Читать онлайн Жизнь для Венгрии. Адмирал Миклош Хорти. Мемуары. 1920—1944 бесплатно

Адмирал Хорти Миклош
Мемуары. 1920—1944

ADMIRAL NICHOLAS HORTHY

REGENT OF HUNGARY

A LIFE FOR HUNGARY MEMOIRS


© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2021

Предисловие

Миклош Хорти войдет в европейскую историю XX в. как властный правитель небольшого государства, который оказался бессилен предотвратить поглощение своей страны сначала нацистской Германией, а затем коммунистами СССР. Его неудача объяснялась не его слабостью, ошибками и якобы несостоятельной политикой, но тем простым фактом, что соотношение сил было явно не в его пользу: 1 венгр противостоял 10 немцам и 20 русским (примерное соотношение населения Венгрии, Германии и СССР). К тому же Германия и Россия рассматривали оккупацию Венгрии как непременное условие своего собственного возвышения. Для активного противостояния любому агрессору Венгрия имела не больше шансов, чем загнанный олень, окруженный стаей волков.

Я видел Хорти время от времени, когда он был регентом Венгрии, а я посланником США в этой стране. Это было в 1930–1933 гг. У него был облик типичного моряка с обветренным загорелым лицом, невысокого роста, крепко сложенного и энергичного. Его можно было принять за британского адмирала в отставке. Честность и смелость Хорти были поразительны, как и его преданность долгу. В отличие от других «сильных личностей», он был начисто лишен тщеславия, честолюбия и эгоизма. Он не стремился к высоким постам, на которые был поставлен. Скорее он соглашался принять их в страстной надежде послужить тем самым своей стране, которую так сильно любил. Он гордился своим званием регента и педантично следовал правилам этикета. Однако вкусы его были просты, он был вежлив и внимателен к окружающим. В своей работе ему приходилось тщательно соблюдать множество формальностей, и единственной возможностью отдохнуть от дел было уехать на время в деревню, поохотиться на кабанов и оленей, настрелять мелкой дичи. Его энергии в естественной обстановке на лоне природы мог позавидовать любой юноша, а его искусство обращаться с винтовкой и охотничьим ружьем делало его одним из лучших стрелков в стране, для каждого гражданина которой спортивная стрельба стала почти профессией.

Хорти исполнился 41 год, когда в 1909 г. престарелый австрийский император Франц-Иосиф I назначил его своим адъютантом. Так между будущим адмиралом и императором, давно пережившим свою эпоху, страшно далекую от нас, началось тесное общение. Франц-Иосиф I в юности знал князя Меттерниха, организатора Венского конгресса, состоявшегося зимой 1814/15 г., последовательного врага либерализма в Европе. Меттерних был вынужден подать в отставку с поста имперского канцлера незадолго до коронации императора Франца-Иосифа I в декабре 1848 г. Когда Хорти начал службу при дворе, Франц-Иосиф I уже стал легендарной личностью, занимая трон в течение более 60 лет. Император был авторитарным правителем, управлял своими придворными и семейством с ригористичным формализмом. Это был бюрократ с выдающейся работоспособностью и к тому же большой джентльмен. Адмирал неоднократно говорил мне о том восхищении, уважении и симпатии, которые он испытывал в отношении к этому старому человеку. И это не было преклонением 20-летнего юноши перед героем, но взвешенная оценка 40-летним человеком своего работодателя, все еще бодрого и энергичного, хотя и в 80-летнем возрасте. Надо отдать должное как влиятельности Франца-Иосифа, так и рассудительности Хорти. Адмирал, став регентом Венгрии, сталкиваясь со сложными государственными проблемами, всегда спрашивал себя, какие шаги предпринял бы старый император, окажись он в подобной ситуации.

Адмиралу Хорти выпало жить в самое революционное столетие мировой истории. Его военная подготовка как морского кадета проходила в эпоху парового флота. Европа почти ничего не знала об электрическом освещении, когда он заканчивал учебу в морском училище. Турки все еще контролировали отдельные области Балканского полуострова. Реализация честолюбивых планов России установить господство над всеми славянскими народами вызывала большие сомнения. Имевшее недавно место объединение Италии было воспринято австрийцами и венграми как открытый вызов европейской реальности. Господство Пруссии во вновь созданной Германской империи было воспринято отрицательно, в частности австрийцами. Они смотрели на пруссаков как на невоспитанных и самоуверенных личностей, которые узурпировали положение лидера немецкой культуры, издавна заслуженно принадлежавшее австрийцам. Что же касается США, то для европейских правителей это была страна, населенная жадными до денег и необразованными иммигрантами из Европы. Это государство не играло никакой роли в мировых делах.

Однако прошло не так уж много времени, и американский президент Вудро Вильсон отправил в 1917–1918 гг. миллионы американских солдат для поддержки союзников в войне против Германии и Австро-Венгрии и провозгласил принцип самоопределения наций, который ускорил распад Австро-Венгерской империи, что привело к отречению Карла, наследника Франца-Иосифа и последнего из императоров Габсбургов (правил в 1916–1918 гг.). Миклош Хорти, будучи главнокомандующим военно-морским флотом Австро-Венгрии, испытал небывалое унижение, выполняя приказ короля Карла[1] о безусловной капитуляции имперского флота перед югославами. Сама немецкоговорящая Австрия была провозглашена республикой. Области, которые остались от Венгрии, под управлением венгерского графа М. Карольи (Каройи), окружение которого считало его человеком слабым и неуравновешенным, провозгласили свою независимость. Вначале правительство состояло из социалистов, но вскоре оно было захвачено коммунистами. В России на смену царизму пришел марксизм. Страдавший манией величия кайзер Вильгельм II бежал в Голландию и занялся заготовкой дров в своем скромном убежище в Дорне. Вскоре появился еще один деятель, страдавший манией величия, на этот раз австриец по рождению Адольф Гитлер, который, поддержанный одним из великих военачальников Германии Людендорфом, предпринял попытку (на этот раз неудачную) захватить власть в Германии и объединить все немецкие земли. Людендорфа вскоре объявили сумасшедшим и упрятали под замок. Десять лет спустя, в 1933 г., Гитлер стал фюрером «вечного» Германского рейха, который просуществовал всего лишь десять (12. – Ред.) лет.

На протяжении более двух десятилетий, что последовали за перемирием 1918 г., автор этих мемуаров олицетворял собой здравомыслие, порядок и стабильность в больной, пребывавшей в хаосе Европе. Возглавив борьбу с революционным движением в Венгрии, еще до того, как он был избран регентом в 1920 г., вместе со своими соратниками Хорти освободил страну от коммунистов, но тем самым навлек на себя ненависть левых политиков в самой Венгрии и вне ее. Исполняя обязанности регента, он пытался проводить политику восстановления Венгрии в ее прежних, до крушения Австро-Венгерской империи, границах. Эта политика, хотя и поддержанная венграми, противоречила национальным устремлениям всех других народов и была обречена на провал. В последние годы большинство приверженцев Габсбургов и многие представители земельной аристократии Венгрии считали, что этот сторонник ancien re.gime является «опасным» либералом, и его подозревали в намерении установить вместо Габсбургской династии династию Хорти. Роялисты никогда не простили ему, что он дважды пресек попытки экс-короля Карла вернуть себе венгерский трон, попытки, которые, осуществись они, привели бы к вторжению в Венгрию соседних государств и ее оккупации. Слова, вложенные Шекспиром в уста Брута на погребении Цезаря, можно было легко перефразировать: «Не то чтобы Хорти любил Карла меньше, но все же Венгрию любил больше». Когда 20 лет спустя регент Хорти оказался в одних рядах с Гитлером, это произошло потому, что ему противостояла сила, которую он не мог ни смирить, ни сопротивляться ей. Чего внешний мир не понимал, так это того, что ненависть Гитлера к независимости и бесстрашию Хорти была одной из причин, почему фюрер установил контроль над Венгрией и в действительности сделал регента своим заложником.

В последний раз я видел адмирала перед возвращением в США в 1933 г. Он говорил с чувством глубокого убеждения, что Россия является величайшей угрозой не только для Венгрии, но и для всего западного мира. На протяжении многих лет его беспокоил этот факт до такой степени, что члены дипломатических корпусов в Будапеште в 1930-х гг. считали это его фобией. События доказали, что его опасения оправдались. Действительно, именно нацисты направили Венгрию по гибельному пути. Но именно русские сокрушили дух венгерского народа и ввергли венгров в дофеодальную бедность. Предсказания регента Венгрии сбылись, но он не смог убедить ни британских, ни американских лидеров, что коммунистическая Россия была более хищной и алчной державой, чем царская Россия, и что было глупостью верить, что, если к России относиться как к дружественному союзнику, эта страна отплатит добром.

Если какой-либо из критиков адмирала Хорти продолжает сомневаться в его ясном уме и здравом смысле, то пусть он прочтет эту книгу. Написанная простым и ясным языком, она представляет собой увлекательное повествование о жизни благородного человека, который вел безнадежную, но отважную борьбу за спасение своей страны в атмосфере конфликтов, зависти и ненависти, господствовавшей в Восточной Европе, в результате чего разразилась Первая мировая война. Он был скорее консерватором, чем консервативным деятелем, традиционалистом, а не фашистом, человеком практичным, а не идеалистом. Он восстановил бы старый порядок, имей он возможность сделать это. Вместо этого Хорти увидел, как железный занавес опустился над его любимой Венгрией. И он удалился в Португалию. Его влияние, неизменное и постоянное, подобное влиянию Дж. Вашингтона, коренилось больше в сильном характере, чем в блестящем интеллекте. Люди могли не соглашаться с ним, но даже враги уважали его. Они могли сомневаться в суждениях Хорти, но никто не оспаривал его цельность и прямоту.

Н. Рузвельт
Биг-Сур, Калифорния

От автора

Дважды, и всякий раз без малейшего с моей стороны стремления, меня назначали на руководящие должности. В конце Первой мировой войны его величество император Карл I назначил меня главнокомандующим военно-морским флотом Австро-Венгерской империи, а несколькими годами позже венгерский народ избрал меня регентом Венгрии. Это назначение сделало меня действительным главой венгерского государства. В моей жизни мне было оказано много почестей, о которых я не просил. В предпринятой мной попытке стать автором я не ищу славы. Обстоятельства заставили меня отложить меч и взяться за перо.

Когда я начал записывать отдельные события и эпизоды из моей долгой жизни во время вынужденного бездействия – в первый раз это было в плену в 1944–1945 гг., затем во время пребывания в госпитале в Португалии, – я делал это с единственной целью – оставить память о себе для моей семьи. То, что эти воспоминания теперь предлагаются вниманию общественности, является результатом просьб многих друзей, которым удалось уговорить меня, приведя слова Гёте: «Вопрос, стоит ли писать свою биографию, – вопрос спорный. Я придерживаюсь того мнения, что поступить так – это значит проявить величайший акт учтивости, который только возможен».

И я не собираюсь уклоняться от исполнения своего долга учтивости перед историей и моими современниками. Тем более что я не единственный выживший свидетель целого ряда событий, в которые наряду со мной были вовлечены и другие люди. В то же самое время мною движет желание высказать слова ободрения моим дорогим венгерским соотечественникам, которые после катастрофы 1919 г. были ввергнуты в еще более жестокий коммунистический террор, оказавшись под гнетом иноземной власти. Все беды 1945 г. не могут и не должны стать концом истории. Я выражаю свою приверженность словам нашего великого венгерского поэта Имре Мадача, который в своей «Трагедии человека» призывает: «Человек, имей веру и с этой верой продолжай бороться!»

В этой борьбе мой жизненный опыт может быть полезен и моим современникам, и представителям будущих поколений. Венграм судьбой было уготовано поселиться на землях, лежавших между землями славян и немцев. И видимо, такое положение сохранится и в будущем. Снова и снова будут возникать те же самые проблемы, что и во время моего регентства.

Это задача биографа и в еще большей мере того, кто сам пишет свою биографию, – представить картину такой, какой она была на то время, не принимая во внимание влияние на ситуацию дальнейших событий. Каждый задним умом крепок. Мою задачу хроникера осложняют два фактора. По мере старения свойство человеческой памяти накапливать и хранить информацию все больше снижается. Те, которые записывали воспоминания в преклонном возрасте, могли восполнить забывшиеся события, обратившись к дневникам и архивам. Я никогда не вел дневник, а хранившиеся в моем сейфе официальные и частные документы в момент моего ареста в октябре 1944 г. были либо уничтожены, либо остались в Королевском дворце в Будапеште. Некоторые факты я восстановил, опираясь на воспоминания моих бывших сотрудников. Им я особенно признателен.

Бесценна была также помощь моей жены и снохи, которые не жалели усилий, внося дополнения и исправления в мои мемуары. Несколько документов были обнаружены в воспоминаниях-рассказах о моей жизни, авторами которых были: баронесса Лили Добльхофф, Оуэн Раттер и Эдгар фон Шмидт-Паули. Я уверен, что они не будут на меня в претензии из-за использования этих документов, а также за публикацию того, что они написали обо мне. То же самое относится к тем книгам, которые были написаны о Венгрии со времени окончания войны.

Меня неприятно поразил, но одновременно и ободрил тот факт, что у разных авторов были различные восприятия одних и тех же событий. Но такое отношение вполне обычно, и любой общественный деятель понимает, что невозможно нравиться всем. В таком случае право вынести окончательный вердикт следует предоставить истории. И тому, кто всю свою жизнь стремится честно и ответственно, в меру своих способностей выполнить свой долг, не должно опасаться этого вердикта. В таком расположении духа я представляю свои мемуары вниманию общественности и будущим историкам.

М. Хорти

Глава 1
Вхождение в мир

Я родился 18 июня 1868 г. в нашем родовом поместье Кендереш в комитате Сольнок, в самом сердце венгерских равнин. Высокие деревья обширного парка осеняли дом, в котором мои предки жили со времен окончания турецкого владычества. До этого мое семейство не одно столетие прожило в Трансильвании.

Я был пятым из девяти детей, в семье было семь мальчиков и две девочки. Наше детство было безоблачным и счастливым, мы чувствовали себя под надежной защитой родительской любви. Я обожал свою мать. Ее добрый, веселый и жизнерадостный нрав создавал теплую домашнюю атмосферу, и вплоть до сегодняшнего дня мои юношеские воспоминания согреты светом ее души. Отцом я восхищался и глубоко уважал. Но Иштван Хорти, посвятив себя управлению имением, был человеком сурового характера и строгих правил и не терпел непослушания в своем доме, так что зачастую мы испытывали перед ним робость. Ему не нравились мои мальчишеские проказы, к которым меня толкали мое живое воображение и страсть к приключениям. И даже моя мать не смогла отговорить его отправить меня в восьмилетнем возрасте в Дебрецен. Там уже проживали два мои брата вместе с французским воспитателем. С этого времени я расстался с домашним уютом и вступил в жизнь, и потому я рано привык принимать самостоятельные решения и быть ответственным за свои поступки.

Те читатели, кто знаком с историей Венгрии, вероятно, знают, что в 1867 г., за год до моего рождения, наш прозорливый и опытный государственный деятель Ференц Деак подготовил соглашение о создании союза между Австрией и Венгрией, с двумя столицами – Веной и Будапештом. Еще в 1527 г. в Секешфехерваре Святой короной Святого Иштвана (Стефана) короновался Фердинанд I Габсбург; произошло это за два года до первой осады турками Вены. С того времени между венгерской аристократией и Габсбургами установились такие же близкие отношения, как и между князьями Священной Римской империи. Во время революции 1848–1849 гг. венгерские инсургенты под командованием Лайоша Кошута низложили Габсбургов, и молодой император Франц-Иосиф I смог вновь вернуться в Венгрию с помощью российских войск, посланных царем Николаем I, которые тогда в первый раз вступили на нашу землю.

Я оставил родительский дом до того, как закончилась Русско-турецкая война 1877–1878 гг., завершившаяся Берлинским конгрессом. Решения конгресса сильно изменили карту Европы. Прежде Османская империя простиралась вплоть до Сараево и Мостара. Теперь Босния и Герцеговина, источник постоянной напряженности в международных отношениях, была оккупирована Австро-Венгрией и управлялась из Вены. Впервые Черногория была провозглашена независимым государством. Небольшое королевство Сербия[2] увеличило свою территорию за счет Ниша, Вранье и Пирота, было образовано независимое княжество Болгария. Княжества Молдова и Валахия объединились в 1866 г. под властью Карла I Гогенцоллерна-Зигмарингена в единое государство Румыния, которая теперь стала нашим соседом[3].

Россия не могла примириться с дипломатическим поражением на Берлинском конгрессе. Пока существовал союз трех императоров, политическая мудрость Бисмарка, которого активно поддержал Андраши, министр иностранных дел Австро-Венгерской империи, позволила избежать обострения российско-австрийских противоречий. Боснийский кризис 1908 г., когда Австро-Венгрия аннексировала Боснию, Балканские войны 1912–1913 гг. и убийство в Сараево в 1914 г. еще были впереди, и до этих событий оставалось не одно десятилетие. И когда я решил пойти служить на флот офицером, я меньше всего думал о морских сражениях и победах, но мечтал увидеть мир и путешествовать.

В Дебрецене я окончил начальную школу и перешел в классическую гимназию в Шопроне (Lahne Institute), где преподавание велось на немецком, так как мои родители хотели, чтобы я совершенствовался в этом языке.

Было нелегко получить разрешение у родителей для поступления в Военно-морскую академию. Мой брат, который был старше меня на четыре года, был тяжело ранен во время маневров за два месяца до завершения обучения на морского кадета; и будапештский хирург, который вместе с отцом поспешил в госпиталь в город Фиуме (Рцека), не смог спасти ему жизнь. Мог ли я просить своих родителей позволить еще одному сыну стать моряком после такой страшной потери? Моя мать уговорила отца дать свое согласие, и да будет благословенна их память за принятое ими решение. Теперь я еще раз выражаю им свою благодарность за то, что позволили мне выбрать профессию, которая была мечтой моего детства, и за предоставленную мне возможность воплотить в жизнь мои самые заветные мечты.

Я никогда не переставал любить эту профессию, и моя увлеченность ею не прошла с годами. Будучи регентом Венгрии, я с гордостью носил свой адмиральский мундир даже после того, как австро-венгерский флот, к глубочайшей моей печали, прекратил свое существование.

Дисциплина в австро-венгерском флоте была строгой, однако благодаря тщательнейшему отбору офицерский корпус, хотя и представленный разными национальностями, отличался сплоченностью и одинаковым уровнем подготовки моряков, что делало службу на флоте приятной. В год моего поступления – это был 1882 г. – из 612 кандидатов было принято, если не ошибаюсь, всего 42. Поскольку все морские офицеры должны были окончить Военно-морскую академию, их образование было единообразным. Требования были высокими, что означало: в течение 4 лет обучения более чем треть из 42 поступивших отсеялась. В итоге только 27 из нас закончили учебу и стали профессиональными морскими офицерами.

Я не отличался особым усердием и предпочитал учебе в классе практические занятия. Так как среди учащихся моего года поступления я выделялся среди всех небольшим ростом и был отличным гимнастом, меня определили в марсовые. Исполняя тренировочное упражнение, я сорвался с нока рея и, падая с высоты около 20 м, все же смог ухватиться за снасти, соскользнув по ним вниз. Это спасло мне жизнь, хотя кожа на ладонях была содрана до крови. Все-таки я сильно ударился о палубу, и в госпитале врачи приложили немало усилий, чтобы поставить меня на ноги: у меня было сломано несколько ребер и рука, выбиты зубы на нижней челюсти. По моей настоятельной просьбе родителям об этом не сообщили, так как я не хотел причинять им беспокойство. Учебный год закончился обычным двухмесячным плаванием по Средиземному морю, после чего нам дали четырехмесячный отпуск.

Нас обучали, руководствуясь одним основным правилом, которое золотыми буквами было выгравировано на мраморной доске в зале училища: «Долг – превыше всего». Этим правилом я руководствовался на протяжении всей моей жизни. Прошло четыре года, и настал долгожданный момент выпуска – все мы стали гардемаринами. После четырехмесячного отпуска я получил назначение на фрегат «Радецкий», флагман эскадры из трех судов, отправлявшейся в зимнее крейсерство. В то время мы еще ходили под парусами; паровые котлы разжигали редко. Даже броненосные корабли все еще несли паруса; и часто можно было видеть, как капитаны, прошедшие старую школу, глушили двигатели, входя в узкую гавань, и поднимали паруса, к которым были больше привычны. Также, находясь в гавани, во время шторма они заменяли якорные цепи, которым они не доверяли, на канаты. Только в конце 1880-х гг. началось строительство современных боевых кораблей, крейсеров и миноносцев.

Наша эскадра отплыла из Далмации в Испанию. Капитаном флагманского корабля Hum был капитан второго ранга эрцгерцог Карл-Штефан, брат королевы Испании, ставшей матерью будущего короля Альфонса XIII. Это означало, что нас тепло принимали во всех портах Испании, и испанцы сделали все возможное, чтобы познакомить нас с красотами своей страны и, конечно, корридой. Из Малаги вместе с двумя друзьями я отправился в чудесное путешествие по прибрежной равнине через рощи апельсиновых деревьев и далее через Сьерру-Неваду в Кордову и Гранаду, где на меня произвела неизгладимое впечатление Альгамбра. В Барселоне на борту нашего корабля побывало много людей. Обязанностью вахтенных было показывать важным гостям корабль и, главное, следить за тем, чтобы все посетители покинули его до 5 часов дня. Однажды я нарушил приказ, так как внутренне просто не мог заставить сойти на берег одну семью, поздно поднявшуюся на борт. За этот проступок я был лишен на две недели увольнительной на берег. Для меня это было болезненным наказанием, ведь Барселона была прекрасным городом, который влек меня к себе, здесь было что посмотреть и чем заняться. И всего этого я должен был лишиться? Едва только мои товарищи покинули корабль, я переоделся в гражданскую одежду, вышел на палубу и, подозвав проплывавшую мимо лодку, которой правил какой-то испанец, незаметно спустился в нее. Сойдя на берег, я последовал за своими друзьями. У причала покачивалась на волнах шлюпка капитана. Быстрым шагом я пошел в направлении кафе, куда направились мои приятели. И тут я увидел капитана, шествовавшего мне навстречу по Кайе Ларга. «Что бы ни случилось, но увидеть меня он не должен», – подумал я. Прикрыв лицо платком, я нырнул в ближайший переулок и во весь дух побежал обратно в порт. Вскоре я уже был на причале, спрыгнул в шлюпку и укрылся, как мог, под банками для гребцов. Наконец подошел капитан и занял свое место; матросы начали грести к кораблю. Поднявшись на борт, капитан приказал вахтенному офицеру вызвать меня. Я слышал, как он отдавал приказ, когда матросы подавали мне руку, помогая пролезть в орудийный порт. В кубрике я быстро переоделся. Кадет, которого послали за мной, увидев меня, подумал, что перед ним привидение. Ведь он своими глазами видел, как я сошел на берег. Я помедлил некоторое время, якобы необходимое мне, чтобы проснуться и одеться, и поднялся на палубу. Представ перед капитаном, я постарался придать себе сонный вид. Он потерял дар речи и отослал меня, не сказав ни слова. Много лет спустя, когда он уже стал адмиралом, а я – офицером, он поинтересовался, каким образом мне удался подобный трюк. Мне пришлось объяснить ему, что именно он доставил меня на судно на своей шлюпке.

Полтора года спустя я вновь посетил Барселону по случаю морской выставки, на которую пригласили представителей всех мировых флотов. Ожидали визита на выставку королевы и ее 18-летнего сына. На рейде выстроилось 76 боевых кораблей. Вскоре мы сдружились с голландцами и кутили вместе в различных печально известных кафе. Однажды они устроили банкет на борту своего фрегата «Иоганн Вилем Фризо», на который пригласили по одному кадету от каждой страны – участницы выставки. Мне выпала честь представлять нашу эскадру.

По этому случаю главной целью хозяев было разместить за столом как можно больше гостей. Обед начался в 6 часов, а в 9 первые «тела» были подняты на палубу, погружены в поджидавшие их шлюпки и отправлены на свои корабли. Мне удалось продержаться некоторое время, но наконец пришел и мой черед, и судьба всех остальных настигла и меня. На следующее утро, проснувшись, я обнаружил, что нахожусь в незнакомой каюте. Я позвонил в колокольчик, и появился матрос без головного убора и обратился ко мне на совершенно не знакомом мне языке. Когда я вышел на палубу, то понял, что я – на русском корвете, офицеры которого оказались очень внимательны ко мне. Все это утро можно было видеть лодки, курсировавшие в разных направлениях по заливу, развозившие заблудившихся кадетов.

Это второе плавание в Барселону я проделал на «Принце Евгении». После того как корабли эскадры были поставлены на ремонт, я был переведен на «Минерву», корвет, не имевший двигателя. Однажды в виду берегов Сицилии мы попали в яростный шторм, и только благодаря капитану нам удалось при сильном западном ветре, вздымавшем гигантские водяные валы, добраться до защищенной гавани Мальты. Он совершил маневр столь искусным образом, что нас восторженно приветствовали экипажи стоявшей там британской средиземноморской эскадры. Мы осмотрели живописный остров Мальта, который хранил память о рыцарях-крестоносцах далекого прошлого.

Следующая остановка была в Тунисе, где мне довелось увидеть развалины древнего Карфагена. Прежде чем мы отправились в дальнейший путь, я купил попугая, который стал любимцем всех кадетов. Мы пытались научить его говорить, но все наши усилия были напрасны. После окончания дневных работ мы обычно проводили время в кают-компании, играя в таро. Прошло несколько недель после того, как мы отплыли, и кто-то во время игры в карты воскликнул: «Таро!» и «Пагат ультимо!». И сразу же раздался пронзительный крик попугая: «Контро!» Это было единственное слово, которое он, должно быть, хорошо расслышал во время нашей игры в Тунисе.

В ноябре 1889 г. я был назначен младшим лейтенантом и переведен на «Таурус». Я был обрадован своим назначением. Это был наш «посольский» корабль, как мы обычно называли военные суда, которые великие державы посылали в Константинополь для выяснения реального положения дел при дворе султана Абдул-Хамида II. Зимой стоянка «Тауруса» располагалась напротив артиллерийского арсенала Тофане; летом мы стояли на якоре напротив летних резиденций посольств на Босфоре. Летом мы также уходили в длительное плавание по Черному морю, часто поднимаясь вверх по Дунаю до Галаца, или плавали вдоль турецкого побережья и выходили в Средиземное море.

Жизнь в Константинополе была приятной и разнообразной. В свободное от вахты время мы занимались спортом. У нас была даже небольшая свора гончих, и каждую неделю мы отправлялись на охоту с приманкой с английским атташе, знатоком охотничьего дела.

Прошло более года нашего пребывания в Константинополе, и появилась необходимость сменить на «Таурусе» котлы. Мы отправились в Пулу на Адриатическом побережье. По пути мы зашли на остров Корфу (Керкира), где я посетил дворец Ахиллеон, который был обязан своим именем статуе Ахиллеса, поставленной в парке. Дворец был построен австрийской императрицей Елизаветой с большим вкусом и любовью на выдающемся в море мысу острова. Она планировала его постройку и выбрала для него место вместе с сыном кронпринцем Рудольфом. После его трагической смерти она никогда больше не вернулась на Корфу, и Ахиллеон перешел во владение германского императора Вильгельма II, сестра которого София была замужем за Константином, будущим королем Греции.

Мечта каждого морского офицера – совершить кругосветное плавание. Для меня она стала явью во время моей службы на корвете «Сайда», на который меня перевели летом 1892 г. Его командиром был капитан 3-го ранга Закс, в прошлом адъютант императора Франца-Иосифа I. На борту было 10 офицеров, из которых я был самым младшим по возрасту и званию. О плавании длиной в два года у меня остались одни из самых приятных воспоминаний в моей жизни. Подобно Одиссею, мы посетили много городов и познакомились со многими людьми и с их представлениями о мире. Главенство белой расы во всем мире было общепризнанным и неоспоримым. В правление королевы Виктории слова гимна «Правь, Британия, морями!» были бесспорны. Во время нашего путешествия мы видели множество убедительных примеров этого. Я мог бы посвятить целый том воспоминаниям о моем плавании, но я ограничусь только беглыми заметками и комментариями, которые интересны тем, что показывают, как изменились времена.

Мы вышли из Пулы под парусами; ветер был благоприятным, и вскоре мы уже были в Порт-Саиде. Краткая остановка позволила нам познакомиться с достопримечательностями Египта: пирамидами, великолепными мечетями и музеями. Посещали мы и места развлечений. Я остановился в отеле «Шепард», здание которого позже сгорело в пожаре 1952 г. Напротив располагался табачный магазин Димитрино, который поставлял свои товары моему отцу. Я оплатил счет отца, когда покупал папиросы для офицеров на весь долгий путь. Неожиданно наше пребывание в Египте затянулось, и это поставило нас перед проблемой, насколько нам хватит содержимого наших кошельков. Мы обсудили сложившуюся ситуацию, и я предложил рассмотреть интересную идею – взять кредит у Димитрино. Я записал в тетрадь, какие суммы потребуются каждому, и неуверенно и робко изложил свою просьбу. Но он ответил, что, к большому сожалению, он не сможет сейчас ничего для нас сделать, так как кассир ушел домой. Однако, сказал он, что пошлет за ним, а затем сообщит мне в отель. Я посчитал это мягкой формой отказа. Вообразите мое удивление, когда через четверть часа явился посыльный и передал просьбу Димитрино прийти. Я застал его стоявшим у открытой двери громоздкого сейфа, наполненного золотом. Широким жестом он указал на сейф и разрешил мне взять необходимую сумму. Счет отца был уловкой, но, как истинный человек дела, он был отличным знатоком человеческой натуры. Мы смогли расплатиться с ним, прибыв в Суэц.

Вошедшая в поговорку адская жара Красного моря сильно осложняла работу наших кочегаров, ведь местных мы нанимать отказались. Насосы непрерывно качали воду для трех душевых кабинок на палубе. И хотя температура воды была 30 градусов по Цельсию, она ощущалась нами как холодная, и мы не могли долго стоять под ней. В Адене мы столкнулись с толпами торговцев, продававших персидские ковры, и еврейскими купцами, предлагавшими купить страусовые перья. Наш корабль быстро окружило множество лодок-однодеревок, с которых сомалийские мальчишки прыгали, как лягушки, в воду, ныряя за брошенными за борт монетами. Кругом было много акул, и мы видели много ребят, потерявших руку или ногу в результате опасного занятия.

В Бомбее[4] на борт нашего судна поднялся британский морской офицер. Когда мы беседовали с ним на палубе, мимо нас проходил пассажирский лайнер. Офицер в разговоре заметил, что на его борту находился британский майор, которого перевозили в Англию в лечебницу для душевнобольных. Однажды вечером, рассказал он нам, этот майор развлекал своих друзей в своем бунгало близ города Пуна, когда неожиданно заметил, как вокруг его ноги обвивается кобра. Подобная змея не редкость в тех краях, и ее укус смертелен. Майор попросил своих гостей не двигаться и приказал слуге быстро разогреть немного молока и осторожно поставить миску с ним рядом с его ногой. Это заняло некоторое время. Змея соскользнула с ноги и подползла к миске, а слуга тотчас отсек ей голову. Гости облегченно вздохнули и расслабились. Майор же остался неподвижен. Сознание покинуло его.

В окрестностях Пуны высоко в горах есть лес, любимое место отдыха европейцев. Когда я узнал, что там водятся пантеры, я отпросился на пару дней, чтобы попытать удачи вместе с местным охотником. На расстоянии около двухсот метров от последнего бунгало находилась открытая площадка, в центре которой он привязал ягненка, а сам вместе со мной расположился на приподнятой платформе, построенной на некотором удалении. Темнело. Я сомневался, что пантера осмелится приблизиться к поселению, ведь до нас доносились даже голоса людей из ближайшего бунгало. Охотник рассказал мне, что всего две недели назад пантера зашла в дом одной английской леди, и к ее ужасу, разорвала ее небольшую собаку. Светила полная луна, условия для прицельной стрельбы были идеальны. Но пантера не появлялась. Только после захода луны до нашего слуха донеслись звуки разыгравшейся под нами драмы. Мы были вынуждены оставаться на месте, пока не рассвело. К сожалению, у меня не было времени на вторую попытку.

С помощью лоцмана мы поднялись по реке Хугли, одному из рукавов дельты Ганга, и бросили якорь напротив острова Сагар. На этом острове нет жителей, отчасти по причине того, что его часто посещают, переплывая реку, тигры, особенно в брачный период. После постигшей меня неудачи с пантерой я надеялся поохотиться на тигров. На этот раз я взял с собой в качестве приманки теленка. Лоцман, видя мои приготовления, сообщил капитану, что я затеял опасное дело. Сигнал к возвращению заставил меня вернуться. На следующее утро мы направились к Калькутте[5].

