы прорвать чрезвычайно трудно.

Однако Колчак не успел подтянуть сюда резервы, не смог создать прочной обороны. Он вел лишь встречные бои западнее Урала. Его полки, в том числе и корпус генерала Каппеля, не могли остановить нашего наступления. Они были разбиты по частям и спешно отступали. Между основными группировками белых образовались большие, слабо прикрытые разрывы. Это позволило нашим войскам обходить их фланги и даже с помощью надежных проводников из местных жителей заходить в тыл. Самые скрытные, не обозначенные на обычных картах тропинки были использованы нами при переходе через Уральские горы.

Наша дивизия, наступая на стыке 5-й и 2-й армий, между железными дорогами Казань — Екатеринбург и Уфа — Челябинск, за шесть суток преодолела Уральские горы, пересекла магистраль Екатеринбург — Челябинск и вышла на восточные отроги Урала. 43-й стрелковый полк перешел Урал первым и 18 июля занял большое село Воскресенское.

Проиграв сражение за Златоуст и Екатеринбург, белогвардейцы с подходом нового эшелона резервов из Сибири, по-видимому, решили остановить наше дальнейшее продвижение. Начались жестокие затяжные бои за Челябинск, ибо именно эта битва окончательно решила вопрос, чьим будет Урал.

Полк получил задачу, которая кратко излагалась в выписке из приказа: «Наступать из Воскресенского через Тюбук на Караболку». В приказе не было сведений ни о противнике, ни о наших войсках.

Мы выступили из Воскресенского рано утром 19 июля.

Прошли поселок Тюбук. Перед деревней Аллаки разведывательные дозоры донесли, что со стороны Караболки движется большая колонна войск. Вскоре сведения разведчиков подтвердились: в бинокль удалось разглядеть длинную колонну белогвардейской пехоты, марширующую без всякого охранения. План боя созрел мгновенно — пропустить колонну противника в деревню Аллаки и закрыть выходы из нее на запад огнем авангардного батальона с артиллерией; главными силами обойти эту колонну с востока и атаковать ее во фланг и тыл, отбрасывая к озерам Большие и Малые Аллаки.

Судя по скорости движения врага, в нашем распоряжении оставалось часа три. Нужно было торопиться. Приказ авангардному батальону я передал через конного посыльного; комиссара полка Денисова попросил вернуться к главным силам, чтобы как можно быстрее вывести их по дороге на Татарскую Караболку и обойти колонну противника с востока. Конные разведчики и две тачанки поскакали за мной через перелески на эту же дорогу.

Вскоре мы увидели хвост колонны, которая насчитывала что-то около полка штыков. Подойдя к деревне, она остановилась на привал.

Часа через два ко мне прискакали Денисов и Сергеев. Сергеев доложил, что два батальона полка — 2-й и 3-й — уже выходят во фланг противнику. События развивались в нашу пользу.

Приблизительно через час в деревне послышалась ружейно-пулеметная стрельба. Это говорило о том, что противник напоролся на наш авангард. Колонна противника начала развертываться в боевой порядок. Роты, поднятые с привала, поворачивались фронтом на север.

Видя, что враг все внимание и силы сосредоточивает для удара на северо-запад, обходя справа и слева Аллаки, которую блокировал наш авангардный батальон, я решил с конной разведкой атаковать тыльный батальон противника — он стоял еще в колонне. Сил у нас, конечно, маловато. Но на нашей стороне внезапность. Пулеметчики выкатили оба пулемета на возвышенность, тянувшуюся вдоль тракта, и открыли по колонне огонь. Конная разведка — около 40 сабель — пошла в атаку.

Это было так неожиданно для противника, что сотни солдат с офицерами побросали оружие и подняли руки вверх. Отделив офицеров, мы направили пленных в свой тыл, а сами стали готовиться к новой атаке на развернувшиеся вражеские подразделения. В это время перешел в наступление 2-й батальон, тесня белогвардейцев к озеру.

Окруженные и прижатые к озеру солдаты и офицеры прекратили сопротивление и сдались в плен. Так весь 47-й полк 12-й дивизии белогвардейцев, только что прибывший на фронт, одетый в английское обмундирование, вооруженный новыми винтовками и пулеметами «метральеза», был разгромлен. Мы захватили более тысячи пленных (среди них — 17 офицеров), около тысячи винтовок и 12 пулеметов.

Пленных солдат отправили в Воскресенское, где стоял наш обоз. По разговорам с ними мы поняли: они были рады тому, что так скоро отвоевались. Офицеров отправили в другую деревню — Тюбук — под охраной бойцов комендантской службы.

В тот же день наш полк занял Русскую и Татарскую Караболку. Что делать дальше — мы не знали. Приказа для продолжения действий не было. Кроме того, полк не имел связи ни с правым, ни с левым соседом, ни со штабом дивизии.

На второй день мне стало известно, что крупные силы противника, находящегося в районе Камень-Уральского, выдвигаются в сторону Воскресенского (а там — более тысячи пленных белогвардейцев, взятых нами накануне). В связи с усложнившейся обстановкой я срочно выехал в Воскресенское, поднял по тревоге пленных и направил их в Верхний Уфалей, где, как выяснилось позже, развернулся штаб дивизии.

После этого я вернулся в Русскую Караболку. Возле штаба полка меня окликнул Денисов. Высунувшись из окна, он позвал меня к себе в дом. В сенях пахло пельменями. Обворожительный запах… И какой русский человек не любит это сибирское блюдо — пельмени! Заказывали, бывало, как минимум по полсотни на брата, а иногда и больше. Но нашей трапезе не суждено было продолжаться долго: Русская Караболка обстреливалась артиллерийским огнем противника, и один снаряд разорвался перед окнами нашего дома. Рама вылетела, и все, что было на столе, смело как метлой. Мы оба, оглушенные, оказались на полу.

Звон в ушах долго не проходил. Ничего не поделаешь — погибли пельмени, наслаждаться которыми в ту пору приходилось, к сожалению, довольно редко.

Из Русской и Татарской Караболки наш полк выступил 21 июля через Темряс на Урукуль. В авангарде шел 3-й батальон Андриянова. У деревни Урукуль батальон был атакован противником со стороны озера Терен-Куль. Завязался горячий бой. Против атакующего противника мы развернули 1-й батальон Кузьмина, а во фланг ударила конная разведка Гурьянова. Враг не выдержал и начал отступать.

От пленных офицеров я узнал, что против нас ведут бои остатки 47-го полка, усиленного инженерной и понтонной ротами корпуса Войцеховского. Командовал этой частью капитан Ткаченко, который сумел удрать под Караболкой. Решили во что бы то ни стало окружить 47-й полк, прижав его к озеру Терен-Куль, и наконец поймать Ткаченко.

Тут ко мне подъехал Денисов. У него было грустное лицо. Он очень любил комбата Андриянова и рассказал о его тяжелом ранении: Андриянов был ранен в лицо, пуля пробила верхнюю челюсть и вышла за ухом…

Прикинули с комиссаром план окружения врага. Решили, что Денисов зайдет к нему в тыл и перережет путь к отступлению, а я с двумя батальонами буду гнать белых к озеру.

Этот на ходу созревший план боя был осуществлен успешно. Остатки 47-го полка с инженерной ротой были разбиты вдребезги. Ткаченко с ординарцами отстреливались до последнего патрона. Мы загнали его в хутор на берегу озера и считали, что он уже в наших руках. Но когда ворвались в хутор, услышали сильный взрыв. Вскочив во двор крайнего дома, увидели троих офицеров, лежащих на земле. Они подорвали себя ручной гранатой. Один из них был Ткаченко. Он еще дышал, когда из кармана его гимнастерки доставали документы…

Так закончил свое существование 47-й полк 12-й дивизии, обмундированный и вооруженный Антантой.

Через час с противоположного берега озера противник открыл сильный артиллерийский огонь. Мы выполнили задачу, нам нечего было делать на открытом берегу. 1-й и 3-й батальоны стали постепенно отходить на Урукуль. Я с конной разведкой также выехал из поселка. Внезапно почти рядом со мной в глубокой, наполненной водой канаве разорвался артиллерийский снаряд. Конь вздыбился, прыгнул через канаву и вместе со мной рухнул на землю. Я потерял сознание. Очнулся в штабе полка, который уже находился в Урукуле. Здесь мне оказали помощь — вправили вывихнутую ногу, дали какое-то снадобье от болей в труди, и я вскоре пришел в себя, только от контузии закладывало уши и гудело в голове.

На столе лежали документы, карты, письма врагов. По ним можно было судить, в каком безвыходном положении оказались здесь колчаковцы. Даже в письмах офицеров сквозили уныние и безнадежность.

Отвечая на вопросы, пленные хвалили наших командиров и бойцов за смелость и инициативу, за неожиданные маневры и обходы. Они называли фамилии Азина, Эйхе, Путно и других. Меня поразили их откровенные признания в том, что в войсках Колчака начался спад моральных сил, что воевать с красными стало трудно.

Вечером 24 июля полк получил задачу наступать на Муслюмово с выходом на реку Теча, имея в виду в дальнейшем захват Нагуманова.

Рано утром 25 июля мы выступили на Муслюмово.

Село Муслюмово… Я запомнил его на всю жизнь. Кажется, именно здесь во мне пробудилось и стало развиваться то самое чутье, которое называется командирским: ответственность за судьбы вверенных тебе людей, умение разгадать замыслы врага и принять единственно верное в сложившейся обстановке решение.

После короткого встречного боя с 46-м полком противника мы заняли Муслюмово. Заняли, и… далее началось то, что я теперь могу назвать «Сталинградом боевой молодости».

Наши передовые роты с ходу переправились на противоположный берег Течи и там, на опушке леса, что тянулся вдоль реки, встретив сильное сопротивление, остановились.

Во второй половине дня противник при поддержке десятка тяжелых орудий неоднократно переходил в контратаки на позиции, занятые полком. Мой наблюдательный пункт в кирпичном здании мельницы оказался в вилке вражеского огня. Несколько прямых попаданий в мельницу вынудили меня искать другое место. Напряжение боя нарастало. С каждым часом противник повторял атаки. При отражении одной из них был убит Сергеев.

Михаил Сергеев, мой боевой товарищ, нередко рисковал жизнью. За несколько дней до гибели он как-то особенно замкнулся. В бою под Русской Караболкой под ним убило коня. Через два дня недалеко от Урукуля другой его лошади пулей пробило оба уха, а у него — полевую сумку. Встретив тогда Сергеева, едущего на лошади, голова которой была перевязана бинтами, я в шутку сказал ему:

— Зачем показываешь цель белогвардейцам?

Он посмотрел на меня, отвернулся, затем спросил:

— А вам, признайтесь, кого больше жалко, коня или меня? — и, помолчав, добавил: — Если меня, то не жалейте… Все равно скоро убьют.