По берегу тянулись тропические леса, чередовавшиеся с полями, которые местные крестьяне обрабатывали с помощью прирученных слонов. Поблизости от города по обоим берегам реки догнивали трех- и четырехмачтовые суда, осужденные исчезнуть под напором эпохи пара.

Калькутта уже в то время имела более одного миллиона жителей. На третий день нашей стоянки нас пригласили на обед и бал к губернатору. Мы увидели цвет калькуттского общества. Каждый день устраивались какие-либо мероприятия: поло, скачки, званые вечера, театральные представления. Все это занимало много времени, и мне вовсе не хотелось ехать на экскурсию в Дарджилинг. Но, осознавая, что мой долг – отдать дань памяти великому венгерскому исследователю Тибета Кёрёши-Чома[6] и посетить его могилу, я все же поехал и никогда не сожалел об этом. Я увидел Гималаи, высочайшие горы планеты, собственными глазами.

Играя как-то в поло, я познакомился с раджой княжества Куч-Бихар в Бенгалии, который пригласил меня на охоту на тигров с участием слонов – охотники сидели на их спинах. Однако она должна была состояться два дня спустя после нашего отплытия. Я был в отчаянии, ведь когда еще мне представится такая возможность? Я даже намеревался сказаться больным, чтобы меня положили в госпиталь, а после охоты догнать «Сайду» в Сингапуре. Однако во время очередных скачек моя лошадь упала, и я сломал ключицу. Мне было нелегко оставить Калькутту.

То, что мы наблюдали в Индии, подтверждает колонизаторский талант британцев. Они закрепились в Хайберском проходе и установили контроль над непокорными племенами вдоль всей северо-западной границы британской Индии. Англичане положили конец постоянным конфликтам между индусами и мусульманами. В экономической области они озаботились урегулированием водосброса больших рек и, проведя ирригационные работы, смогли восстановить плодородие значительных по площади земель в Пенджабе. Они строили шоссе и железные дороги. В короткое время им удалось цивилизовать страну и обеспечить ее благосостояние. Сейчас Индия разъединена[7], и миллионы беженцев по обе стороны индо-пакистанской границы испытывают, вероятно, страшные бедствия после состоявшегося так называемого освобождения (в 1947 г.).

Сингапур, британский Гибралтар Востока, произвел на нас большое впечатление. Если бы кто-то сказал нам, что эта неприступная крепость будет завоевана однажды (в 1941 г.) японцами, мы бы рассмеялись ему в лицо. Султан Джохора дал нам аудиенцию, однако присутствие британского адъютанта указывало на то, что страна находится в сфере британского влияния.

Еще в Калькутте я получил письмо от сиамского принца, полное имя которого было Мом Рашвонгсе Кроб. Он учился в нашей Военно-морской академии и провел 14 лет в Вене, где мы встречались с ним в доме нашего общего друга. В своем письме он обещал встретить меня в Бангкоке. Река Менам, на которой стоит столица, настолько мелководна, что мы должны были встать на якорь на большом расстоянии от нее, уже почти вне видимости побережья. Спустя несколько часов после нашего прибытия Мом подплыл к нам на небольшой паровой яхте. Мне дали три дня отпуска на берегу. Я сразу же перешел к нему на яхту. Нам потребовалось три часа, чтобы добраться до Бангкока. Мом жил в своем гареме, и, извинившись за то, что я не мог остановиться в его доме, он заказал мне номер в отеле в чисто европейском стиле. После обеда мы посетили театр, принадлежавший министру иностранных дел, в котором все женские роли исполняли его жены. Смысл действия поясняли картины, появлявшиеся позади сцены. Танцовщица, одетая в золотой костюм Будды, вращала пальцами рук и ног под музыку барабанов, гонгов и флейт. Мне потребовалось некоторое время, чтобы различить ведущую экзотическую мелодию. Мом Кроб с гордостью заявил, что музыканты играют слаженно, не используя нот.

Бангкок со своими бесчисленными пагодами, красивыми зданиями и музеями с богатейшими коллекциями золотых и ювелирных изделий произвел на меня глубокое впечатление, как будто волшебная сказка стала явью. Три моих свободных дня пролетели незаметно. Мне пришлось отказаться от своего намерения быть представленным при дворе, так как у меня не было костюма, необходимого для официального приема. Я не мог себе представить, что пятьдесят лет спустя в Гёдёллё моим гостем будет король Сиама (Таиланда) Рама VII Прачадипок.

На Яве мы увидели результаты хозяйствования голландцев, которые превратили плодородные острова Ост-Индии в основного производителя каучука, табака, кофе, чая и других важных культур. В Батавии[8] мы были гостями генерал-губернатора в его летней резиденции Бейтензорг. Расположенная на возвышенной местности, она отличается прекрасным климатом, несмотря на близость экватора. На погоду здесь влияют устойчивые ветры муссоны, которые полгода дуют с северо-востока на юго-запад, а другую половину – в противоположном направлении. Парусные суда при подготовке к плаванию должны учитывать особенности этих ветров. Из Сурабаи мы поехали к священной горе Бромо, одному из крупнейших вулканов мира высотой 2392 м, диаметр кратера которого около 800 м. Мы спустились по извилистой тропе с горы, а затем поднялись на вторую вершину. Внезапно нас окутал густой туман, это было столь неожиданно, что мы подумали – началось извержение вулкана. Мы вскочили на лошадей и были готовы немедленно оставить священную гору. Но туман резко сменился тропическим ливнем, чью силу мы уже испытали ранее.

Наша следующая остановка была в порту Албани на юго-западе Австралии. Переход до этого континента был длительным, нас нес юго-восточный пассат, пока мы не вошли в область западных ветров. Со дня создания мира здесь постоянно бушуют штормы. Холодный ветер Антарктики устремляется к тропикам и, вследствие вращения Земли, отклоняется на восток. Поскольку глубины Индийского океана достигают здесь 5 тысяч метров и более, во время штормов образуются волны такой высоты, которые трудно представить в наших широтах. Когда эта колоссальная масса воды накатывает на корабль, наблюдателю со стороны может показаться, что корабль никогда не вынырнет из-под нее и его со всем экипажем поглотит океаническая пучина. Но такие волны могут быть опасны только на мелководье. В последние недели перехода было невозможно есть за привычно накрытым столом, а ночью в любой момент тебя могло выбросить из койки. Вокруг были только вспененные волны да парили, расправив крылья, альбатросы. Они кружили над кораблем, бросаясь за любой вещью, брошенной за борт. Мы были рады добраться до спокойных вод бухты Албани (бухта Кинг-Джордж). Наш консул предупредил нас, что в городе свирепствует эпидемия, и капитан, погрузив свежую провизию, отдал приказ идти прямиком в Мельбурн. Нас подгонял западный штормовой ветер, и мы шли по относительно спокойному океану со скоростью до 15 узлов (27,8 км/ч).

В те времена Мельбурн с 300 тысячами жителей был самым современным городом, который я когда-либо видел[9]. Еще были живы первые колонисты из тех переселенцев, которым довелось жить в палатках. Но во время нашего визита город уже имел регулярную планировку с широкими и красивыми авеню и идеально спроектированными площадями.

Губернатором штата Виктория в то время был 30-летний граф Хоуптоун (Hopetoun); его значительное состояние позволяло ему содержать свой дом с королевской роскошью. У него имелась прекрасная конюшня, поскольку он был страстным любителем лошадей. Он принимал участие в каждых скачках с препятствиями, охоте на лис и кенгуру. Когда я был приглашен к нему на обед, черный кофе подавали в конюшне. Граф имел расположение к Венгрии, что объяснялось, вероятно, тем, что в нашей стране всем была известна кобыла Кинчем; о всех ее 56 победах в заездах он знал досконально. Хоуптоун пригласил меня на очередной стипль-чез, и, хотя у меня не было костюма жокея, я сразу же принял предложение.

Место, где содержались лошади, было окружено высоким частоколом. Появился егерь со сворой гончих собак, и губернатор спросил: «Все готовы?» Ворота были открыты, однако он подскакал к ограде, и конь перенес его через нее. Хотя с пяти лет я был наездником, никогда мне не доводилось видеть, чтобы лошадь взяла такое препятствие, даже на соревнованиях. Что мне было делать? Кобыла, что мне досталась, хорошо слушалась команд, меня так и подмывало попытаться повторить этот прыжок.

Я также принял участие в охоте на кенгуру, которая начинается с прочесывания леса. Скачка среди деревьев продолжается короткое время, и, когда животное устает, оно садится и защищается от собак, отвешивая им задними ногами пинки, от которых те взлетают вверх. Тогда егерь убивает кенгуру из пистолета. Седла участников этой охоты снабжены приспособлениями для защиты коленей от удара о деревья.

Расставаясь с губернатором, я поблагодарил его за все, и за так удачно подобранную мне кобылу, и он загорелся желанием мне ее подарить. Увы, я не мог принять подарка, на борту «Сайды» не было для него места. И я не мог отправить лошадь на другом корабле без сопровождения.

В Мельбурне мы увидели необычный вид общественного транспорта: трамвай, передвигающийся с помощью троса, протянутого почти на уровне тротуара. Двери второго вагона каждого трамвая были открытыми, и каждый пассажир мог войти в вагон или соскочить на ходу. Пассажир бросал монету в небольшой ящик, и по ее звону все остальные пассажиры понимали, что проезд оплачен. Во всем Мельбурн соревновался с более старым Сиднеем. Если один город обзаводился органом, то второй должен был иметь не только больший инструмент, но самый большой в мире. О концертах высокооплачиваемых бельгийских органистов было известно повсюду. Если представлялась хотя бы малейшая возможность посетить концерт, упустить ее я не мог, и это было самым большим наслаждением, которое я когда-либо испытывал от музыки. Когда включался регистр vox humana, орган звучал подобно человеческому голосу: то это был великолепный тенор, то баритон, то бас, а то контральто.

Мы стали завсегдатаями кафе-ресторана «Вена», владельцем которого был уроженец столицы Австрии. Двадцать лет назад он вместе с партнером открыл пекарню, и их выпечка различного вида, их Kaisersemmel и Kipfel стали настолько популярны, что их дело стремительно развивалось. Один из партнеров построил кафе; другой занялся строительством конюшни для скаковых лошадей, однако у него что-то пошло не так. Несмотря на успех, вскоре, потеряв рассудок, он скончался.

В Сиднее нам постоянно задавали один вопрос: «Что вы думаете о нашей гавани?» И действительно, Сидней соперничал с Рио-де-Жанейро по красоте и известности своей гавани, трудно было сказать, какая из двух прекраснее в мире.

Нас предупредили о встрече с геологом бароном Фуллоном-Норбеком, который на «Сайде» должен был отправиться с нами на Новые Гебриды и Соломоновы острова, где ему предстояло вести разведку месторождений никеля. Австро-Венгрия в это время ввела в оборот никелевые монеты. Это поручение, к сожалению, лишило нас возможности зайти на Таити, увидеть Гонолулу и Сан-Франциско. Мне особенно хотелось посетить Гонолулу, столицу тогда еще независимого королевства Сандвичевых (Гавайских) островов[10], которым правила королева Лилиуокалани, тетка моего ординарца! Единственный выживший после кораблекрушения моряк явился в королевскую резиденцию, быстро выучился говорить на местном языке и доказал свою полезность. Красивый юноша влюбился в наследницу трона и женился на ней. За два года до этого события умер принц-консорт, и королева обратилась к нашему министру иностранных дел за справкой о родственниках своего мужа. Именно тогда я узнал, что тот молодой матрос был дядей моего ординарца. Мне было бы лестно быть представленным во время приема в королевском дворце старине Джону Доминису (таково было его имя).

Среди многих посетителей, которые пришли посмотреть наш корабль в Сиднее, был один старый очаровательный джентльмен, который после войны за независимость 1849 г. эмигрировал из Венгрии в Австралию. Он сколотил приличное состояние и стал важной персоной, но его обеспеченное существование не смогло избавить его от тоски по родине. Когда я спросил его за обедом, почему он не вернулся, он ответил, что боялся испытать разочарование. Он хотел бы надеяться, что все с радостью воспримут известие о его возвращении; но так как у него не осталось ни одного знакомого человека в Венгрии, люди равнодушно отнесутся к его приезду. Чтобы доставить ему удовольствие, я собрал наш мужской хор, и мы долго пели для него венгерские народные песни, одну за другой. Старый джентльмен настолько расчувствовался, что едва мог взять себя в руки.

Сразу после того, как барон Фуллон-Норбек поднялся на борт корабля, мы оставили Сидней и направились в Новую Зеландию, где бросили якорь в гавани Окленда. На Северном острове много вулканов и горячих источников. Как нам рассказывали, здесь в одном источнике можно поймать форель, а затем опустить ее в другой, находящийся поблизости, где ее можно запросто сварить, даже не сняв с крючка! Нам встретилось лишь несколько маори, а единственную в мире бескрылую птицу киви мы так и не увидели. Меня удивила бедность животного мира Новой Зеландии. Несколько лет спустя, обсуждая эту особенность в беседе с императором Францем-Иосифом, я сказал, что это было бы идеальное место для разведения серн. В результате нашего разговора туда было отправлено несколько пар серн, которые, как я узнал позднее, прижились и размножились.

Следующая остановка была в порту Нумеа, столицы Новой Каледонии, колонии Франции[11], где располагалась каторжная тюрьма, куда ссылались самые отъявленные преступники. Режим содержания был предельно суровым. Если преступники соблюдали тюремные правила, то им делались различные послабления. Достигнув самого высокого, пятого уровня содержания, заключенный мог выбрать себе жену среди женщин-заключенных, и ему выдавался надел для ведения хозяйства. Однако неудивительно, что в таких условиях многие из осужденных сходили с ума, и тогда их переводили в сумасшедший дом, который построили дверь в дверь рядом с тюрьмой. Однажды мы увидели, как какой-то человек ловко, словно обезьяна, прыгал с ветки на ветку; видимо, это был обитатель того самого дома, вырвавшийся на волю.

Когда капитану потребовалось обратиться к губернатору, он взял меня с собой в качестве переводчика. В детстве меня обучал французскому языку наш дворецкий, швейцарец. В процессе переговоров выяснилось, что в отсутствие практики я сильно подзабыл язык.

На острове Новая Каледония водится особый вид оленя – пятнистый олень. Я ходил на охоту с местным охотником, который выслеживал дичь по запаху подобно собаке, и это ему отлично удавалось.

В поисках никеля мы отплыли из Нумеа на Новые Гебриды. Из-за предательских рифов и недостоверных лоций во время плавания в архипелаге островов мы пользовались паровым двигателем. В те времена Новые Гебриды и Соломоновы острова были независимыми, и я полагал, что на случай, если барон Норбек нашел бы этот самый никель, Австро-Венгрия имела план аннексировать эти острова. Я так и не мог понять, почему австро-венгерская монархия не предприняла никаких попыток для захвата колоний. Адмирал фон Тегетхоф[12] попытался убедить власти Вены в необходимости для страны колониальных владений, указывая на то, что они привлекли бы к себе избыточное население империи, которое тогда не отправлялось бы на заработки в Америку. Вероятно, и Австро-Венгрия вполне могла бы добиться того же, чего добились небольшие страны, такие как Бельгия, Голландия или Португалия. Но адмирал Тегетхоф и его единомышленники не получили иного ответа, кроме того, что Австро-Венгрия не собирается проводить колониальную политику.

Новые Гебриды и Соломоновы острова населяли в то время только охотники за головами и каннибалы. Жившие в густых зарослях, уродливые, небольшого роста, иссиня-черного цвета кожи, бородатые, они вели постоянную ожесточенную войну с добытчиками соли за столь ценный продукт. Павших в бою воинов съедали. Миссионеров часто постигала та же участь. Островитяне устраивали им гостеприимную встречу, помогали в постройке дома; когда же со временем миссионеры набирали вес, их убивали и съедали.

Мне было поручено возглавить отряд, которому предстояло сопровождать Фуллона-Норбека после высадки на берег. Капитан поручил мне заботиться о его безопасности. Имея опыт передвижения по труднопроходимым джунглям, я подобрал отборную команду из 25 человек, а также моряков, хорошо вооруженных, которые должны были нести необходимое снаряжение. На первом острове мы взобрались на самую высокую гору. Геолог поднял камень, расколол его молотком и сразу же произнес: «Коралловое образование – можем идти дальше». На следующем острове все в точности повторилось. Я не позволял туземцам приближаться к нам, так как знал, что у них были отравленные дротики и стрелы. Каждый раз, когда они появлялись в поле нашего зрения, я сбивал выстрелами несколько кокосовых орехов с пальм, чтобы показать им, насколько далеко бьют наши ружья. У меня был переводчик из местных, бегло говоривший на английском. Его вывезли в Австралию, когда там появилась необходимость в рабочей силе. Местных жителей заманивали на корабли всякими мелкими подарками: стеклянными бусами, спичками, ножами. Когда они поднимались на борт, их просили выполнить кое-какую работу в трюме, и, когда они спускались вниз, корабль отчаливал. Мой переводчик научился в Австралии курить и был очень благодарен мне, когда я поделился с ним своим табаком, ведь со времени возвращения на свой остров он ни разу не имел возможности затянуться папиросой.

Наконец никель, а также золото были найдены в архипелаге Соломоновых островов на острове Гуадалканал, который стал ареной боев во Второй мировой войне. Поскольку у нас заканчивался уголь, а нам предстояло пройти через Торресов пролив между Австралией и Новой Гвинеей, то мы, покинув Гуадалканал, направились к острову Терсди (у северной оконечности Австралии, мыса Йорк на полуострове Кейп-Йорк), известному благодаря Робинзону Крузо. Там мы собирались загрузиться углем. Барон Фуллон-Норбек, которого я сопровождал в более чем тридцати высадках на берег и с кем был в наилучших отношениях, остался на острове, чтобы вернуться в Вену. На следующий год он продолжил поиски никеля, отправившись в путь на австро-венгерском корабле «Альбатрос». Это была экспедиция, которая имела трагический конец.

Видимо, Норбек посчитал, что туземцы не представляют опасности, и он убедил моего сменщика, что в мерах безопасности нет никакой необходимости. В любом случае, когда Норбек собирался совершить очередной разведывательный выход, он настоял на том, чтобы большая часть сопровождающих осталась внизу. Норбек и его люди начали подъем в сопровождении большого числа туземцев. Их вождь шел рядом с начальником экспедиции лейтенантом Будиком и попросил знаками показать ему револьвер, висевший у того на поясе. Когда Будик начал объяснять, как действует оружие, ниже по склону раздалось несколько выстрелов, и туземцы внезапно напали на отряд. Вождь принялся размахивать каменным топором, но Будик застрелил его. Несколько туземцев было убито, остальные бежали. Но и с нашей стороны не обошлось без потерь. Несчастному Фуллон-Норбеку раскроили череп. Мичман Бофор был убит, и с ним семь матросов. Раненых перенесли на корабль, но, когда на следующее утро на берег высадился отряд собрать трупы павших в стычке, от них не осталось и следа.

Хотя мы и не испытывали особых трудностей, тем не менее мы были рады добраться до Амбона, очаровательного острова в Молуккском архипелаге, принадлежащего голландцам, и снова оказаться среди цивилизованных людей. Следующим портом на нашем пути был Борнео (Калимантан).

Когда погода была спокойной, наш корабль сопровождали акулы, жадно бросавшиеся на любую пищу, выброшенную за борт. Один наш младший офицер был профессиональным ловцом тунцов; он ловил акул гарпуном с расстояния 10–15 м с необычайной ловкостью. Нескольких этих тварей он поймал на крючок. С этой целью в воду была опущена петля на прочном тросе, закрепленном одним концом на рее. Трос, пропущенный через блок, держали около сотни человек. Когда акула, привлеченная кусками мяса, проплывала через петлю, матросы резко потянули за трос, и акула вскоре повисла в воздухе. Акула яростно забилась, а в это время матрос набросил вторую петлю на хвост, и мы добили ее топорами. Внутри ее мы обнаружили три пузыря с потомством акулы. В «Энциклопедии» Брема написано, что акула производит на свет от 30 до 50 детенышей; в нашем же экземпляре их было 55, и мы выпустили их в ведро.

Между островом Целебес (Сулавеси) и островом Борнео (Калимантан) я заступил на ночную вахту при ясном и звездном небе. Поставив все паруса, мы делали 8 узлов, и каждые полчаса вахтовый боцман выкликал: «Все в порядке!» На всякий случай ради безопасности я осмотрел горизонт в бинокль, и по правому борту вдруг обнаружил большой четырехмачтовый корабль под парусами, но без всяких навигационных огней. Он шел прямо на нас подобно «Летучему голландцу». Ситуация была критической. Если я сверну, а маневр не удастся, возможно прямое столкновение. Или он нас, или мы его протараним на большой скорости. Я все же решил взять лево руля; матросы прекрасно справились со своими обязанностями, они быстро обрасопили паруса, и мы прошли борт о борт с кораблем-незнакомцем, едва не задев закрепленную у него на корме шлюпку.

На борту корабля не было видно ни одного человека. Видимо, все спали. Чтобы разбудить их, я выстрелил из сигнальной пушки на палубе. Это происшествие было самым волнующим переживанием для меня за все время плавания.

Мы бросили якорь у селения Кудат, расположенного в живописной бухте (залив Маруду) в северо-восточной части острова Борнео (Калимантан) на самом севере острова. Здесь совсем не было европейцев. С целью заняться спортом я купил еще в Сиднее небольшой одноместный ялик. Взяв с собой ружье, я поднялся на ялике вверх по реке, протекавшей в джунглях, где обитало множество мартышек и попугаев. Когда я вернулся и сошел на берег у поселения, к моему удивлению, навстречу из хижины вышел гладко выбритый белый человек. Как оказалось, это был англичанин, известный охотник на крупную дичь, который путешествовал по миру в поисках редких видов животных. Он приплыл сюда на китайской джонке поохотиться на бантенга, местную разновидность дикого быка. Ему не пришлось меня долго уговаривать присоединиться к нему. Четыре дня спустя, после того как он договорился о своих планах с султаном – а в то время в этой части острова Борнео существовал независимый султанат, – мы отправились в путь. Он предупредил меня об аллигаторах, которые могли напасть на лодку.

Пока не наступил назначенный день, я решил попытать удачи в одиночку. Я взял с собой двух гардемаринов и договорился, что лодка заберет нас на следующее утро в 6 часов. Мы никого не подстрелили, лес представлял собой сплошную чащобу. Однако мы провели канун Нового года в очень романтичных условиях. Мы разбили лагерь на лесной прогалине и плотно поужинали. В полночь открыли бутылку шампанского и выпили за наших любимых, за счастливое возвращение на родину и вообще за Новый год. Но мы забыли выпить за хорошую погоду! Это было непростительной ошибкой. Мы были разбужены страшным ливнем. Нас била дрожь, мы насквозь промокли. Было ясно, что лодка за нами скоро не придет. Вряд ли мне было когда-либо холоднее, чем в ту ночь на экваторе.

Охотничья экспедиция с англичанином была очень успешной. Мы стояли, укрываясь за деревьями на краю просеки, на которую по ночам обычно выходили звери. Неожиданно из леса вышел огромный бык. Хотя расстояние до него было около 300 м, я рискнул выстрелить, а затем еще два раза. Англичанин тоже начал стрелять, и, когда бык упал, мы подошли и обнаружили, что попали в него десять раз. Мы отрезали ему голову и положили ее на термитник. За невероятно краткое время она была обглодана дочиста, и мне, как сделавшему первые три выстрела, череп достался в качестве трофея, который я с гордостью взял с собой домой.

Однако на наше плавание не следует смотреть как на череду охотничьих экспедиций, официальных приемов и экскурсий по различным достопамятным местам. Мы не оставляли наши научные труды, продолжала поддерживаться строгая дисциплина на борту. Наконец мы снова прошли через Суэцкий канал, чему все были рады.

Мы встали у причальной стенки, чтобы пропустить почтовый пароход согласно правилам прохода через канал, однако буксирный трос намотался на гребной винт. И так как уже темнело, капитан решил провести ночь в канале. Мы были расстроены; в плавании уже были более двух лет и мечтали как можно быстрее добраться до дома. Поскольку я отвечал за работу водолазов, то попросил капитана отправить одного из них выяснить, что за неполадки с винтом. Мы осветили место погружения прожектором, и водолазу удалось обрезать трос. Его работе мешали целые косяки рыб, привлеченные ярким светом.

К югу от острова Крит нас понес свежий ветер. В полночь я заступил на вахту, и приблизительно час спустя мы подошли близко к берегу и начали следовать юго-западным курсом. Внезапно я почувствовал сильный удар по корпусу корабля, было такое ощущение, что мы сели на мель. Однако лоция показывала, что в этом месте нет никаких мелей. Мы были в растерянности и ничем не могли объяснить случившееся. Только позднее мы узнали, что на Крите случаются резкие подземные толчки; это землетрясение поколебало морские воды.

На подходе к Каттаро (ныне Котор в Черногории) мы приняли сообщение, что наше судно посетят с инспекцией фельдмаршал эрцгерцог Альберт и адмирал барон Штернек, главнокомандующий военно-морским флотом. Большое разочарование ожидало гардемаринов. Вместо желанного отпуска их распределили на различные суда эскадры, стоявшей в бухте.

Во время океанического плавания было принято удлинять вымпел на корабле на три фута после прохождения каждой тысячи морских миль. Когда мы входили в гавань Пулы, наш вымпел плыл за нами в воде далеко за кормой.

После окончания нашего кругосветного плавания я взял положенный мне трехмесячный отпуск. Когда я ехал по Венгрии и видел наших крестьян, одетых в живописные национальные костюмы, которые они тогда еще носили, убиравших золотистую пшеницу, я так и порывался обнять их. Свой первый вечер в Будапеште я провел в Национальном театре. Мое место было в первом ряду, и со слухом у меня все было в порядке, но я едва мог понять хотя бы одно слово. На протяжении трех лет я так редко слышал венгерскую речь, что ее звуки стали для меня почти чужими. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к ней.

На следующий день я прибыл в Кендереш. После столь длительной разлуки мое воссоединение с родителями, братьями и сестрами было чрезвычайно радостным.

Глава 2
Новые назначения

После окончания моего отпуска осенью 1894 г. я получил назначение в штаб вице-адмирала барона Германа фон Шпауна, начальника военно-морского технического комитета. На этой должности я познакомился с целым рядом важных и интересных проектов, предложенных на рассмотрение комитета, и одновременно столкнулся со многими его недоработками. В результате, возможно, пристрастного подхода или же нехватки денег технические комитеты в Пуле и Вене часто отказывались рассматривать важные изобретения. Мне вспоминается случай из моей практики, как один конструктор из отдела производства торпед представил комитету свое изобретение, которое морские офицеры решительно поддержали, но инженер-эксперт в области морской артиллерии категорично отверг его. Вскоре после этого инженер ушел на пенсию, организовал свое дело, взяв партнером конструктора Обри, и теперь на каждой торпеде установлен их гироскоп. Этот прибор удерживает торпеду на заданном курсе, значительно увеличивая дальность ее хода.

Первый миноносец австро-венгерского военно-морского флота был построен на германской верфи «Шихау» в Эльбинге (ныне Эльблонг на северо-востоке Польши). Я был членом комиссии по его приемке и потому воспользовался удобным случаем, чтобы посетить бурно растущую столицу Германской империи. Если Вена была уютным и домашним городом, то Берлин был полон энергии и влек к себе молодое поколение. Мне было интересно посетить Торговую ярмарку, что проходила там во время моего визита.

Испытательный рейс «Магнита» был весьма успешным. Когда мы проходили через недавно открытый Канал кайзера Вильгельма (современный Кильский канал), население Шлезвиг-Гольштейна сердечно приветствовало нас. Несмотря на изменчивую погоду, наше путешествие проходило гладко. Мы заходили также в Гибралтар и на остров Корфу (Керкира).

После возвращения мне повезло попасть на курсы торпедного дела. Я предпочел их трем другим возможным направлениям моей деятельности: работе за письменным столом, службе в артиллерии или в службе минирования. Это значило, что я не расстанусь с морем: учебные стрельбы проходили довольно часто. Шансы на повышение были предпочтительнее, и весь период обучения занимал всего один год.

После окончания курсов меня вновь назначили в комиссию по приемке корабля. В этот раз мы отправились в Англию. Компания «Темз айрон уоркс» построила для нас два миноносца[13]. И снова я воспользовался возможностью познакомиться с новыми странами и городами. Я проехал через Майнц и Кёльн в Брюссель, а оттуда вместе со своим другом отправился через Остенде в Лондон. Нас расстроило сообщение нашего морского атташе, который сказал нам, что передача корабля должна состояться на следующий день. Таким образом, мое пребывание в столице ограничивалось одним днем – воскресеньем. Однако в первом же испытательном выходе в море кожух конденсатора «Кобры» дал трещину, и второе судно «Боа» отбуксировало ее обратно в Поплар[14]. Расследование выявило, что был использован материал низкого качества; теперь корабелам придется потратить время на переделку, и у нас есть три месяца, и мы сможем увидеть известные достопримечательности Лондона и познакомиться с его традициями.

Нас разместили в замечательном отеле. Утром мы были заняты в Попларе, наблюдая, как идет работа. Мы пользовались станциями метро с труднопроизносимыми названиями, такими как Фенчёрч-стрит Стейшен или Миллуолл-Джанкшн, но они нас спасали, без них мы потерялись бы в гуще улиц Восточного Лондона. Во второй половине дня мы были свободны и знакомились с достопримечательностями города. Особенно меня поразили его музеи с богатейшими коллекциями. Вечером мы были постоянными посетителями театральных касс, и я прекрасно помню замечательный мюзикл «Красавица Нью-Йорка». Конечно, мы посещали скачки и видели искусство жокея Тэда Слоана, который изобрел новую «американскую посадку» (для жокея на лошади), вскоре ее переняли в Англии и в континентальной Европе.

Я познакомился с любезным и интеллигентным Р. Н., офицером. Именно он предложил мне попробовать новый для меня напиток – коктейль из виски с лимонным соком. Мне он понравился своим необычным вкусом и, как мне показалось, был довольно легким. Вскоре после этого во время посещения мюзик-холла в перерыве в баре я встретился с друзьями, и мне предложили выпить, а так как я не знал названий напитков, то выбрал виски с лимоном. Когда мы отправились ужинать, мир стремительно закружился вокруг меня. Я быстро удалился в отель и на три дня отменил все развлечения. У нас часто бывали проблемы с деньгами, и тогда мы посылали нашим уважаемым отцам письма с пометкой SOS. Все дело было в том, что мы были расточительны из-за нашего незнания местной жизни. Мы могли бы брать более дешевые билеты в театр или вместо того, чтобы нанимать двухколесный кэб, могли бы поехать на конке вместе с элегантно одетыми пассажирами; этим видом транспорта в то время не пренебрегал и сам премьер-министр.

Кроме этих развлечений мы, лейтенанты, и наши начальники, два капитан-лейтенанта, не принимали никакого участия в общественной жизни Лондона. Даже с нашим посольством мы общались через нашего морского атташе. От тех прожитых в Англии лет у меня остались самые приятные воспоминания. У меня, венгра, до сих пор сохранилось глубокое чувство симпатии к британской нации и твердое убеждение, что два наших народа разделяют одни и те же передовые идеалы.

После завершения новых испытаний мы отправились домой в обратный путь. Первой остановкой был французский порт Брест. Когда поздно вечером я вернулся из города в порт, то не обнаружил «Боа» на прежнем месте. Через некоторое время я увидел тот самый кран на пирсе, возле которого пришвартовался наш корабль. А затем я увидел и «Боа» в глубине гавани. Всему виной был необычайно высокий прилив в Бресте, вода поднималась до более 12 м. Ранее я не встречался с таким явлением, в Пуле уровень моря повышался всего на несколько сантиметров.

На нашем обратном пути погода была неблагоприятная, Бискайский залив бушевал. Волны перекатывались через палубу, и на протяжении четырех дней не было и речи о горячей пище. Старались только не сбиться с курса. Мы вздохнули с облегчением, когда на горизонте возник Лиссабон: наконец-то можно было отдохнуть и познакомиться с этим прекрасным городом. Чтобы добраться до Синтры, где находился древний замок рода Браганса, пришлось нанимать лошадей. Вдоль южного побережья тянулись рыбацкие поселки. Я и не подозревал, при каких обстоятельствах мне придется оказаться в Лиссабоне во второй раз.

Мне вспоминается посещение оперы, когда в ложе находился король Португалии. Я был удивлен тем, как мало на него обращали внимание, а когда среди публики появился известный матадор, зал взорвался бурными овациями.

Хотя для всех небританских судов было обычным вставать на открытом рейде, командующий флотом метрополии адмирал князь Баттенберг сообщил нам, что по причине плохой погоды мы можем встать на якорь в защищенном месте неподалеку от его флагманского корабля «Мажестик». Он был настолько любезен, что пригласил нас на корабль и показал его нам до последней снасти.