Я надеялся, что это состояние обреченности у него со временем пройдет. И вот здесь, переправившись через реку Течь под обстрелом противника, где было опасно поднять голову, он, спокойно раскуривая папироску, пошел во весь рост вдоль нашей цепи, которая еще не успела как следует окопаться. И был прошит шестью пулями навылет…

В ходе боя было видно, как противник все более наращивает свои силы. Я понял, что о наступлении на этом участке нечего и думать. Белые превосходили нас в пехоте минимум в два раза, в артиллерии — в три.

Наша артиллерийская батарея имела очень ограниченное количество снарядов. Склады с боеприпасами отстали от нас на 80–100 километров. Мне пришлось задуматься: как действовать дальше?

Оценивая позиции полка в районе Муслюмова, я пришел к выводу, что они невыгодны как для обороны, так и для наступления. Здесь противник мог использовать скрытые подходы к флангам наших позиций и даже выйти в тыл.

Наступила короткая июльская ночь. Мной овладело тяжелое предчувствие. Как никогда, я ощутил: полк в опасности. Куда бы я ни послал разведку — на правый или левый фланг, — она всюду сталкивалась с противником. Ко мне, в татарскую хату, принесли на носилках пленного офицера. Он не был ранен, но упорно молчал. Мне трудно было понять его не совсем обычное поведение. То ли он был контужен, то ли симулировал. Офицер не сказал нам ни одного слова.

Вскоре ко мне привели еще одного пленного юнкера. Это был молодой человек лет двадцати. Он также упорно молчал. Каких-либо документов при нем не оказалось.

Все это подсказало мне, что противник настойчиво готовится к наступлению. Белые ведут разведку. Ждать больше было нельзя. Надо было немедленно произвести скрытный маневр.

Я решил отступить из поселка на север, занять позицию между озерами Тугуняк и Уректы, тем самым обеспечив себе фланги.

Выскочив вместе с комиссаром на новый рубеж, мы обнаружили глубокую канаву, сухую, без воды. По-видимому, она когда-то соединяла эти два озера. По краю канавы тянулся плетень. Он до некоторой степени маскировал расположение наших бойцов. От канавы в сторону противника метров на триста была гладкая, как стол, местность. Затем шел мелкий кустарник почти до самого Муслюмова. Это давало возможность хорошо наблюдать за тем, что находилось впереди нас. Противник не мог подтянуть сюда свои артиллерийские наблюдательные пункты — под прицелом каждый бугорок.

Фронт обороны был широкий, и нам пришлось развернуть в цепь восемь рот, оставив в резерве только одну стрелковую, команды пешей и конной разведок и четыре пулемета.

С рассветом в стороне Муслюмова началась частая ружейная стрельба. Через полчаса она прекратилась. Мне доложили, что эта перестрелка идет в селе. По-видимому, перейдя в наступление с разных сторон, противник затеял перестрелку между собой.

Уже взошло солнце, когда мы с Денисовым поехали вдоль своих позиций. Вдруг красноармейцы и командиры стали нам махать фуражками и кричать, чтобы мы спрятались. Поглядели вперед — из-за кустов появились цепи противника. Мы спешились, залегли около пулеметов.

Наблюдая в бинокль через плетень, я видел лица вражеских солдат и офицеров, которые, развертываясь в боевой порядок, осторожно приближались к нашим позициям. Надеясь на выдержку красноармейцев, мы решили подпустить белых поближе.

Бойцы терпеливо ждали. И когда первая цепь противника подошла метров на двести, последовала команда:

— Огонь!

Белогвардейцы повалились как подкошенные. Раненые ползли в разные стороны. Это продолжалось минут пять. Мы с комиссаром уже не лежали, а стояли и наблюдали через плетень всю эту картину. Однако красноармейцы не одобрили наше легкомысленное поведение:

— Чуйков, Денисов! Вам тут не место… Уезжайте… Мы тут и без вас справимся!

Это требование наших бойцов прозвучало для нас как команда. Мы вынуждены были подчиниться. Когда вскочили на коней, начался артиллерийский обстрел. К счастью, снаряды рвались с большим перелетом, и нам удалось галопом проскочить зону огня.

Командный пункт полка расположился на возвышенности юго-восточнее села Кунашак. Неподалеку находился наблюдательный пункт командира батареи Матвеева. Мне особенно хорошо была видна местность перед фронтом полка. Белогвардейцы пытались обойти наш правый фланг по берегу озера Тугуняк. Пришлось за счет команды пешей разведки и двух пулеметных расчетов растянуть наши позиции и тем самым как бы удлинить этот фланг. И когда противник поднялся и пошел в атаку, он снова встретил сильный отпор.

Так прошло 26 июля. Противник понес большие потери, наши же были незначительны.

Ночью усилили охранение. Красноармейцы и командиры спали по очереди. И вот разведчики приволокли двух тяжелораненых солдат и много документов. По этим документам и по опросу пленных установили: против полка действуют подразделения 46-го и 48-го полков 12-й Сибирской дивизии и около 600 юнкеров Челябинского офицерского училища. Юнкера были распределены по подразделениям обоих полков. Возможно, тем самым колчаковское командование пыталось повысить боеспособность своих вновь сформированных частей.

Второй день прошел в упорном и кровопролитном бою. Несмотря на большое превосходство в силах, противник вынужден был прекратить наступление. Все его атаки были отбиты без существенного для нас ущерба.

Это, несомненно, резко понизило моральный дух белых. В самом деле, продолжать дальнейшее наступление по полю боя, буквально усеянному трупами, не особенно приятно.

Наступили третьи сутки боя под Муслюмовом. Мы ожидали, что противник на рассвете повторит атаки. При этом, возможно, примет обходные маневры. Красноармейцы еще ночью были накормлены, получили боеприпасы.

Перед рассветом комиссар полка Денисов не утерпел, ушел с наблюдательного пункта в передовую цепь. Враги, как мы и ожидали, чуть свет пошли в атаку, но были снова основательно побиты и отброшены.

И тут мне доложили по телефону:

— Ранен комиссар полка…

— Что? Повторите…

— Он подполз к нам, — продолжал докладывать телефонист, — попросил вызвать вас, и тут его пуля стеганула в живот.

— Немедленно доставьте его на полковой перевязочный пункт, — потребовал я, все еще не веря тому, что услышал. Не верил, не хотел верить, что, возможно, теряю такого друга…

В это время противник начал сильный артиллерийский обстрел возвышенности. Снаряды то и дело рвались вокруг командного пункта.

Я лежал под кустом и думал: «Убило моего помощника Сергеева, тяжело ранен комиссар полка… За кем теперь очередь? И кто заменит этих людей?» Вблизи разорвалась шрапнель. Я почувствовал сильный укол в мякоть левой ноги чуть повыше колена. На брюках показалась кровь.

Недалеко от меня в ровике сидел начальник связи полка Михаил Никитин. Я подозвал его к себе и приказал: во-первых, никому не говорить, что ранен; во-вторых, прислать ко мне из артиллерийской батареи фельдшера с санитарной сумкой; в-третьих, узнать на полковом перевязочном пункте, насколько опасно ранен Денисов. Никитин было запротестовал, хотел звонить по телефону, вызывать врача, но я посмотрел на него так, что он осекся и ушел выполнять приказание.

Вскоре пришел фельдшер. Тут же под кустом он вытащил щипцами осколок шрапнельного снаряда, залил рану йодом, перевязал.

За день мы отбили пять атак противника. В разгар схваток я узнал о ранении командира роты Князькина. Пуля попала ему в рот…

А перед закатом солнца мне позвонил Никитин. Он передал заключение врача о состоянии здоровья комиссара: «Надежды на спасение Денисова нет. Поддерживаем уколами. Скоро его будут отправлять в тыл. Денисов очень просил Чуйкова приехать к нему».

Услышав последнюю фразу Никитина, я, кажется, простонал… Лошадь несла меня на полковой перевязочный пункт бешеным галопом. Боли в ноге я не чувствовал. Мне нужно было собраться с силами, чтобы не показать Денисову, что мы встречаемся в последний раз. Сумею ли я выдержать?

Подъехал к перевязочному пункту и, не подавая виду, что ранен, соскочил с коня. В это время Денисова укладывали в повозку для отправки в бригадный санитарный лазарет. Он был в сознании. Увидев меня, поднял голову:

— Василий, ты в строю, спасибо… — и, сделав небольшую паузу, почти шепотом добавил: — Ведь мы с тобой коммунисты…

Я должен был отвлечь его от мрачных мыслей и стал рассказывать о том, как сегодня полк успешно отбил все атаки противника, как тяжелым снарядом была разбита бочка с водой, которую везли в переднюю цепь, еще что-то говорил, не помню уже что…

На прощание Денисов пожал мне руку и, корчась от боли, проговорил:

— Сына бы мне такого… Береги полк… Прощай.

На глазах у него появились слезы. Я стоял, до боли сжимая зубы. Его повезли.

Я вскочил на коня и, не сказав никому ни слова, помчался на наблюдательный пункт.

И снова круговерть свинцовых вихрей, поиски разведчиков, перестановка огневых средств и думы, думы… На четвертый день, 28 июля, когда взошло солнце, враг после усиленной артиллерийской подготовки начал новую атаку.

Но она была уже не та, что вчера или позавчера. Пехота, вылезшая из кустов, после нескольких наших залпов и пулеметных очередей повернула и скрылась из виду. Но зато артиллерия все время обстреливала наши позиции.

В середине дня на наблюдательный пункт приехали комбриг Строганов и комиссар Горячкин. Зная, что я непрерывно нахожусь в поле, они привезли мне обед, который мы вместе съели под кустом. Строганов сообщил, что, поскольку противник наносит главный удар на участке нашего полка, а у меня резервы на исходе, он приказал одному батальону 45-го полка прибыть в мое распоряжение.

Комбриг и комиссар осмотрели в бинокль поле боя и поразились количеству трупов. Они сказали, что Колчак бросил в бой все свои резервы и стремится во что бы то ни стало разбить наши войска и снова вернуть Урал. Вот уже несколько дней северо-западнее и юго-восточнее Челябинска идут непрерывные бои с переменным успехом. 26-я и 27-я дивизии армии с трудом сдерживают наступающие части белых на рубеже железной дороги Екатеринбург — Челябинск — станция Полежаево. Главные силы нашей дивизии выдвигаются на юго-восток для нанесения удара по челябинской группировке противника.

Такая ориентировка помогла мне глубже понять смысл боев на этом участке.

— Кто все же находится правее нас? — спросил я комбрига.

Он замялся и, помолчав, ответил:

— Сейчас подходят части 35-й стрелковой дивизии.