После визитов в Алжир, Палермо и на остров Корфу мы вернулись в Пулу. Мне сразу же было поручено заняться подготовкой матросов. Я не могу сказать, что это вызвало у меня приступ энтузиазма, но у меня не было повода жаловаться. Всего несколько месяцев спустя я был назначен, к своему удивлению, капитаном на «Артемисию». Это был парусник, сошедший со стапелей полтора века назад, и одним из моих предшественников на нем был капитан Тегетхоф. Это был очень маневренный корабль, один из трех кораблей с экипажами исключительно из юнг. Наиболее способные из них были отобраны в училище для подготовки на должности младших офицеров.

Когда я получил назначение в училище в Шибенике, первый офицер сообщил мне, что есть у них один учащийся, к которому они никак не могли найти нужного подхода. Он был сыном зажиточного венгерского фермера; у мальчишки, начитавшегося книг о море, сложилось романтическое представление о службе на флоте. Действительность оказалась иной, чем он ее себе представлял. Окружавшие его люди не понимали его родного языка, и он отказывался выполнять приказы. Во время занятий в море он бросил грести, и сразу же получил пощечину, и в ответ на это прыгнул в воду. Он не умел плавать, и его еле спасли. Мне предложили заняться с ним.

Прибыв на корабль, я узнал, что курсанта подвергли наказанию: он должен был стоять на вантах в течение шести часов без пищи и воды. Я велел привести его и сказал ему, что он может оставить училище и я подготовлю все бумаги, необходимые для его отчисления. Однако это займет некоторое время, а пока он должен выполнять все приказы, иначе ему будет только хуже. «Разве ты не понимаешь, – сказал я ему, – что военно-морской флот Австро-Венгрии не может капитулировать перед одним своевольным кадетом?»

Он понял и обещал выполнять все приказы и распоряжения, и он сдержал свое обещание. В течение всего лишь нескольких месяцев он овладел немецким, итальянским и отчасти хорватским языками и добился больших успехов в учебе. Когда пришло разрешение, он не захотел им воспользоваться. Я и позже продолжал следить за его успехами. После двенадцати лет безупречной службы он стал шкипером на пароходе, ходившем по Дунаю.

После возвращения из учебного похода я, к моему удивлению, обнаружил, что в Шибенике меня уже ждал приказ, назначавший меня начальником училища на ближайший год. Я был в отчаянии. Шибеник, конечно, был живописным городком, но наслаждаться в течение года его красотами, сочетая это занятие с преподаванием, означало для меня заживо похоронить себя, что меня нисколько не привлекало. Однако странным для меня было ощущать, что мне все же понравилась преподавательская работа. И меня нисколько не обрадовало, когда спустя четыре месяца я получил неожиданный приказ явиться для продолжения службы в военно-морской департамент министерства обороны в Вене. Я уезжал из Триеста на пароходе, и воспитанники училища сопровождали меня некоторое время в лодках в качестве эскорта.

Я стал работать переводчиком: мне был поручен перевод с немецкого на венгерский язык текста бюджета военно-морского флота. Я также выполнял обязанности переводчика на совместных рабочих заседаниях делегаций австрийского и венгерского парламентов. Точный перевод – всегда ответственная и сложная задача. Поскольку венгерский язык наряду с финским и турецким относятся к урало-алтайской языковой семье (научный взгляд конца XIX – начала XX в.)[15], а немецкий, английский, французский и итальянский – к индоевропейской языковой семье, возникали специфические трудности перевода. Невозможно давать его дословно, и переводчик должен был прослушать речь до последнего слова, прежде чем начать переводить.

В конце обеда, который дал его величество делегатам в Мраморном зале Королевского дворца в Будапеште, когда подали кофе, я оказался за одним столом с графом Тиса, премьер-министром, старым другом нашей семьи, и несколькими ведущими венгерскими политиками. Разговор зашел о Хорватии, и поскольку я хорошо знал эту страну и ее народ, то высказался несколько критически по поводу проводимой в отношении ее политики. Я рискнул предположить, что было бы гораздо лучше, если бы Хорватия, Далмация, Босния и Герцеговина, страны одного языка, объединились в одно государство. В любом случае следовало бы избегать мелочных провокаций против хорватов. В качестве примера я привел такой факт: все указатели на железнодорожных станциях Хорватии даны только на венгерском языке. В таких обстоятельствах даже самые необходимые меры, предпринимаемые правительством, особенно в области финансов, были обречены. Однако мои собеседники заявили, что подобные предложения могут не найти отклика в парламенте. Когда в 1918 г. во время уличных беспорядков император Карл обратился к графу Тисе с просьбой лично расследовать их причины, тот попросил командование флота выделить ему корабль для того, чтобы добраться до Каттаро (Котора). Я приказал выделить ему наш самый быстроходный эсминец и своего флаг-капитана Вуковича в качестве адъютанта и переводчика. Вуковичу я вручил письмо для графа, в котором я напомнил ему о том прошлом разговоре и выразил свои опасения, что многолетняя пансербская пропаганда сведет на нет предпринимаемые им усилия и заставит хорватов принять противоположную точку зрения. Вукович, который был рядом с графом на протяжении всей его поездки, привез мне от него обширный ответ, написанный в Будапеште. В нем Тиса рассказывал о своих впечатлениях и с сожалением подтвердил мою правоту. Положение в Сараево он описывал как особенно безнадежное.

Заседания делегатов закончились, надобность в моих услугах отпала, и я провел предоставленный мне отпуск дома. Мне было тогда 32 года. Я начал подумывать о женитьбе, но затем, как мне казалось, окончательно решил, что морской офицер не должен связывать себя узами брака. Однако эта тщательно выстроенная теория сразу же терпит крах, как только ты встречаешь того единственного человека, без которого ты не представляешь свою жизнь.

Я намеревался навестить сестру в Мишкольце, однако, когда я вышел на вокзальную платформу, меня встретил мой зять, гусарский полк которого был расквартирован в городе. Моя сестра, как оказалось, уехала в Будапешт. А он сам получил приглашение от старых друзей моего старшего брата приехать к ним в гости и не мог отказать им. Почему бы нам не поехать туда вместе? Подумав, что визит займет всего лишь один день, я согласился. Я был сильно удивлен, когда на станции нас встретил экипаж, что свидетельствовало о том, что путь до пункта назначения был не совсем близким. И это так и было. Мне следовало бы отказаться от поездки в Хейёбаба. Ситуация была довольно неловкой, у меня сложилось впечатление, что, несмотря на сердечность встречи, хозяин поместья, его жена и ее удивительно красивая младшая сестра были несколько ошарашены, когда увидели совершенно незнакомого морского офицера, выходившего из экипажа. Я попросил прощения за невольное вторжение, но они и слышать не хотели никаких оправданий, и в итоге я провел в Хейёбаба три счастливейших дня.

Случай это был или вмешалась сама судьба? Этот визит был поворотным в моей жизни. На Масленицу я отправился в Мишкольц. Хозяйкой бала была очаровательная госпожа Мельцер, принимавшая меня в Хейёбаба. Еще неотразимее была ее милая сестра Магда Пургли, равной которой в вальсе не было. На следующий год обе женщины и моя сестра попросили сопровождать их в путешествии в Венецию. Хотя я считал себя неготовым для выполнения этой миссии, так как никогда там не был, все же подумал, что мое знание итальянского окажется полезным. И я, не колеблясь, принял предложение. После незабываемой счастливой недели я принял окончательное решение, и после того, как получил согласие моей Магды, единственное, что мне оставалось делать, – это просить разрешения отца. Однако его взгляды на женитьбу морского офицера были теми же самыми, что и у меня до недавнего времени. Все же он позволил себя уговорить, и мы вместе с Магдой отправились в поместье моего будущего тестя для празднования помолвки.

Я стал капитаном миноносца «Шпербер»[16], но вскоре приказ о назначении был отменен, и я в сопровождении близких мне людей выехал в Арад, и там 22 июля 1901 г. с традиционным венгерским размахом Магда и я обвенчались. Мы намеревались провести медовый месяц в Земмеринге.

Даже в те дни было нелегко найти дом в Пуле, главной австро-венгерской военно-морской базе. После рождения первого ребенка, девочки, мы построили свой дом с садом и чудесным видом на море. В этом доме родились другие наши дети – девочка и два мальчика.

Я был капитаном миноносца «Краних», который был учебным кораблем; на нем проходили подготовку матросы машинного отделения. Обычно я возвращался домой каждый вечер в шесть часов. Спустя полгода мне поручили командовать флотилией миноносцев, и мне пришлось расстаться с женой на несколько месяцев. Затем меня поставили командовать флагманским кораблем «Гамбург» нашей средиземноморской эскадры. На нем мы отправились в поход. Нашей первой остановкой была Смирна, современный Измир. Будущий великий визирь Камиль-паша нанес нам ответный визит после того, как его посетил наш адмирал. Паша был одет в шитый золотом сюртук и выглядел импозантно; он показался нам весьма приятным человеком.

В войнах с турками, которые велись в XV–XVIII вв., венгры часто одерживали важные победы, но судьба нашей страны была определена на 150 лет вперед после страшной битвы при Мохаче в 1526 г., закончившейся катастрофой. Тогда 25 тысяч венгров противостояли 200 тысячам турок[17]. Венгерские юноши вывозились в Константинополь на службу султану, и там из них формировался элитный корпус янычар[18]. Но к началу XX в. о старой вражде было забыто. Мадьяры и турки научились с уважением относиться друг к другу. Немецкий дипломат Франц фон Папен однажды рассказал мне, что вплоть до того дня, когда он покинул Анкару, в немецком посольстве хранилось полтора миллиона марок в золоте и валюте. Они поступили от Риббентропа с целью подкупа известных турецких политиков и привлечения их на сторону Германии. Но фон Папен слишком хорошо знал турок, чтобы использовать такие бесчестные приемы; он прекрасно сознавал: подобная политика может серьезно повредить делу Германии, что не всегда понимали в Берлине.

Смирна в то время, когда наша эскадра посетила ее, была богатым и процветавшим торговым городом, центром экспорта табака, инжира и шерсти ангорской козы. Торговлю вели, как и во многих других средиземноморских портах, греки.

Постоянный дефицит денежных средств заставлял турок систематически прибегать к европейским займам. В Париже было организовано специальное учреждение по управлению государственным долгом Османской империи – Dette Publique Ottomane. Великие державы использовали его для оказания политического давления на Турцию, которая получила статус несостоятельного должника. Когда действия держав ни к чему не привели, они решили подкрепить свои требования демонстрацией морской мощи. В 1903 г. в замке Мюрцштег состоялась встреча царя Николая II с кайзером Вильгельмом II, позже к ним присоединился император Франц-Иосиф I. Было подписано Мюрцштегское соглашение, которое предусматривало, в частности, проведение реформ в Македонии. Поскольку Австро-Венгрия, имевшая соседом Турцию, была наиболее заинтересованной в балканских делах, наш броненосный крейсер «Святой Георгий», я был на нем офицером торпедного отделения, стал флагманским кораблем интернационального флота, который собрался в Пирее. По два корабля для него выделили Австро-Венгрия, Великобритания, Франция и Италия; канонерскую лодку – Россия. Германская империя осталась в стороне. Нашим главнокомандующим был вице-адмирал Риппер, энергичный, но крайне осторожный, хотя и не имевший опыта организации взаимодействия с иностранными судами. Он приложил все усилия к тому, чтобы эскадра действовала слаженно, и внимательно следил за выполнением каждым командиром своих обязанностей. Целью нашей первой операции стала Митилена (Митилини) на острове Лесбос. Как только мы подошли к берегу, был дан приказ: действовать так, как если бы началась война. Десант возглавил первый офицер британского броненосного крейсера «Ланкастер». Я был комендантом пункта высадки морского десанта и переводчиком. Мы не встретили никакого сопротивления. Турки бездействовали и вели себя так, как будто нас не существовало. Был также занят Лемнос. Так как султан никак не реагировал, вице-адмирал Риппер решил идти в Дарданеллы. Многие командиры придерживались мнения, что это было опасное предприятие, потому что там была мощная система обороны. Они заявили, что им требуются консультации с правительствами своих стран. Все полученные ответы были отрицательными. Тогда в дело вмешались наши дипломаты, которые нашли удачное решение вопроса. Мы вернулись в Пулу в самый канун Рождества.

Мне было суждено еще раз увидеть Константинополь. После службы на берегу меня назначили командиром яхты «Лакрома», принадлежавшей графу и адмиралу Монтекукколи, а затем я стал капитаном «Тауруса». Я принял судно в Топхане 8 июня 1908 года, спустя семнадцать лет после моего первого посещения Константинополя.

Во время очередного пятничного посещения султаном мечети наш посол граф Паллавичини представил меня султану Абдул-Хамиду II. Он произвел на меня впечатление человека чрезвычайно подозрительного и ограниченного, самодержца, который отказывался признаваться даже самому себе, что власть уходит из его рук. Когда посольская яхта шла в рейс, для того чтобы пройти через Босфор или Дарданеллы, капитану необходимо было получить разрешение, подписанное самим султаном. Добиться этого было крайне сложно. Одной из странностей султана была его боязнь электричества в любом виде, будь то электрическое освещение или энергия уличного трамвая. Говорили, что страх его объясняется тем, что, услышав однажды слово «динамо», он подумал, что это как-то связано с динамитом.

Даже нам было ясно, что Османская империя катится в бездну. Несколько недель спустя после моего приезда вспыхнул мятеж младотурок. 23 июля в Салониках Энвер-бей восстановил Конституцию 1876 г., которую Абдул-Хамид II отменил вскоре после своего восшествия на престол. Когда Энвер-бей и Ниязи-бей подняли вооруженный мятеж, султан немедленно отдал приказ арестовать и повесить их. Великий визирь был принужден сказать ему, что его власти для этого недостаточно. Было обещано провести выборы, которые поставили Вену в трудное положение. Для того чтобы предотвратить проведение выборов в Боснии и Герцеговине, которая, хотя и была оккупированной, все еще продолжала быть частью Османской империи, власти дуалистической монархии (Австро-Венгрии) 5 октября 1908 г. провозгласили присоединение Боснии и Герцеговины к Австро-Венгрии. Она получила статус corpus-separatum (регион, который имеет особый правовой и политический статус, но не является независимым), в то время как санджак Нови-Пазар возвращался Турции.

Дипломаты плохо подготовили аннексию Боснии и Герцеговины. Великобритания заявила протест, так как, по ее мнению, это нарушало условия Берлинского договора 1878 г.; Сербия и Черногория грозили войной. Турция начала бойкот нашего экспорта, который значительно осложнил положение, так как Австро-Венгрия была в то время основным экспортером и импортером турецких товаров. Наши пароходы простаивали в отсутствие грузов, их не загружали углем, и австрийские фирмы в Константинополе подвергались остракизму.

Я, продолжая исполнять обязанности капитана посольской яхты, считал, что это наносит удар по престижу нашей страны. Поэтому я обратился с призывом к нашему послу предпринять решительные меры для перевозки в Турцию товаров, скопившихся на складах Ллойда в Триесте. Граф Паллавичини спросил меня, что я намерен предпринять в случае возможного столкновения с отрядами вооруженных курдов, которые препятствовали перевозке товаров. Я ответил, что тогда прибегну к помощи канонерских лодок и вооруженной охраны.

– А что, если они начнут в вас стрелять? – спросил он с озабоченным выражением лица.

– Тогда мы ответим им тем же.

– Но это может привести к войне, а нам необходимо во что бы то ни стало избежать ее.

В конце концов он согласился на мое предложение, но попросил действовать с крайней осторожностью. Все прошло гладко, курды предпочли не вступать в бой.

Германия патетически заявила, что, если потребуется, она окажет поддержку Австро-Венгрии, и великие державы, а затем и Турция в феврале 1909 г. пошли на компромисс в вопросе аннексии. Победа не была окончательной, как стало понятно несколько лет спустя, но мы об этом еще не знали.

На светскую жизнь Константинополя политические события никак не повлияли. Мы с женой и четырьмя детьми жили на вилле в Еникее на берегу Босфора рядом с летней резиденцией нашего посольства. Приемы, соревнования парусных яхт, матчи в поло, балы и тому подобные развлечения делали нашу жизнь приятной и разнообразной. Я выписал себе яхту из Пулы и принял участие в регате; в конце сезона я даже выиграл первый приз. Дважды в неделю мы играли в поло на большом лугу в Бююкдере, на том месте, где некогда Готфрид Бульонский и его крестоносцы разбивали свои шатры. На стамбульской площади Ат-Мейданы[19] я приобрел чудесного арабского жеребца, невысокого в холке, но очень быстрого, который принес мне победу в скачках на короткую дистанцию. Я также выиграл в напряженной борьбе Гран-При-дю-Босфор; нас, соревнующихся, было 12 человек. Представитель концерна Круппа попросил меня выступить на его лошади, и я упорно тренировался, следуя инструкциям моего брата Иштвана, которые он мне передавал в письмах. В то время Иштван был чемпионом в одном из видов конного спорта. В скачках с препятствиями участвовал князь Колонна, кузен жены итальянского посла; его лошадь упала и сломала шею, а ездока в бессознательном состоянии вынесли с ипподрома. К счастью, я оказался поблизости, и мы, не теряя времени, перевезли его на паровом катере в итальянское посольство. Через несколько дней мне стало известно, к большому моему облегчению, что жизнь князя Колонны вне опасности. Двадцать шесть лет спустя я встретил его в Венгрии как итальянского посла.

После значительных успехов в спорте я твердо решил выступить за Венгрию в международном турнире по теннису и выиграть. Когда мой первый офицер был переведен на другую должность, я предложил на его место кандидатуру лейтенанта Арваи, и не только потому, что он был прекрасным моряком. Этой весной он занял первое место в турнире по теннису среди военнослужащих нашей армии и флота. Однако капитан судна британского посольства имел те же намерения, и он взял себе в помощники чемпиона армии и флота по теннису. Его мы не смогли победить в одиночном поединке, но нам удалось одержать победу вдвоем с Арваи в противостоянии с англичанами.

Я до сих пор вспоминаю, как мы гордились нашими победами, и я ощущаю те же чувства, что переполняли меня тогда.

Как было заведено, на зиму посольства возвращались в город. Мы поднимали якорь и шли на стоянку у Топхане, артиллерийского арсенала.

После начала работы парламента политическая жизнь страны вернулась в относительно мирное русло. Султан Абдул-Хамид II, который никогда до этого не осмеливался выезжать за пределы дворца Йылдыз, не считая расстояния в несколько сот метров, отделявших его от мечети, теперь начал проявлять интерес к жизни народа. Он явился в Стамбул и был встречен его жителями с должным почтением. Все же он не мог отказаться от абсолютной власти, и его великому визирю Камиль-паше, который поддерживал Конституцию и парламентскую систему, приходилось нелегко. Он не мог повлиять на султана, чтобы тот своими действиями не провоцировал мятеж против своей власти, подготовку которого, по иронии судьбы, он невольно доверил недостойному сыну достойного Камиль-паши.

К нам приехали в гости мой тесть и свояк с женой, и я наметил поездку в Стамбул, чтобы они могли посмотреть мечети и посетить городской базар. В намеченный нами день нас разбудили утром частые выстрелы. Магазины были закрыты, и по улицам в одиночку и группами бродили солдаты. Я пытался выяснить в посольстве, что происходит. Все, что они могли мне сообщить, – это то, что орудия размещаются на мосту, перекинутом через Золотой Рог и соединявшем Галату со Стамбулом. Мы решили выйти из города и направились к Эюпу, но близ дворца Долмабахче улицу перегородил отряд конницы. Офицер подошел к нашему экипажу и попросил нас повернуть назад. Он был сыном Джемиль-бея, который был длительное время турецким послом в Париже. Мы познакомились с ним на официальных приемах. Он знал не больше, чем работники нашего посольства, что в действительности происходит. Вероятно, восстали отдельные воинские части, и его полк получил приказ перекрыть дороги, ведущие к дворцу Йылдыз. Он поручил одному офицеру проводить нас домой.

Во второй половине дня некоторые офицеры были арестованы своими солдатами; многие были убиты. Джемиль-бею удалось уговорить своих людей сложить оружие, но сам он предпочел спастись бегством. Мятежники направились к резиденции парламента и потребовали отставки правительства. Командующий генерал Махмуд Мухтар-паша попросил у султана разрешение открыть огонь, но не получил ответа. После того как министр юстиции и морской министр были застрелены восставшими, он позвонил снова, заявив, что оставшиеся лояльными ему части начнут колебаться, если не начать действовать сразу и решительно. Ему было категорично запрещено прибегать к оружию.

Махмуд Мухтар-паша написал мне послание с просьбой спасти Джемиль-бея и сообщить ему, где он скрывается. Когда наступила ночь, я послал моторную лодку с офицером с заданием установить связь с Джемиль-беем, что ему удалось сделать, и перевезти его на «Таурус». Мы переодели его в форму морского инспектора. Двумя днями позже он смог уехать в Триест на одном из пароходов Ллойда вместе с женой и ребенком, которых я тоже перевез на борт своего судна.

Получив сообщение, что Константинополь находится в руках мятежников, командующий войсками в Салониках Махмуд Шефкет-паша двинул свои войска на город, чтобы очистить его от них. Он разбил лагерь под стенами города и стал следить за развитием ситуации, надеясь действовать так, чтобы пролить меньше крови. Тем временем я послал отряд матросов для охраны посольства. Утром я получил сообщение, что рота турецких войск движется к посольству, и я сразу же поспешил туда. Оказалось, что это были кадеты, которых Шефкет-паша послал охранять посольство. Вместе с нашим военным атташе я часто выезжал из города, чтобы понаблюдать, чем занимаются осаждавшие. Офицеры, конечно, хотели узнать, что происходит в городе; мы спрашивали их, когда они намерены атаковать, но они и сами не знали. Распространился слух, что Махмуд Шефкет-паша ждет пятничного намаза, на который собирался весь гарнизон.

Напротив мечети, к которой султан обычно подъезжал в экипаже с великим визирем, сидевшим напротив султана, стояло здание с большими зеркальными окнами. Представители иностранных держав могли, не выходя из здания, наблюдать за торжественными церемониями и войсковыми парадами. На этот раз все прошло без происшествий. В любом случае ни один офицер не участвовал в параде; во главе всех полков были ветераны, старики-бородачи из низших чинов. Как обычно, в экипаж султана были запряжены лошади липицианской породы, которые были подарены нашим монархом; но на этот раз паши не шли рядом с экипажем, как это было принято.

Наконец день атаки настал. Нас разбудил гром орудий, и я сразу же направился в посольство. Граф Паллавичини рассказал мне, что ружейная пуля ударила в стену над его кроватью и рикошетом задела его руку. Хотя бои происходили у арсенала, мне удалось попасть на «Таурус». Вскоре прибыл корабельный врач. Когда он плыл в лодке к кораблю, вокруг него начали свистеть пули, на излете падая вокруг него в воду, и тогда он, словно спасаясь от дождя, раскрыл свой зонт, чем сильно нас рассмешил.

К полудню исход сражения был ясен всем. Генералу Хуссейну Хюссни была поручена деликатная миссия – сообщить султану, что он низложен, которую он выполнил с величайшим искусством. Он сказал султану, что пришел спасти ему жизнь и что специально подготовленный обоз ждет его, чтобы перевезти его вместе с гаремом в Салоники. Султан имел обыкновение пополнять свой гарем новыми обитательницами каждый год на праздник Курбан-Байрам, и новая жена и ее одалиски селились во дворце Йылдыз. По оценкам, надо было перевезти около трехсот жен. Остались в городе всего тридцать три.

27 апреля 1909 г. парламент провозгласил султаном Решада, брата Абдул-Хамида, под именем Мехмеда V. Шторм утих, и снова все успокоилось. Мир и порядок были восстановлены. Была введена всеобщая воинская повинность, и генералу фон дер Гольцу было поручено провести реорганизацию турецкой армии.

Не было объективных причин, чтобы «Таурус» не смог отправиться в обычное весеннее крейсерство. Мы прошли Одессу и Варну, затем через Сулинское гирло вошли в Дунай и поднялись до Галаца. На обратном пути мы зашли в Константинополь и, миновав Салоники, доплыли до Пирея, где стояла наша эскадрой. На «Таурусе» побывал с инспекцией командующий эскадры.

После возвращения я узнал, что в мое отсутствие пришло письмо; меня спрашивали, готов ли я занять должность адъютанта его величества. Адмирал граф Монтекукколи хотел ходатайствовать о моем назначении. Я ответил телеграммой, что считаю подобное предложение большой честью, но в глубине души мне было жаль расставаться с Босфором. Я не был расстроен, когда узнал, что эту должность временно занял офицер Императорского стрелкового полка. В любом случае у меня еще было несколько месяцев в запасе.

Старина «Таурус» был колесным пароходом, построенным специально для плавания по Дунаю. Боевые возможности его были нулевыми и, более того, на борту не было предусмотрено помещения для посла, когда у него появлялась необходимость отправиться в инспекционную поездку. По этой причине я доложил начальству, что стоит подумать о приобретении подходящей яхты, что было воспринято с пониманием. Была приобретена французская яхта, отвечавшая всем требованиям.

Таким образом, мне было суждено стать последним капитаном «Тауруса». С тяжелым сердцем я покидал Константинополь, где я провел, если не считать временного моего отсутствия, два с половиной года. Я узнал турок в различных обстоятельствах, и они стали мне близки. Это люди сильного и благородного характера, они замечательные солдаты[20].

Расстаться с послом Паллавичини было тоже нелегко. Я уважал его за благородство, знал его как умного и знающего дипломата. В трудные дни революционных потрясений многие дипломаты были готовы предоставить ему возможность играть ведущую роль в политике. После смерти фон Эренталя пост министра иностранных дел был предложен Паллавичини, однако он выдвинул условия, которые Вена посчитала неприемлемыми. Будь он в то время в здании на Бальхаусплац, до войны, по моему мнению, дело бы не дошло. Однако был назначен фон Берхтольд.

Два месяца спустя после того, как я был назначен главным офицером-координатором на корабль «Император Карл VI» в Каттаро (Котор), состоялось мое назначение адъютантом Франца-Иосифа. Я попрощался с морем, и свежий морской бриз сменил душный воздух города и венского двора.

Глава 3
Адъютант императора Франца-Иосифа I. Венский двор, 1909–1914 гг.

Его величество имел четырех адъютантов по числу видов вооруженных сил. Первым среди адъютантов, представлявших военно-морской флот, был мой капитан «Сайды», а впоследствии адмирал Закс фон Хелленау.

Я был одновременно счастлив и горд, когда оказался в ближайшем окружении нашего императора, любимого и уважаемого всеми человека. Но те люди, кто видит только внешнее великолепие моей службы, глубоко ошибаются. Служба при дворе, совсем не похожая на прежнюю флотскую, принесла с собой немало трудностей.

Первым делом я представился своему начальству, первому генерал-адъютанту его величества графу Паару. Он занимал свою должность много лет и из всех членов штаба его величества был одним из тех, кто, без сомнения, был ближе всех к нему. Обладая присущим аристократам обаянием, он сделал мне ряд важных намеков и дал много дружеских советов и направил меня к старшему адъютанту, драгунскому полковнику барону Бронну, который был сыном князя Гогенлоэ от морганатического брака. Поэтому в связи с традицией его семейства он не мог носить фамилию своего отца. Три года спустя ему пожаловали титул князя Вайкерсхайма. Вместе с женой графиней Чернин и детьми он жил размеренной и гармоничной жизнью и был счастлив. Вторым адъютантом был граф Хайнрих Ойос, подполковник драгунов Виндишгреца. Его мать была сестрой графа Паара. Это был жизнерадостный человек, всегда готовый пошутить, он был любим всеми. Он был страстным охотником и хорошим стрелком, и поэтому для меня было большим удовольствием ходить с ним на охоту. Третьим адъютантом был подполковник императорского стрелкового полка графа Манцано.

Я также должен был представиться второму генерал-адъютанту барону Артуру Больфрасу, который много лет возглавлял военную канцелярию его величества. У него был очень ответственный пост: в его компетенции было представлять его величеству кандидатуры для назначения на важные армейские должности. Его глубокое знание людей и трезвость суждений делали его незаменимым в этом деле; кроме того, он был человеком большого ума и добрейшей души. Его удивительно отчетливую дикцию его величество очень ценил и не увольнял его, несмотря на преклонный возраст. Военная канцелярия располагалась в императорском дворце, и кроме барона и его помощника там трудились девять или десять работников Генерального штаба. Советником по венгерским делам был тогда штабной капитан барон Ланг.

Во время моей адъютантской службы император Франц-Иосиф имел резиденцию в Шёнбрунне. Дважды в неделю в сопровождении адъютанта он отправлялся в Хофбург, императорский дворец в Вене, к семи часам утра и принимал посетителей. Возвращался он обычно вечером в половине пятого.

Мы, адъютанты, имели официальную резиденцию в Хофбурге, здесь мы работали; подобно этой была также резиденция в Шёнбрунне, где пребывал дежурный адъютант.

Вскоре после моего представления графу Паару было решено представить меня и императору, встречу с которым я ожидал с необычайным волнением. Со времени моей ранней юности вокруг меня велись разговоры об императоре, как о всемогущем недоступном простому смертному властителе, царящем в высших сферах. Теперь мне предстояло встретиться с ним лицом к лицу и ежедневно встречаться с ним на службе. Когда я вошел в его кабинет, его величество сделал мне несколько шагов навстречу. Он был одет в генеральский мундир. Я никогда не встречал человека, в образе которого воплотились бы характерные черты монарха в такой степени, как во Франце-Иосифе. У меня не было впоследствии причин менять свою точку зрения. Он держался с королевским величием без всякой искусственности, так что посетители невольно держали дистанцию. Я сразу же почувствовал, как все мое замешательство испарилось перед его добротой и приветливостью. Для меня эта встреча с седовласым правителем стала важнейшим событием в моей жизни. Созерцая его облик, на который наложило свою печать бремя тяжких государственных дел и трагическая судьба его близких, я начинал ощущать все большее сочувствие и близость к нему; чувства эти я сохранил навсегда. Из вопросов, что он задавал мне, я понял, что ему хорошо известно о моем происхождении и карьере. Даже сейчас я вижу доброе выражение его голубых глаз и слышу интонацию его голоса. Когда он отпустил меня – аудиенция длилась около десяти минут – и я покинул его кабинет, я был в состоянии экстаза и готов был верой и правдой служить своему государю и даже отдать за него жизнь.

Дежурства адъютантов были организованы таким образом, что в течение месяца их сменяли в определенном порядке. В последний день каждого месяца за адъютантом приезжал придворный экипаж, чтобы отвезти его в Шёнбрунн, где он, сменив предыдущего дежурного, принимал на себя выполнение обязанностей в службе дворцовых апартаментов. Лично сам император отпускал дежурного адъютанта в 6 часов вечера. Третий адъютант уходил в месячный отпуск, в то время как четвертый оставался в резиденции для выполнения специальных поручений. Например, сопровождать гостей его величества.

Я не знаю, как эта служба организована при других дворах, но в Вене, по крайней мере, адъютантам не давали письменных инструкций. Их поведение и обязанности диктовались устной традицией, а это говорило о том, что не все так однозначно и просто в работе адъютантов. Если кто-то из них задавал конкретный вопрос, то обычно получал ответ: «Вы все поймете сами, ничего сложного». Этого мне было недостаточно. Я все же записал несколько ориентировочных вопросов специально для того дня, в который начиналось мое дежурство: «Какой мундир следует надеть для дежурства 1 декабря?», «Надевать ли аксельбанты?», «Требуются ли перчатки?».

«Нет никаких перчаток».

«Почему нет? Перчатки носят во всех случаях, особенно на дежурстве».

Должен ли адъютант постучать, прежде чем войти? К большому моему удивлению, ответ опять был отрицательным.

Я все еще чувствовал себя крайне неуверенно, когда вечером 30 ноября пришел гвардеец и сообщил мне, в каком часу его величество встанет на следующее утро. Это было 4 часа утра.

Его величество иногда вставал в половине четвертого; в последние два года моей службы это было правилом. Мы, младшие офицеры, были в более благоприятном положении в сравнении с нашими сухопутными коллегами, так как на корабле мы привыкли к четырехчасовым ночным вахтам и обычно высыпались перед ними. Если мне не изменяет память, уже в первую ночь я спал великолепно, проснулся рано и, полный энергии, поторопился в комнату для адъютантов на первом этаже, которая отделялась от императорского кабинета барочным залом для приемов. На стол монарху утром клали документы из канцелярии кабинета министров и военного министра. Пока он читал их, нужды в адъютантах, как правило, не было. Когда время близилось к половине девятого, прибывали два генерал-адъютанта. Било девять часов, и адъютант объявлял о том, что пришел граф Паар. За ним появлялся барон Больфрас. Затем могли приехать эрцгерцоги, министры правительства, представители Генерального штаба и другие высокопоставленные сановники с важными сообщениями или докладами. Прием продолжался до завтрака. Потом его величество, обычно в одиночестве, шел на прогулку в оранжерею, после чего он снова приступал к работе, а в половине шестого обычно на его письменном столе сервировали обед. В 6 часов он отпускал своего адъютанта. Никогда за все время службы при дворе ни один адъютант не был задержан или вызван ночью.