Строганов, побыв еще немного, уехал в штаб бригады, Горячкин до вечера остался со мной. Как коммунисту он сообщил мне, что командир 2-й бригады 35-й дивизии Котомин с группой командиров — бывших офицеров — перешел на сторону противника.

Возмущенный этим сообщением, я не выдержал:

— Эх… Если бы в руки мне попались эти сволочи, я бы с ними поговорил…

— Да, как видишь, приходится держать ухо востро… — Потом спросил: — У тебя много офицеров?

У нас их было только трое, но таких, как недавно погибший Сергеев. За них смело можно ручаться.

— Смотри, — сказал Горячкин, — ты сейчас остался без комиссара.

— Комиссара вы, наверно, скоро пришлете, а что касается ножа в спину, то наши красноармейцы не допустят… Обязанности Денисова временно взял на себя Иван Прокшиц. Он хороший, авторитетный коммунист, в полку его все знают.

Уезжая, комиссар бригады хлопнул меня по плечу:

— Крепись…

Прибывших к нам на усиление батальон я решил поставить на первую позицию, а в резерв вывести коммунистический. В этом решении была заложена хитрость против своего старшего начальства. Если я оставлю в резерве «чужой» батальон, то его всегда у меня могут отобрать, если же он будет лежать в передней цепи, то его не решатся снять, и резервный батальон тоже не тронут.

29 июля противник предпринял несколько безуспешных атак. Чувствовалось, что после понесенных потерь он выдохся морально и физически. Даже его артиллерия вела огонь значительно реже. По-видимому, запасы снарядов подошли к концу.

В полдень позвонил Строганов и передал по телефону приказ о переходе в наступление с утра 30 июля. Задача — овладеть Муслюмовом и наступать в дальнейшем на поселок Миасский, что на реке Миасс.

План наступательной операции был обдуман еще во время оборонительных боев.

В ночь перед атакой провели тщательную и глубокую разведку боевых порядков врага. К утру разведчики принесли много ценных данных. На левом фланге наши лазутчики сумели пробраться в разрывы между боевыми порядками белых до поселка Муслюмово и тихо вернуться обратно.

Наше наступление было для противника неожиданным. Левофланговый батальон, обойдя колчаковцев у озера Уректы, вышел к Муслюмову. На остальных участках противник не выдержал нашей внезапной атаки и начал отступать. Полк захватил около 400 пленных и шесть пулеметов. Тотчас же мне стало известно, что наступление наших войск началось по всему Восточному фронту.

Так закончился бой у Муслюмова, самый жестокий и кровопролитный из тех, в которых мне довелось участвовать в ту пору.

А теперь, 14 октября 1942 года…

Я проснулся, интуитивно почувствовав опасность. Ночь пролетела, как одно мгновение, и мне даже показалось, что Кузьма Акимович Гуров еще не успел отойти от моей койки. Но было уже утро. Значит, спал крепко.

И наступил день небывалых по жестокости боев в Сталинграде.

2

Ординарец Борис Скорняков налил мне стакан крепкого чая. Выпил его залпом и вышел из блиндажа на воздух. Меня ослепило солнце. Тут же встретился с комендантом штаба и командного пункта майором Гладышевым. Мы прошли с ним несколько десятков метров к северу, где были расположены отделы штаба. Они ютились в спешно вырытых щелях или в норах, выдолбленных в крутом правом берегу Волги.

В одной из таких пор стоял тульский самовар с самодельной трубой. Он попыхивал дымком. Около самовара сидел генерал Пожарский — командующий артиллерией армии. Он туляк и всю войну не расставался со своим «земляком» — самоваром. Это была его слабость — крепкий чаек…

— Как, Митрофаныч, — спрашиваю, — успеешь попить чайку до начала фрицевского концерта?

— Успею, — отвечает он уверенно, — ну а не успею — с собой на наблюдательный захвачу.

Донесся сильный гул с запада. Мы подняли головы и навострили уши. И тут же услышали шипение снарядов и мин над головой. Вскоре близкие разрывы потрясли землю, выплеснулись султаны огня. Взрывными волнами нас прижало к обрывистой круче берега. Самовар был опрокинут, так и не успев закипеть. Но буквально кипела от взрывов вода в Волге. Пожарский показывал рукой в небо. Над головой появились фашистские самолеты. Их было несколько групп, они плыли уверенно, будто стаи диких гусей. Из-за взрывов снарядов и мин, шума авиационных моторов невозможно было говорить. Я взглянул на Пожарского. Он понял меня по взгляду, схватил планшет, бинокль и бросился бежать на свой командный пункт. Я поспешил на свой.

Солнца не было видно. Дым, пыль и смрад заволокли небо. Подойдя к блиндажу, собрался ногой открыть дверь, но тут же получил такой удар взрывной волны в спину, что влетел в свой отсек. Крылов и Гуров уже сидели на скамейках и держали оба телефонные трубки. Тут же стоял начальник связи армии полковник Юрин, докладывая что-то Крылову.

Я спросил:

— Как связь?

Юрин доложил:

— Часто рвется, включили радио, говорим открытым текстом.

Кричу ему в ответ:

— Этого мало!.. Поднимите и задействуйте запасной узел связи на левом берегу. Пусть дублируют и информируют нас.

Юрин понял и вышел. Я прошел по всему П-образному блиндажу — туннелю. Командиры штаба армии, связисты и связистки были на местах. Они глядели на меня, пытаясь по моему лицу угадать о моем настроении и о положении на фронте. Чтобы показать, что нет ничего страшного, я шел по блиндажу спокойно и медленно и так же вернулся и вышел на улицу из другого выхода П-образного блиндажа.

То, что я увидел и услышал на улице, особенно в направлении Тракторного завода, трудно описать пером. Ревели моторы пикирующих бомбардировщиков, выли бомбы, рвались снаряды зениток в воздухе, а их трассирующие траектории расчеркивали в небе пунктиры. Кругом все гудело, стонало и рвалось. Пешеходный мостик через Денежную протоку, собранный из бочек, был разбит и отнесен далеко течением. Вдали рушились стены домов, полыхали корпуса цехов Тракторного завода.

Я приказал командующему артиллерией армии Пожарскому дать два дивизионных залпа «катюш». Один — по Силикатному заводу, другой — перед стадионом, по скоплению войск противника. Затем дозвонился до командующего воздушной армией генерала Хрюкина и попросил немного угомонить фашистских стервятников. Генерал Хрюкин сказал откровенно, что сейчас помочь нечем. Противник плотно блокировал аэродромы армии. Пробиться нашей авиации к Сталинграду пока невозможно.

После короткого обмена мнениями между членами Военного совета стало ясно… Противник бросил все свои силы против 62-й армии. Имея превосходство в живой силе, технике и огне, он будет стараться разрезать армию и уничтожить ее по частям. Сейчас главный удар он наносит между заводами Сталинградским тракторным и «Баррикады». Ближайшая его цель — пробиться к Волге. По силам и средствам, введенным в бой, было видно, что он приложит все силы, чтобы не допустить переправы из-за Волги к нам сильных подкреплений, и будет стараться сорвать подвоз боеприпасов в Сталинград. В ближайшие несколько дней нам предстояла небывало жестокая борьба только имеющимися в распоряжении 62-й армии силами.

Наш блиндаж трясло как в лихорадке, земля звенела, и в уши иголками впивались эти звуки, с потолка сыпался песок, в углах и на потолке под балками что-то потрескивало, толчки от разорвавшихся вблизи крупных бомб грозили развалить наш блиндаж. Уходить нам было некуда. Лишь изредка, когда совершенно нечем было дышать, несмотря на близкие разрывы бомб и снарядов, мы по очереди выходили из блиндажа.

В тот день мы не видели солнца. Оно поднималось в зенит бурым пятном и изредка выглядывало в просветы дымовых туч.

Под прикрытием ураганного огня три пехотные и две танковые дивизии на фронте около шести километров штурмовали наши боевые порядки. Главный удар наносился по 112, 95, 308-й стрелковым и 37-й гвардейской дивизиям. Все наши соединения сильно ослаблены от понесенных потерь в предыдущих боях, особенно 112-я и 95-я дивизии. Противник превосходил войска армии в численности личного состава и артиллерии в 1,7 раза, в танках — в 3,8 раза и в боевых самолетах — более чем в 5 раз.

Пехота и танки противника в 8 часов утра атаковали наши позиции. Первая атака противника была отбита, на переднем крае горело десять танков. Подсчитать убитых и раненых было невозможно. Через полтора часа противник повторил атаку еще большими силами. Его огонь по нашим огневым точкам был более прицельным. Он буквально душил нас массой огня, не давая никому поднять голову на наших позициях.

В 10 часов 109-й полк 37-й гвардейской дивизии был смят танками и пехотой противника. Бойцы этого полка, засевшие в подвалах и в комнатах зданий, дрались в окружении. Против них противник применял огнеметы. Нашим бойцам приходилось отстреливаться, переходить в рукопашную схватку и одновременно тушить пожары.

На командном пункте армии от близкого взрыва авиабомбы завалило два блиндажа. Бойцы роты охраны и несколько работников штаба откапывали своих товарищей. Одному офицеру придавило ногу бревном. При попытках откопать и поднять бревно верхний грунт осаживался и еще больше давил на ногу. Пострадавший умолял товарищей отрубить или отпилить ногу. Но у кого поднимется рука? И все это происходит под непрерывным обстрелом артиллерии и при бомбежке авиации!

В 11 часов доносят: левый фланг 112-й стрелковой дивизии также смят. Около 50 танков утюжат ее боевые порядки. Эта многострадальная дивизия, принимавшая участие во многих боях западнее реки Дон, на Дону, между Доном и Волгой, к 13 октября имела в своем составе не более тысячи активных бойцов во главе со своим командиром полковником Ермолкиным. Она сражалась геройски в отдельных зданиях разрозненными подразделениями и гарнизонами в цехах Тракторного завода, в Нижнем поселке и на Волжской круче.

В 11 часов 50 минут противник захватил стадион Сталинградского тракторного завода и глубоко вклинился в нашу оборону. До Тракторного завода осталось менее километра. Южнее стадиона находился так называемый шестигранный квартал с каменными постройками. Он превращен нашими войсками в опорный пункт. Гарнизон его — батальон с артиллерией 109-го гвардейского стрелкового полка. Этот квартал несколько раз переходил из рук в руки. Командир полка Омельченко лично сам возглавил контратакующие подразделения.

По радио открытым текстом неслись донесения, которые перехватывались узлом связи штаба армии. Привожу их дословно:

«Фрицы везде наступают с танками… Наши дерутся на участке Ананьево. Подбито четыре танка, а у Ткаченко — два, гвардейцами 2-го батальона 118-го полка уничтожены два танка. Третий батальон удерживает позиции по оврагу, но колонна танков прорвалась на Янтарную».