Мой первый день прошел удачно и без всяких осложнений. Мои сослуживцы были правы, утверждая, что основное правило нашей работы – это следовать здравому смыслу и быть тактичным. Император был человеком неразговорчивым и предпочитал лаконичные ответы. Однажды адъютант, выйдя из дворца после первого дежурства, почувствовал потребность высказаться. Посмотрев на статую Марии-Терезии[21], он воскликнул: «Что за великолепное произведение искусства! Это триумф человеческой потребности творить». После прибытия адъютантов в Шёнбрунн император вызвал графа Паара и приказал заменить «этого болтуна» на кого-нибудь более толкового. Другого адъютанта постигла та же участь за то, что он громко щелкал каблуками каждый раз при докладе. Такие вещи были недопустимы при венском дворе.

Общие приемы происходили в императорском дворце. Они начинались в 10 часов, и в списке приглашенных было до пятидесяти имен. В прежние дни их насчитывалось до сотни. Очередность аудиенций находилась в компетенции дежурного адъютанта, по какому принципу он их отбирал, мне было неизвестно. Было бы естественнее воспользоваться услугами эксперта по протоколам, которые первыми получали просьбы об аудиенции. Для офицера было нелегким делом определить, какое место в иерархии придворных занимает то или иное лицо. Он должен был знать, в частности, кто стоит выше или ниже по рангу среди князей, высшего клира, действующих и бывших министров правительства, иностранных сановников и офицерского корпуса. У нас был свод общих правил, но каждое, видимо, имело свои исключения. Тайный советник или гофмейстер, например, шли первыми. Однако если какой-то князь, скажем, из Шварценбергов, не имел статуса гофмейстера, у него не было соответствующего «ранга», и его принимали наряду с остальными.

Получившие приглашение на аудиенцию собирались в зале, их вызывали согласно списку, имевшемуся у адъютанта, и его обязанностью было также объявлять их имена. Два офицера из лейб-гвардейцев, один австриец и один венгр, стояли с обнаженными палашами у двери зала для аудиенций. Каждый из пятидесяти посетителей мог кратко изложить личную просьбу или, что было более обычным, выразить благодарность за полученное назначение или награду. Остальных посетителей принимали во второй половине дня до половины пятого, когда его величество возвращался в Шёнбрунн.

Во время одной из этих поездок в дождливый ноябрьский день мы ехали в закрытом экипаже. Его величество с чувством глубокой признательности посмотрел на дворцовых гвардейцев, стоявших на посту, и сказал: «Этот полк несет службу во дворце впервые, и это самый лучший полк в Вене и один из самых лучших в империи». Мне было лестно слышать эти слова, так как это был 82-й австро-венгерский пехотный полк, расквартированный в местечке Секейудвархей (современный Одорхейю-Секуеск, Румыния). В Первой мировой войне этот полк проявил чудеса храбрости и понес тяжелейшие потери.

Перед началом аудиенции в комнате для адъютантов царило необычайное оживление, и каждый присутствовавший волей-неволей был вовлечен в обсуждение самых разных, зачастую щекотливых вопросов. Я научился рассматривать «проблему национальностей» под новым углом зрения. В ходе обсуждения меня все больше одолевали тревожные предчувствия об имевшем место иностранном влиянии, и я видел, как незаметно теории ирредентизма и сепаратизма проникали в общество. Иногда в разговорах упоминали и о социалистических идеях. Люди, которые высказывали эти идеи, полностью забывали о своем обеспеченном положении. Они хотели, чтобы страной управляли исходя из абстрактной теории, и не могли признать непреложность законов бытия. Им было важно только одно – разрушить существующий порядок. О том, каким будет устройство будущего государства, к построению которого они стремились, они имели самое смутное представление. Если мы, находившиеся в тесном общении с его величеством, и были обеспокоены происходящими событиями – а Боснийский кризис 1908 г. указал на опасности, угрожавшие монархии, – мы были далеки от пораженческих взглядов, которые в некоторых слоях общества могли существовать. Сила традиции и общие интересы, обеспечивавшие стабильность Габсбургской империи, проявились в самом начале Первой мировой войны. Те, кто утверждал, что империя распадется после первого же дня великой войны, оказались не правы. Военное поражение, которое позволило революционным силам выполнить свою разрушительную работу, не было результатом присущей монархии слабости, но объяснялось подавляющим превосходством вражеской коалиции.

Офицер, а тем более адъютант его величества был не вправе делать политические заявления или давать советы политикам. Только в кругу своих друзей он мог обсуждать необходимость принятия более строгих мер для противодействия панславянской и сербской пропаганде или итальянскому ирредентизму. Вопрос, могли ли эти меры предотвратить роковые исторические события, остается без ответа.

Мы, адъютанты, заметили, что его величество сильно расходится во взглядах со своим племянником, и это не обычное противостояние разных поколений. Но об этом мы поговорим позднее.

Несмотря на свой преклонный возраст, его величество строго выполнял свои ставшие привычными представительские обязанности монарха, среди которых было и участие в торжественных официальных обедах, устраиваемых в честь высокопоставленных гостей или членов дипломатических корпусов. Особенно было велико число приглашенных послов и посланников. Дипломаты собирались в Розовой гостиной в Шёнбрунне и вели между собой беседы, пока не появлялся главный камергер двора князь Монтенуово. Он трижды стучал жезлом в пол, возвещая о появлении его величества. Все разговоры прекращались, и присутствующие выстраивались согласно их рангу. Уже в который раз я наблюдал, какое глубокое впечатление Франц-Иосиф производил на гостей своей величественной осанкой и какой такт проявлял в общении с придворными. Я восхищался им.

Он успевал в течение вечера переговорить с сотней гостей, к тому же на разных языках. Главный камергер негромко называл их имена и страны, откуда они прибыли, и у императора находилось для каждого слово приветствия, и он никогда не забывал о том, что должен был сказать. Это заведомая ложь, что он задавал один и тот же вопрос «Как вам понравилась Вена?», как утверждал граф К. Сфорца, дважды бывший министром иностранных дел Италии, в своей книге «Строители современной Европы», которую он написал в изгнании. В ней он говорит о Франце-Иосифе как о «закостенелом самодержавном правителе, подобном тем, которые правили в XVIII в.». Все это свидетельствует о том, насколько плохо он знал императора Франца-Иосифа.

Его величество уходил с приема около 11 часов, а на следующее утро в обычное время он уже вновь сидел за рабочим столом.

Это не выдумка. Я ручаюсь за свои слова. Франц-Иосиф начинал свой рабочий день в 5 часов утра с прочтения документов, поданных его министрами. Никогда я не видел его в праздности и без работы. Я могу говорить об этом с полной ответственностью, ведь адъютанты входили в его кабинет без стука. Он никогда не дремал после обеда, как обычно делают даже более молодые люди, хотя я уверен, что они не встают в половине четвертого или четыре часа утра. В возрасте 80 лет Франц-Иосиф всегда инспектировал военные гарнизоны в седле, будь то в Вене, Будапеште или Сараево.

Его величество любил музыку и искусство. В то время, когда я был у него адъютантом, Франц-Иосиф уже не посещал оперу или театр. Только однажды в Бад-Ишле он был на премьере фарса, артистизм его актеров заставил его смеяться до слез. Не надо забывать, что в Бад-Ишле начинала свою карьеру примадонна Королевской оперы Мария Ерица.

Его величество всегда лично открывал весеннюю художественную выставку. Он не скрывал, что господствовавший тогда стиль модерн, представителем которого было творческое объединение Венский сецессион, не нравился ему. Я помню, как я первый раз посетил с ним Кюнстлер-хаус (Дом художников). День был холодный, мы ехали в закрытом экипаже, укрыв ноги меховой полостью. Мне предстояло выйти первым. Но что мне было делать с полостью? Его величество, видимо ощущая мою растерянность, незадолго до того, как мы приехали, скинул ее на пол.

На выставке он прошел мимо всех картин в полном молчании, слушая объяснения знаменитого художника. Наконец он остановился перед полотном, на котором был изображен охотничий домик в лесу, и спросил:

– А вот это что нарисовано, рядом с ним? Должно быть, озеро?

Художник не знал, что сказать. Его высочество повторил вопрос и получил краткий ответ:

– Нет, ваше величество. Это лесная поляна.

– Но она голубого цвета.

Художник, приверженец модерна, гордо ответил:

– Так я ее вижу.

На что его величество улыбнулся и заметил:

– В таком случае вам не следовало становиться художником.

Его величество так и не научился созерцать лица, написанные в зеленых или желтых тонах. Однажды, рассматривая экспонаты отдела искусства на охотничьей выставке, он обратил внимание на изображение обнаженной женщины, нарисованное без соблюдения всяких пропорций, и спросил: «Скажите, эти господа рисуют все это вполне серьезно или они просто смеются над нами?»

Читателя может удивить, что в моем повествовании встречаются суждения об искусстве. Но зрение дано моряку не только для измерения расстояний на море, и я тоже пробовал научиться писать кистью и держать палитру в руках. После тяжелой службы на флоте в Вене у меня появилось много свободного времени. Я интересовался музыкальной жизнью столицы и вначале даже подумывал, не заняться ли мне вокалом, но вскоре понял, что я слишком стар для этого. Тогда я обратился к рисованию, но так как ввиду моего положения я не мог посещать академию, то последовал совету дочери главного камергера двора эрцгерцогини Анунциаты и начал ходить в частный класс профессора Майерхофера, который она и другие дамы посещали каждое утро. Профессор представил меня дамам, затем посадил перед мольбертом и дал мне в руки угольный карандаш. Он предложил нарисовать портрет Цезаря, одетого в тогу и с лавровым венком на голове. Сначала я попытался изобразить венок, но это было не совсем то, что я хотел. Взяв кусок ткани, я стер написанное и начал заново, только для того, чтобы снова все стереть. В какой-то момент меня охватило отчаяние, и я подумал, а не отказаться ли мне от моей затеи и не пойти ли мне домой. Но после пятой или шестой попытки в рисунке начало появляться что-то узнаваемое, так что я рискнул начать работать с кистью и писать красками. Удовлетворение, которое я получал от рисования, помогло мне достичь быстрого успеха.

Может быть, именно благодаря полученному мной опыту судовождения мне удавалось передавать изображаемый предмет с предельной точностью и ясностью. Прошло несколько месяцев, и профессор с большой похвалой начал отзываться о моих работах; он сказал, что мне удается добиваться сходства с большей убедительностью, чем другим его ученикам. Так как мне больше всего нравилось писать пейзажи, натюрморты с охотничьими трофеями и лошадей, я по совету профессора часто посещал Художественный музей, чтобы копировать произведения великих мастеров. Обратной стороной этого занятия было то, что становишься центром общественного внимания.

На протяжении пяти лет почти все свое свободное утреннее время я посвящал рисованию. В завершение моих занятий я решил попытаться нарисовать в Бад-Ишле портрет его величества. Но, конечно, я ничего не сказал ему об этом. Я видел его каждый день за вторым завтраком в половине третьего. Когда я сидел напротив него, то внимательно изучал черты его лица, запоминал их и переносил на полотно в моем служебном помещении. Два генерал-адъютанта и камердинер императора, которые знали его лучше, чем кто-либо еще, признавались мне, что не видели прежде столь разительного сходства портрета с живым человеком. Я говорю это не для того, чтобы лишний раз сказать о себе. Мне удалось этого добиться, потому что мне стала знакома каждая морщина его лица, каждый жест, ведь я изучал его целыми неделями. Его величество ни разу не позировал портретистам более одного раза, и сеанс длился краткое время.

Однажды первый камердинер старина Кеттерер пришел спросить меня, может ли он взять написанный мной портрет. Его величество желал посмотреть его. Когда в следующий раз я был на дежурстве, император сказал мне, что портрет ему очень понравился. Для меня занятие живописью было воспоминанием о мирном времени. Портрет я взял с собой в Пулу, а после катастрофы я перевез его в Кендереш. В обоих этих местах он пережил по две попытки ограбления, но в результате пятого все же стал жертвой банды грабителей.

Во время моего пребывания на службе его величества дважды приезжал с визитом кайзер Вильгельм II. В первый раз мы встречали его на железнодорожном вокзале. Наш император был одет в мундир германского фельдмаршала. Когда подъехал императорский поезд, Франц-Иосиф непроизвольно выпрямил спину, и сзади его можно было принять за младшего офицера, несмотря на его 80-летний возраст. Мы сели в вагон, доехав до Хитцинга. Император подошел к окну, а затем, отступив назад, воскликнул: «Эту картину я никогда не забуду!» Рядом со станцией стояли двенадцать экипажей, запряженные белыми липицианскими лошадьми; при появлении состава все они повернули свои головы с одинаковыми отметинами на лбу налево в сторону паровоза.

Когда королевский двор Вены посетил король Черногории Никола Петрович, мне было поручено встретить его еще в Триесте, куда он прибыл на нашем судне «Пеликан», которое часто использовали в качестве яхты. Король Черногории прибыл вместе с командирами пехотного полка. Мундир для него пошил искусный венский портной всего за день. Мундир настолько понравился королю, что он носил его постоянно вплоть до возвращения на «Пеликан» в Триесте.

Его визит был удачным. Король имел привлекательную внешность. Заключив выгодный брак, он породнился не только с сербской, но и русской и итальянской династиями.

В 1910 г. сербский король Петр пытался выяснить, насколько желательным был бы его визит. Переговоры по этому вопросу затянулись. Францу-Иосифу не нравилась династия Карагеоргиевичей, которая пришла к власти в результате убийства короля Александра Обреновича в 1903 г. Когда отец Александра Обреновича король Милан был правящим монархом, между Белградом и Веной существовали прекрасные взаимоотношения. Начиная же с 1903 г. Сербия постепенно подпадала под все большее влияние России. Однако сербскому послу сообщили, что его величество примет короля Петра в заранее определенный день в Будапеште. Незадолго до намеченной даты визит был отменен по причине его нежелательности. По моему мнению, об этом можно было только сожалеть. Визит, несомненно, улучшил бы отношения между странами, в то время как отмена его могла привести только к усилению напряженности.

Каждый год в начале июля его величество отправлялся в Бад-Ишль, расположенный близ Зальцбурга в Зальцкаммергуте, исторической области в Верхней Австрии. Он проводил там два-три месяца. Бад-Ишль – тихий и живописный курортный городок с большим количеством минеральных источников. Единственное, что могло досаждать отдыхающим, так это часто идущие дожди. Императорская вилла была построена в большом парке, здание окружал настоящий высокогорный лес, в котором водились серны. Кругом вздымались горные вершины высотой около 1500 м и более[22]. Летняя резиденция его величества словно магнит притягивала представителей аристократии. Их примеру следовали зажиточные фабриканты, которые построили красивые дачи в долине реки Траун. Горный воздух и минеральные источники были целительны для здоровья. И множество людей следовали девизу первооткрывателя источников Бад-Ишля: «Самое большое счастье на земле – не быть здоровым, но иметь возможность обрести здоровье».

Здесь его величество был более свободен от условностей придворной жизни. После утренней верховой прогулки он завтракал, затем работал с документами и принимал посетителей. После прогулки в саду в половине третьего ему подавали обед, на котором присутствовали две его дочери: эрцгерцогиня Гизела с мужем принцем Баварским Леопольдом и их двумя детьми и эрцгерцогиня Мария Валери с мужем эрцгерцогом Францем Сальватором. На обеде также присутствовали граф Паар и дежурный адъютант. Если погода позволяла, то обычно во второй половине дня его величество катался на пони в заповеднике, иногда доезжая до охотничьего укрытия, расположенного вблизи логовища оленя. Император, несмотря на свой возраст, был опытным охотником и прекрасным стрелком. Я предложил использовать новейшие оптические средства наблюдения для лучшего обнаружения дичи, но это было напрасно. Его величество терпеть не мог всех этих новомодных устройств; он был столь консервативен, что остался верен своему старому карабину, предпочитая его современным ружьям.

На протяжении столетий императоры имели право охоты во всех государственных лесах Австрии. В каждой области назначался главный егерь или начальник охоты, который организовывал охоту согласно старым традициям. Мне рассказывали, что загонщики передавали право гнать дичь по одним и тем же охотничьим угодьям от отцов детям. Хотя в горной местности один загонщик, как правило, идет по верху хребта, а другой – внизу в долине, все они выходят из леса, вытянувшись в одну линию.

Несмотря на мой опыт охотника, я должен был многому научиться, пусть даже речь шла об охотничьем жаргоне. Специальными словами обозначали оленьи глаза, ноги, уши. Используя неверное выражение, вы становились предметом насмешек. Мы всегда отправлялись на охоту в местных костюмах – в кожаных шортах например. Я должен был привыкнуть появляться за обеденным столом перед герцогиней с голыми коленями, хотя и знал, что возражений не будет.

В Бад-Ишле мы в основном охотились на серн. Его величество, чье зрение было великолепным, часто первым замечал серну, стоявшую в отдалении на скале. У меня, моряка, зрение было не хуже. Я упоминаю об этом, только чтобы рассказать об одной приключившейся с нами истории. Однажды мы ехали с его величеством в экипаже по незнакомой дороге, которая вела к дворцу эрцгерцога Райнера. Мы проехали мимо большого строившегося здания, находившегося от нас на большом расстоянии.

– Интересно, что это за строение? – поинтересовался император.

Я ответил, что это новое здание муниципального торгового училища.

– Откуда вам это известно? – спросил он.

– Это написано на вывеске, прикрепленной к решетке балкона, – ответил я.

Его величество попросил извозчика подъехать поближе, чтобы прочитать надпись. Затем он приказал двигаться дальше.

– Ну и зрение у вас, – сказал он мне.

Я почувствовал сожаление, что так поступил. Мне не хотелось, даже в самом малом, превзойти его.

Охотиться на серн в Бад-Ишле мы обычно отправлялись ранним утром дважды в неделю. Мы ехали к месту охоты в экипаже, запряженном двумя великолепными липицианскими лошадьми. Затем мы пересаживались на пони, чтобы добраться до охотничьего укрытия. В течение сотен лет велся учет подстреленной дичи для каждого из них. Было укрытие номер 1, предназначенное для императора; и отдельные – для гостей, в соответствии с их общественным статусом.

Большинство диких животных, если их вспугнуть, будут бежать, пока не найдут для себя убежища. Что касается серн, то никогда не знаешь, как они себя поведут. Поэтому важно правильно определить момент для выстрела. Его величество предпочитал стрелять в них, когда они бросались бежать от погони. Когда охота заканчивалась, он начинал расспрашивать ее участников, какие звери им повстречались и скольких удалось застрелить. Горе было тому, кто путался в ответе.

Во время одной из таких охот граф Паар услышал выстрел, сделанный из соседнего укрытия; он догадался, что стрелял эрцгерцог Тосканский. Перед ним на расстоянии ста метров возвышался гребень холма; прошло несколько минут, и над ним появилась голова серны и сразу же исчезла. Граф Паар подумал, что это самец, и выстрелил. Почти сразу же выстрелил эрцгерцог, и вновь возникла голова серны почти на том же месте, и снова граф Паар нажал на спусковой крючок. Все повторилось и на третий раз. Граф Паар понятия не имел, в кого он попал, да и попал ли, он был в этом не уверен. Егерь, приставленный к нему, предложил пойти и посмотреть. Конечно, существовало правило, которое строжайше запрещало покидать укрытие, но любопытство взяло верх. Егерь вернулся, крайне расстроенный, и сообщил: «Три детеныша, ваше Превосходительство».

Граф Паар был в отчаянии, но отверг предложение егеря немедленно их закопать. Когда охота завершилась, он отправился с виноватым видом дать отчет. В это время его величество с возмущением выслушивал объяснения эрцгерцога. Когда граф подошел ближе, он услышал, что эрцгерцог пытается оправдаться, поскольку убил трех самок, у которых было потомство. Граф Паар сказал, что он прикончил трех осиротевших детенышей, и император одобрил его действия.

Как-то днем мы поднялись поохотиться на вершину Янсен. Пока императрица была жива, она была против того, чтобы охотиться в этих местах, и даже после ее кончины его величество никогда не нарушал запрета. Однако в этот раз он разрешил охоту в этой части парка, потому что расплодилось много дичи, что наносило парку урон. Когда мы заняли место в экипаже, его величество сказал мне: «У вас сегодня будет шанс подстрелить оленя».

Мне досталось очень неудобное укрытие. Передо мной простиралось открытое пространство, а там, где оно заканчивалось, громоздились скалы, высотой в сотни метров. Еще выше был лес, где находились загонщики. Дневной свет был неярким. Прямо мне в глаза светило солнце, а я прицеливался в сторону темного леса. Раздался хруст ветки, и я увидел двух оленей, бежавших друг за другом. Я выстрелил в первого, потом – во второго. Они промчались мимо, и я подумал, что попал в деревья.

Я подошел к тому месту, где пробежали олени, и увидел кровавый след. Вскоре я набрел на одного мертвого оленя, но второго так и не обнаружил. Вернувшись, я застал своих домашних и нескольких егерей, которые рассматривали второго павшего оленя, который смог пробежать еще большее расстояние, чем первый. Это был самый великолепный олень, когда-либо застреленный мной в Австрии.

В конце апреля был открыт сезон охоты на глухарей. Его величество в последний раз принимал участие в охоте, когда ему было семьдесят восемь. Прицелившись в птицу, он снял ее с первого выстрела и сказал: «Это занятие уже не по мне». Но хотя он и отказался от охоты, он по-прежнему интересовался трофеями гостей. Каждое утро егерь должен был сообщать телеграммой количество пернатой дичи, подстреленной его гостями. Неудачная охота всегда приводила в раздражение его величество. По этой причине повсюду со мной была 6,5-мм винтовка Манлихера—Шенауэра и патроны с металлическими гильзами, хотя охотники пользовались обычно дробовиками.

Большинство гостей отправлялось в Нойберг возле замка Мюрцштег, так как там было изобилие глухарей. Я обычно выбирал охотничий домик у Айзенерца или в Радмере. Однако в первый раз я принимал участие в охоте на глухарей в Хифлау. В приюте меня встретил бородатый старик-егерь по имени Лойдль, и вместе с ним я направился к небольшому охотничьему домику поблизости от токовища. Как я уже сказал, эта охота была для меня первой, хотя я не сказал об этом Лойдлю, я не хотел выглядеть новичком. Конечно, я внимательно выслушал все его объяснения, как с первым лучом утренней зари самец заводит свою брачную песнь, сидя на верхних ветках лиственницы или сосны. Как он теряет осторожность и не слышит, что вы к нему приближаетесь.

Мы вышли в 4 часа утра, когда еще было темно. Лойдль шел впереди с фонарем. Минут через десять мы остановились и потушили фонарь. Егерь внимательно прислушался и шепнул мне: «Вы его слышите?» Мой ответ был – нет. Спустя несколько минут он спросил снова: «Вы все еще не слышите его?» И опять я ничего не услышал, но, по правде сказать, я не понимал, к чему мне следует прислушиваться. Тогда Лойдль сказал: «Мы идем за ним». И сделал два-три шага. Но к этому времени я услышал глухаря, различив три колена его песни. Я почему-то решил, что я знаю, как нужно поступить, лучше, чем егерь, занимавшийся этим сорок лет, и ринулся вперед. Когда канарейка поет в комнате, поневоле приходится затыкать уши. Принимая во внимание размер птицы, за которой мы охотились, я вообразил, что она находится от нас в нескольких сотнях шагов, но как же я сильно ошибался. Мы были на гребне холма, глухарь сидел на высокой лиственнице, росшей на склоне холма немного ниже нас. Неожиданно я увидел глухаря на уровне своих глаз на расстоянии в 30 м. Я резко остановился, но глухарь заметил меня и, вытянув шею, взлетел вверх. Лойдль с упреком сказал: «Ну, все, ищи ветра в поле!»

Мне было очень стыдно. Но глухарь вновь начал токовать. И мы опять осторожно пошли вперед. В этот раз я держался строго за Лойдлем, и наконец мы заметили птицу. Она была далеко от нас, и мы не могли к ней приблизиться – перед нами была открытая просека. Но, послушав опять-таки совета егеря, я выстрелил; и на этот раз, к счастью, попал, восстановив его доверие ко мне.

Приблизительно в первой половине сентября мы обычно возвращались в Шёнбрунн и готовились к зимнему сезону с его театрами и концертами, балами и приемами. Я хорошо помню, как блистательный Карузо исполнял партию дона Хозе в «Кармен». Возможно, потому, что мы ожидали услышать мощный голос, а у певца был мягкий лирический тенор, зал ответил редкими аплодисментами. Но во втором акте его совершенная и проникновенная манера исполнения вызвала бурю оваций и крики «Браво!». Подобного я прежде не слышал. Карузо долго упрашивали встать с колен, но он не хотел этого делать, чтобы выразить свою признательность зрителям.

В Вене мы наслаждались лучшей музыкой, классической и не только. Среди последней я имею в виду прежде всего оперетты Франца Легара. За его успехами я следил с большим интересом, так как он в течение трех лет был капельмейстером оркестра военно-морского флота. Во время моей холостяцкой жизни в Пуле он часто навещал меня, чтобы сыграть свои произведения или аккомпанировать моему пению. Я помню о тех больших надеждах, что он возлагал на свою первую оперу «Кукушка». Он испытал разочарование, так как порыв к сочинительству не встретил понимания со стороны его начальства, и он был смещен со своей должности. Премьера его первого произведения закончилась провалом. Оба этих события были предвестниками удачной карьеры музыканта. Теперь Франц Легар мог полностью посвятить себя творчеству. Его талант раскрылся в опереттах, сделавших его известным всему миру. Мы часто встречались с ним в Бад-Ишле, где он купил себе виллу на берегу Трауна. Там он был по-настоящему счастлив. Легар приобрел виллу со всей обстановкой, и на ее приобретение частично пошли деньги, которые он выручил от продажи обнаруженных на чердаке старинных картин и гравюр. В память о старых днях Легар посвятил мне замечательный парадный марш.

Вена была известна не только оперой, но и своим театром. Я видел игру актера Йозефа Кайнца и, конечно, Вильбранд-Баудиус, игравшей на сцене Императорского театра в возрасте 90 лет. У нас также была возможность посещать известные музеи города.

Это был довольно редкий случай, когда морской офицер имел возможность быть постоянно рядом с семьей и жить в таких прекрасных условиях. Мы наняли гувернантку для наших четырех детей. Их учили, как того требовала венгерская образовательная система. С ними занимались братья-августинцы, которые были кандидатами в епископы. Один из них, магистр Луттор, много лет работал в нашей миссии в Ватикане; второй, Чапик, стал архиепископом Эгера. В конце учебного года мы взяли наших детей в Пресбург (Братиславу), где они сдали экзамены и получили об этом свидетельство.

После нашего возвращения я встретился с генералом графом Лоньяи, командиром венгерской лейб-гвардии, который начал расспрашивать меня о моей семье. Меня переполняла отцовская гордость, когда я рассказал ему об отличных результатах пресбургских экзаменов.

«Да, мне это известно, – сказал он. – Эти первые экзамены заставляют задуматься, какое будущее ждет молодого гения. Пост министра иностранных дел? Возможно, что-либо более серьезное? И потом он поступает в среднюю школу, и вы идете к директору и спрашиваете: „Скажите мне честно, мой ребенок идиот?“ И получаете ответ: „Ну что вы. Дела обстоят не так плохо…“»

Граф Паар был известен как мастерский рассказчик различных историй и анекдотов. С ним время пролетало незаметно, когда мы приходили на службу рано утром, и нужно было ждать, когда часы пробьют девять. Каждый раз он начинал почти с одной и той же фразы: «Разве я вам об этом не рассказывал?» И я так же неизменно отвечал: «Нет, я об этом не слышал». Так бывает со стариками, что приходится выслушивать их истории по множеству раз. Многие из них запомнились мне дословно, и я могу пересказать их и сейчас. Как, например, историю о визите его величества в Париж после того, как император Наполеон III посетил нашу страну. Был устроен торжественный парад, который возглавлял представительный генерал. Когда солдаты проходили перед нашим императором, стоявшим рядом с императрицей Евгенией, они проорали в тысячу глоток: «Да здравствует император!» Конь генерала встал на дыбы, и наездник, держа саблю в вытянутой руке, вылетел из седла и, описав в воздухе окружность, упал на землю. Возмущенный и одновременно готовый рассмеяться Наполеон III обратился к Паару: «Теперь императрица подарит ему нового коня, ведь она думает, что все дело в нем. Но вы увидите, что он упадет снова опять в то же самое время и на том же самом месте».

В Венгрии не было принято подобным образом встречать императора. Я слышал похожее приветствие в Турции. Когда перед войсками появлялся султан, раздавалось громкое «Чокъ яша падишах!», что можно было перевести как «Да здравствует правитель!».

Часто граф пересказывал историю о том, как один представитель аристократического правящего рода из Южной Германии был назначен командиром 12-го гусарского полка в Клагенфурте. Как только он нашел подходящую для проживания виллу в окрестностях, то послал за своей женой и всем домашним хозяйством. Вскоре после переезда старший офицер полка приказал юному венгерскому лейтенанту отправиться на виллу и узнать, когда для герцогини будет удобно принять полковых офицеров. В холле виллы высились груды багажа, а рядом с дверью распаковывала чемоданы какая-то молодая дама. Лейтенант не смог устоять перед искушением и звонко шлепнул женщину чуть пониже спины, приняв ее за горничную. Когда она резко выпрямилась, он нежно взял ее за подбородок и спросил, где он может найти его высочество. Рассмеявшись на подобное несколько невежливое поведение, она посоветовала ему подняться на второй этаж и постучать в первую дверь. Лейтенант выполнил свою миссию, и на следующее утро на 11 часов был назначен прием. Когда офицеры выстроились в порядке старшинства и герцогиня и ее муж вошли в приемную залу, лейтенант сразу же, к своему ужасу, узнал в даме очаровательную горничную. Офицеры представлялись один за другим, и для каждого его высочество находил приветственное слово. Когда пришла очередь лейтенанта, герцогиня сказала: «Мне кажется, что мы уже где-то встречались прежде». На что лейтенант, полностью растерявшись и в страшном смущении, только и смог пробормотать: «Увы, ваша светлость!»

Граф Паар мог многое рассказать о больших торжествах, которые проходили в Вене в 1908 г. по случаю жемчужной свадьбы его величества. Это было еще до того, как я начал служить. Каких только событий не произошло за эти шестьдесят лет! «Судьба не щадит меня», – произнес его величество, когда получил страшное известие об убийстве императрицы. Его брат император Мексики Максимилиан предстал перед военным судом мексиканских революционеров и был расстрелян по его приговору. Единственный сын Франца-Иосифа, умнейший кронпринц Рудольф, на которого были возложены все надежды императора, расстался с жизнью при трагических обстоятельствах. Жена Франца-Иосифа императрица и королева Елизавета, к которой венгерский народ относился с глубоким почтением и любовью, была убита итальянским анархистом в Женеве, и та же самая судьба постигла племянника эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника трона, в Сараево. Франца-Иосифа по-прежнему мучили воспоминания о казни тринадцати венгерских генералов в Араде в 1849 г. в конце Освободительной войны, хотя в этом и не было его вины. Тогда ему исполнилось всего 18 лет, и он находился в руках правящей камарильи. Потери, понесенные австрийской армией при Кёниггреце[23], тяжело сказались на Франце-Иосифе, и его самым страстным желанием стало никогда больше не допустить новой войны. Но и этот горький опыт ему еще придется испытать.

В трагические часы его жизни его величество искал и находил утешение в глубокой вере. Он полагал, что власть над людьми ему вручил сам Бог, и он выполнял свои обязанности с присущим ему чувством долга, которому он подчинил свои личные желания. Предельно скрупулезный во всем – красное сукно своего письменного стола он обыкновенно чистил кистью каждый вечер, – простой и скромный в личной жизни, он рассматривал строгий этикет испанского двора не как вещь в себе, но необходимое условие для формирования традиции. Поддерживать и укреплять ее было более важным делом для многонациональной габсбургской монархии, чем для других стран. Добросердечие и обходительность были основными чертами его характера. Обладая большим жизненным опытом и мудростью, он был убежден, что государственное управление должно основываться на праведности.

Когда 18 августа 1910 г. его величество праздновал свое 80-летие, находясь в полной памяти и здравии, охотники Австрии открыли в его честь бронзовый памятник. Статуя имела поразительное портретное сходство; император был представлен в традиционном охотничьем костюме, в кожаных шортах, с ружьем за плечами и альпенштоком в руке, стоявшим на скале. У его ног лежал благородный олень, голова которого была украшена ветвистыми рогами. Именно такого оленя его величество подстрелил неподалеку от посвященного ему памятника. Все приглашенные на церемонию открытия были одеты в охотничьи костюмы. Граф Вурмбрандт зачитал торжественный адрес, и все собравшиеся были глубоко тронуты, когда мужской хор, приехавший из Вены, спел национальный гимн: «Gott erhalte, Gott beschutze unsern Kaisern, unser Land» («Боже сохрани, Боже защити нашего императора и нашу страну»).