Артиллеристы 37-й гвардейской дивизии доносили:

«Танки расстреливаем в упор, уничтожено пять».

Начальник штаба дивизии товарищ Брушко докладывал в штаб армии:

«Гвардейцы Пуставгарова (114-й гвардейский полк), рассеченные танковыми клиньями противника, закрепившись группами в домах и развалинах, сражаются в окружении. Лавина танков атакует батальон Ананьева. Шестая рота этого батальона под командованием гвардии лейтенанта Иванова и политрука Ерухимовича полегла полностью. Остались в живых только посыльные».

В 12 часов передают по радио из 117-го гвардейского полка: «Командир полка Андреев убит, нас окружают, умрем, но не сдадимся».

Полк не погиб; около командного пункта полка валялось больше сотни трупов немцев, а гвардейцы продолжали жить и крушить врага.

Из полков 308-й стрелковой дивизии Гуртьева доносят:

«Позиции атакуют танки с севера, идет жестокий бой. Артиллеристы бьют прямой наводкой по танкам, несем потери, особенно от авиации, просим отогнать стервятников».

В 12 часов 30 минут командный пункт 37-й гвардейской дивизии бомбят пикирующие бомбардировщики. Командир дивизии генерал Жолудев завален в блиндаже. Связи с ним нет. Управление частями 37-й гвардейской дивизии штаб армии берет на себя. Линии связи и радиостанции перегружены. В блиндаж Жолудева «дали воздух» (просунули металлическую трубу), продолжая откапывать генерала и его штаб. В 15 часов на командный пункт армии пришел сам Жолудев. Он был мокрый и в пыли, доложил:

— Товарищи! 37-я гвардейская дивизия сражается и не отступит. — И тут же опустился на земляную ступеньку, закрыл лицо руками.

На участке 95-й стрелковой дивизии Горишного с 8 часов утра также шел жесточайший бой. Командир взвода 3-й батареи лейтенант Василий Владимирович Владимиров вспоминает:

«14 октября ясное утро началось с такого землетрясения, которого мы никогда не ощущали за все бои до этого. Сотни самолетов урчали в воздухе, всюду рвались бомбы и снаряды. Клубы дыма и пыли окутали небо. Дышать было нечем. Все поняли, что немцы перешли в новое мощное наступление. Телефонная связь сразу порвалась. Рискуя каждую минуту жизнью, люди выходили к орудиям и выпускали серию снарядов. Наш наблюдательный пункт батареи оказался в окружении, но командир батареи товарищ Ясько не растерялся. Он всю ночь бил фашистов огнем своей батареи, вызывая иногда огонь на себя, когда фашисты очень близко подходили к наблюдательному пункту, а к утру удачно прорвался из окружения. От бомбежки и от обстрела у наших орудий осталось по 2–3 человека, но мы не дрогнули. Командир батареи Ясько был засыпан, многие оглохли; бомбежка и обстрел не прекращались. Все горело, все перемешивалось с землей, гибли люди, и гибла техника, но мы стреляли и стреляли».

Так вели себя в бою артиллеристы, сражаясь плечом к плечу с другими родами войск.

В 13 часов 10 минут докладывают: на командном пункте армии завалило два блиндажа, есть убитые и раненые.

Около 14 часов была нарушена телефонная связь со всеми войсками, работают только радиостанции, но и то с перебоями. Дублируем связь, посылая офицеров, но эта связь медленная. Их данные весьма запаздывают.

К 15 часам танки противника глубоко вклинились в наши боевые порядки. Они вышли на рубеж заводов Тракторного и «Баррикады». Пехоту противника отсекают от танков огнем наши гарнизоны. Они хотя и разрозненные, но сражаются в окружении и сковывают в действиях врага. Танки противника без пехоты вперед не идут. Они останавливаются и становятся прекрасными целями для наших артиллеристов и бронебойщиков. Все же к 15 часам дня танкам противника удается пробиться к командному пункту армии. Они очутились от нас в 300 метрах. Рота охраны штаба армии вступила с ними в бой. Сумей противник подойти еще ближе, нам бы пришлось драться с немецкими танками самим. Иного выхода не было. Мы не могли куда-либо отойти, ибо лишились бы последних средств управления и связи.

В парке Скульптурный было укрыто до десятка танков 84-й танковой бригады. Им было приказано не ходить в контратаки, а быть в засаде на случай прорыва немцев. В 15 часов волна немецких танков прорвалась к парку Скульптурный, и тут они напоролись на засаду. Наши танкисты били немецкие танки без промаха. Этот опорный пункт немцы пытались взять, но не взяли ни 14, ни 15 и ни 16 октября. И только 17-го он был разбит авиацией противника. Несколько сот самолето-вылетов пришлось сделать авиации Паулюса против этого опорного пункта танкистов.

Несмотря на колоссальные потери, враг рвался вперед. Его автоматчики просачивались в образовавшиеся разрывы между боевыми порядками наших частей. За эти дни немцы неоднократно вели бои с охраной штаба армии.

В 16 часов 35 минут командир полка подполковник Устинов просит открыть огонь по его командному пункту, к которому подошли вплотную фашисты и забрасывают его ручными гранатами. Открыть огонь по своему командиру было не так-то просто решиться. И все-таки пришлось генералу Пожарскому дать залп дивизиона «катюш». Накрыли огнем фашистов удачно. Их полегло немало.

В обороне заводов Тракторного и «Баррикады» отряды из рабочих с подразделениями войск армии сражались до последнего патрона. В этих отрядах сталинградских рабочих были защитники Царицына в годы Гражданской войны. В большинстве это были коммунисты. Во второй половине 14 октября отряды, оборонявшие заводы Тракторный и «Баррикады», вступили в бой с подошедшими передовыми подразделениями врага. Части и подразделения 112-й и 37-й дивизий Ермолкина и Жолудева уничтожали противника на площади перед заводом и на улицах, ведущих к нему. Части 95-й и 308-й дивизий Горишного и Гуртьева, опираясь на цеха завода «Баррикады», совместно с вооруженными заводскими рабочими уничтожали противника на улицах, ведущих к заводу. Им помогали танкисты 84-й танковой бригады Д.Н. Белого. Тысячами трупов фашистов были покрыты площади и улицы, несколько десятков танков, горящих и разбитых, перегораживали улицы и проезды. Но все же отдельным подразделениям противника удавалось пробиваться к берегу Волги. Особенно между заводами. Закрепиться им там не давали. Артиллерийский огонь с левого берега и дружные атаки наших войск с флангов отбрасывали фашистов назад с большими потерями.

Сила авиационных ударов противника, его превосходство в танках и пехоте иногда разрывали нашу оборону на отдельные очаги. 62-я армия была рассечена пополам. Расстояние между заводами Тракторный и «Баррикады», около полутора километров, прочно контролировалось противником. Его огнем простреливались все овраги, ведущие к Денежной Воложке. Наши офицеры связи не могли проникнуть к Тракторному заводу. Со своего командного пункта мы хорошо просматривали Тракторный завод, но не могли видеть бой, который происходил в цехах завода. Единственно, чем мы могли оказать им помощь, — это огнем артиллерии. Управление ею находилось непрерывно в наших руках.


Немецкий генерал Дёрр в своей книге «Поход на Сталинград» описывает наступление на Сталинградский тракторный завод:

«14 октября началась самая большая в то время операция: наступление нескольких дивизий (в том числе 14-й танковой, 305-й и 389-й пехотных) на тракторный завод имени Дзержинского, на восточной окраине которого находился штаб 62-й армии русских. Со всех концов фронта, даже с флангов войск, расположенных на Дону и в Калмыцких степях, стягивались подкрепления, инженерные и противотанковые части и подразделения, которые были так необходимы там, где их брали. Пять саперных батальонов по воздуху были переброшены в район боев из Германии. Наступление поддерживал в полном составе 8-й авиакорпус.

Наступавшие войска продвинулись на 2 км, однако не смогли полностью преодолеть сопротивление трех русских дивизий, оборонявших завод, и овладеть отвесным берегом Волги. Если нашим войскам удавалось днем на некоторых участках фронта выйти к берегу, ночью они вынуждены были снова отходить, так как засевшие в оврагах русские отрезали их от тыла»[11].

Объективности ради следует сказать, что Тракторный завод обороняли не три дивизии, как считает генерал Дёрр, а в основном одна — 37-я гвардейская Жолудева и человек шестьсот из 112-й стрелковой дивизии.

Для подтверждения привожу нашу оперативную сводку за 14 октября:

«Армия вела тяжелые оборонительные бои с наступающими пехотой и танками противника на участке 112-й, 37-й гвардейской, 308-й и 95-й стрелковых дивизий. На остальных участках фронта отражала мелкие группы пехоты и танков, удерживала прочно занимаемые позиции. Наша артиллерия вела интенсивный огонь по наступающей пехоте и танкам противника. Превосходящие силы противника, нанося главный удар на СТЗ, к исходу дня подошли к нему вплотную, где сейчас идет жестокий бой.

Противник после интенсивной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки силами трех пехотных и двух танковых дивизий в сопровождении большого количества самолетов перешел в наступление на фронте река Мокрая Мечетка, Силикатный завод, направляя главный удар на СТЗ.

Авиация противника непрерывными массированными ударами бомбила и штурмовала боевые порядки наших войск, все побережье и переправы. Бомбардировка продолжалась и с наступлением темноты. Всего за один день зафиксировано около трех тысяч самолето-вылетов».

Мы, Военный совет армии и командиры дивизий и полков, знали о подготовке противника к такому мощному наступлению превосходящими силами, но, откровенно говоря, такой силы удара не предвидели. Мы поняли, что наступили решающие бои, которые не так скоро закончатся. Если выдержим это наступление, гитлеровцам едва ли удастся еще раз собрать такие силы и средства. Мы знали, что наступил кризис и для нас, и для противника.

Сводка боев за 15 октября:

«Армия ведет тяжелые оборонительные бои на северном и центральном участке фронта. На южном участке отражает атаки мелких групп пехоты и танков. Противник вводом в бой свежих сил (305-й пехотной дивизии) продолжает развивать наступление от СТЗ на юг, на завод «Баррикады», а также ведет наступление на Спартановку и Рынок, стремясь по Волге выйти в тыл войскам армии. К исходу дня 15 октября противник овладел заводом СТЗ, разобщил фронт обороны между 37-й гвардейской и 95-й стрелковой дивизиями и передовыми частями выходит в тыл 308-й стрелковой дивизии и на командный пункт армии. Охрана штаба вступила в бой в 300 метрах от КП».

К 16 часам дивизии Ермолкина, Жолудева и правый фланг дивизии Гуртьева, разрезанные танками, вели бои в окружении.