В 1912 г. его величество отправился с длительным визитом в Будапешт, где происходила встреча делегаций австрийского и венгерского парламентов для принятия годового бюджета. Солнечным днем мы ехали в открытом экипаже с Западного вокзала к королевскому дворцу. «Новые времена» проявлялись в том, что массы рабочих под руководством Социал-демократической партии участвовали в демонстрации против венгерского премьер-министра графа Тисы. Демонстрация тем более заслуживала осуждения по причине того, что шла Балканская война и на границе Габсбургской империи происходили опасные инциденты. Делегации, которые должны были проголосовать за увеличение ассигнований на военные расходы, необходимые для укрепления армии, встретились в своей работе с большими трудностями из-за необъяснимой близорукости многих депутатов, о чем они горько сожалели в последующие годы.

После нашего возвращения в Вену военно-морской флот был приведен в состояние боевой готовности на случай, если опасность будет угрожать нашим границам. Я получил приказ оставить двор и принять командование над «Будапештом»[24]. Снова полной грудью вдохнуть морской воздух, почувствовать под ногами палубу, очутиться среди старых друзей – все это сильно радовало меня. Вскоре опасность миновала, потребность в проведении операций на море отпала, и я вернулся в Вену.

В результате двух Балканских войн Турция практически была вытеснена из Европы. Вся территория, что оставалась под ее господством, располагалась между Адрианополем и проливами. Греция значительно продвинула свою границу в северном направлении и получила Салоники. Площадь Королевства Сербии увеличилась, что побудило сербов выдвинуть новые требования. Болгария была вынуждена выплатить контрибуцию; страна попыталась во Второй Балканской войне с помощью оружия ревизовать несправедливое, по ее мнению, территориальное урегулирование, навязанное великими державами, но была разбита. Черногория осталась независимой. Было создано новое государство Албания, на ее трон европейские державы посадили князя Вильгельма Вида. На балканские события в Будапеште и Вене смотрели по-разному. Премьер граф Тиса придерживался мнения, что признание изменений границ, наступивших в результате войн, должно соотноситься с интересами Венгрии, которая должна помочь народам Балканского полуострова в их войне за независимость.

Срок службы в адъютантах был продлен, так что годы, предшествовавшие Первой мировой войне, я провел в Вене.

Глава 4
Эрцгерцог Франц-Фердинанд

В мои намерения не входит подробное описание повседневной жизни наследника трона. Я ограничусь лишь теми сведениями, что я узнал о нем во время моей службы при дворе, и тем, что слышал о нем от других.

Франц-Фердинанд в 12 лет унаследовал большое состояние и титул д’Эсте от представителя боковой ветви Габсбургского дома герцога Моденского. Франц был старшим сыном эрцгерцога Карла-Людвига, единственного брата императора Франца-Иосифа, имевшего потомство. Император Мексики эрцгерцог Максимилиан был убит, эрцгерцог Людвиг-Виктор остался холостяком. Матерью наследника трона была принцесса Мария-Аннунциата, дочь Фердинанда II, короля Обеих Сицилий из династии Бурбонов. В октябре 1862 г. в капелле Императорского дворца в Венеции состоялось торжественное бракосочетание австрийского эрцгерцога Карла-Людвига и Марии. Эрцгерцогиня была красивой женщиной, но она страдала туберкулезом. Ее неизлечимая болезнь буквально подрезала крылья ее честолюбивым устремлениям. Она мечтала о сыне, который однажды занял бы императорский трон. Когда в 1863 г. родился Франц-Фердинанд, врачи считали, что он не выживет. Благодаря внимательному уходу и длительному пребыванию в замке Вартхольц у подножия горного массива Ракс в австрийских Альпах, болезненный подросток вырос здоровым, крепким юношей.

Вопреки предостережениям врачей, эрцгерцогиня родила еще троих детей – двух мальчиков, Отто и Фердинанда, и девочку Маргарет. Прожив девять лет в замужестве, Мария умерла в 28-летнем возрасте. Она прекрасно понимала всю опасность своего заболевания и распорядилась не допускать к ней детей. Недостаток материнской любви в какой-то мере восполнила мачеха, инфанта Португалии Мария-Тереза из древнего рода Браганса. Новая восемнадцатилетняя жена Карла-Людвига приняла участие в воспитании Франца, который испытывал вполне понятное ревнивое чувство к младшему брату, веселому здоровяку, всеми любимому «прекрасному Отто». Взаимоотношения Франца и мачехи были, однако, очень близкими.

В возрасте 14 лет эрцгерцог получил звание секунд-лейтенант, но это никак не сказалось на его образе жизни. Только после присвоения звания первый лейтенант он покинул родной дом и был отправлен в Энс в драгунский полк. Условия проживания там были для него непривычны, и отношения с офицерами-сослуживцами не сложились. Его производство в майоры в 1888 г. и перевод в Прагу в 102-й пехотный полк стали для него истинным облегчением. Он надеялся вести жизнь, отличную от той, что была его уделом в скучном городке Энс. Франц квартировал на Градчанах, и он стремился насладиться музыкой и светской жизнью, проводить время в компании друзей, как и остальные офицеры. Но ему вновь не повезло. Присутствие Франца в обществе сковывало всех. 30 января 1889 г., возвратившись со службы домой, он был потрясен новостью о смерти кронпринца Рудольфа в Майерлинке, произошедшей при таинственных обстоятельствах[25]. Мечты матери о его карьере были, казалось, близки к осуществлению. Ведь смерть Рудольфа означала, что следующим претендентом на трон Австро-Венгрии становился отец Франца. Однако, принимая во внимание его преклонный возраст, было понятно, что в качестве наследника может теперь рассматриваться сам Франц-Фердинанд.

Франц-Фердинанд был молодым человеком с сильным и энергичным характером, умным и глубоко религиозным. Однако он был легко возбуждающейся личностью. Был человеком замкнутым, имевшим всего лишь несколько друзей. Окружавшие его люди почти ничего не знали о нем. Франц намеревался подготовить себя к будущему высокому положению, что требовало серьезных познаний в политических науках и необходимости овладения различными языками многонациональной империи. Эрцгерцог полагал, что ему следует посмотреть мир, и он решил отправиться в длительное морское плавание, которое к тому же положительно скажется на его здоровье. Но такое путешествие требовало тщательной подготовительной работы дипломатов, даже если бы наследник австро-венгерского престола ехал инкогнито как граф Гогенберг. Фельдъегерям в ту далекую эпоху приходилось тратить много времени, чтобы добраться в ту или иную отдаленную страну мира и вернуться с ответом обратно. Более того, было необходимо уговорить дать свое согласие его величество. Этого удалось добиться благодаря посредничеству императрицы Елизаветы. 15 декабря 1892 г. Франц-Фердинанд вышел из Триеста на бронепалубном крейсере «Императрица Елизавета»[26].

Эрцгерцог Леопольд, мой сокурсник в Военно-морской академии, с которым я сохранил самые дружеские отношения, просил меня присоединиться к экспедиции, объяснив, что он сам примет в ней участие лейтенантом. Я отказался и даже посоветовал ему никуда не ездить, поскольку два эрцгерцога были столь различны по характеру, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. События подтвердили мою правоту. Они окончательно рассорились, и в Сиднее эрцгерцогу Леопольду пришлось покинуть корабль и одному вернуться в Европу. Он был уволен с флота и переведен в пехотный полк в Брюнн (Брно). Впоследствии в результате брака с незнатной женщиной он лишился титула и эмигрировал в Швейцарию, где жил под именем Леопольд Вёльфлинг, и скончался там после Первой мировой войны.

Для членов королевской семьи Британии путешествие по миру и визиты в отдаленные области империи – обычное дело. Но какая другая страна когда-либо посылала наследника трона в кругосветное плавание?[27] В обратный путь из Иокогамы он отправился на океанском лайнере и посетил Соединенные Штаты. Это было явным свидетельством того, что Австро-Венгрия, позволив наследнику увидеть мир, доказала, что она не является столь закрытой страной, как ее иногда представляли.

Эрцгерцог, вернувшись из плавания, несомненно, проникся симпатией к военно-морскому флоту страны. Это сблизило его с кайзером Вильгельмом II, который настаивал на том, чтобы Австро-Венгрия совершенствовала свой флот. Подобные требования не находили понимания у обоих парламентов Австро-Венгрии. Они чинили всевозможные препятствия, проявляя хорошо мне знакомую недальновидность.

Когда Франц-Фердинанд вернулся, вопрос о его женитьбе стал первостепенным, и его величество был даже готов пойти на то, чтобы наследник вступил в брачный союз с представительницей какой-либо некатолической династии. Однако эрцгерцог последовал его совету совсем необычным образом. Он страстно влюбился в чешскую графиню Софию Хотек, которую он встретил на балу у штатгальтера, представителя императора в Праге. Об этой его связи никто не знал. Франц был частым гостем в доме эрцгерцога Фридриха Тешинского (фон Тешен) в Пресбурге (ныне Братислава). Предполагали, что его выбор падет на одну из семи дочерей эрцгерцога, пока совершенно случайно не обнаружилось, что магнитом, притягивавшим к себе Франца-Фердинанда, была фрейлина эрцгерцогини София Хотек. Время шло, но его страстная влюбленность не проходила. Ничто не могло поколебать принятого им твердого решения жениться на графине, хотя он прекрасно знал, что согласно династическим законам женитьба на женщине, неравной ему по рождению, лишает его права на трон и что его жена никогда не станет членом императорской семьи. Самым твердым сторонником закона о престолонаследии был главный камергер князь Монтенуово, который сам принадлежал к императорскому дому и потому имел большое влияние при дворе. Он был племянником эрцгерцогини Марии-Луизы, которая после первого брака с Наполеоном вышла замуж за графа Нейпперга.

Вена полнилась слухами, все говорили об отчаянии императора, не понимавшего упорства своего племянника. В обществе сложились две партии; одна из них критиковала «устаревшие династические законы», другая – наследника трона. Но в итоге после стольких переживаний император смягчился. Тем более что речь шла о сердечных делах. Он попросил дать ему один год для принятия окончательного решения и одновременно призвал исповедника императорской семьи епископа Маршала сделать все возможное, чтобы эрцгерцог отказался от своего намерения.

Все было напрасно. Франц-Фердинанд был готов скорее отказаться от трона, чем от своего счастья. Напрасна была попытка заставить графиню, которая удалилась в монастырь ждать окончательного решения императора, отказаться от брака с эрцгерцогом и постричься в монахини. Она оставалась непреклонной и отвергла заверения епископа, что его величество и папа римский будут вечно благодарны графине за принесенную ею жертву.

Прошел год, и все ожидали, что скажет его величество. После того как он посоветовался с представителями аристократии, которые поддержали его решение, он вызвал Франца-Фердинанда и сообщил, что ему дозволяется заключить морганатический брак с сохранением его права на трон. Однако его жена и дети не будут приняты в императорскую семью. Наследником, таким образом, становился эрцгерцог Карл, первенец младшего брата Франца-Фердинанда, эрцгерцога Отто.

Эрцгерцог Франц-Фердинанд заявил, что он согласен с предложенными ему условиями. 28 июня 1900 г. настал судьбоносный день: в этот же день через 14 лет произойдет убийство в Сараево. Франц-Фердинанд принес торжественную клятву. В палате Тайного совета, расположенной в императорском дворце, собрались эрцгерцоги, высшие сановники и спикеры нижней и верхней палат. Его величество стоял перед троном; примас Австрии и архиепископ венский протянул Евангелие эрцгерцогу, который, возложив на него свою руку, прочитал торжественную клятву, текст ему вручил примас Венгрии. Заключительное предложение звучало так: «Да не отречемся от этой декларации и не предпримем ничего, что могло бы ослабить или лишить связующей ее силы».

После того как его величество покинул палату, две свечи, между которыми стояло известное распятие императора Фердинанда II, были погашены. На протяжении столетий, согласно обычаю, члены Габсбургской фамилии каждый раз приносят перед ним свою клятву.

Вскоре после этого в часовне замка Райхштадт в Богемии (Чехии) состоялось торжество бракосочетания. Супруге эрцгерцога была вручена поздравительная телеграмма от его величества, адресованная как княгине Гогенберг.

Однако даже титул княгини, пожалованный бывшей графине, не помог ей занять подобающее место при дворе. На всех официальных мероприятиях, к примеру на балах, были установлены строгие правила старшинства, согласно которым супружеские пары проходили в строгой последовательности под наблюдением главного камергера двора; и каждый раз София шла отдельно от мужа. Герцогиня должна была по мановению руки гофмейстера идти после членов различных императорских семейств и сопровождавших их фрейлин. Однажды придворный бал пришлось отменить, так как несколько знатных дам заявили о том, что они не намерены на нем присутствовать, поскольку не был определен принцип старшинства его участников. Со временем эрцгерцог предпочел проводить предпраздничные дни со своей женой вдали от Вены, пока его величество в 1910 г. не пожаловал княгине титул ее высочество княгиня Гогенберг. Теперь на балу она могла следовать сразу же за самой младшей эрцгерцогиней.

Император, главнокомандующий вооруженными силами, назначил эрцгерцога Франца-Фердинанда, который имел чин адмирала, своим заместителем. Следуя советам начальника Генштаба Конрада фон Хётцендорфа (Гётцендорфа), эрцгерцог стал оказывать большое влияние на военные дела, но ему трудно было проявить себя в области политики. Его величество, несмотря на возраст, был не из тех людей, кто подчиняется внешнему давлению, даже если в роли просителей были его близкие родственники. Он внимательно выслушивал то, что предлагали его советники, однако, и это было понятно само собой, занимая трон в течение более 60 лет, он предпочитал ничего не менять, насколько это было возможно, в государственном управлении. Было хорошо известно, что у наследника трона по отдельным вопросам были совершенно иные взгляды, чем у его дяди. Становилось все более ясным, что эрцгерцог не одобрял австро-венгерский дуализм. Франц-Фердинанд имел план реорганизации империи на основе принципа триализма и на федеративных началах. В этом пункте своего плана он вступил в конфликт с Венгрией, который выразился в его личной нелюбви к венгерской аристократии. Возможно, в этом проявилось влияние семьи его жены и ближайшего окружения. Были и другие причины, о которых ходили различные слухи.

Даже когда он командовал 9-м гусарским полком в Шопроне, эрцгерцог оказался втянутым в конфликт интересов, когда он пожаловался полковнику, что все его подчиненные говорят на венгерском. Полковник ответил, что офицеры, конечно, не будут говорить на нем в присутствии людей, не понимающих этого языка, но что в своей среде, естественно, они будут продолжать пользоваться родным языком.

Было общеизвестным фактом, что эрцгерцог часто встречался с лидерами национальных меньшинств в будапештском парламенте, в частности со словаком М. Ходжа и румынами Александру Вайда-Войводом и Юлиу Маниу.

В официальной обстановке мне редко доводилось встречаться с эрцгерцогом. Что касается светского общения, мы встречались с ним и его женой достаточно часто. Нас занимали проблемы флота, которые были в центре наших интересов. Но мы никогда не затрагивали политических вопросов.

Эрцгерцог намеревался создать конфедерацию южнославянских государств, которая объединила бы Словению и Далмацию, принадлежавшие Австрии; Хорватию, землю венгерской короны; и коронные земли Боснии-Герцеговины. Этот план встретил яростное сопротивление сербских националистов, которые надеялись добиться для своей страны выхода к морю и образовать государство южных славян со столицей в Белграде. Если бы план наследника престола осуществился, то на Югославию обратились бы взоры всех сербов, поскольку она давала им неоспоримые экономические и политические преимущества. И об этом проницательному сербскому премьер-министру Пашичу было прекрасно известно, так же как и в Санкт-Петербурге. Тайная организация сербских националистов «Црна рука» («Черная рука») подготовила покушение в Сараево, обрушив лавину, которая погребла под собой наследника трона в качестве первой жертвы на своем гибельном пути.

28 июня 1914 г. мы с нашими детьми отправились в машине из Вены в Секешфехервар в гости к брату, который командовал 13-м гусарским полком в этом городе. Нас встретили брат с женой, оба выглядели удрученно. На наш вопрос, что случилось, они ответили, что один их друг журналист только что сообщил им, что эрцгерцог и его жена убиты в Сараево.

Сначала мы отказывались поверить в это. У нас не укладывалось в голове, почему по случаю официального визита наследника трона не были предприняты надлежащие меры безопасности, чтобы предотвратить возможную попытку покушения. Мне было непонятно, почему эрцгерцог Франц-Фердинанд приехал с визитом именно в сербский национальный праздник Видовдан, день памяти битвы на Косовом поле в 1389 г. От сербов можно было ожидать, что они отреагируют на это особенно обостренно.

Вскоре то, что мы посчитали слухом, подтвердилось. Мы поняли, что это политическое убийство и оно будет иметь роковые последствия для всего мира.

Убийство в Сараево было не раз описано во всех подробностях. Эрцгерцог пал жертвой своего благородства и самоотверженности, он даже не задумывался о каких-то мерах предосторожности. Когда машины приблизились к ратуше, в них была брошена бомба, которая тяжело ранила адъютанта эрцгерцога. После встречи в ратуше эрцгерцог намеревался поехать в госпиталь, чтобы навестить раненого. Машина начала медленно сворачивать в переулок, где не была выставлена охрана, как на главной улице, и тут внезапно появился гимназист Гаврило Принцип, который два раза выстрелил в эрцгерцога из пистолета. Одна пуля смертельно ранила жену, вторая досталась эрцгерцогу. Оба были перевезены в Конак, резиденцию генерала Оскара Потиорека, наместника Боснии и Герцеговины. Эрцгерцог вскоре скончался, не приходя в сознание.

Эти два выстрела молодого фанатика завершили целую эпоху, о которой мы, кто жил в то время, могли сказать словами «Талейрана»: те, которые ничего не знали о Французской революции, не знали жизни. Те два выстрела в Сараево были первыми выстрелами Первой мировой войны, и мирное время, которого они нас лишили, не вернулось до сих пор.

Гаврило Принцип был несовершеннолетним и не мог быть приговорен к высшей мере. Он получил 20 лет заключения в крепости и скончался четыре года спустя от туберкулеза. Безрассудные действия юного убийцы привели к массовым человеческим жертвам, гекатомбы подобных масштабов мир еще не знал. После 1919 г. на месте убийства была открыта памятная доска.

Морякам было поручено выполнение печальной обязанности – доставить в Триест гробы с телами жертв, которые на поезде перевезли в Меткович. Их торжественно перенесли на борт флагманского корабля линкора «Вирибус Унитис»[28], стоявшего на якоре в устье Неретвы. Боевые корабли в кильватерной колонне шли вдоль берега, и люди обнажали головы; многие становились на колени и молились, а священники поминали почивших, когда корабли медленно проходили мимо.

В Вене в замковой часовне эрцгерцогу и супруге посмертно отпустили все их грехи, и останки перенесли в крипту замка Артштеттен, построенную эрцгерцогом.

То, что Россия активно поддержит Сербию, вполне можно было ожидать! С русским посланником при сербском дворе фон Гартвигом, который, по слухам, был в курсе всех придворных интриг, случился смертельный сердечный приступ во время его визита с соболезнованиями к нашему дипломатическому представителю барону Гислю. Необходимость отмщения за убийство в Сараево была понятна всем. Возмущение заговором, который готовили сербы, вызвало единодушный ответ в Европе. Я продолжаю придерживаться мнения, что европейские державы могли бы предотвратить мировую войну. Если бы представители великих держав были приглашены в Вену на похороны, дипломатам было бы легче договориться и им бы мог сопутствовать успех. Изъявили желание приехать принц Уэльский и великий князь Николай Николаевич. Кайзер Вильгельм II объявил о своем намерении прибыть в Вену, его примеру готовы были последовать многие князья немецких государств. Однако князь Монтенуово придерживался строгих правил, запрещавших проведение королевских траурных церемоний в случае, если почивший состоял в морганатическом браке. Формальной причиной был назван преклонный возраст суверена, и на каждое обращение с просьбой разрешить присутствовать на похоронах отвечали отказом.

23 июля барон Гисль вручил ультиматум Белграду. Два дня спустя Пашич дал ответ, который сочли неудовлетворительным. Когда барон Гисль по телефону сообщил графу Тисе в Будапешт о своем отъезде из Семлина (Земуна), приграничного города, находившегося на берегу реки Сава напротив Белграда[29], премьер-министр произнес: «Неужели этому суждено быть?»

Все дело было в том, что мы еще не знали, что готовит нам рок. После разрыва дипломатических отношений между Австро-Венгрией и Сербией его величество объявил частичную мобилизацию. Подобная мобилизация имела место в 1912 г., но Россия тогда не ответила тем же. В 1914 г. Россия объявила мобилизацию, то же самое сделала Германия.

27 июля, когда я все еще был в отпуске дома, я получил приказ явиться на службу и принять командование линейным кораблем; звание капитана я получил еще 1 ноября 1913 года. Счастливое время службы при дворе в должности адъютанта закончилось.

Я благодарен Провидению за то, что мне было дано провести пять лет в ближайшем окружении императора Франца-Иосифа I. То, о чем я тогда узнал и чему научился, позволило мне яснее понять свои обязанности, когда меня призвали стать во главе Венгрии. Это было назначение, о возможности которого я даже не предполагал. Пример самого благородного и добрейшего человека, которого я когда-либо встречал в своей жизни, всегда стоял передо мной на протяжении всех последних лет моей жизни. Весь тот ценный опыт, приобретенный мной в Вене, который выдержал испытание временем, я взял с собой в Венгрию.

Те пять лет были, несомненно, самыми лучшими в моей жизни.

Глава 5
Война на Адриатике. Коронация короля Карла IV

В поместье Шофронья, принадлежавшем моему брату, куда я приехал его навестить, мне пришло письмо с приказом явиться на службу, и я отправился в Вену в Главный штаб военно-морского флота. Там мне выдали инструкции для выполнения особой миссии, с которой мне предстояло выехать в Бад-Ишль к его величеству. На следующий день я был на официальном приеме. Вскоре после обеда князь Лобковиц, главный камергер молодого наследника эрцгерцога Карла, пришел в гостиницу «Эржебет» с приглашением посетить его господина. Эрцгерцог встретил меня вопросом:

– Скажите, что же теперь нас ждет?

– Мировая война, – ответил я.

Эрцгерцог возразил, что это маловероятно. В это утро граф Берхтольд, министр иностранных дел, уверил его, что война вряд ли начнется, все ограничится конфликтом между Австро-Венгрией и Сербией. Когда я высказал противоположную точку зрения, он заметил, что мировая война стала бы ужасным событием, с чем я полностью согласился. Если Англия сохранит нейтралитет, мы сможем противостоять остальным нашим врагам.

В Пуле я принял командование над «Габсбургом», флагманским кораблем 3-го боевого дивизиона. Должен признать, что меня не обрадовало назначение. «Габсбург»[30] был старым, тихоходным кораблем с плохим вооружением. Моей первоочередной задачей стала организация обороны нашей основной морской базы. Предстояло ставить минные заграждения, боны, заградительные сети и задействовать другие средства обороны.

Эрцгерцог Франц-Фердинанд всегда выступал за развитие военно-морских сил, в чем его поддерживали все флотские командиры. Он утверждал, что флот должен не только защищать наши границы, но и быть готовым к наступлению. Однако австро-венгерский военно-морской флот к началу войны еще не достиг необходимого уровня боеготовности. Военные действия помешали выполнению программы строительства новых кораблей. Вдобавок к имевшимся трудностям положение осложнялось тем, что великолепную естественную гавань Каттаро (ныне Котор) невозможно было использовать, так как она находилась под прицелом черногорских батарей, расположенных на высотах Ловчена. Прежде нужно было захватить Черногорию.

Уже после окончания Первой мировой войны было предано гласности тайное военно-морское соглашение, заключенное в ноябре 1913 г., между участниками Тройственного союза, предусматривавшее сосредоточение австро-венгерских, итальянских и германских военно-морских сил в морском секторе Неаполь—Мессина—Аугуста. Подобное соглашение за несколько месяцев до того было заключено между Англией и Францией.

Объявление Италией нейтралитета нарушило планы военно-морских штабов. Выведение двух германских крейсеров «Гебена»[31] и «Бреслау»[32] из-под удара враждебных флотов Британии и Франции стало возможным благодаря удачному маневру, выполненному немецким адмиралом Вильгельмом Сушоном, который получил своевременное предупреждение от нашего военно-морского атташе в Риме. Крейсера нашли убежище в Дарданеллах, и, как полагали британцы, появление этих двух кораблей склонило турок принять сторону центральных держав.

В Пуле мы готовились отразить атаку превосходящих сил противника, которая так и не состоялась. Французскую субмарину, которая сумела пройти через наши минные поля, но попала затем в стальные сети, мы захватили неповрежденной; позднее мы использовали ее в своих целях. Британские и французские военно-морские соединения время от времени появлялись в Южной Адриатике, но после удачной атаки подлодки на французский флагманский корабль такие экспедиции были сочтены опасными и больше не повторялись.

В самом начале ноября в моей семье начали оплакивать первые военные потери. Мой младший брат Сабольч отказался от должности лейтенанта в своем округе. Несмотря на мои протесты и возражения премьер-министра, который считал, что внутренний фронт не менее важен, он пошел офицером-добровольцем в гусарский резервный полк и был убит в Польше, попав в засаду во время рекогносцировки.

Ничто так не действует на нервы, как вынужденное бездействие, особенно когда вся обстановка побуждает к действию. В Пуле наши моряки длительное время занимались выполнением обычных обязанностей во время стоянки. К счастью, в декабре я был неожиданно назначен капитаном крейсера «Новара»[33], который только что сошел со стапелей в Фиуме (ныне Риека); он был самым быстроходным кораблем нашего флота, предназначенным для особых заданий. Это назначение восстановило мое душевное равновесие.

Однако ходовые испытания «Новары» выявили неполадки в машинном отделении, которые, возможно, могли быть объяснены актами саботажа во время постройки корабля. Я не смог воспользоваться возможностью отвести крейсер в Смирну (ныне Измир) с боеприпасами для турок, которые испытывали их недостаток из-за минирования Дуная (которое продолжалось до завоевания Румынии).

Высадка британского десанта в Галлиполи и попытка форсировать Дарданеллы могли означать, что наконец-то начнутся боевые действия и будет выработан план помощи нашим осажденным союзникам-туркам. Конечно, мы не были готовы рисковать нашими основными кораблями в Восточном Средиземноморье, но мы вполне могли бы задействовать подводные лодки. Тогда еще не предпринимались попытки проникнуть через Гибралтарский пролив, командование кайзерлихмарине (германских императорских ВМС) отправляло подводные лодки в разобранном виде поездами в Пулу, чтобы там собрать их на месте; мы называли их «окаринами». Мне было дано задание отбуксировать субмарину U-8, командиром которой был лейтенант фон Фойгт, до мыса Матапан (Тенарон), чтобы не тратить ее запасы горючего при плавании в Адриатике. Пришлось замаскировать «Новару» под обычное торговое судно при помощи деревянных надстроек на палубе, и 2 мая мы вышли из Пулы. Мы успели пройти через узкий пролив Отранто, однако в сотне морских миль от мыса Матапан нас обнаружили французские линкоры. Я изменил курс и пошел на Патры, тем самым пытаясь убедить французов, что мы торговое судно. Корабли противника приближались, и мне пришлось отдать приказ капитану подлодки продолжить плавание самостоятельно. Лодка пошла на погружение. Мы убрали камуфляж и подняли военно-морской флаг. Французские силы были сосредоточены на острове Корфу, им был передан сигнал тревоги по беспроволочному телеграфу, и нас могли заблокировать в проливе Отранто. Однако нам удалось прорваться на север. U-8 прибыла в Дарданеллы, а мы вернулись в порт приписки. За этот поход я был награжден Железным крестом. Позднее я с интересом прочел о войне на Средиземном море в книге английского историка Джулиана Корбетта «Операции английского флота в Первую мировую войну». Он писал, что наши два прорыва блокады Отранто сильно обеспокоили Британское адмиралтейство и привели к передислокации английских военно-морских соединений.

Едва я успел вернуться в Пулу, как вступление Италии в войну на стороне Антанты привело к новой расстановке сил на театре военных действий. Гросс-адмирал Антон Хаус (Гаус), командующий военно-морским флотом Австро-Венгрии, просигналил с флагманского корабля: «Поднять пары в котле». Это произошло спустя всего полчаса после объявления войны Италией. План наступательной операции был разработан заранее, и все капитаны были готовы к выполнению боевого задания. В 11 часов ночи весь австро-венгерский флот пришел в движение и атаковал противника на восточном побережье Италии на всем его протяжении от Венеции до Бриндизи. Нашей основной задачей было задержать продвижение итальянских войск; для этого требовалось разрушить железнодорожные пути вдоль побережья Адриатического моря, чтобы дать необходимое время для переброски наших войск к границе. На тот момент ее прикрывали только несколько батальонов, путь на Вену оставался открытым. В результате нашей операции итальянцы, опасаясь нашего десанта в Анконе и удара на Рим в тылу своих армий, приостановили наступление.

Я командовал самым северным соединением флота; «Новара» совместно с четырьмя миноносцами и эсминцем «Шарфшютце» атаковала Порто-Корсини (вход в канал). Опасаясь присутствия подводных лодок и моторных судов в канале, соединяющем Равенну с Адриатическим морем, длиной всего лишь 10 км, я отдал приказ капитану «Шарфшютце» первым зайти кормой вперед в канал. Поведение итальянских солдат, сидевших в окопах, было достаточно странным; они никак не проявляли себя. Они показались около 5 часов утра; один их унтер-офицер прокричал наивный вопрос: «А чего вам, собственно говоря, нужно?» Заговорили пушки и пулеметы и доходчиво объяснили, что нам было нужно. После того как «Шарфшютце» выполнил свою задачу – разрушил станцию связи, он на полной скорости вышел из канала. Его уровень был настолько низким, что, несмотря на сильный огонь, все снаряды прошли мимо. Итальянским батареям удалось, правда, несколько раз попасть в «Новару», и мой храбрый лейтенант торпедного отделения Персик и несколько матросов были убиты. Один из миноносцев был поврежден. Я отдал приказ уйти с линии огня, и мы заделали пробоину в борту, подведя под нее просмоленную парусину, так что «Шарфшютце» смог отбуксировать его в Пулу. После этой операции корабли под моим командованием взяли курс на Триест. У меня был приказ атаковать итальянскую эскадру, которая, как полагали, возвращалась туда из Венеции. Когда наши аэропланы разведки сообщили, что ни одно судно не выходило из гавани Венеции, мне приказали присоединиться к основным силам флота и вернуться с ним в Пулу.

В Северной Адриатике все было спокойно, но на юге наблюдалась повышенная активность. Противник намеревался перекрыть пролив Отранто, чтобы воспрепятствовать проходу наших субмарин в Средиземное море. Мы обсудили сложившееся положение, и командующий флотом приказал «Новаре» идти в бухту Каттаро (Котор). Хотя я подчинялся командующему, но имел свободу действий. Было крайне необходимо сохранить секретность, потому что противник располагал хорошо организованной системой шпионажа и большим числом осведомителей, которых было невозможно отследить. С того самого момента, как я отдал команду развести пары, вся связь с берегом была запрещена, и только тогда я познакомил своих офицеров и рядовых со своими планами.

Для того чтобы экипаж был в наилучшей форме на случай боя, необходимо было обеспечивать его своевременным питанием и давать время на отдых. Повсюду на судне были установлены аварийные склянки, которые приводились в действие нажатием кнопки с капитанского мостика. Я пользовался ей только при появлении противника, так что экипаж мог отдыхать до последней минуты.

Часто, не имея определенного задания, я начинал «выслеживать» подходящую «дичь», и часто мне сопутствовал успех. Иногда это были траулеры-дрифтеры, которые ставили сети на подводные лодки. Мы предупреждали об атаке и давали время команде покинуть судно, а затем топили его. Мои канониры были столь точны, что с первого же выстрела попадали в паровой котел, и судно сразу шло ко дну.

В нашем флоте военного времени те кадеты и лейтенанты, которые не отвечали предъявляемым к ним службой требованиям, переводились в резерв, чтобы они могли найти более подходящее для себя занятие. Один офицер, окончивший с отличием морское училище, вскоре ушел в отставку и стал главным управляющим большой фабрики. В начале войны он снова пошел на флот. Он никак не проявил себя в качестве офицера, однако совершенно случайно мы обнаружили у него способности дешифровщика.