Сведения от войск поступали противоречивые, уточнять их становилось все труднее и труднее. Командные и наблюдательные пункты полков и дивизий разбивались снарядами и бомбами. Многие командиры погибли. На командном пункте армии погибло 30 человек. Охрана штаба армии не успевала откапывать людей из разбитых блиндажей. Управление войсками осуществлялось главным образом по радио: с утра были включены запасные рации, размещенные на левом берегу Волги. Туда мы посылали свои распоряжения по радио, а оттуда передавали обратно через Волгу на правый берег частям.

Бой шел непрерывно, день и ночь. Окруженные и отрезанные гарнизоны продолжали драться, извещая о своем существовании по радио: «За Родину умрем, но не сдадимся!»

К полуночи 15 октября выяснилось, что захватчики обошли со всех сторон Тракторный завод и ведут бой в цехах завода.

3

Провода связи рвались и горели не только на правом, но и на левом берегу Волги, где был наш запасной командный пункт. Это особенно тревожило нас, потому что основная масса армейской и вся фронтовая артиллерия находилась на левом берегу. Я просил командование фронта дать разрешение перевести некоторые отделы штаба армии на запасный командный пункт — на левом берегу — с условием, что Военный совет весь останется в городе. Мы хотели обеспечить управление войсками с левого берега на тот случай, если командный пункт армии будет разбит.

— Не разрешаем, — получил я ответ.

Между тем в блиндажах Военного совета становилось все теснее и теснее. Сюда шли люди из разбитых штабов дивизии Жолудева и 84-й танковой бригады. Только здесь они могли укрыться от бомбежки и отсюда как-то руководить своими подразделениями.

На свой страх и риск я предложил командующему артиллерией генералу Пожарскому переправиться на левый берег и оттуда управлять артиллерией. Он чуть не со слезами на глазах заявил:

— Не поеду… Где вы, там и я, умирать будем вместе…

И не поехал. Я вынужден был ему уступить. А с левого берега он бы лучше управлял артиллерией.

Из частей и соединений мы получали тревожные донесения. Многие просили помощи, запрашивали, как и что делать. На эти запросы мы четко и коротко отвечали:

— Сражаться до последней возможности, с места не уходить!

Потери были очень тяжелые: 15 октября дивизии Жолудева и Горишного потеряли около 75 процентов боевого состава стрелков, однако в этот день фашисты не продвинулись вперед, их атаки были отбиты. Они потеряли 33 танка и до трех батальонов пехоты.

С утра 15 октября противник ввел в бой свежие силы (305-ю пехотную дивизию) и продолжал развивать наступление на юг и на север вдоль Волги. Его артиллерия простреливала наши боевые порядки насквозь, авиация по-прежнему обрушивала на город тысячи бомб.

Однако разрубленная пополам армия продолжала сражаться. Северная группа (124, 115 и 149-я стрелковые бригады и части дивизии Ермолкина) вела бой в окружении с превосходящими силами противника, наступавшими с севера от Латашанки, с запада — по долине Мокрая Мечетка и от Тракторного завода. Связь с войсками этой группы непрерывно рвалась.

В ночь на 16 октября на правый берег Волги был переброшен полк дивизии Ивана Ильича Людникова, который мы сразу ввели в бой севернее завода «Баррикады», где у нас был наиболее слабый фронт обороны.

В эту же ночь одна пехотная (389-я) и одна танковая (16-я) дивизии врага, усиленные механизированными полками, возобновили наступление. Они стремились уничтожить части Северной группы, которые дрались в окружении, обороняя поселки Рынок и Спартановка. А с утра 16 октября три пехотные (305, 100 и 94-я) и две танковые (14-я и 24-я) дивизии бросились в наступление на юг вдоль Волги, стараясь смять наши боевые порядки.

Ослабленные до предела части дивизии Жолудева и Горишного и один полк дивизии Людникова с 84-й танковой бригадой вели неравный бой против пяти дивизий, усиленных авиацией и артиллерией. Но и гитлеровцы несли потери от огня советской пехоты, от нашей штурмовой авиации, которая с большими потерями пробивалась к нам в город сквозь тучи немецких самолетов, от артиллерии, включая и артиллерию Волжской военной флотилии.

Гитлеровцы были храбры в начале удара, но они оказались беспомощными в борьбе даже с остатками групп бойцов, решивших умереть, но не пропустить противника.

В ходе боев за заводы Тракторный и «Баррикады» наша разведка одновременно обнаружила сильную вражескую группировку, которая готовилась нанести удар из района Шахтинской улицы и высоты 107,5 по заводу «Красный Октябрь». Разведкой были захвачены документы и пленные саперных частей, переброшенных сюда самолетами из Керчи, Миллерово и даже из Германии.

Мы внимательно следили за этим участком фронта, все время требовали от частей дивизий Смехотворова, Гурьева, Батюка, Родимцева, чтобы они лучше укреплялись и вели активную разведку и действиями штурмовых групп уничтожали захватчиков.

Тактика Паулюса была ясна: он стремился притянуть наши главные силы в район заводов и, сковав их там, скрытно подготовить удар на новом участке.

Однако ему не удалось усыпить нашу бдительность. Его замыслы раскрывались нашими разведчиками, и каждый удар врага натыкался на подготовленную оборону.

Так, например, днем 16 октября большие массы пехоты противника, поддерживаемой танками, ринулись в атаку вдоль дороги, идущей от Тракторного к заводу «Баррикады». Наносился главный и решающий удар именно в этом направлении. И тут противник наткнулся на закопанные в землю танки 84-й бригады. В районе Трамвайной улицы и западнее наши танкисты встретили атаку врага дружным огнем с расстояния 100–200 метров. Сразу загорелось более десятка вражеских машин. Атака гитлеровцев захлебнулась. В этот момент наша артиллерия открыла с левого берега уничтожающий огонь по остановившейся пехоте и танкам врага.

Находясь вдали от поля боя и не видя, что происходит на участке главного удара, гитлеровские генералы выдвигали вперед все новые и новые части, которые волнами подкатывались к нашим рубежам. Здесь они останавливались и перемалывались мощными залпами «катюш». А вражеские танки, попав под губительный огонь хорошо замаскированных Т-34 и противотанковых орудий, пятились назад, бросая пехоту.

Мой заместитель по бронетанковым войскам М.Г. Вайнруб и командир 84-й танковой бригады Д.Н. Белый хорошо поработали заранее. 16 октября они преподнесли гитлеровцам такой орешек, который те долго не могли разгрызть. Только во второй половине дня немецкое командование разобралось, в чем дело, на чем споткнулись их главные силы, и бросило на этот район свою авиацию. На других участках фронта армии атаки врага были также отбиты. Мы выиграли целый день, не пропустив противника вперед ни на шаг.

В ночь на 17 октября на наш берег переправились остальные два полка дивизии Людникова. Мы их тотчас же ввели в бой. На рубеже Волховстроевская улица, завод «Баррикады», парк Скульптурный они соединились с разрозненными частями дивизий Жолудева и Горишного. Штаб Людникова обосновался также в блиндаже Военного совета армии. Другого места не было.

138-я стрелковая дивизия Людникова прибыла в Сталинград из состава 64-й армии, конечно, не в полном составе. Она понесла значительные потери на Дону, затем на реке Аксай и в 64-й армии.

В эту же ночь меня предупредили, что к нам направились командующий фронтом генерал-полковник А.И. Еременко и его заместитель генерал-лейтенант М.М. Попов.

С членом Военного совета Гуровым я вышел к причалу встречать их. Вокруг все гремело и рвалось, шестиствольные минометы немцев все время били по Волге. Сотни раненых ползли к пристани, к переправе. Часто приходилось перешагивать через трупы людей.

Не зная, где будет причаливать катер с командующим фронтом, мы, походив по берегу и не встретив его, вернулись в блиндаж… К нашему удивлению, генералы Еременко и Попов были уже на командном пункте.

Их глазам открылась безрадостная картина. Блиндажи командных пунктов превратились в воронки с торчащими из земли бревнами. Все предметы на берегу покрыты толстым слоем гари и пыли…

Расставаясь на рассвете, я просил командующего фронтом дать пополнение людьми — не дивизиями, а маршевыми подразделениями — и больше боеприпасов. В последних особенно ощущался недостаток.

— Хорошо, эту просьбу мы удовлетворим, — сказал он и, уходя, порекомендовал в связи с прибытием 138-й дивизии сменить командный пункт армии, перенеся его несколько южнее по правому берегу Волги.

День 17 октября прошел в тяжелых оборонительных боях. Войска Северной группы сражались в окружении. Больше двадцати немецких танков с автоматчиками прорывались на южную окраину поселка Спартановка. Там дрались не на жизнь, а на смерть. Малейшая слабость или растерянность командиров могла привести всю группу к катастрофе.

Части и подразделения 124, 115 и 149-й стрелковых бригад, оборонявшие поселки Рынок и Спартановка, по данным противника, несколько раз «уничтожались полностью». Но это значилось только в донесениях гитлеровских штабов.

Командующий группой армий «Б» фон Вейхс доносил 15 октября в ставку Гитлера: «Запертые в рабочем поселке Спартановка советские соединения уничтожены», а 20 октября начальник генерального штаба докладывает Гитлеру: «Части 16-й танковой и 94-й пехотных дивизий проникли в западную часть Спартановки и заняли группу домов». (Вот тебе и уничтожены!)

19 октября в журнале боевых действий командующего 4-м воздушным флотом Рихтгофена записано:

«В Сталинграде — никакой ясности положения. Дивизии передали благоприятные донесения… Каждая дивизия сообщает по-разному. Атака на Спартановку, севернее Сталинграда, захлебнулась.

Командующий 7-м авиакорпусом генерал Фибиг в отчаянии, так как пехота не использует атаки его самолетов».

Рихтгофен упрекает Паулюса и Зейдлица, что немецкая пехота бессильна использовать результаты бомбежки «на расстоянии броска гранаты перед своей пехотой, которая ничего не может сделать с русскими».

Вольфган Вертен в книге «История 16-й танковой дивизии» пишет:

«16 тд поставили боевую задачу сконцентрировать все свои силы для атаки Рынок… Атака полков и 25 танков графа Дона… на Рынок провалилась. Дивизия понесла очень большие потери. Уже более 4 тысяч ее солдат и офицеров было похоронено на солдатском кладбище».

Мы получили телеграмму от командиров 124-й и 115-й бригад с просьбой разрешить их штабам перейти на остров Спорный. Я ответил им, что их уход с правого берега Волги равносилен бегству с поля боя. Вслед за телеграммой я послал в Северную группу начальника оперативного отдела полковника С.М. Камынина для уточнения положения и информации об этом участке фронта.