Однажды он ворвался в мою каюту на «Новаре» с сообщением, что король Сербии Петр собирается сегодня вечером подняться на борт итальянского эсминца, стоявшего в Дураццо (ныне Дуррес в Албании), и отплыть в Бриндизи. Это было после успешного завершения нашими войсками Сербской кампании, когда уцелевшие части сербской армии отступили в Черногорию и Албанию. Я не стал терять времени на расспросы и немедленно приказал подготовиться к отплытию. В сопровождении трех миноносцев мы вышли в море. Не было никакой возможности своевременно добраться до Дураццо (Дуррес), но существовала возможность перехватить итальянский эсминец. Дул сильный ветер сирокко, вздымая валы на море. Небо было практически безоблачным, и светила полная луна; видимость была превосходной. Несколько часов мы шли по намеченному маршруту из Дураццо в Бриндизи, не встречая никаких судов. Двумя днями позже наш информатор сообщил, что король действительно поднимался на борт, но, испытав сильный приступ морской болезни, был вынужден отменить свой вояж.

В другой раз дешифровщик доложил мне, что он постоянно перехватывает вражеские сигналы, отправляемые кораблям, перевозившим орудия в Ловчен на смену выбывшим. Они доставляли также другое вооружение, боеприпасы и подкрепления для черногорской и сербской армий. Он не смог точно определить ни дату отплытия, ни время высадки. Поразмыслив, я решил, что от Дураццо слишком далеко до Черногории, а вот Антивари (ныне Бар в Черногории) относительно близок к заливу Каттаро (Котор), так что транспорт, возможно, зайдет в Сан-Джованни-ди-Медуа (ныне Шенгини), албанский порт, оккупированный тогда сербами.

Я попросил командующего флотилией предоставить четыре эсминца для эскорта «Новары» на случай внезапного нападения со стороны превосходящих сил противника. Я отплыл в 11 часов ночи, наши шансы были минимальны. Было важно подойти незаметно к входу в гавань под покровом темноты. Мы знали о батарее противника в 10 орудий. Мы крались вдоль скалистого албанского берега, пока нам не преградил путь протяженный мол. Показалось одноэтажное здание, в котором, вероятно, спали канониры. Хватило одного залпа, чтобы дом взлетел на воздух, а батарея была выведена из строя.

С бьющимся сердцем я продвигался вперед. Обнаружим ли мы там кого-нибудь? Мы вздохнули с облегчением – перед нами открылась картина гавани, и каких только судов в ней не было. Позднее мы узнали, что они прибыли накануне вечером. Это была поразительная удача! Приди мы на день раньше, гавань была бы пуста. Прошел день, и большая часть грузов уже была перевезена на берег. После того как мы дали время командам покинуть свои суда, я отдал приказ открыть огонь. Корабли взрывались, загорались, шли на дно. Один парусник горел фантастическим желтым цветом; вероятно, он был гружен солью. Нам даже удалось спасти некоторые грузы. Так, затопив горевшее судно, мы сбили пламя. На нем находились консервы, которые были подняты на борт и поставлены нашим военным в Албании.

К тому времени, как мы выполнили нашу задачу, береговая батарея напомнила о себе. Однако орудийная прислуга действовала крайне неумело; прошло почти четверть часа, прежде чем вокруг нас начали падать снаряды. Маневрируя, нам часто удавалось уйти от прямого попадания противника. Прошло полтора часа. Один снаряд попал в корабельный лазарет, и мы лишились нашего замечательного младшего офицера, который был капитаном нашей футбольной команды и замечательным скрипачом.

Всего мы затопили 23 корабля – это были пароходы и парусные суда – и вернулись на базу, крайне довольные результатом. Лишь после взятия Сан-Джованни нам стало известно, что на подходе к гавани существовало три ряда минных заграждений. Только благодаря тому, что мы шли очень близко к берегу, нам удалось избежать рокового исхода. Наша операция стала необходимой репетицией рейда на Ловчен в 1916 г.

На обратном пути эсминец «Вараздинер» обнаружил севшую на мель в устье реки Буна вражескую подводную лодку. Как оказалось, это была французская субмарина «Френель». Я выслал к ней шлюпку, чтобы снять ее экипаж и одновременно выяснить, каким образом можно стащить ее с песчаной отмели. Последнее оказалось невозможным; торпеда взорвалась в трубе торпедного аппарата и разворотила носовую часть подлодки. Команда отказывалась сдаваться до тех пор, пока мы не сделали несколько выстрелов. Французский капитан-лейтенант Р. Жуэн выглядел сильно удрученным. Уже несколько недель он прятался в этих водах, но все оказалось напрасным. Надо же было такому случиться, что его лодка угодила как раз на единственное песчаное место у скалистого берега. Я утешал его, как мог.

Наши пленные были доставлены в Каттаро (Котор) и отправлены в лагерь. На следующий день наш погибший офицер и один француз, умерший от ран на борту «Новары», были погребены с воинскими почестями. На гробе, покрытом французским триколором, цветов было не меньше, чем на могиле нашего офицера. Я дал лейтенанту Жуэну свой адрес и сказал ему, чтобы он написал мне, если ему что-нибудь понадобится, пока он будет находиться в плену. Позже мне удалось передать ему французские книги.

После войны по просьбе французского посла я принял двух журналистов. Я не привык давать интервью прессе, к тому же газетчики все могут представить не так, как было на самом деле. Два француза, согласившись не задавать провокационных вопросов, попросили подробней рассказать о «Френеле». Репортаж был опубликован в «Ле Тан», к нему никаких претензий не было, лишь название лодки заменили на «Монж». Старший офицер «Монжа» заявил протест газете по поводу публикации, и экс-лейтенант Жуэн в своем ответе указал, что были просто перепутаны названия в первом сообщении. Он еще раз подтвердил, что с ним и его людьми обходились вежливо, пока они были в наших руках. Увы, Вторая мировая война таких случаев уже не знала.

Однажды мне было поручено выполнить боевое задание в районе Дураццо (Дурреса). Находясь уже поблизости от его гавани, я заметил клубы дыма, подымавшиеся над морем. Мы пошли в их направлении, и я попросил наших машинистов сделать все возможное, чтобы паровые котлы меньше дымили, но нас уже обнаружили. Вскоре я уже мог различить приближавшиеся к нам британский линкор и крейсер. Хотя они не превосходили по габаритам «Новару», но имели больше орудий, и мне не оставалось ничего иного, как повернуть назад. Крейсер, следуя параллельным курсом, открыл огонь со столь большого расстояния, что отвечать ему не имело смысла.

Мне было не по себе спасаться бегством. Но хватило бы малейшего повреждения в машинном отделении, чтобы линкор догнал нас и сделал бы с нами все, что ему заблагорассудится. Если бы даже «Новара» и сделала бортовой залп, снаряды отрикошетили бы от линкора, как от стенки горох. Я послал сообщение по беспроволочному телеграфу на английский крейсер: «Если вы хотите сражаться, я готов, но отошлите подальше вашего большого брата». Крейсер ответил: «Я бы сделал это, но не могу». У «Новары» было превосходство в скорости перед этими двумя кораблями, и сражение не состоялось. За обмен посланиями мне был сделан выговор после возвращения, потому что я вступил в переговоры с противником.

К сожалению, я должен был вернуться в Пулу и поставить судно на капитальный ремонт, что, в свою очередь, привело к тому, что союзным державам удалось осуществить свой «Дюнкерк». Разгромленная сербская армия[34], которая, по оценке противника, достигала численности в 134 тысячи человек, была эвакуирована из Дураццо (Дурреса) на остров Корфу. Я бы не рискнул вступить в бой на судне, чья ходовая скорость снизилась до 4–5 узлов. Но я надеялся вовремя выйти из Пулы. План состоял в следующем: присоединиться к многочисленным вражеским судам под покровом ночи в качестве якобы корабля конвоя, установить несколько мин, а потом незаметно уйти. Даже если бы меня разоблачили, риск был минимальным. Командиры соединения, в которое входили корабли трех держав, не решились бы открыть огонь из-за опасения попасть в союзника.

В ночь на 22 ноября 1916 г. меня разбудил первый офицер и сообщил мне, что его величество император Франц-Иосиф I скончался несколько часов назад. Вопреки советам врачей, он провел весь день за рабочим столом и, покидая кабинет, просил разбудить его в половине четвертого. «Потому что, – как сказал он своему камердинеру, – я так и не смог закончить все свои сегодняшние дела».

На следующее утро флаги были наполовину приспущены. Я обратился с просьбой к командующему флотом дать мне увольнительную, чтобы присутствовать на похоронах. Просьба была обоснованной, ведь «Новара» все еще была в ремонте. Разрешение было дано, и мне довелось стать участником волнующей, величественной и скорбной церемонии прощания в кафедральном соборе Святого Иштвана (Святого Стефана) и сопровождать гроб императора на его последнем пути к Капуцинеркирхе. Мы осознавали, что сопровождаем к месту вечного упокоения одного из последних великих деятелей минувшей эпохи.

Его величество император Карл I (он же король Венгрии Карл IV) принял на себя управление страной в один из самых мрачных периодов истории Австро-Венгрии. Вместе с ним пришли новые люди, и старая гвардия сошла со сцены. Новому правителю было всего 29 лет. Он был полон благих намерений, но сложившиеся обстоятельства были против него. Ему не было суждено сохранить наследие императора Франца-Иосифа.

Моя первая встреча с будущим монархом состоялась, когда ему было 14 лет. Меня представил ему мой брат, которому эрцгерцог Отто, отец Карла, поручил обучать наследника искусству верховой езды. В то время мой брат был инструктором в этом виде спорта в военном училище верховой езды в Вене. Он был также главным организатором придворных охот на протяжении семи лет. Во время охотничьего сезона эрцгерцог обычно навещал его в Холиче (Геличе). Когда я был адъютантом его величества, я часто встречался тогда еще с эрцгерцогом Карлом. Его мать эрцгерцогиня Мария-Йозефа Саксонская была столь любезна, что не раз присылала мне и моей жене приглашения. Каждый раз, когда эрцгерцог Карл посещал Пулу, он посылал за мной. Мне также довелось быть в свите императора Франца-Иосифа на свадьбе эрцгерцога и принцессы Циты из рода Бурбонов Пармы (Бурбон-Пармских). Император посетил замок Шварцау-ам-Штайнфельде, чтобы лично передать поздравления молодой паре. После праздничного завтрака он объявил, что принцессе дарован титул эрцгерцогини.

Коронация молодого правителя Венгрии в Будапеште 30 декабря 1916 г., на которой я присутствовал, была незабываемым событием. Узкие извилистые улицы Буды, по которым шла процессия, были празднично украшены и обставлены декорированными колоннами, и на множестве флагштоков реяли знамена Венгрии, дома Габсбургов и Бурбонов Пармы, и города Будапешта.

Венгрия, несомненно, была единственной страной, в которой суверен обретал в полной мере свои права только после коронации. Эта церемония была парламентской процедурой, в которой участвовали обе палаты парламента. Коронация имела место во время проведения сессии парламента; ради нее в работе его устраивался перерыв. Все члены двух палат должны были присутствовать в церкви. С раннего утра роскошные экипажи подъезжали к собору Святого Матьяша (Матвея), где происходили все коронации. Интерьер собора был задрапирован красной материей. Присутствовали все высшие сановники государства, а также эрцгерцоги, папский легат и король Болгарии Фердинанд I. В толпе были люди, одетые в военную форму и венгерские национальные костюмы. Солнечные лучи, падая на скамьи, где сидели великосветские дамы, заставляли их светиться и сверкать, как будто кто-то приоткрыл крышку ларца с драгоценностями.

Церемониальная процессия, выйдя из королевского дворца, медленно приближалась. Эскадрон гусар выступал впереди экипажей высших сановников, а за ними следовали венгерские лейб-гвардейцы. Это было живописное зрелище; их кивера были украшены перьями цапли, а выпушка ментиков была из меха леопарда. Затем ехала золотого цвета королевская парадная карета, в которой сидели король и королева с сыном-наследником эрцгерцогом Отто. После завершения церковной церемонии, со строгим соблюдением вековых традиций, состоялась сама коронация. Вначале примас Венгрии Янош Чернох совершил помазание короля, потом примас вместе с премьером графом Тиса возложили на главу монарха корону Святого Иштвана (Стефана). Затем последовала символическая коронация его супруги – ее плеча коснулись короной. Королева и наследник трона покинули собор, и их отвезли во дворец в хрустальной карете, в которую были запряжены восемь липицианских лошадей. Король остался; ему предстояло выполнить свою первую официальную обязанность в качестве монарха: он посвятил в рыцари ордена Золотой шпоры[35] 24 офицера, доблестно сражавшихся на фронте.

Этим торжественным актом церемония в соборе завершилась, и король взошел по ступеням к Столпу Святой Троицы, стоявшему рядом с собором Святого Матьяша (Матвея). Там, у его подножия, он присягнул на верность венгерской Конституции. Король был облачен в мантию Святого короля Иштвана (Стефана), на которой королева накануне сделала несколько стежков. Отзвучали слова присяги, и король сел на коня, держа в правой руке обнаженный меч, а в левой – скипетр и поводья. Коронационная процессия составилась повторно, и монарх направился к Коронационному холму, который был насыпан из земли, привезенной со всех исторических областей королевства. Впереди дефилировали гусары, за ними – кавалеристы со знаменами всех комитатов Венгрии, затем ехал король, и позади него лейб-гвардия. Когда процессия подошла к холму, ее участники расположились вокруг него, а король, увенчанный святой короной, галопом поднялся на его вершину. Серый жеребец вздыбился, присев на задние ноги, и король, взмахнув мечом, указал им на юг и запад, север и восток, знаменуя тем самым, что он готов защищать свою страну. Этот символический акт, во время совершения которого король непреднамеренно показал великолепное владение конем, сопровождался восторженным кличем собравшегося народа: «Eljen!» («Да здравствует!»).

Затем король отправился во дворец, где состоялся традиционный обед по случаю коронации, на котором граф Тиса провозгласил тост за здравие его величества, а король – за процветание венгерской нации.

В этот торжественный момент все сердца присутствующих были обращены к правителю. Но прошло время, ликование стихло, и повседневные заботы вновь овладели людьми. С тревожными предчувствиями я вернулся на флот в Каттаро (Котор).

Победы, которые одерживали наши державы на суше и на море уже после коронации, были единичны и явно недостаточны, чтобы сбить революционную волну и предотвратить поражение на фронтах.

Каждый раз, когда у меня по утрам не было дел, я сходил на берег прогуляться. Во время одной из таких прогулок, к своему удивлению, я обнаружил на лесной поляне лагерь какой-то воинской части. Услышав несколько слов на венгерском, я спросил у солдат, откуда они. В ответ мне сказали, что это полк из Сегеда и они прибыли с фронта на реке Изонцо. Позже я обнаружил еще два венгерских полка. Чешские части в Каттаро (Которе) были сменены. Это означало, что положение становится серьезным.

Оборудовались огневые позиции для трех мощных мортир, которые в январе 1917 г. начали обстрел черногорских батарей на высотах Ловчена. Была также задействована наша морская артиллерия; грохотали тяжелые орудия линкоров, обрушивая шквал огня на вражеские укрепления. Наши крейсера обстреляли черногорские части в Жупе, и противник отступил.

Любой путник, кто поднимался по дороге, построенной австрийскими саперными частями, от Каттаро (Котора) на Ловчен (высота до 1749 м) и дальше к Цетине, поймет, насколько сложно было овладеть этой горой. Случилось так, что атаке благоприятствовал густой туман; представлявшие наибольшую опасность вражеские батареи на плато Кук были подавлены огнем нашей морской артиллерии, а орудийная прислуга была уничтожена взорвавшимися боеприпасами.

Вечером задул свежий бора, разгоняя туман. Высокий Ловчен был подобен рождественской елке; повсюду на склонах горели бивачные костры, а на вершине развевался наш флаг.

Ворота, закрывавшие доступ в Черногорию, были взломаны. Наши победоносные войска, пройдя горными перевалами, вступили на землю Албании.

Глава 6
Морское сражение в проливе Отранто

1 февраля 1917 г. было положено начало неограниченной подводной войне. С точки зрения военно-морской стратегии принятое решение было продиктовано задачами обороны. Общее водоизмещение потерянных противником судов за месяц возросло с 80 тысяч тонн до 210 тысяч тонн в апреле. Было ли это решение политическим, вопрос весьма спорный, на который определенный ответ может быть дан только в том случае, если бы существовала абсолютная уверенность в том, что США не вступили бы в войну, не будь принято подобное решение. Не принято сомневаться, что усиление войны субмарин придало уверенности сторонникам вступления в войну в Соединенных Штатах. И если бы высшее командование германской армии, которое с августа 1916 г. осуществляли Гинденбург и Людендорф, предвидело распад русского фронта несколькими неделями позже[36], несомненно, от принятия решения оно бы воздержалось, посчитав его излишним.

В Вене сомневались, принять ли предложение Германии. Император колебался; министр иностранных дел граф Чернин и венгерский премьер-министр граф Тиса были против. Чашу весов перевесил голос командующего флотом гросс-адмирала Хауса (Пауса), который во время решающего обсуждения в императорском дворце поддержал министра иностранных дел Германии Циммермана и немецкого военно-морского атташе в Вене адмирала фон Хольтцендорфа.

В Средиземном море в то время было 32 немецкие и 14 австро-венгерских субмарин; в начале войны у нас их было только восемь. Хотя теперь мы могли в полной мере использовать Которскую бухту, все наши операции сдерживал узкий пролив Отранто, соединявший Адриатическое море со Средиземным. Это был узкий проход между мысом Санта-Мария-ди-Леука в Италии и греческим островом Корфу (Керкира), напоминавший бутылочное горло. Союзные державы прилагали все усилия, чтобы закупорить его как можно плотнее. Их торпедные катера и эсминцы осуществляли частое патрулирование в проливе. В тот момент, когда над водой показывался перископ подлодки, ее сразу же обнаруживал эсминец и сбрасывал глубинные бомбы. Если подлодкам удавалось избежать встречи с эсминцами, то их подстерегала иная опасность – дрифтеры, которые ставили сначала на глубине около 20, а затем и 45 метров, максимальном уровне погружения субмарин, длинные сети, начиненные взрывчаткой и сигналами предупреждения.

Я переговорил с командиром каждой подлодки, которые заходили в Каттаро (Котор). Все они были согласны в одном: с каждым разом становилось все труднее, если не сказать невозможно, прорывать блокаду. Я решил для себя, что настало время уничтожить заграждения в проливе.

Операция была тщательно спланирована. Я просил командира флотилии предоставить мне для ее проведения два крейсера – «Гельголанд» и «Сайду», которые были того же класса, что и «Новара», и эсминцы «Чепель» и «Балатон». Чтобы ввести противника в заблуждение, я опять прибег к камуфляжу и укоротил грот-мачты на трех крейсерах, чтобы было труднее опознать их.

Вечером 14 мая 1917 г. мы вышли в море. Два эсминца под командованием лейтенанта князя Лихтенштейна ушли на час раньше крейсеров, чтобы провести разведку. Время отплытия было рассчитано таким образом, чтобы прибыть на намеченное место близ пролива Отранто к наступлению ночи. Крейсера затем расходились: «Новара» – в восточном направлении, «Гельголанд», бывший в центре кильватерной колонны, на юг, «Сайда» – на запад к мысу Санта-Мария-ди-Леука.

В три часа утра мы услышали гул орудий на юге; это наши эсминцы перехватили конвой, направлявшийся в Бриндизи. Они отлично постарались и потопили два больших парохода и сопровождавший их эсминец.

Тем временем мы приблизились к тому месту, от которого каждый корабль должен был пойти своим курсом. И тут мы встретили несколько дрифтеров, ставивших сети. Мы сделали предупредительный выстрел, но не на всех судах команды перешли в шлюпки; некоторые моряки встали за пулеметы и продолжали стрелять, пока не взорвались паровые котлы их судов, некоторые из которых перевернулись килем вверх. Матросов, покинувших суда, мы подняли на борт.

Наша задача была выполнена. Крейсера потопили 21 дрифтер и взяли в плен 72 человека. Повреждения наших кораблей были незначительны. «Новару» атаковал итальянский гидроплан, не нанеся ей никакого урона. Три крейсера соединились вновь и направились на базу в кильватерном строю, эсминцы были в авангарде.

Дрифтеры тем временем подали сигнал тревоги ракетами и послали сообщение по телеграфу. Несколько вражеских эсминцев вышли из гавани города Влёра в Албании, и после орудийной дуэли, продолжавшейся семь минут, они повернули назад. Однако мы не могли уйти незамеченными, и они продолжали вести наблюдение за нами, тщательно отслеживая наше местонахождение.

В это же самое время нам поступили сообщения с кораблей Лихтенштейна и наших аэропланов, что значительные силы противника замечены в Дринском заливе, севернее Дураццо (Дурреса), которые явно вышли из Бриндизи, чтобы попытаться отрезать нам путь отступления. Согласно первому донесению, это были итальянский крейсер, два британских крейсера и два эсминца.

Поскольку я знал их местоположение, можно было легко проложить такой курс, который позволил бы избежать встречи с ними, ведь я знал их скорости и нашу. Однако, когда я прорабатывал самое оптимальное решение, мне пришло сообщение по телеграфу от князя Лихтенштейна, что обоим его эсминцам противник закрыл проход к Которской бухте и теперь их оттесняют к берегу. Мое появление сразу же заставило вражеские корабли отказаться от преследования двух наших эсминцев, и они направились на всех парах нам навстречу. После того как был потоплен итальянский эсминец, два эсминца Лихтенштейна благополучно вернулись на базу.

Командир флотилии, информированный о сложившейся ситуации, запросил нас по телеграфу, требуется ли его вмешательство. Я ответил, что возможно предпринять удачный маневр и взять противника в клещи.

Когда корабли противника подошли на расстояние выстрела, они легли на курс, параллельный нашему, и в 9 часов 28 минут открыли огонь. Британский крейсер тем временем занял во главе кильватерной колонны место итальянского крейсера.

Британский крейсер дал по нам первый залп, и снаряды вспенили море в нескольких метрах перед носом «Новары». В связи с тем, что радиус действия вражеской артиллерии был больше нашего, я приказал использовать аппарат для создания дымовой завесы. Теперь мы могли подойти поближе и использовать наши орудия меньшего, чем у противника, калибра и одновременно для большего эффекта пустить торпеды. Несомненно, что противник попытается подойти поближе, поверив в то, что мы избегаем прямого боя.

Рассчитав, что вражеские крейсера должны находиться уже на достаточно близком расстоянии, я вышел из дымовой завесы и продолжил идти курсом на север. Подошедшие эсминцы на траверзе левого борта были отогнаны залпами наших орудий.

Ожесточенное сражение разворачивалось между кораблями, шедшими на параллельных курсах, на удалении друг от друга на расстоянии 4500–7500 м. Несмотря на более медленный ход «Сайды», а скорость ее не превышала 25 узлов, мы все же продвигались вперед и держались вместе на расстоянии выстрела. Огонь британских крейсеров был точен и выверен, его целью была «Новара», ведущий корабль нашего небольшого соединения. Сначала попадания случались редко, но постепенно ситуация все более усложнялась. Снаряд попал в боевую рубку, была разрушена штурманская рубка. Одно из наших орудий вышло из строя, тут и там возникали пожары, которые мы едва успевали тушить. С другой стороны, мы видели, что корабли противника тоже получили повреждения.

В 10.10 утра я был ранен, когда снаряд разорвался около меня. Пять осколков попали в ногу; шрапнель весом в пару фунтов сорвала фуражку с моей головы, не причинив мне вреда. Этот небольшой кусок металла с сохранившимися на нем фрагментами моего головного убора позднее был вручен мне на память. Поверх мундира на мне была шинель, но я не получил ни единого ожога. Однако я чувствовал себя так, будто мне по голове ударили топором. Я также надышался ядовитого дыма и потерял сознание, но быстро пришел в себя, когда меня облили холодной водой, чтобы потушить тлевшую одежду.

Я приказал положить меня на носилки и отнести на фордек, оттуда мне открывалась полная картина всего происходящего. Я намеревался передать командование кораблем моему замечательному первому офицеру лейтенанту Шуборицу, но получил печальное известие, что он убит. Тем не менее я передал командование следующему по рангу офицеру – лейтенанту Витковски, артиллеристу. Он стоял на открытом верхнем мостике в течение всего боя, мастерски командуя огнем. Однако я продолжил командовать флотилией.

В 10.35 снаряд попал в кормовую топочную камеру и разрушил трубопровод. Необходимо было потушить пожар на восьми из шестнадцати котлов. Мы могли еще продержаться некоторое время на воде, но я сообщил на другие корабли, что «Новара» сможет плыть на собственном пару только десять минут. Пожары были потушены, но мы уже не могли двигаться. Тем временем огонь с британских кораблей утих. В 11 часов противник повернул на юго-запад и присоединился к эсминцам, приближавшимся с юга.

В 11.20 «Сайда» подошла к «Новаре», чтобы взять ее на буксир, а в это время «Гельголанд» прикрывал «Новару», чтобы противник не заметил маневра. Когда закрепляли швартов, обе стороны продолжали вести огонь. Стремительная атака итальянского крейсера «Куарто» была отбита, как и попытка атаковать, предпринятая эсминцем, выпустившим по нам торпеду. Капитан «Сайды» Риттер фон Пуршка выполнил свою задачу безупречно, несмотря на ураганный огонь. Мы также подверглись атаке аэропланов, один из которых нам удалось сбить.

Мы уже были готовы вздохнуть с облегчением, когда на горизонте на юге появились новые столбы дыма, и вскоре показались итальянский крейсер и несколько эсминцев. Целое соединение из 10 кораблей наступало на нас широким фронтом. Это был критический момент. Перед лицом превосходящего нас противника и из-за бедственного положения «Новары» ситуация выглядела безнадежной.

Так как я не мог видеть действия вражеского флота со своих носилок, я попросил Витковского рассказать мне, чем занят противник. После того как он долго, как мне показалось, что-то рассматривал в свой бинокль, он ответил: «Дело выглядит так, будто они разворачиваются и уходят».

Действительно, враг решил прекратить боевые действия и взял курс на Бриндизи. Это произошло в 12.07 пополудни. Оставив после себя пенящийся кильватерный след, словно прощальный салют, корабли исчезли в дымке за горизонтом. С севера приближались «Святой Георг»[37] и несколько эсминцев, вышедших из бухты Каттаро (Котор).

Итальянский адмирал Актон, который был на борту головного британского крейсера, решил, что слишком рискованно вступить в бой с нашим броненосным крейсером «Святой Георг», которому был придан корабль «Будапешт». Противник предпочел дать «Новаре» уйти, хотя, потеряв мобильность, мы могли стать для него легкой добычей. Тем не менее поле битвы осталось за нами.

В 12.25 «Сайда» вместе с «Новарой» на буксире подошла к «Святому Георгу» и нашим миноносцам, экипажи которых громко приветствовали нас. Прошли всего лишь сутки, и мы вернулись в Каттаро (Котор) победителями.

На наших трех крейсерах было 27 100-мм орудий, против нас сражались один итальянский и два британских крейсера, не считая 11 итальянских и 3 французских эсминцев, которые имели на борту 33 122-мм и 6 152-мм орудия, и 56 орудий меньшего калибра. Водоизмещение наших судов было 12 200, противника – 25 932 тонны; в два раза больше нашего.

Противник потерял 23 дрифтера, 2 транспорта, 2 эсминца и 1 аэроплан. Вдобавок ко всему, его флагманский корабль «Дартмут», входя в гавань Бриндизи, был атакован немецкой подводной лодкой и получил две пробоины в результате попадания двух торпед. Французский эсминец «Бутефё», пришедший на помощь «Дартмуту», налетел на мину, поставленную подлодкой, и затонул. Мы не потеряли ни одного судна, и пролив Отранто снова был свободен для прохода подводных лодок. Мы доказали, что блокаду дрифтеров можно прорвать. Противник, как мы поняли из последующих заявлений, осознавал опасность для своих судов, и длительное время дрифтеры действовали только днем, так что подлодки могли проходить через пролив Отранто в ночное время беспрепятственно.

После войны жена британского адмирала Марка Керра посетила Будапешт по случаю проведения конференции Всемирной ассоциации девушек-гидов и передала мне письмо от мужа, который командовал британским флотом на Адриатике. В своем письме адмирал Керр приводит часть депеши, которую он отослал в Адмиралтейство после битвы в проливе Отранто: «Несомненно, команды австро-венгерских крейсеров вели себя по-рыцарски. Каждый раз, когда дрифтеры оказывали сопротивление и отказывались сдаться, было видно, что орудийный огонь велся не с целью поразить рыбацкие суда – снаряды ложились вокруг них, – а чтобы принудить отважного невеликого противника сдаться. Таким образом, они придерживались старых традиций ведения рыцарской войны на море».

После того как мы вернулись в Каттаро (Котор), меня перенесли на госпитальное судно. Так получилось, что жена получила отпуск, чтобы навестить меня. Она приехала за день до нашего выхода в море, так что могла следить за ходом сражения, поддерживая постоянную связь с командиром флотилии. Жена узнала, что я был ранен, и уже ждала меня на борту корабля-госпиталя. Радость от нашей встречи заставила боль утихнуть, и за мной начала ухаживать самая лучшая, самая опытная и самая любящая медсестра.

«Новара» была частично отремонтирована; и, как только я стал транспортабельным, меня перенесли на носилках на капитанский мостик, и я повел корабль в Пулу, где был морской арсенал. Это был нисколько не театральный жест с моей стороны. В то время Адриатика была опасным местом, там курсировало множество субмарин. Наши и вражеские мины осложняли прохождение судов. У меня появилось предчувствие, что это мой последний переход на доброй старушке «Новаре». Мне была нестерпима сама мысль, что не я отведу ее в Пулу, а это сделает какой-то чужой человек. На борту было много надежных и замечательных офицеров, но я обладал большим опытом, чем они.

Меня перевезли в Вену, чтобы прооперировать. По совету известного хирурга доктора Айзельсберга я шесть недель готовился к операции, постепенно набираясь сил. Мы проживали в это время в Бадене, к югу от Вены, где сняли небольшой дом. Специалист по ушным заболеваниям доктор Биль присоединился к нам, поскольку у меня от взрыва были повреждены барабанные перепонки. Он высказал свое мнение, что ничего сделать невозможно, но произошло их естественное восстановление, что спасло меня от глухоты. Через некоторое время ко мне полностью вернулся слух, так что никто и подумать не мог, что у меня были с ним проблемы. Только когда несколько человек говорят сразу или при страшном шуме я не могу расслышать сказанного.

Профессор Айзельсберг позволил мне, когда мои раны начали заживать, переехать в Кендереш, уступив моей просьбе. Я объяснил ему, что мне будет полезен климат родины. Но надо было прислушаться к его советам, поскольку врач в Кендереше проявил настойчивость, и мне пришлось сделать еще одну операцию, на этот раз в Будапеште.

Глава 7
Мое назначение главнокомандующим флотом. Финал

2 апреля 1917 г. Соединенные Штаты Америки вступили в войну на стороне Англии, Франции и Италии. Уже существовавшее значительное преимущество вражеской коалиции возросло до такой степени, что в исходе войны можно было не сомневаться. Даже прекращение боевых действий на Восточном фронте, достигнутое после подписания 3 марта 1918 г. Брест-Литовского мира, не могло восстановить баланс сил.

Одним из первых американских шагов в войне был визит Франклина Д. Рузвельта, в то время помощника морского министра США, в Рим, чтобы побудить итальянцев к активизации военных действий на море. Таон ди Ревель, итальянский морской министр, признал, что Австро-Венгрия имеет превосходство в судах и орудиях, и вдобавок заметил, что у нас имеются отлично защищенные гавани на островах Далмации и храбрые командиры. Мое имя было также упомянуто; и Рузвельт, пересказывая эту историю Дж. Монтгомери, будущему американскому представителю в Будапеште, сделал следующий вывод: «Это было мое первое дипломатическое поражение, и я обязан этим адмиралу Хорти».

Я упомянул об этом в качестве одного из многих доказательств, что противнику так и не удалось разгромить наш флот на море. Катастрофический финал был вызван нашими поражениями на суше, постоянной нехваткой самого необходимого и голода, что привело к коллапсу страны, который захватил и флот.

После моего выздоровления меня назначили капитаном дредноута «Принц Евгений»[38].

Военный флот в Пуле находился не в лучшем состоянии. С того дня, как Италия объявила о своем вступлении в войну, то есть на протяжении уже трех лет, экипажи судов большей частью бездействовали. Они были, можно сказать, обречены на казарменное существование, которое разлагающим образом воздействует даже на самых дисциплинированных матросов. Подобная картина была характерна и для Киля в Германии, та же деморализующая атмосфера отрицательно сказывалась на военнослужащих. В нашем случае трудности усугублялись тем фактом, что на наших кораблях были представлены все нации империи, так что к пропаганде социалистов примешивалась политическая агитация югославских, чешских и итальянских националистов.

Во время моего первого вечера на борту «Принца Евгения» до меня постоянно доносились крики «Ура!». Я вызвал первого офицера, чтобы он объяснил мне, что происходит. Он сообщил мне, что команда отказалась от ужина без какой-либо видимой причины, и подобное бурное проявление своих чувств, словно эпидемия, распространилось по всему флоту.

Я поднялся на палубу, и мое присутствие помогло восстановить порядок. Когда я спускался на батарейную палубу, мне встретился матрос, который, не предвидя моего появления, продолжал кричать «Ура!». Я, не церемонясь, грубо оттолкнул его. Мне пришлось поговорить со всей командой, встречаясь отдельно с матросами каждой национальности, и я серьезно предупредил их не слушать всяких подстрекателей.

По моему приказу венгры собрались в кормовой части средней палубы, я предполагал, что их будет немного. К моему удивлению, пришло более трехсот человек, и с этого момента я был уверен: что бы ни случилось, я буду хозяином положения.

Это командование не доставляло мне радости. Мы бездействовали, стоя на якоре, и наблюдали за тем, как уходили и возвращались крейсера, эсминцы, торпедные катера и подводные лодки, чьи команды с энтузиазмом выполняли тяжелые задания. Среди тех, кто ежедневно рисковал своей жизнью, не было предателей.

По вечерам, выходя на палубу, я слышал, как грохотали орудия на фронте у реки Изонцо (словенское название – река Соча)[39].

Тем временем ворота в Адриатику, что мы взломали в мае, снова закрылись. В феврале 1918 г. на встрече союзных держав в Риме было решено «уделить повышенное внимание» блокаде пролива Отранто. Число британских эсминцев возросло до 40, и к ним присоединились также 12 французских эсминцев. В блокаде пролива участвовали 76 дрифтеров и флотилия американских подводных лодок. Летных площадок для аэропланов становилось больше, росли скорость и радиус действия воздушных машин.

В сложившейся ситуации меня неожиданно вызвали вместе с двумя контр-адмиралами, фон Кайлем и Холубом, моими сокурсниками по академии, в Имперское верховное командование, которое располагалось в Бадене. Там я имел встречу с его величеством императором Карлом, который назначил меня главнокомандующим флотом на Адриатике. Я был несколько обескуражен и попросил его величество изменить свое решение. Я пытался объяснить ему, что на флоте есть стоящие выше меня и более умудренные командиры, многие из них будут задеты таким решением, и что мое назначение породит споры. Прецедента этому еще не было. Более того, от главнокомандующего флотом невозможно было ожидать чудес на четвертый год войны. Конечно, я не мог и думать о том, чтобы повлиять на ход военных действий. Император отказался менять свое решение; он придерживался той точки зрения, что нужна молодая кровь, чтобы вдохнуть жизнь в высшее командование флота.

Контр-адмирал Холуб был назначен шефом морского департамента в военном министерстве. Контр-адмирал Кайль остался в распоряжении Верховного командования в Бадене. Я стал контр-адмиралом флота, который находился на грани мятежа.

Вскоре после моего назначения на борту одного эсминца, получившего приказ участвовать в конвое транспортов, направлявшихся в Албанию, был раскрыт заговор. Двое моряков, один из которых был чехом, а второй православным хорватом, попытались подговорить команду убить офицеров, когда корабль выйдет в открытое море, и перейти на сторону противника в Анконе. Однако заговор был раскрыт, оба моряка были арестованы, и военно-морской суд приговорил их к смертной казни. Я санкционировал решение суда и приказал казнить изменников на следующий день в присутствии двадцати человек с каждого корабля. На какое-то время это привело людей в чувство.

Однако мне было предельно ясно, что эффект таких средств устрашения не может быть длительным. Ранее в этом году вспыхнул мятеж в Каттаро (Которе); красный флаг был поднят на нескольких кораблях после призыва ко всеобщей забастовке в Вене и других городах. Третий дивизион линкоров был направлен в Каттаро (Котор), и подавить мятеж оказалось непростым делом.

Мне представлялось, что наилучшим способом восстановить дисциплину на флоте было участие моряков в боевых действиях. Это мнение, как мне было известно, разделяли наши коллеги в германском флоте. Люди, которым еще не довелось услышать выстрел, сделанный во гневе, должны быть выведены из состояния летаргии.

Я принял решение вывести флот в море и попытаться еще раз прорвать блокаду Отранто. В этой операции следовало задействовать весь флот, поскольку было ясно, что после полученного 15 мая 1917 г. опыта противник бросит в бой крейсера, по крайней мере для того, чтобы перехватить и потопить наши возвращающиеся корабли. Я надеялся, что наш флот сможет окружить и уничтожить корабли противника.

Атака была назначена на 11 июня 1918 г., и согласие Верховного командования было получено. Нам требовались две ночи, чтобы выйти в назначенный район в полной безопасности и незамеченными. Вечером я приказал первому дивизиону идти впереди; и перед рассветом он встал на стоянку в Слано, защищенной гавани к северу от Гравозы и неподалеку от Рагузы (Дубровника). Второй дивизион под командованием капитана Зейтца должен был пройти всего половину расстояния, чтобы добраться до острова Гросса и встать там на якорь, и поэтому он вышел в море на сутки позже.

По какой-то необъяснимой причине боны в гавани не были убраны, и выход в море второго дивизиона задержался. Но, возможно, не только вследствие этого, но и отчасти из-за неполадок с двигателем «Тегетгофа». Он прибыл на место якорной стоянки поздно, а перед самым рассветом линкор «Святой Иштван»[40] получил две пробоины от торпед, выпущенных итальянским торпедным катером[41], который не успели вовремя обнаружить в предрассветной мгле. Линкор затонул меньше чем за три часа, а итальянский корабль сумел быстро уйти. Это значило, что противника нельзя застать врасплох. Итальянцы, вероятно, подняли тревогу, и вскоре нам на подходе к Отрантскому барражу уже противостояли значительно превосходящие силы противника. Такого раньше не было. С тяжелым сердцем я решил отказаться от атаки и дал приказ кораблям вернуться в порт.

Осенью 1918 г. началась эвакуация армии «Албания», и командование было вынуждено перебазироваться из Дураццо (Дурреса) к северу, а флот обеспечивал прикрытие этой операции, в частности безопасный отход частей армии фон Пфланцера-Балтина. Итальянские, британские и американские корабли внезапно атаковали транспорты в Дураццо (Дурресе), но австро-венгерский флот отбил это нападение.

Ситуация все более ухудшалась. 29 сентября Болгария запросила перемирия. Тем самым удерживать дальше Балканский фронт практически не было никакой возможности. Снабжение продовольствием и боеприпасами действующей армии и внутренних войск было явно недостаточным. Граф Тиса был направлен императором в Боснию, чтобы бывший премьер-министр реально оценил обстановку и собрал необходимую информацию. Его докладная записка о сложившемся там положении оставляла мало надежд на то, что удастся предотвратить отделение от империи южных славян.

17 октября его величество издал манифест, в котором давалось обещание преобразовать Австрию в федеративное государство, обеспечить союз польских областей Австрии с независимым государством Польша, предоставить особый статус Триесту, а также право самоопределения для всех наций империи. Если целью этого манифеста было сдержать процесс падения монархии, то события показали, что «призыв к монархическому сознанию, которое основано на славном прошлом», только способствовал усилению центробежных сил. Распад Австро-Венгерской монархии был уже необратим.

На заседании будапештского парламента граф Михай Каройи (Карольи) встал и потребовал отозвать все венгерские части для защиты Венгрии, нашего отечества. 15 октября состоялась встреча членов Югославянского национального комитета, поставившего вопрос об образовании Югославянского государства, включающего в свой состав также Далмацию и северные прибрежные области. В случае его образования империя оказывалась отрезанной от моря. Как я слышал, хорватские генералы убеждали его величество передать весь флот в руки югославов, чтобы его не захватили итальянцы. Возможно, это решение было принято на основе обещаний, которые так и не были выполнены.

26 октября 1918 г. император Карл I (он же король Венгрии Карл IV) послал телеграмму императору Вильгельму II следующего содержания: «Это является моим долгом, как бы тяжело это ни было, сообщить Вам, что мой народ больше не может или не хочет продолжать войну… Сим довожу до Вашего сведения, что я принял окончательное решение в течение следующих суток заключить сепаратный мир и объявить о немедленном перемирии…»

Мне было ничего не известно об этом. 27 октября я отослал свой рапорт, в котором сообщал о намерении попытаться остановить распространение мятежа на кораблях, лично обратившись к матросам. Я побывал на борту многих кораблей и встретился с их командами. В то же время я принял все меры предосторожности на случай, если ситуация ухудшится. Я видел, что были нарушены все секретные инструкции германского командования. Большое количество немцев уже отправились в Германию. Среди них были и рабочие с верфи подводных лодок в Пуле, которые взорвали перед своим уходом все недостроенные подлодки.

28 октября 1918 г. я получил распоряжение его величества о передаче флота югославянскому Национальному совету.

Этот приказ обрушился на меня, словно сокрушительный удар. Виды на будущее были крайне пессимистичными. Капитуляция нашего славного и не знавшего поражений флота без всякого сопротивления с его стороны стала позорной катастрофой. Ни одного врага не было видно на подходе к гавани, просторы Адриатики были пустынны. Мне ничего не оставалось, как принять Югославянский комитет, и встреча была назначена на 31 октября в 9 часов утра на борту моего флагманского корабля «Вирибус Унитис».

В адмиральской каюте собрались капитан фон Конек, мой начальник морского штаба; капитаны Лауффер и Шмидт, командиры 2-го и 3-го дивизионов и командир 2-й флотилии миноносцев. Югославянский национальный совет представляли доктор Тресич-Павичич, доктор Иво Кок, Вилим Букшег и несколько делегатов местного совета, среди которых, к моему удивлению, был морской капитан Мефодий Кох.

Обсуждение было коротким и строго официальным. Я отказал в просьбе югославам спустить имперский красно-бело-красный стяг и поднять югославский национальный флаг. До тех пор, пока я не покину корабль в половине пятого, вымпел и имперский флаг останутся на месте.

Был составлен и подписан следующий документ:

«Протокол о капитуляции Австро-Венгерского флота перед уполномоченными делегатами Национального совета словенцев, хорватов и сербов в Загребе согласно приказу его императорского и королевского апостолического величества. Австро-Венгерский флот вместе со всей его материальной частью и складами передается Национальному совету словенцев, хорватов и сербов в Загребе с особой оговоркой, что остается в силе право притязания на владение им для неюгославянских государств и наций, входивших до последнего времени в Австро-Венгерскую империю. Пула, 31 октября 1918 г.».

Доктор Тресич-Павичич попросил меня передать всем морским офицерам, служащим на флоте, просьбу Национального совета остаться на действительной военной службе, условия которой останутся неизменными. Я сделал это, но ни один офицер, кроме хорватов и словенцев, не пожелал остаться.

Пробило половину пятого. Это был один из самых печальных моментов в моей до того, в общем-то, счастливой жизни. Когда я появился на палубе «Вирибус Унитис», команда приняла положение «смирно». Я был настолько взволнован, что несколько мгновений не мог произнести ни слова и не был в состоянии начать свое короткое прощальное обращение к матросам. Парадный вымпел и мой адмиральский флаг я взял с собой. А также и портрет императора Франца-Иосифа, который он подарил лично флагманскому кораблю Viribus Unitis, название которого (лат. «Общими усилиями») было его девизом.

Когда по мачте соскользнул вниз мой флаг, на всех кораблях выполнили ту же команду. Это было боевое знамя, которое никогда не спускали перед врагом. Большинство офицеров, среди которых было много словенцев и хорватов, покинули свои корабли, после того как я уехал из Пулы на следующее утро.

Этот эпизод знаменовал конец моей службы на флоте. Основные посты оставались вакантными. Электрические огни были потушены. Боны в гавани больше не охранялись.

Это дало возможность двум итальянским боевым пловцам офицерам проникнуть в гавань Пулы на следующий день с помощью недавно изобретенного подводного аппарата и прикрепить мину (200 кг взрывчатки) с часовым механизмом к корпусу «Вирибус Унитис» ниже ватерлинии. Итальянцев, когда они уплывали, обнаружил младший офицер, который начал преследовать их на шлюпке. Он догнал их и взял на борт. Находясь в состоянии крайнего возбуждения, они потребовали отвести их к капитану. Они рассказали ему о своем задании, объяснив, что мина, которую они поставили, скоро взорвется. Капитан фон Вукович, командующий флотом, приказал команде корабля немедленно покинуть его. Он сам взошел на капитанский мостик в ожидании взрыва. Он погиб вместе со своим кораблем[42]. Светлая ему память.

Тем офицерам, которые не успевали вовремя покинуть корабль, удалось спастись вплавь, но они потеряли все свое имущество. Они пришли на мою виллу, и от них я узнал, что флагманский корабль нашего флота не перенес трагических изменений в своей судьбе. Я раздал им все свои мундиры и гражданскую одежду. Затем я запер двери дома, в котором провел столько счастливых лет, дома, который видел рождение всех моих детей, и оставил его навсегда. Все, что было в нем, – серебряные сервизы, ковры, картины, – все было оставлено.

Для штабных офицеров флота и большей части офицеров флагманского корабля был выделен специальный поезд. Уезжал из Пулы на этом поезде и я. Было печально видеть вокруг себя энергичных молодых людей, отправлявшихся в неизвестность.

Моя карьера, как мне казалось, близилась к завершению. На что я мог надеяться в Венгрии, стране, переживавшей родовые муки революции?

Глава 8
Революция в Венгрии. От Михая Каройи к Беле Куну

Капитуляция военно-морского флота Австро-Венгрии, описанная в предыдущей главе, была только частью великого разлома, начало которому положили события 1917 г. в царской России, которые привели к свержению монархий в Австро-Венгрии, Германии и Турции и к отречению короля Фердинанда I в Болгарии. Силы националистической и социальной революции, питаемые голодом, лишениями и невзгодами военных лет, проявляли себя хаотично и непоследовательно. Венгрия, ставшая целью тайной пропаганды, которую вели страны Антанты среди разных национальностей, также оказалась вовлечена в происходившие события. Здесь я имею в виду прежде всего обстоятельную докладную записку графа Тисы, которую он составил после возвращения из Боснии. Румыны и сербы также захотели создать, соответственно, великую Румынию и Югославянское государство, в то время как чехи планировали включить словаков во вновь образованную Чехословакию. Усилия его величества императора и короля Карла I (Карла IV) вывести как можно быстрее свое государство из войны должны рассматриваться на общем фоне событий, так же как и предлагаемые ими реформы в области внутренней политики.

Для блага Венгрии его величество настаивал, чтобы граф Тиса, премьер-министр, обеспечил более широкие права избирателей при выборах в парламент. Трудности, возникшие при проведении реформы, стали непреодолимыми, и в мае 1917 г. Тиса подал прошение об отставке, в результате которой последующие правительства стали часто меняться. После ухода графа Тисы пост премьера занимал сначала граф Мориц Эстерхази, а затем опытный политик Александр Векерле. Как известно, в своем Манифесте от 17 октября 1918 г. его величество провозгласил независимость Венгрии; и он уполномочил премьера Векерле объявить о том, что союз де факто Австрии и Венгрии будет преобразован в союз ин номине, при котором будут упразднены совместные министерства. Однако правительство Векерле не смогло противостоять давлению обстоятельств, и после его отставки его величество поручил графу Хадику формирование коалиционного правительства, которое, однако, так и не появилось, так как власть захватил Национальный совет.

Граф Михай Каройи (Карольи) возглавил Национальный совет, в который входили его сторонники и некоторое число левых радикалов, не представленных в парламенте. Это было неудачное предложение, но его величество последовал ему и назначил Каройи премьер-министром. Он не понимал, что премьер не намерен противостоять революции, а рассматривает себя как ее главное действующее лицо.

К тому времени, как скончался престарелый император Франц-Иосиф, Каройи стал в Венгрии лидером быстро набиравшей популярность партии пораженцев, чьи цели он намеревался реализовать, став премьер-министром.

Вскоре после своего назначения на этот пост граф Каройи, желая обеспечить себе свободу действий, попросил его величество принять его отставку и его кабинета. Его просьба была удовлетворена, и революция, ведомая бесчестными левыми радикалами и социалистами всякого рода, стала быстро и бесконтрольно разрастаться. Король Карл пошел даже на то, что согласился освободить венгерские войска от присяги на верность; Каройи немедленно воспользовался этим и заставил их присягнуть Национальному совету. В армии были образованы солдатские комитеты, которые по примеру русских революционеров стали называться советами, что только способствовало усилению анархии и всеобщему беспорядку. Одной из первых жертв этого анархического правления стал граф Тиса. Полностью исказив историческую правду – а в июле 1914 г. граф энергично выступил против объявления войны, – теперь его выставили перед всей страной как главного ее зачинщика. Верный своему монарху, граф Тиса промолчал. Ему были предъявлены нелепые обвинения, и 31 октября на его виллу пришли четверо революционных солдат. Хотя граф полностью сознавал грозившую ему опасность, у него не было оружия, и он бесстрашно встретил своих убийц. Его жена и графиня Алмазия стали свидетелями страшной трагедии и оставили о ней свои воспоминания. Смерть графа Тисы стала символом поражения.

Однако Михай Каройи продолжал следовать по избранному им пути или, вернее, все явственнее соскальзывать к большевистскому хаосу; это было движение, которое невозможно остановить.

Для того чтобы продемонстрировать независимость Венгрии от Австрии, Каройи намеревался заключить сепаратный мир, несмотря на то что в Северной Италии шли переговоры о перемирии для всех областей империи; и при этом венгерские части оставались там на прежних позициях. Это был судьбоносный для Каройи шаг. В сопровождении членов Национального совета он отправился в Белград на встречу с генералом Франше д’Эспере, главнокомандующим союзными войсками на Балканах, который поспешил приехать туда из Константинополя. Когда Каройи высказал свою просьбу о перемирии, генерал спросил его, от чьего имени он говорит. Каройи ответил, что в Венгрии революция, что он представитель Национального совета и солдатских комитетов, которые взяли на себя командование армией. Презрительный ответ д’Эспере на это стал широко известен: «Вы пали настолько низко?»

Условия перемирия позволили сербам получить область Бачка, а румынам – Трансильванию. Распад Венгрии начался. Генерал-фельдмаршал фон Макензен, под чьим командованием немецкие, австрийские и венгерские войска разгромили Румынию в 1916 г. в результате нескольких блестящих побед, был интернирован по распоряжению Каройи, что воспрепятствовало возвращению в Германию его армии. Каройи также приказал разоружить и распустить вернувшуюся с фронта венгерскую армию. Однако вместо того, чтобы снискать расположение победителей при помощи этих мер и демонстрацией своих демократических и пацифистских взглядов, Каройи преуспел только в том, что утвердил высокомерное отношение к Венгрии со стороны своих соседей; горькие последствия этого не замедлили вскоре проявиться.

В своей внутренней политике Каройи намеревался привлечь вернувшихся с фронта солдат на свою сторону, назначил Барна Бузу министром сельского хозяйства, объявил о проведении радикальной аграрной реформы, которая была обречена на провал, поскольку следующая революционная волна смыла самого Каройи.

Первыми, кто прибыл в нашу страну, были чехи. В декабре военные представители союзных держав в Будапеште информировали венгерское правительство, что территориальные притязания Масарика на словацкую область Пожонь (современная Братислава), Кашшу (современная Кошице) и Верхнюю Венгрию (историческая область в Словакии) были удовлетворены. Одновременно румынское меньшинство Трансильвании объявило о ее воссоединении с Румынией, и румынские войска оккупировали страну вплоть до Коложвара (современный Клуж). В соответствии с положением Белградской конвенции, которую подписал Каройи, сербы вошли в Банат и Бачку, а в это время Хорватия вошла в состав вновь созданного Королевства сербов, хорватов и словенцев.

Правительство Каройи пассивно наблюдало за расчленением своей страны и даже запретило войскам препятствовать продвижению румынской армии. В политическом отношении правительство все больше левело. В январе был сформирован новый кабинет; социал-демократы, входившие в него, симпатизировали Отто Бауэру и Виктору Адлеру, австрийским радикальным марксистам. 11 января 1919 г. Каройи был провозглашен президентом Венгерской Республики. Однако в газетах все чаще начало встречаться имя Белы Куна. Это был венгерский еврей из Трансильвании (р. в 1886 г.), который во время службы в австрийском полку был уличен своими товарищами в воровстве, и по этой причине он дезертировал и сдался в 1916 г. русским. Вернулся Бела Кун из Москвы в Венгрию в ноябре 1918 г.[43] Он и его друзья вели агитацию в массах и в своей газете «Вёрёш Уйшаг» («Красная газета») угрожали вооруженной интервенцией пролетариата. 19 марта 1919 г. французский полковник Викс потребовал от лица союзных держав отвода венгерских войск на линию реки Тисы. Так или иначе, но венгры поняли, что эта линия должна стать границей между Венгрией и Румынией. По слухам, такую цену им пришлось уплатить за отказ вступить в Тройственный союз. Венгерские социал-демократы объединились с коммунистами, и Каройи в обращении, датированном 21 марта 1919 г., обратился «к мировому пролетариату за поддержкой», затем ушел в отставку и передал власть «венгерскому пролетариату». Парижская мирная конференция, открывшаяся 16 февраля 1919 г. и согласно решениям которой почти вся венгерская территория должна была быть оккупирована войсками соседних с Венгрией стран, открыла путь большевистской революции, во имя которой Бела Кун установил режим кровавого террора.

«Венгрия, – пишет английский автор Оуэн Раттер в своей книге „Регент Венгрии“, вышедшей в Лондоне в 1939 г., – никогда бы не стала большевистской, если бы союзные державы не позволили странам, которые были ранее частью большой империи, открыто заявлять о своих правах в преддверии заключения мирного договора. Наибольший вред принесло чрезмерное влияние на принятие решений со стороны чешских лидеров в Париже, которые получили не только Словакию, но и возможность оккупировать ее до того, как был подписан и опубликован договор, регулирующий ее передачу. В это же время румыны и югославы обеспечили себе подобные преимущества, и тоже за счет Венгрии».

Зверства большевиков повергли в ужас всю страну. Их агитаторы проникали повсюду, даже в самые отдаленные местности, где шла мирная патриархальная жизнь. Отряды их людей ходили от деревни к деревне и терроризировали крестьян. Устраивались военно-полевые суды и с садистским удовольствием вешали всех, кто на войне был награжден золотой медалью за отвагу. «Террор – главное оружие нашего режима», – хвастался Тибор Самуэли[44], близкий соратник Белы Куна, основным занятием которого было исполнять обязанности палача. Евреи, которые издавна селились рядом с нами, были первыми, кто начал порицать преступления своих единоверцев, ведь именно на евреях в основном и держался новый режим.

Бела Кун попробовал опереться на армию. Что тому было причиной – возмущение действиями чехов, румын и сербов или просто от отчаяния, но значительное число демобилизованных офицеров пополнило ее ряды, и эти части добились отдельных успехов в боях с чехами. Ими двигала не лояльность режиму Белы Куна, но их воодушевлял исконный венгерский патриотизм.

Румыны использовали большевизацию Венгрии в качестве предлога для дальнейшего продвижения своих вооруженных сил, которые по пути занимались грабежами. Поезда с награбленным имуществом шли на восток. Из моего имения угнали лучшие породы племенного скота. Мы были глубоко растроганы, когда после такого погрома неожиданно увидели трех молодых кобыл, стоявших у дверей конюшни. У одной седло съехало под живот, у другой повода болтались на шее, а третья была вообще без сбруи. Откуда они вернулись, как им удалось бежать, они не могли рассказать нам, но, должно быть, им пришлось пройти по крайней мере сотни километров, прежде чем они добрались до дома.

Всем хорошо известно, что всякое действие обязательно вызывает противодействие. Самые лучшие люди страны начали объединяться вокруг тех деятелей, которые исполнились решимости освободить страну от большевистских правителей и обратились к великим державам с просьбой остудить наступательный пыл наших победоносных соседей. Вскоре после провозглашения Венгрии социалистической республикой граф Иштван Бетлен собрал в Вене вокруг себя политических эмигрантов. В то же самое время независимо от Бетлена, так как непосредственного сообщения с ним не было и новости доходили с опозданием и часто искажались, граф Дьюла Каройи (двоюродный брат М. Каройи) во второй половине апреля приступил к формированию оппозиционного правительства в Араде. Город был оккупирован французскими войсками, командир которых генерал де Гондрекур обещал Каройи помощь и поддержку. Румыны, со своей стороны опасаясь, что в случае свержения коммунистического режима исчезнет предлог для оккупации Венгрии, обеспокоились таким развитием событий. Их войска начали продвижение в направлении Арада, и Каройи решил перебраться в Сегед. Тем временем румыны, не принимая во внимание объяснения генерала Гондрекура, арестовали его самого и его офицеров, когда они проходили через оккупированную румынами территорию, и держали их под арестом несколько дней.

Глава 9
Контрреволюция. Мое назначение военным министром и главнокомандующим

Я наблюдал прискорбные последствия революции из своего уединенного убежища в Кендереше, куда вернулся вместе с семьей в ноябре 1918 г. Было нелегко выбрать свой собственный путь в водовороте стремительно сменявших друг друга событий. Когда мы переезжали из Вены в поместье моего отца, мы посетили проездом Будапешт. Город было просто не узнать. За порядком в столице никто не следил; по улицам бродили банды хулиганов, которыми руководили какие-то люди в грязной военной форме, и везде над толпой были видны красные знамена. Горожане были запуганы; магазины и конторы, за небольшим исключением, были закрыты. Люди были в отчаянии, они опасались, что тяжелое настоящее обещает еще худшее завтра. Мы испытали облегчение, когда покинули пределы города.

Но даже Кендереш уже не был тем уютным прибежищем, каким он был прежде; хотя мы и не жили в роскоши, но ни в чем не нуждались. Наших слуг призвали на военную службу, лошади были реквизированы, амбары и кладовые были пусты. Со дня смерти моего отца всем хозяйством в имении распоряжался управляющий. В течение последних лет у меня все меньше и меньше выдавалось времени и возможностей наблюдать за тем, как шли дела в имении. Теперь, решил я, это будет моей первейшей обязанностью, и я сменил мундир на гражданскую одежду, став обыкновенным помещиком. Было утешительно видеть, что крестьяне продолжают сохранять преданность своему господину. Совместными усилиями мы отремонтировали строения, наладили машины и инвентарь и начали подготовку к весенним работам, насколько это было возможным. Воспользовавшись подходящим случаем, я навестил своих друзей в Будапеште и нанес визит тем людям, чьи политические взгляды разделял, понимая, что они также стремятся положить конец невыносимым условиям нашего существования. Но их планы были настолько же смелы, насколько непрактичны, и требовалось время, чтобы перейти к решительным действиям.

Можете себе представить, что я почувствовал и как был благодарен, когда в Кендереш прибыл посыльный от графа Дьюлы Каройи и передал мне его предложение от лица оппозиционного правительства приступить к формированию новой национальной армии. Почти одновременно прибыл курьер из Вены от графа Бетлена с таким же предложением. Бетлен и Каройи были согласны в том, что освобождение страны от террора большевиков и решение вопроса территориальных притязаний стран-соседей невозможно достичь одними дипломатическими мерами.

Я был готов немедленно ответить на обращенный ко мне призыв, но в действительности сделать это было непросто. Кендереш, где я проживал вместе с женой и детьми, находился, условно говоря, на «границе». С одной ее стороны находилась территория, где хозяйничали красные, с другой – области под румынской оккупацией. Получив сообщение, что граф Каройи благополучно прибыл в Сегед и провел там первое заседание своего кабинета, на которое приехал граф Пал Телеки из Вены, я отправился в путь. На машине я смог добраться до Мёзотура, а оттуда на поезде до Сегеда. Это было 6 июня 1919 г.

Мой краткий эпизод штатской жизни завершился, и начался новый этап моей карьеры. По просьбе Каройи я занял пост военного министра и составил воззвание об образовании венгерской национальной армии.

Для того чтобы опубликовать воззвание, необходимо было получить согласие французских оккупационных властей Сегеда, и только после длительных переговоров удалось получить разрешение. В отличие от генерала Гондрекура полковник Бетрикс, французский комендант города, и генерал де Лоби, командующий французскими оккупационными войсками, не были вначале расположены оказать содействие венгерскому национальному движению. Не то чтобы они симпатизировали большевикам, вовсе нет, но они поддерживали румын и поэтому были готовы признать только режим Белы Куна.

Когда дипломатия не помогает, а власти нет, следует прибегнуть к иной тактике. Я поднялся в воздух на нашем единственном аэроплане и начал разбрасывать листовки над позициями войск красных. Я был доволен, увидев результаты своей работы – эскадрон полностью экипированных гусар на следующий день появился у моего дома. Со всех концов страны прибывали офицеры, из которых полковник Пронаи и майор Остенбург формировали офицерские роты. Приходили бывшие военнослужащие из окрестностей Сегеда, и вскоре у нас уже сложился костяк будущей армии из дисциплинированных и надежных солдат. Курьеры из Вены привезли нам крупную сумму денег, добытых группой венгерских офицеров во время дерзкого налета на одно из отделений венгерской Коммунистической партии, который помог совершить венский корреспондент «Дейли телеграф» Э. Ашмед-Бартлетт, а шеф венской полиции Шобер попросту закрыл глаза на произошедшее событие. Несколько миллионов тогда были отложены на пропагандистские цели.

Наша свобода передвижения была ограничена не только из-за действий французов и давления со стороны румын. Для организации наступления на позиции венгерской Красной армии мы должны были взять под надежный контроль железную дорогу, которая связывала нас с Задунайским краем; на тот момент она находилась в руках сербов. Мы знали, что Белград был настроен решительно против большевиков. Король Петр состоял в родстве через свою супругу черногорку с русской царской фамилией; его сын Александр, бывший тогда регентом, обучался в Пажеском корпусе в Санкт-Петербурге. В Белграде бывшее императорское российское посольство все еще пользовалось всеми дипломатическими привилегиями и стало центром белой русской эмиграции. Вместе с графом Телеки я отправился в Белград для переговоров с сербским премьер-министром Протичем. Он согласился предоставить столь необходимые нам гарантии при условии, что французы не будут иметь ничего против этого, и согласился на аккредитацию представителя нашего правительства в Белграде. Это было первое дипломатическое признание нашего контр-правительства. Наша миссия имела некоторый успех, хотя мы не могли воспользоваться в полной мере благожелательным отношением премьера, для этого было необходимо получить согласие французов.

Граф Бетлен отправлял нам оптимистичные послания из Вены, сообщая о благожелательном отношении британцев; пропуска, с которыми венгерские офицеры и курьеры ездили в Сегед, подписывал лично британский представитель Томас Каннингем, который также назначил для контактов с нашим правительством офицера связи полковника Александра Фитцджеральда. Мы также получили поддержку от адмирала Э. Трубриджа, который находился тогда в Белграде и с которым я познакомился в прошлом, когда он был морским атташе при венском дворе. Французы продолжали относиться к нам предельно сдержанно; их показной нейтралитет мог быть только на руку большевикам. Французы в Сегеде были связаны инструкциями, которые приходили из Парижа. Ведь Клемансо был известен как заклятый враг австро-венгерской монархии.

К сожалению, политические конфликты между двумя основными союзными державами отражались также на взаимоотношениях внутри венгерского кабинета. Министр торговли и коммерции Варьяши, придерживавшийся леволиберальной ориентации, использовал отношение к нам французов как прикрытие; мы так и не узнали, какую роль он сыграл в изгнании из Сегеда французами моего госсекретаря, штабс-капитана Дьюлы Гёмбёша. Французы настаивали на формировании «демократического» правительства, то есть такого, в котором были бы представлены все партии и направления. Не приняв во внимание мой совет, Каройи подчинился этому требованию. Новое правительство, которое возглавил бывший депутат парламента Дежё Паттантьюш-Абрахам, было образовано 12 июля 1919 г. Я отказался от должности военного министра в этом кабинете, хотя и остался главнокомандующим нашей новой Национальной армией. При этом мне были даны гарантии, что этот пост не будет использован в качестве предмета торга в политических спорах. У меня было только одно страстное желание: освободить Венгрию от коммунистического террора, поскольку зверства и преступления коммунистов множились с каждым днем, и я был уверен, что избавление должно было прийти только от нас самих, а не от какой-либо иностранной державы.

Тем не менее французы, а отчасти и чехи были совсем другого мнения. Хотя войска под моим командованием в Сегеде были готовы действовать, я все еще не мог начать наступление на Будапешт, несмотря на то что правительство Белы Куна вынудили уйти в отставку под давлением командования румынской армии и после предъявления ультиматума Верховного совета Антанты в Париже. Бела Кун бежал в Вену, прихватив с собой финансы страны[45]; повинный в смерти множества людей Тибор Самуэли был застрелен жандармом при попытке пересечь границу. Социал-демократическое правительство Пейдла было свергнуто 6 августа 1919 г. в результате государственного переворота. Новый премьер-министр Иштван Фридрих сформировал временный кабинет, упразднил республику и назначил эрцгерцога Иосифа-Августа, который во время падения монархии исполнял обязанности Homo Regius, то есть был представителем короля в Венгрии, регентом Венгрии.