Противник тем временем продолжал атаки на юг от Тракторного завода на завод «Баррикады». Его авиация — сотни пикировщиков и бомбардировщиков — бомбила и штурмовала участок, где были закопаны танки 84-й бригады. Горели здания, горела земля, и горели танки, закопанные в этом районе, гибли люди и техника: зенитная артиллерия не могла надежно прикрыть войска.

В тот же день отдельные группы пехоты противника с танками прорвались к северо-западному сектору завода «Баррикады».

В бой вступил вооруженный отряд рабочих этого завода.

Остатки дивизии Горишного были сведены в один 161-й полк, который занял оборону и вел бой в районе Сормовской улицы. Штаб дивизии и штабы двух полков мы отправили на левый берег для укомплектования.

308-я дивизия Гуртьева весь день отражала атаки танков и пехоты в районе стадиона. Части 193-й дивизии Смехотворова отбивали атаки вражеской пехоты и танков в районе Казачьей улицы. Дивизия Гуртьева оказалась в тяжелом положении, оба ее фланга были охвачены противником. К вечеру батальон гитлеровцев с танками вклинился до улицы Северная.

На участке дивизий Гурьева и Батюка все атаки врага были отбиты. За день боя 17 октября было подбито и сожжено 40 танков и уничтожено до 2000 пехотинцев противника.

Вечером 17 октября член Военного совета Гуров сообщил, что к нам в город хочет приехать прибывший из Москвы член Центрального комитета партии товарищ Д.З. Мануильский и что он дал на это свое согласие. Я категорически запротестовал и потребовал от Гурова отменить такое разрешение. Гуров не сдавался. Тогда я сказал:

— Мануильский известный для партии человек. Мы не можем рисковать его жизнью, он может погибнуть при переправе через Волгу, а если останется жив, то все равно в войска его не пустим.

Гуров согласился со мной.

Об этом моем отказе узнал товарищ Мануильский. В 1947 году он возвращался из Америки в Москву через Берлин. Мы встретились с ним на аэродроме. За обедом, который был нами устроен для него, сидя рядом со мною за столом, он долго журил меня, упрекая за то, что я не пустил его на свой командный пункт на правом берегу Волги.

Выслушав его, я ответил так:

— Если бы в 1942 году я пустил вас к нам, то теперь вряд ли получил бы возможность иметь такого собеседника за этим столом…

Приближались тяжелые бои за завод «Красный Октябрь». Об этом говорили данные разведки. Для лучшего управления войсками и с согласия штаба фронта мы решили перенести командный пункт в овраг Банный под железнодорожный мост, ближе к заводу «Красный Октябрь».

В ночь на 18 октября штаб армии с Военным советом оставили свой блиндаж, нагруженные документами и средствами управления. Добравшись до оврага Банный, мы долго подыскивали место для командного пункта армии и несколько раз попадали под огонь пулеметов противника. Было очевидно, что в овраге Банном не место для командного пункта армии, и нам пришлось пройти по берегу Волги около километра южнее и развернуть работу прямо на берегу Волги, под открытым небом, без какого бы то ни было прикрытия. От Мамаева кургана — передовой линии боев — мы находились на расстоянии одного километра.

Это было последнее место нашего командного пункта, с него мы уже не уходили до самого конца Сталинградской битвы.

18 октября была получена информация от начальника оперативного отдела штаба армии полковника Камынина, которого я послал в Северную группу. Положение там было тяжелое, но не безнадежное. Прорвавшийся в Спартановку противник был уничтожен. Части этой группы занимали оборону по северной окраине поселка Рынок, по западной и южной окраинам Спартановки, включая пристань, что возле устья реки Мокрая Мечетка. Эти сведения несколько успокоили нас — мы уже не тревожились о правом фланге армии.

Основные бои в этот день продолжались за завод «Баррикады» и распространялись на юг, к заводу «Красный Октябрь». Части Людникова, Жолудева, Гуртьева всю ночь и весь день отражали атаки с севера на завод «Баррикады» и на парк Скульптурный. В 15 часов противник прорвал фронт южнее Деревенской улицы я вышел к Волге. 650-й полк штыковой контратакой уничтожил прорвавшихся к Волге гитлеровцев и восстановил положение.

К исходу дня ударом пехоты и танков вдоль Трамвайной улицы противник пробил наши боевые порядки и вышел к железной дороге западнее завода «Баррикады». Находившийся на заводе рабочий отряд вступил в жестокий бой, который длился несколько суток. К его исходу от всего отряда осталось в живых только пять человек.

Части Смехотворова с утра отражали атаки немецкой пехоты и танков, наступавших с запада. В 11 часов 30 минут правый фланг дивизии был смят. Создалась явная угроза окружения частей Гуртьева в районе парка Скульптурный. Чтобы ликвидировать ее, мне пришлось в первый раз за все время боев в городе приказать отвести часть своих войск на 200–300 метров назад, к Волге. Этим мы выравнивали фронт и уплотняли боевые порядки.

В приказе не упоминалось об отходе, а говорилось так: «Дивизии Гуртьева к 4.00 19 октября занять и оборонять участок улиц Сормовская, Тупиковская…», что означало отойти из района парка Скульптурный назад, на новые позиции.

Помню, с какой горечью в душе подписывал я этот приказ, как дорог был нам каждый метр пространства у Волги…

За 18 октября, по неполным данным, у противника подбито 18 танков и уничтожено до двух батальонов пехоты.

В связи с создавшейся угрозой выхода противника к последней переправе армии и в тыл 193-й стрелковой дивизии я решил правый фланг ее отвести к развилке железной дороги у юго-западной окраины завода «Баррикады».

18 октября мы почувствовали, что атаки противника несколько ослабли, особенно удары авиации. Это до некоторой степени ободрило наши войска. Противник сумел за сутки продвинуться только на некоторых участках на 50–100 метров, он начал выдыхаться.

Чувствовалось, что не только наши войска поредели и обескровились, но и захватчики не могут повторять без конца свои безумные атаки. Они захлебывались в собственной крови. Материальные запасы противника также истощились. Удары его авиации снизились с трех тысяч до одной тысячи самолето-вылетов в сутки.

Все же, несмотря на колоссальные потери, Паулюс не отказывался от мысли взять город полностью. Появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, ломились вперед, к Волге. Казалось, Гитлер готов истребить всю Германию за один этот город.

Но гитлеровцы были уже не те. Даже свежие части и пополнения теперь знали, что такое бои на берегу Волги. Вот выписка из дневника унтер-офицера 226-го полка 79-й пехотной дивизии Йозефа Шафштейна:

«Городище, недалеко от Сталинграда. Здесь настоящий ад!.. Сегодня в первый раз увидел Волгу. Наши атаки безуспешны, наступление начали удачно, потом откатились назад… Ночью сильная бомбежка, думали, что нам конец… На следующий день наступление опять безуспешное, ожесточенный бой, противник стреляет со всех сторон, из всех щелей, нельзя показаться… Ночью не дают покоя авиация, артиллерия и русская «катюша», большие потери».

В битвах за город на Волге сказалась богатырская сила советского народа и его солдата. Чем больше сатанел враг, тем упорнее и отважнее дрались наши воины. Уцелевший боец стремился защитить себя и свой участок фронта, он мстил за себя и за своих погибших товарищей. Было много случаев, когда легкораненый боец стыдился не только эвакуироваться за Волгу, но даже пойти на ближайший медицинский пункт.

19 и 20 октября армия отбивала атаки противника перед Спартановкой, перед заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь». За эти два дня и две ночи атаки противника не принесли ему существенных результатов.

Наши круглосуточные бои заставили и гитлеровцев вести наступление не только днем, но и ночью. Но ночные наступления немцев проходили, как правило, без авиационной поддержки, что не давало им успехов и чаще всего сводилось к огневому бою.

Но мы знали и видели, что в районе поселка Баррикады и высоты 107,5 противник накапливает силы. Враг готовился нанести новый удар свежими силами. И мы должны были строго рассчитывать свои силы, чтобы отбивать непрерывные атаки гитлеровцев и сэкономить или накопить их для отражения атак на новом направлении.

Восполнять потери нам пришлось за счет тыловых частей армии и выздоравливающих из медсанбатов дивизий. Группы офицеров штаба армии направились в тылы. На пять — семь лошадей оставляли одного коновода, сокращали штаты мастерских и складов. Из портных, сапожников и других специалистов формировались маршевые роты и посылались на правый берег. Эти слабо обученные или вовсе не обученные люди, прибыв в город, быстро становились специалистами уличного боя. Напряженная обстановка заставляла каждого познать существо сталинградских боев.

— Страшно было подходить к правому берегу, — говорили эти бойцы, — но как только ступишь на эту землю, страх пропадает. Мы знали одно: за Волгой для нас земли нет, и, чтобы остаться в живых, нужно уничтожить захватчиков.

4

21 и 22 октября появились свежие фашистские части, которые были брошены против дивизий Смехотворова и Гурьева по Коммунальной и Центральной улицам. С этого дня бои за заводы «Баррикады», «Красный Октябрь» и за нашу переправу через Волгу стали приобретать все более ожесточенный характер.

Авиация противника снова увеличила количество самолето-вылетов до 2000 в сутки.

За эти два дня противник потерял 15 танков и более 1000 человек пехоты. Немецкие позиции настолько приблизились к нашим, что мы стали пускать в ход огнеметы, которые, выбрасывая огненную струю на расстояние до 100 метров, сжигали все живое.

23 октября противник бросил в бой пополненную 79-ю пехотную дивизию с танками. Под прикрытием большой массы самолетов она начала наступление. Главный удар наносился по Центральной и Карусельной улицам, по заводу «Красный Октябрь». Теперь центр тяжести боев переместился на участок фронта от завода «Баррикады» до оврага Банный.

К исходу дня захватчикам ценою больших потерь удалось прорваться на Стальную улицу (к хлебозаводу) и продвинуться за заводскую железную дорогу, заваленную разбитыми вагонами. Группа вражеских автоматчиков силою до роты просочилась в северо-западный сектор завода «Красный Октябрь».

Передний край боя приблизился к берегу Волги до 300–500 метров, и создалась серьезная угроза нашей последней армейской переправе.

Вечером, в сумерки, наша артиллерия нанесла сильный удар по танкам и пехоте противника, скопившимся на подступах к заводу «Красный Октябрь», что несколько затормозило наступление немцев и облегчило положение обороняющихся.

Первые атаки противника утром 24 октября были отбиты с большими для него потерями. Тогда гитлеровцы ввели в бой вторые эшелоны и резервы. В 16 часов 30 минут после упорного боя им удалось овладеть центральной и юго-западной частью завода «Баррикады».

По Краснопресненской улице к северо-западным воротам завода «Красный Октябрь» подошло около двух батальонов пехоты и 17 танков противника. 117-й полк дивизии Гурьева вел с ними тяжелый бой, однако небольшим группам гитлеровских автоматчиков удалось просочиться в цехи завода.

Если противник между 18 и 23 октября сосредоточивал главные свои силы на завод «Баррикады» и на Спартановку, то с 24 октября он с новыми силами обрушился также и на завод «Красный Октябрь». Напряженность и ожесточенность боев развертывались с нарастающим упорством.

Наткнувшись на возрастающее сопротивление наших воинов, таран Паулюса стал заметно терять свою силу. К такому выводу пришел я, подписывая сводку за 24 октября 1942 года:

«Армия в течение дня вела тяжелые оборонительные бои на северном и центральном участках фронта, на южном участке вела бои с мелкими группами пехоты.

Противник после интенсивной авиационной и артиллерийско-минометной подготовки в 11 часов, введя в бой свежие силы пехоты и танков, возобновил наступление на «Баррикады», «Красный Октябрь» и на Спартановку.

Части Северной группы в течение дня отбили все атаки противника и ночью выбили просочившиеся группы и полностью овладели поселком Спартановка.

В 9 часов утра противник начал атаки и после упорного боя к исходу дня овладел центральной и юго-западной частью завода «Баррикады». 138-я и 308-я стрелковые дивизии ведут бой за завод «Баррикады».

193-я стрелковая дивизия с 11 часов отражает атаки пехоты и танков противника, который свежими силами развивает наступление из района Тупиковая улица вдоль Краснопресненской на северную окраину завода «Красный Октябрь», и частью сил по улице Стальная стремится выйти к реке Волге. В 18 часов на участке 895-го стрелкового полка танки противника вышли на его командный пункт, следовавшая за ними пехота вклинилась в поредевшие боевые порядки. Бой продолжается.

39-я гвардейская дивизия ведет бой за завод «Красный Октябрь». Противник частично вклинился в северо-западную часть территории завода.

Прямым попаданием бомб завалено 4 блиндажа штаба армии, потери свыше 15 человек. Убит также командир 1045-го стрелкового полка подполковник Тимошин.

Захватом пленных и документов установлено — перед фронтом армии действуют 7 пехотных и 3 танковые дивизии. В том числе: 14, 24 и 16-я танковые; 71, 94, 100, 295, 389, 305 и 79-я пехотные дивизии. В районе Песчанка отмечается сосредоточение моторизованных частей до одной дивизии. За день боя зарегистрировано до 1500 самолето-вылетов противника.

Я решил:

Два стрелковых батальона 45-й стрелковой дивизии придать по одному 193-й и 39-й гвардейской стрелковым дивизиям с задачей восстановить фронт этих дивизий по железной дороге вдоль улиц Северная и Тупиковая и не допустить дальнейшего продвижения противника».

Последняя попытка Паулюса

1

По имевшимся у нас данным и по ходу боев было видно, что силы противника, так же как и наши, на исходе. За десять дней боев немцы еще раз разрезали нашу армию на две части, захватили Тракторный завод, но уничтожить главные силы армии не смогли.

Сил и средств на это у противника не хватало. Ему приходилось вводить в бой резервы из глубины, свежие части прибывали даже из Германии. Перед фронтом армии появлялись не только свежие немецкие дивизии — например, 44-я пехотная, — но и отдельные полки и батальоны, спешно переброшенные сюда на самолетах, однако и этого было мало. Не от хорошей жизни пришлось противнику из различных дивизий широкого фронта выдирать отдельные батальоны, особенно саперные, и бросать их в бой с ходу, чтобы сломить наше сопротивление. Но поспешно и наспех брошенные в бой, эти части и подразделения таяли в горниле Сталинградского сражения.

Однако отдать инициативу в наши руки Гитлер не мог, не попробовав еще раз нанести удар, хотя сил для этого удара было уже недостаточно.

После жесточайших боев в октябре наши воины понимали, что такие наступательные действия скоро не подготовишь. А груда неубранных трупов врага и разбитой техники также свидетельствовала о том, что перешагнуть через эти «свои препятствия» не так легко наступающему. Все это видели своими глазами наши бойцы, делали свои выводы и редко в них ошибались.

В конце сентября Гитлер говорил, выступая в рейхстаге: «Мы штурмуем Сталинград и возьмем его — на это вы можете положиться. Если мы что заняли — оттуда нас не сдвинешь».

Геббельс в беседе с турецкими журналистами говорил: «Я, который всегда говорю, взвешивая свои слова, я вам могу сказать с уверенностью, что до зимы русская армия не будет более опасной для Германии. И, говоря это, я убежден, как всегда, что события меня не обманут. Я вас прошу вспомнить об этом через несколько месяцев».

Трудно поверить, что Гитлер и Геббельс не знали о настроениях своих солдат и офицеров, которые непосредственно вели бои в Сталинграде. Из писем немецких офицеров в сентябре и октябре мы видим разную оценку событий. Одни, которые, по-видимому, еще не вкусили сталинградского боя, такой, как лейтенант Г. Хеннес, в начале октября писал: «Мы штурмуем Сталинград. Фюрер сказал: «Сталинград должен пасть». А мы отвечаем: он падет, Сталинград скоро будет в наших руках. В этом году нашим зимним фронтом будет Волга».

Однако уже к концу октября картина резко меняется. В письмах немецких солдат звучат совсем другие нотки.

Ефрейтор Вальтер пишет: «Сталинград — это ад на земле, Верден, Красный Верден с новым вооружением. Мы атакуем ежедневно. Если нам удается утром занять 20 метров, вечером русские отбрасывают нас обратно».

Ефрейтор Ф. Бест уже пессимистически заявляет в своем письме к матери: «Специального сообщения о том, что Сталинград наш, тебе еще долго придется ждать. Русские не сдаются, они сражаются до последнего человека».

Военный совет 62-й армии так оценивал обстановку: Паулюс не может повторить удара такой мощности, как с 14 по 25 октября. Для этого ему нужна длительная пауза (10–15– 20 дней) и требовалось бы подвезти большое количество снарядов, бомб, танков. Однако мы знали, что в районе Гумрака и Воропоново находилось около двух резервных вражеских дивизий, которые могли вступить в бой. Мы считали, что через три — пять дней и эти дивизии выдохнутся и Паулюс вынужден будет ослабить нажим. Тогда мы смогли бы привести себя в порядок, произвести перегруппировку и закрепиться. Но как продержаться эти три — пять дней, когда у нас так мало сил: 37, 308 и 193-я дивизии были, по сути дела, только номерами — всего в них насчитывалось несколько сот активных штыков. Отбив самое мощное наступление врага, мы были обессилены и все же надеялись, что сумеем отразить новые атаки свежих резервов противника, мы все по-прежнему были готовы драться до последнего человека и патрона.

Наша армейская, дивизионная и полковая артиллерия почти полностью сохранила свою боеспособность, будучи развернута на огневых позициях на левом берегу Волги. Кроме того, шло постепенное увеличение нашей авиации.

С 24 октября гитлеровцы стали реже прибегать к ночным атакам, убедившись, видимо, что они не приносят им желаемых результатов, и решили использовать ночное время для отдыха и подготовки к дневным боям. Мы же, наоборот, решили действиями штурмовых групп и внезапными артиллерийскими и авиационными налетами именно ночью срывать их плановую подготовку к наступлению, не давать им покоя. Ночь стала нашей родной стихией.

Днем 25 октября противник возобновил атаки на всем фронте армии крупными силами. Его удар на поселок Спартановка силою пехотной дивизии с танками создал тяжелое положение на фронте Северной группы.

При поддержке авиации и танков пехота противника потеснила части 149-й стрелковой бригады и заняла район пяти ям, что южнее железной дороги Гумрак — Владимировка, и центр поселка Спартановка. На помощь северной 149-й бригаде В.А. Болвинова пришли корабли Волжской военной флотилии, которые огнем своей артиллерии наносили врагу серьезные потери.

В этот же день — 25 октября — перешли в наступление войска правого фланга 64-й армии в районе Купоросное.

Повторные атаки врага 26 и 27 октября ему успеха не принесли. Войска 149-й бригады В.А. Болвинова при поддержке боевых судов Волжской флотилии выбили захватчиков из поселка Спартановка.

27 октября прямым попаданием снаряда был убит начальник штаба 149-й бригады майор Кочмарев.

В тот же день в центре армии части Людникова и Гуртьева вели тяжелые бои за завод «Баррикады». По-видимому, свежие гитлеровские полки не умели вести ближний бой. И хотя в цехах завода находилась лишь горсточка наших бойцов, противник, имевший пятикратное превосходство в силах, на участке наших штурмовых групп успеха не имел.

27 октября левый фланг дивизии Людникова и полк дивизии Гуртьева были смяты противником. Его автоматчики захватили улицы Мезенская и Тувинская и начали обстреливать район нашей последней переправы. В это время части Смехотворова и Гурьева отбивали атаки 79-й пехотной дивизии немцев, главный удар которой направлялся на завод «Красный Октябрь».

Сквозь поредевшие боевые порядки этих частей просочились фашистские автоматчики. Они подошли к штабу 39-й дивизии, и в блиндаж Гурьева полетели ручные гранаты. Узнав об этом, я бросил на выручку Гурьева роту охраны штаба армии. Дружной атакой она оттеснила автоматчиков от штаба дивизии и, преследуя их, проникла на завод «Красный Октябрь», где и осталась: мы влили ее в дивизию Гурьева.

Противник продолжал наносить удары по переправе и «Красному Октябрю». До 15 часов атаки отражались успешно, но к исходу дня гитлеровцам все же удалось занять Машинную улицу.

На участке между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь» захватчики находились от Волги метрах в четырехстах. Овраги, идущие к Волге с запада, простреливались автоматным и артиллерийским огнем противника. Теперь передвигаться вдоль берега можно было только по-пластунски. Это нас не устраивало. Вскоре поперек оврагов наши саперы поставили двойные деревянные заборы, промежутки между ними засыпали камнями, и получились «перехваты пуль».

Несмотря на подготовку контрнаступления, командование фронта продолжало помогать армиям, оборонявшим Сталинград, в частности 62-й армии.

В ночь на 27 октября к левому берегу Волги начали прибывать полки 45-й стрелковой дивизии, которая по приказу командующего фронтом включалась в состав 62-й армии. За ночь нам удалось переправить только два батальона этой дивизии, остальные во избежание напрасных потерь были отведены от берега Волги назад, в Ахтубу.

Переправившиеся батальоны я подчинил командиру 193-й дивизии. Они заняли оборону между заводами «Баррикады» и «Красный Октябрь». Перед ними была поставлена задача не допускать противника к Волге, к переправе.

Узнав, вероятно, о прибытии свежих сил в заводской район, противник почти целый день бомбил участок между заводами. На боевые порядки батальонов обрушились бомбы до тонны весом. Затем, как всегда, после удара авиации на этот участок бросились в атаку пехота и 35 танков. После неудачи первой атаки противника предпринял вторую, третью…

За день боя батальоны потеряли половину своего состава, но врага к Волге не пропустили. Однако к вечеру противнику удалось все же оттеснить левый фланг этих батальонов вместе с разрозненными группами стрелков 193-й дивизии на улицу Бакинских Комиссаров. Остатки подразделений закрепились всего лишь в трехстах метрах от Волги.

К вечеру противнику удалось захватить северо-западную часть завода «Красный Октябрь». Там завязался упорный бой, длившийся многие дни и недели.

Силы 62-й армии за время боев с 14 по 27 октября настолько поредели, что мы не могли снять с переднего края ни одного отделения.

Паулюс мог еще снимать со своих пассивных участков фронта войска и бросать их против нас. Мы же резервов не имели, маневрировать на узкой береговой полосе совершенно не могли. Штаб армии остался почти без охраны. Единственный учебный батальон запасного полка (готовивший сержантов для армии) я берег до последнего момента. Однако и он вел теперь бой в заводском районе.

Медленно, очень медленно шла переправа полков 45-й дивизии полковника В.П. Соколова: причалы 62-й армии были разбиты и сожжены. Полки грузились на паромы вдали от города — в Ахтубинской протоке и возле поселка Тумак, — откуда только ночью выходили на Волгу и с большим риском, местами перед самым носом противника, вышедшего к волжскому берегу, пробирались к участку обороны армии.

До прихода 45-й дивизии Соколова нам надо было продержаться два-три дня. Мы опять сокращали штаты отделов и служб. Набрали человек двадцать. К ним присоединили тридцать бойцов, выписавшихся из санчастей и лазаретов, расположенных под берегом Волги. Вытащили с поля боя три подбитых танка: один огнеметный и два средних. Их быстро отремонтировали, и я решил атаковать противника. С утра 29 октября пустить в контратаку три танка и 50 стрелков. Направление контратаки — стык между дивизиями Смехотворова и Гурьева по Самаркандской улице, где противник почти вплотную подобрался к Волге.

Мой заместитель по бронетанковым войскам М.Г. Вайнруб всю ночь проводил по крутому берегу эти танки, подыскивая хороший исходный рубеж.

Контратака началась рано утром, перед рассветом. Ее поддерживали артиллерия с левого берега и полк «катюш» полковника Ерохина. Захватить большое пространство не удалось, однако результаты получились очень хорошие: огнеметный танк сжег три вражеских танка; два средних подавили противника в двух траншеях, где тотчас же закрепились наши стрелки.

Гитлеровцы по радио заговорили о русских танках. Наши радиоперехватчики доложили, что гитлеровцы по радио открытым текстом сообщили о русских танках. Они, по-видимому, оправдывались перед высшим командованием, что их потеснили. Нам удалось выиграть на этом участке целый день. На остальных участках фронта армии за эти два дня больших перемен не произошло. Лишь в районе завода «Баррикады» немцам после многократных атак удалось выйти на Новосельскую улицу. Здесь отдельные подразделения гитлеровских автоматчиков пробирались до самой Волги, но в рукопашных схватках уничтожались на берегу.

Части Людникова и Гуртьева за эти два дня отбили семь атак.

284-я стрелковая дивизия Батюка, 13-я гвардейская Родимцева и 92-я стрелковая бригада отбивали частые атаки в районе Мамаева кургана и южнее. Нами вновь были пущены в дело огнеметные средства.

К вечеру 29 октября бои начали затихать, а 30 октября велась только перестрелка: силы захватчиков были истощены до предела. Таран Паулюса не достиг цели.

В дневнике генерал-полковника Гальдера говорилось о том, что к осени 1942 года иссякнут людские резервы Третьего рейха. Но это была общая оценка мобилизационных возможностей Германии. Гальдер не мог предполагать, что в ходе Сталинградской битвы будут перемолоты отборные немецкие войска, что потери Германии в живой силе и технике создадут кризис в ее вооруженных силах. Когда он начал прозревать, Гитлер выбросил его за борт. Однако снять с должности генерала значительно легче, чем выправить положение на фронте.

Гитлер выдергивал людей и технику с других фронтов, перед ним маячила надвигающаяся катастрофа на всем протяжении советско-германского фронта.

Гитлер все еще наступал, инициатива на Волге и на Кавказе была еще в его руках, но срыв наступления агрессора — это есть начало разгрома.

Известно, что в октябрьские дни Гитлер не хотел слышать о переходе к обороне под Сталинградом. Он бросал в огонь новые и новые силы, все еще не веря, что остановлен его кровавый разбег.

Но инициатива кампании 1942 года уходила из его рук.

В боях в конце октября, в тяжелые дни для защитников Сталинграда, прорастали зерна будущей победы.

2

В первых числах ноября напряжение боев несколько спало. Наши разведчики получили возможность глубоко просочиться в расположение противника. Никаких признаков того, что противник уходит из Сталинграда, не было. Напротив, мы установили, что Паулюс готовит еще одно наступление, еще один штурм города. Для нас вопрос стоял так: успеет ли Паулюс ударить до начала нашего большого контрнаступления? Никаких предположений о сроке нашего контрнаступления мы делать не могли. Излишнего любопытства при переговорах с командованием фронта не проявляли, понимая, что сейчас больших секретов в Красной армии нет, чем эти сроки.

Сегодня мы знаем, какие были силы сосредоточены Гитлером под Сталинградом, в какой последовательности он наращивал силу своих войск. Может быть, это отчасти объяснит, почему гитлеровское командование не могло смириться с невозможностью полностью овладеть городом.

Привожу для иллюстрации некоторые цифры.

В июле группа армий «Б», наступающая на сталинградском направлении, имела 38 дивизий.

К концу октября в ее составе была уже 81 дивизия.

Основные переброски на усиление группы «Б» производились за счет группы армий «А», наступающей на Кавказ. Группа армий «А» начинала наступление, имея в своем составе 60 дивизий. Гитлер к октябрю оставил в ней 29 дивизий.

В Сталинград перебрасывались отдельные части с центрального фронта, из-под Воронежа, из Франции, из Германии.

Немецкий генерал Ганс Дёрр пытается найти объяснение действиям Гитлера. Он пишет:

«Главное командование (Гитлер), однако, хотело «завершить сражение за Сталинград», очистив от противника остальные районы города» — так говорилось в директиве ОКВ.

Эта задача носила теперь уже не тактический и не оперативный характер. Пропагандой обеих сторон ей было придано стратегическое значение. До тех пор пока русские сражались западнее Волги, Сталин мог утверждать о героической обороне своего города. Гитлер не хотел успокаиваться, пока его войска не захватили последний клочок земли, называвшийся Сталинградом. Политика, престиж, пропаганда и чувство взяли верх над трезвой оценкой полководца».

У Ганса Дёрра есть, конечно, зерно истины в толковании ноябрьских событий.

Безусловно, в ноябре уже не доминировали военные соображения, по которым немецким войскам имело бы смысл продолжать штурм Сталинграда. Их заменили соображения политического характера. Диктатура всегда очень чувствительна к престижу. И конечно, по-прежнему царила в немецком генералитете недооценка сил советского народа и его Красной армии.

В первых числах ноября перед нами встала задача всеми силами тревожить врага, не давать ему покоя, не дать ему оторваться от нас в том случае, если вдруг немецкое командование решит отводить войска из Сталинграда.

В ход было пущено все — и опыт, и умение, и дерзость. Наши штурмовые группы не давали захватчикам покоя ни днем ни ночью: они отбивали отдельные дома и целые районы, заставляли противника распылять силы и втягивать в бой резервы. Немцы сидели в захваченных зданиях, как на бочке с порохом, ожидая, что вот-вот они будут атакованы или взлетят на воздух.

Одновременно мы готовились к отражению нового наступления противника. Наша разведка установила, что начинается скопление противника в районе поселков Баррикады и Красный Октябрь. Наступавшие холода как бы прижимали гитлеровцев к городу, где еще действовали наши войска, с которыми им хотелось как можно скорее расправиться и спокойно укрыться в теплых подвалах. 4 ноября я записал в своем дневнике:

«В ближайшие дни… противник будет продолжать ожесточенные атаки. Он введет в бой свежие силы — до двух пехотных дивизий. Однако видно, что он напрягает последние усилия».

Действуя мелкими штурмовыми группами, армия накопила к этому времени кое-какие резервы. На левом берегу Волги мы имели два стрелковых полка со штабом дивизии Горишного (они находились там на доукомплектовании) и 92-ю стрелковую бригаду, которая получала на пополнение прибывших с Дальнего Востока моряков.

Переправляя эти части в город, мы решили провести перегруппировку: два полка Горишного поставить в оборону между дивизиями Людникова и Соколова — южнее завода «Баррикады», что нам удалось сделать только наполовину, то есть переправить всего один полк; весь рядовой и младший командный состав дивизии Жолудева влить в 118-й полк, который оставить на занимаемых позициях в оперативном подчинении Людникова; весь рядовой и младший командный состав стрелковой дивизии Гуртьева передать на пополнение Людникову; штабы дивизий Жолудева и Гуртьева и штабы полков перевести на левый берег, а артиллерию, находившуюся на левом берегу, подчинить непосредственно командующему артиллерией армии; тем самым усилить армейскую артиллерийскую группу вместо фронтовой, которая ушла на юг. Батальон охраны штаба армии (бывший учебный запасной полк армии) расформировать, весь личный состав и вооружение этого батальона передать на пополнение в стрелковую дивизию Гурьева; стрелковую дивизию Смехотворова вывести во второй эшелон с задачей оборонять оставшуюся переправу.

Общей задачей для каждой дивизии ставилось: путем частных операций расширить обороняемый плацдарм, выдвигая свой передний край вперед (на запад) за каждые сутки не менее чем на 80–100 метров, с тем чтобы к исходу 6 ноября полностью очистить от противника территорию заводов «Баррикады» и «Красный Октябрь». Каждое, хотя бы незначительное, продвижение вперед немедленно прочно и надежно закреплять.

В специальном приказе, который был издан по этому поводу, фигурируют две роты танков. Они появились у нас благодаря самоотверженному труду ремонтников из рабочих Сталинграда, которые, несмотря на обстрел и налеты авиации, возвращали в строй подбитые танки.

Накануне праздника авиация противника заметно активизировалась. Разведывательные самолеты целыми днями висели над нашими боевыми порядками и, выследив важные цели — командные пункты, скопления стрелковых подразделений, — вызывали бомбардировщиков, которые группами по 40–50 самолетов наносили сильные удары.

Был смертельно ранен командир 149-й стрелковой бригады полковник Болвинов, человек железной воли и инициативы, настоящий герой. Его похоронили в районе Красной Слободы. Его имя навсегда останет