Таким образом, существовало два правительства, и у каждого были связаны руки; и это при том, что союзные державы все еще требовали, чтобы в венгерском правительстве были представлены все партии. Тем временем румынские войска вошли в Будапешт на следующий день после переворота и отказались вывести их в ответ на требование Верховного совета Антанты. Мне нет необходимости описывать в деталях, чем занимались румыны в столице. Генерал Г. Бандхольц, американский представитель четырехсторонней военной миссии Антанты в Будапеште, подробно рассказал в своих мемуарах (An Undiplomatic Diary. New York, 1933), как румыны демонтировали и вывозили оборудование целых заводов. Если бы не его своевременное появление в Королевском дворце, он был бы неминуемо разграблен. Национальный музей он тоже спас в последнюю минуту; грузовики уже стояли у входа, готовые вывезти богатую добычу. Генерал запечатал двери музея и предупредил всех покушавшихся на него, что он сделал это по распоряжению союзных держав.

Эрцгерцог Иосиф подтвердил мое назначение главнокомандующим Венгерской армией, и я использовал свое положение и потребовал от премьер-министра Паттантьюш-Абрахама, чтобы он издал этот приказ независимо от военного министра. В то же самое время я начал планировать возможную передислокацию находившихся под моим командованием частей. Мне предстояло решить сложную задачу – требовалось каким-то образом пересечь узкую полосу земли, расположенную между сербскими и румынскими войсками. Когда 12 августа эрцгерцог сообщил мне, что Межсоюзническая военная миссия потребовала, чтобы вся операция была немедленно отменена, а войска отведены в Сегед, я понял, что он не поддерживает эти приказы. Выполни мы их, и мы останемся под властью французов и не сможем предпринять в дальнейшем никаких действий. Пытаясь объяснить, что я не могу выполнить приказ, я привел в свое оправдание тот факт, что нет никаких средств коммуникации с войсками, уже находящимися на марше, за исключением разве что попытки сбросить им приказ с аэроплана; и я вызвался сам выполнить это задание. Я вылетел из Сегеда в компании своего адъютанта майора Магашхази, когда правительство уже готовилось уйти в отставку, а французы были уверены, что я вернусь. Однако, подняв аэроплан в воздух, я развернул его в направлении озера Балатон. Там мы и приземлились на убранном поле вблизи курортного места Шиофок. В то время там находилась штаб-квартира большевистских сил. Одного только вида орлиного пера на фуражке моего адъютанта, указывающего на его принадлежность к Национальной армии, было достаточно, чтобы большевики обратились в бегство. Прошло всего два дня, и не осталось ни одного сочувствующего красным. Начальник их Генштаба и несколько офицеров раскрыли нам свои истинные взгляды и сказали, что мы можем на них рассчитывать. Когда я зашел вместе с майором Магашхази в штаб, то по его приказу красногвардейцы приняли положение «смирно», а затем исполнили команду «На караул!» перед представителем национальной армии. На следующий день к нам присоединилась рота офицеров под командованием полковника фон Пронаи.

Я намеревался создать заградительную линию от Балатона до Дуная и продвинуть ее до Будапешта, но то, как складывалась общая ситуация, говорило о том, что это скорее дипломатическая, а не военная задача. Джордж Кларк, представитель Антанты в Венгрии, отправил британского офицера в Шиофок, через которого он сообщил о своем намерении нанести мне визит. Поскольку я хотел поехать в Будапешт, чтобы переговорить с правительством Фридриха, а также с представителями союзных держав и румынским главнокомандующим, я попросил передать ему, что будет удобнее, если я зайду к нему. Через несколько дней я получил приглашение от него и без помех добрался на машине до Будапешта. Я обратился с просьбой к Кларку, чтобы он остановил продвижение румынских войск; я рассказал также генералу Мардареску о своих намерениях и показал ему на карте ту линию раздела, на которой я намеревался разместить свои части.

– А что, если мы пересечем эту линию? – спросил он.

– Тогда мы откроем огонь, – ответил я.

Мы обменялись несколькими резкими репликами, и на этом наш разговор был окончен.

В Будапеште я остановился в особняке моего брата, который до войны командовал полком гусар в Секешфехерваре. После переговоров с премьер-министром Фридрихом и ужина с Джорджем Кларком в отеле «Палаццо Зичи» я вернулся домой около полуночи и был приятно удивлен, увидев в гостиной свою жену. Можно себе представить радость от нашей встречи, ведь мы не имели друг от друга никаких известий с тех пор, как я оставил Кендереш. До меня дошли известия о каких-то вооруженных столкновениях в тех краях. Моя жена рассказала мне, что ей пришлось бежать с детьми на простой крестьянской подводе в Дебрецен, когда поблизости раздался стрекот пулеметов и гром орудий.

Судьба была снисходительной к ней, ведь ей не пришлось увидеть повторный погром и разграбление нашего имения. В этом случае это были румыны, а не большевики, как в первый раз. Вся мебель была разломана, матрасы и перины вспороты в поисках денег и ценных вещей. Жена отдала трех наших детей на попечение католического священника; нашу старшую 16-летнюю дочь мы потеряли этой весной. Затем она направилась в Будапешт в надежде получить обо мне хоть какое-то известие. Проделав трудный и опасный путь, она приехала в Будапешт в первый день моего пребывания в городе. Теперь я мог предложить ей перебраться в наш новый дом в Шиофоке.

Однако мне приходилось часто наведываться в Будапешт, и каждый раз снова и снова просить военную миссию, чтобы она убедила Верховный совет Антанты в Париже в необходимости воздействовать на румын и заставить их отойти на линию вдоль Тисы, что было согласовано с Клемансо. Я с благодарностью вспоминаю о той помощи, которую в процессе проведения этих переговоров мне оказывал Кларк, и о поддержке адмирала Трубриджа, который, заняв пост председателя Дунайской комиссии, переехал из Белграда в Будапешт. Румыны вставляли палки в колеса, где только могли, чтобы максимально улучшить свои переговорные позиции на грядущей мирной конференции. Только к середине ноября они закончили эвакуацию своих войск из венгерских областей к западу от Тисы. 16 ноября я вошел в Будапешт во главе своих частей.

Это было дождливое утро, но все улицы заполнили радостные, ликующие жители города, которые с энтузиазмом приветствовали нас, счастливые от одной только мысли, что их страдания, перенесенные во время красного террора, уже позади. Официальную встречу войск у отеля «Геллерт» возглавил мэр Будапешта. Мой ответ был в духе того времени, и он звучал так:

«Господин мэр! От имени Венгерской национальной армии я выражаю Вам искреннюю признательность за Ваши теплые слова приветствия. Сегодня, стоя у порога этого города, я не расположен говорить официальными фразами. Мое чувство справедливости заставляет меня высказать простыми словами самую важную в данную минуту мысль. Когда мы были еще далеко, когда наша надежда вернуться в этот несчастный город с оружием в руках казалась несбыточной, мы проклинали и ненавидели его, поскольку издалека видели только ту страшную трясину, в которой он погряз, и не видели страданий и мученичества наших венгерских братьев.

Венгерский народ издавна любил Будапешт и восхищался им, городом, который в последние месяцы был в состоянии упадка. Здесь, на берегах Дуная, я был готов обвинить его. Город отрекся от своей тысячелетней традиции, поверг Святую корону и государственный стяг во прах и облек себя в красные лохмотья. Лучших людей нации он бросил в темницы или отправил в изгнание. Он уничтожил все, чем мы владели, и пустил на ветер наше благосостояние.

Но чем ближе мы подходили к этому городу, тем быстрее оттаивали наши заледеневшие сердца. Теперь мы готовы простить его. Мы простим этот сбившийся с праведного пути город, если он отречется от своих ложных богов и вернется на путь служения Отечеству, если он снова всем своим сердцем и всей душой полюбит нашу землю, в которой покоятся наши предки, которую возделывали наши братья в поте лица своего. Мы простим его, если он снова будет чтить Святую корону, двойной крест, три Холма и четыре Реки, если сказать кратко – наше Отечество Венгрию и наш венгерский народ.

Мои солдаты взяли в свои руки оружие, чтобы восстановить порядок в Отечестве. Теперь они протягивают вам свои руки для дружеского приветствия, но эти руки могут покарать и нанести удар, если понадобится. Да не допустит Господь до этого, но пусть виновные, увидев сделанные ими ошибки, обретут стремление вложить часть и своего труда в восстановление Будапешта, в котором воплощены все лучшие достоинства венгров.

Мы передаем наши сердечные поздравления нашим братьям-страдальцам, которые перенесли столько невзгод и которые все еще относятся к нам с симпатией».

Мы прошли маршем через мост Эржебет и далее по Рингу проследовали к зданию парламента; на площади Свободы премьер-министр Фридрих выразил свою благодарность армии. После ответного приветствия я спешился и поднялся по ступеням здания; был устроен алтарь, на котором примас Чернох отслужил мессу и освятил богато вышитое знамя Национальной армии, которое держала выдающаяся венгерская писательница Сесиль фон Тормаи, президент Лиги венгерских женщин.

Должен был пройти год, прежде чем Венгрия могла почувствовать себя в безопасности под защитой Национальной армии, находившейся в стенах своей столицы, несмотря на то что мир еще не установился, а продолжало соблюдаться перемирие. Это был год революции, красного террора и, как некоторые историки назовут это, время репрессий белого террора. Я не намерен наводить глянец на все те нарушения законности и преступления, которые были совершены в то время, когда только железной метлой можно было очистить страну от скверны. Немецкий офицер, который сражался во Вторую мировую войну против коммунистических партизан Сербии, однажды рассказал мне о той ненависти, которую почувствовали он и его люди, когда увидели на деревьях, росших вдоль сельской дороги, десятки своих повешенных товарищей с выколотыми глазами и страшно обезображенными телами. В такие минуты самые горячие сторонники мира превращаются в яростных мстителей. Я рассмотрел вопрос о роспуске отрядов, которые стихийно начали формироваться по всей стране для борьбы с красным террором, и последующем их преобразовании в дисциплинированные части нашей национальной армии, что стало моей основной задачей. В штабе этой армии никогда не отдавалось кровожадных приказов. Но я полностью поддерживаю то, что писал об этом периоде немецкий писатель Эдгар фон Шмидт-Паули в посвященной мне книге: «Солдат, рвущихся вперед, чтобы установить порядок, рискуя собственными жизнями, – когда нужно поддерживать боевой дух и готовность самопожертвования, если вождь намерен достичь великой цели, которую он поставил перед собой, – нельзя упрекать в каждом пустяке. Офицеров, превысивших свои полномочия, нельзя приговаривать к расстрелу или иным дисциплинарным наказаниям, тем более если необходимо пресечь угрозу мятежа. Во времена всеобщей смуты военным нельзя проявлять мягкотелость. Силы ада, вырвавшиеся из преисподней, невозможно прогнать биением ангельских крыл» (Nikolaus von Horthy. Hamburg, 1942. P. 160).

И действительно, коммунисты в Венгрии, верные ученики российских большевиков, выпустили на свободу все силы ада. Прошло некоторое время, прежде чем штормовые волны улеглись, и закон и порядок, основанные на наших древних традициях, снова воцарились по всей стране.

Глава 10
Регент Венгрии

То, чего я так хотел избежать в своей жизни, все-таки произошло: я оказался втянутым в водоворот политики. Обретению суверенитета страны, половина которой была свободна, а другая половина оккупирована, препятствовал Верховный совет Антанты в Париже и Межсоюзническая военная миссия в Будапеште. Правительство страны не имело парламентского мандата, сама страна была опустошена в результате революции и контрреволюции. Только армия была большим, чем просто защитником народа. Она воплощала в себе силу государства. Еще в Шиофоке моей задачей было восстановить органы гражданской власти в освобожденных районах, выбрать среди соискателей подходящих кандидатов для гражданских должностей. Я пригласил к себе людей, которые были специалистами по конституционному праву, чтобы обсудить с ними вопросы перехода к новому законному правлению, поскольку было явно недостаточным, чтобы просто взять и отменить постановления, принятые коммунистами. Для того чтобы способствовать дальнейшим усилиям в этом направлении, я решил сделать все возможное, чтобы Межсоюзническая миссия в Будапеште перестала быть нашим недоброжелателем, а превратилась в нашего союзника, конечно, насколько это было возможно. Я исходил из того, что у меня сложились замечательные деловые отношения с миссией, но особенно тесные связи были у меня с британским представителем Джорджем Кларком, он нашел нужным посетить меня и ознакомить с политическими инструкциями, которые он получил.

Правительство Фридриха все еще не было признано союзными державами. Уход эрцгерцога Иосифа с поста регента в конце августа объяснялся прямым вмешательством союзных держав. Бенеш в своем письме, адресованном Парижской мирной конференции, утверждал, что нахождение Габсбурга на посту регента в итоге приведет к реставрации монархии, которая будет рассматриваться Чехословацкой Республикой как прямая угроза ее существованию; по его настоянию были составлены соответствующие инструкции, которые должны были быть приняты к исполнению Военной миссией.

Лозунг по итогам Первой мировой войны был – сделать мир безопасным и демократичным. Исходя из этого постулата от Венгрии настойчиво требовали сформировать правительство, которое поддерживали бы представители всех партий, забывая при этом о том факте, что социал-демократы и коммунисты объединились в одну Рабочую партию, так что после падения режима Белы Куна народ будет считать всех ее представителей ответственными за террор.

По просьбе Джорджа Кларка 5 ноября 1919 г. я сделал официальное заявление о готовности вступить в дискуссию с представителями левых партий. Я дал гарантии собравшимся в «Палаццо Зичи» людям, что в мои намерения не входит установление военной диктатуры и что я не потерплю никаких антисемитских высказываний и действий.

Вторая подобная дискуссия, и опять по просьбе Кларка, прошла 22 ноября после вступления армии в Будапешт. Британский представитель выдвинул ультиматум в наиболее вежливой форме: Венгрия должна избрать парламент, выборы в который не могут быть проведены в премьерство Штефана Фридриха (он считался в кругах союзных держав представителем «феодальных традиций»). Если это пожелание Верховного совета Антанты не будет удовлетворено, он, Кларк, будет вынужден покинуть Будапешт, и с его отъездом все иностранные поставки угля и другого сырья будут прекращены. После того как граф Альберт Аппоньи сделал безупречный перевод этой речи, Джордж Кларк покинул зал заседаний, давая возможность начать ее свободное обсуждение. Различия в мнениях были разительны. Даже те, кто не простил Фридриху сотрудничество с графом Каройи, не могли себе представить, чтобы премьер уступил иностранному давлению. Но оставался ли у нас хоть какой-то шанс громко хлопнуть дверью напоследок? Мое мнение, человека военного, что необходимо проявить благоразумие и сдержанность, произвело впечатление; и мое предложение, что Штефан Фридрих должен подать в отставку с поста премьера и возглавить военное министерство, было с готовностью принято. Хусар, министр образования, был избран премьер-министром вместо него. Представитель социал-демократов был кооптирован в кабинет, в котором граф Сомсич остался на посту министра иностранных дел. На следующий день новый кабинет министров получил признание Кларка, уполномоченного стран Антанты. Венгрия наконец обрела правительство, облеченное полномочиями, которое могло начать бороться с нуждой и бедностью, провести выборы в стране и вести борьбу за заключение мирного договора с представителями иностранных держав.

Теперь, когда минула уже Вторая мировая война, даже те, кто не переживал экономический коллапс и голодные годы после Первой мировой, могут в какой-то степени представить себе повседневную жизнь того времени. Та же проблема беженцев актуальна и для нас сегодня. Я только могу добавить, что из 40 тысяч бесприютных людей, бежавших в Будапешт с территорий, оккупированных чехами, румынами и сербами, тысячи были вынуждены провести студеную зиму в железнодорожных вагонах. Но хуже материальных лишений была потеря морального духа. Четыре года войны, завершившиеся разгромным поражением, сменились господством коммунистического режима, который подорвал желание работать, и все его действия были противны здравому смыслу. Межпартийная борьба велась с небывалым дотоле ожесточением. Правые радикалы возлагали всю вину на евреев и коммунистов, а коммунисты отказывались признать поражение. В декабре 1919 г. коммунисты получили от Венской центральной партийной организации задание – взорвать Королевский дворец, в котором располагалось представительство Международной военной миссии, и отель «Геллерт», где работал кабинет министров и находился мой штаб. Все они были изобличены и арестованы. Часто случались нападения на коммунистов и евреев, что было весьма прискорбно.

Я и представить себе не мог, что однажды мне придется играть роль странствующего проповедника. Но постепенно люди поняли, что я не говорю с ними как политический деятель, что у меня нет диктаторских замашек и что я не переношу радикализм в любой его форме, левой или правой, и они стали прислушиваться ко мне; отовсюду я получал приглашения и просьбы приехать и выступить. Однажды мне довелось побывать в Капошваре; пришедшая ко мне делегация настаивала, чтобы я встретился с Иштваном Сабо из Надьатада, лидером Партии мелких хозяев, которого мне описали как неистового революционера. Несмотря на мои ожидания, он оказался не только интеллигентным человеком, но и подлинным представителем патриотического и консервативного венгерского крестьянства.

Что касается внутренней политики, то вскоре стало ясно, что бывший премьер не может примириться с тем, что его понизили в статусе. Он постоянно мешал своему преемнику, который требовал заключения мирного договора, чтобы Венгрия могла наконец-то определиться со своим положением и венгры приступили бы к восстановлению своей страны. Фридрих придерживался мнения, что пограничные государства находятся на грани распада и что нам нужно просто ждать. Условия мирного договора, которые были переданы нашей делегации, возглавляемой графом Аппоньи, в Париже 15 января 1920 г. показались мне просто фантастическими, и я был убежден, что придет день, и наши соседи пожалеют о своих чрезмерных требованиях. В то же время я не думал, что Чехословакия или федерация сербов, хорватов и словенцев распадутся.

Первой задачей парламента, собравшегося 16 февраля 1920 г., было прояснить отдельные положения конституции. Коронованный король не отказывался от своих прав. Он мог быть низложен только революционными мерами. Да, это произошло, но каждому венгру, который разбирался в конституции, было понятно, что провозглашение Венгерской республики было незаконным актом, и правительство Фридриха всегда так считало. С другой стороны, эрцгерцог Иосиф, не по личным причинам, но потому, что он принадлежал к дому Габсбургов, был вынужден под давлением союзных держав уйти в отставку.

Национальное собрание, которое было хранителем национального суверенитета, разрешило существовавшую проблему, приняв решение, исходящее из существующего положения: союз с Австрией и Соглашение 1867 г. должны быть отменены, король продолжает сохранять власть, хотя и не правит с ноября 1918 г. До тех пор, пока он не встанет во главе государства, необходимо назначить регента.

Исходя из интересов внешней политики ни эрцгерцог Иосиф, ни эрцгерцог Альбрехт не могли избираться в регенты; эрцгерцог Иосиф отвел свою кандидатуру, поскольку 2 февраля 1920 г. союзные державы опубликовали еще одну официальную декларацию, что они не потерпят возвращения Габсбургов. Теперь мое имя начало все чаще упоминаться в обществе как кандидата в регенты. Ни премьер-министр, ни кто-либо из ведущих политиков не оговаривали со мной такую возможность, да и я сам не был расположен начать первым обсуждение этого вопроса. Я надеялся, что на этот пост будет избран граф Аппоньи, один из самых блестящих и достойных деятелей нашего общества. Вместо этого неожиданно для меня 1 марта 1920 г. я был избран регентом государства; за меня был подан 131 голос из 141. Делегация, возглавляемая епископом Прохазкой, посетила меня, чтобы сообщить результаты голосования, и призвала немедленно явиться в парламент для принесения торжественной присяги.

Я поблагодарил пришедших за оказанное мне большое доверие, но заявил, что не могу принять столь высокий пост; однако из чувства уважения к Национальному собранию я готов лично сообщить о моем решении его членам. Но прежде чем я предстал перед Национальным собранием, меня начали просить не отказываться от регентства. Члены правительства, партийные лидеры и другие видные политические деятели собрались в большом зале здания парламента и приводили всевозможные аргументы, чтобы я пересмотрел свое решение и дал согласие. Когда я продолжил настаивать на своем отказе, правительству предъявили претензию, что оно заранее до выборов не заручилось моим согласием. Собрание затем разделилось на несколько групп для дальнейшего обсуждения вопроса.

Как офицер, я принес присягу на верность его величеству; в качестве регента мне будет необходимо снова присягнуть, на этот раз конституции и нации. Не породит ли это конфликтную ситуацию? Вопрос был нелегким, и я прекрасно понимал, что на данной тяжелой стадии переговоров все воззовут к моему патриотизму. Я высказал следующее возражение, что права будущего правителя государства, как они представлены в прессе, не соответствовали его положению. Он даже не имел права приостановить работу парламента, не то что распустить его.

Вслед за моим заявлением последовала еще одна короткая дискуссия. Тогдашний президент Национальной ассамблеи Штефан Раковски сел за стол, взял перо и произнес: «Пожалуйста, продиктуйте ваши требования. Парламент согласится с ними».

Я попытался прибегнуть к еще одной уловке. Я сказал следующее. Вопрос настолько серьезный, как этот, может быть решен только по зрелом размышлении и после консультаций с опытными людьми. Тогда было предложено наделить регента прерогативами короля, за исключением права присваивать дворянские титулы и патронажа над церковью. Какие могли найтись возражения на это? Мне буквально не оставалось иного выхода. Я дал согласие на свое избрание, и мы перешли в сводчатый зал, где собравшиеся делегаты ждали уже более часа. В присутствии этих избранных представителей венгерского народа, тех, кто избрал меня во имя суверенитета народа, который они представляли, я принес присягу регента.

Регентство не было новым явлением в истории Венгрии. С 1446 по 1452 г. Янош Хуньяди был регентом при Ладиславе Постуме, несовершеннолетнем сыне Альберта I. Регент – глава государства и имеет полномочия монарха. В соответствии с законом 1920 г. он является верховным военачальником, то есть главнокомандующим Гонведом (Honved), Вооруженными силами Венгрии. Объявление войны и заключение мира нуждается в санкции парламента. Регент представляет страну на международной арене; он высылает и принимает послов иностранных государств. Он осуществляет исполнительную власть при посредстве министров, им назначаемых. Он имеет право созывать парламент, приостанавливать его работу – первоначально максимальный срок 30 дней был отменен в 1933 г. – и распускать его. Регент не обладает правом вето, но имеет право инициировать законопроект и право подавать дважды принятый законопроект на повторное рассмотрение; если закон будет принят, он обязан опубликовать его. Регент обладает правом неприкосновенности. Первоначальная статья закона о необходимости привлечения регента к ответственности в случае нарушения им конституции была отменена в 1937 году.

Закон 1920 г., принятый в надежде на скорое возвращение короля, не содержал никаких законоположений о преемнике регента. Только в 1937 г. в этот закон была добавлена статья, которая уполномочивала регента вручить запечатанное письмо двум хранителям короны, в письме были указаны имена трех кандидатов в регенты на случай смерти правящего регента или его отставки. Парламент, однако, не был связан его назначениями.

Отсутствие у регента права множить ряды аристократов можно было только приветствовать. Но что касается патронажа над церковью, то с этим все было не так ясно. Тысячу лет эта привилегия принадлежала короне, а теперь мы передавали ее папе римскому. Следовало обосновать решение, которое давало бы это право регенту, так как при назначении епископов принималось во внимание не только их членство в верхней палате, но и вопросы трансфера собственности; необходимо было ввести правило, согласно которому регент-протестант обязан проконсультироваться с примасом Венгрии.

Правительство решило, что моя резиденция будет располагаться в королевском дворце. Это было необходимо, так как кабинету регента и военной канцелярии требовалось много места для работы, через них проходило множество посетителей – гражданских лиц, политиков и военных. Лейб-гвардия, подчинявшаяся регенту, осуществляла охрану дворца и его ценных коллекций искусства. Естественно, я не стал располагаться в бывших покоях его величества. Я занял, как их называли, гостевые комнаты в новом крыле королевского дворца.

Выбор регента был сделан, как я уже говорил, в процессе конструктивных переговоров. Но в данных обстоятельствах его положению вряд ли можно было позавидовать. Даже самый честолюбивый политик не мог себе желать возглавить страну с тысячелетней историей в эпоху ее раздела. И все же страна остро нуждалась в таком правителе, патриотизм которого был безупречен. Я рассматривал стоявшую передо мной задачу, как лоцман, пытающийся провести корабль сквозь неистовый тайфун.

В преддверии парижских переговоров 15 марта я поручил Александру Симоньи-Семадаму сформировать относительно небольшой, но авторитетный кабинет министров.

«Народам Австро-Венгрии, положение которых среди других наций мы должны утвердить и защитить, следует предоставить самые широкие возможности автономного развития». Это был текст десятого из 14 условий, содержавшихся в речи президента Вильсона американскому Конгрессу, произнесенной 8 января 1918 г. На ее основе австро-венгерское правительство 7 октября 1918 г. в ноте на имя американского президента выдвинуло предложение заключить перемирие и начать переговоры о мирном договоре. Это хорошо известный факт, что президент Вильсон повторно подтвердил приверженность 14 условиям, которые должны были соблюдаться при проведении переговоров (сравните с его майской нотой 1919 г., направленной немецкой мирной делегации), и заявил, что мирные договоры недостойным образом игнорировали их. Демаркационная линия между народами в Австро-Венгрии была проведена таким образом, что австрийцы и венгры оказались по одной ее стороне, а чехи, словаки, поляки, итальянцы, румыны, сербы, хорваты и словенцы – по другой. Эта линия отделяла потерпевших поражение от победителей, тех, кто лишился всего, от тех, кто воспользовался плодами победы. Венгры были унижены более всех.

В задачу этой книги не входит подробное изложение того, как был заключен Трианонский мирный договор. Историки уже сделали это за нас. Переговоров не было. Наше правительство сформулировало пункт за пунктом все имевшиеся возражения к проекту переданного ему 15 января 1920 г. соглашения. Оно указало на все его политические и экономические несправедливости и явные глупости, но все было напрасно. Граф Аппоньи произнес мастерски составленную речь перед Верховным советом Антанты в Париже на французском, английском и итальянском языках в защиту мнения Венгрии, однако пользы от его речи не было никакой. Судьба Венгрии была уже давно решена. На основании фальсифицированной статистики и карт, подготовленных Бенешем, на основании обвинений в том, что «Венгрия виновата в войне», обвинений, которые давно уже опровергнуты историками и экспертами по международному праву. Хотя Ллойд Джордж и президент Вильсон постоянно утверждали, даже когда война еще шла, что австро-венгерскую монархию следует сохранить, в секретных договоренностях, заключенных с итальянцами, румынами и чехами, уже было намечено расчленение Венгрии. Даже Версальский договор предусматривал проведение плебисцитов в некоторых областях, что были отторгнуты от Германии. Предложение Венгрии, что народам, входившим в государство под скипетром Святого Иштвана (Стефана), должно быть даровано право на самоопределение, принято не было. Плебисцит, который был проведен в 1921 г. в Западной Венгрии, в Бургенланде (венг. Varvidek), был результатом более позднего решения. Только хорваты и румыны покинули Венгрию по собственной воле; словаки, русины, секеи и немцы Баната и Бачки в подавляющем большинстве высказались за то, чтобы остаться в составе Венгрии, как позднее поступили немецкоговорящие жители Шопрона (Эденбурга).

5 мая венгерское правительство получило окончательный текст договора; он содержал те же положения, что были в первоначальном варианте от 15 января, за исключением двух небольших изменений в вопросах касательно оптантов (лицо, имеющее право выбрать гражданство) и бассейна Дуная. Их я обсуждал в деталях с Джорджем Кларком. 4 июня 1920 г. в Трианоне был подписан Договор о мире.

Венгрия, которая до войны (включая коронные земли Хорватии и Славонии) занимала территорию около 28,5 тысячи квадратных километров и насчитывала 18,3 миллиона жителей, потеряла более двух третей своих земель (190 тысяч квадратных километров) и 10,6 миллиона жителей. Произошло не только воссоединение со странами своего происхождения тех национальностей, которые на протяжении сотни лет жили в Венгерском королевстве и стали его частью. Но, как писал лорд Ньютон, «что гораздо хуже, так это то, что более 3 миллионов венгров стали гражданами других стран с другой титульной нацией, стоявшей на более низком культурном уровне, при полном игнорировании права на самоопределение». Чехи вошли в одно государство со словаками вместе с большими районами Верхней и Западной Венгрии, включая Пожонь (Пресбург)[46], город, где происходила коронация монархов. Дунай стал южной границей Чехословакии, и город-крепость Комаром был разделен на две части – чешскую (современный Комарно) и венгерскую. В целом территория бывшей венгерской Словакии (и Закарпатской Украины) площадью 62 тысячи квадратных километров и с населением 3 миллиона 517 тысяч человек вошла в состав Чехословакии. Румыния, чья армия была полностью разгромлена в Первой мировой войне, сделала больше всего приобретений. Она получила всю Трансильванию (62,2 тысячи квадратных километров) с прилегающими территориями и часть Баната (18,2 тысячи квадратных километров) с Темешваром (современная Тимишоара)[47]. Сербии была передана остальная часть Баната и Воеводина, включая важные города Сабадка (современная Суботица), Уйвидек (современный Нови-Сад), Вершец (современный Вршац), площадью 33 тысячи квадратных километров, с населением 1 миллион 509 тысяч человек. Эти области, а также Хорватия и Славония, Далмация, Словения, Босния, Герцеговина, Черногория и бывшее Королевство Сербия образовали большое Югославянское государство – королевство сербов, хорватов, словенцев, с 1929 г. Югославия. Австрии, которая не имела территориальных притязаний, была передана Западная Венгрия, или Бургенланд, площадью 3970 квадратных километров. Несколько сот квадратных километров отошло Польше. В результате экспедиции Д’Анунцио Италия приобрела старый венгерский портовый город Фиуме (Риека).

«Центральный Дунайский бассейн, – так назвал его в своей лекции, прочитанной в Берлинском университете, наш известный географ, будущий премьер-министр граф Пал Телеки, – географический объект, являющийся ярко выраженной границей и одновременно центром ряда областей, которые в его пределах гармонично дополняют друг друга, будучи тесно экономически взаимосвязанными». Но никому в Париже не было дела до этнических проблем, которые обязательно возникают, когда государство теряет 59 % своего населения и 68 % своей территории. Никого не волновали проблемы сельского и лесного хозяйств Венгрии, которая потеряла 88 % своих лесов, и среди них более чем 97 % хвойных пород. Территории, покрытые лесом, важны не только как источник строительного материала и топлива, но и как водный регулятор венгерских равнин. По этой причине Венгрия всегда уделяла большое внимание вопросам лесоразведения. Соседние государства, получившие эти лесные территории, не соблюдали условий договора и начали безжалостно вырубать леса. Поэтому весной в Венгрии стали случаться наводнения, а летом – засухи. Венгрия также потеряла 83 % запасов железной руды и около половины металлургических заводов.

Венгрия, наряду с Германией и Австрией, должна была выплатить репарации. Как Германии и Австрии, ей пришлось подписать декларацию о своей ответственности за развязывание войны, хотя венгерский премьер-министр граф Тиса резко возражал в свое время против ультиматума Сербии. Венгрии разрешалось иметь постоянную армию только в 25 тысяч военнослужащих; демилитаризацию страны провела чрезвычайно непопулярная Контрольная комиссия стран Антанты.

Мильеран, преемник Клемансо на посту председателя мирной конференции, подписал 6 мая 1920 г. сопроводительное письмо, известное как Lettre d’Envoi, в котором была выражена надежда на пересмотр договора. Но кроме подписания этого документа, ничего предпринято не было; письмо так и осталось на бумаге, как и статья 19 договора Лиги Наций.

Начиная с даты 4 июня 1920 г. все флаги Венгрии были приспущены на половину флагштока. Должно было пройти 18 лет, прежде чем они вновь были подняты.

Граф Аппоньи подал в отставку, когда он убедился в бесполезности предпринятых им шагов в Париже. Правительство Симоньи-Семадама также ушло в отставку после того, как 26 июля оно передало договор на рассмотрение в парламент.

19 июля 1920 г. я назначил премьер-министром графа Пала Телеки, который исполнял обязанности министра иностранных дел в оппозиционном правительстве в Сегеде. Требовалось принятие срочных мер по реанимации расчлененной Венгрии, вернее, того, что от нее осталось. Крайне медленно отступали апатия и нежелание приниматься за работу. Крестьяне готовились к сбору урожая, ведь Венгрия все еще оставалась аграрной страной, и вся нация жила ритмом сельской жизни и черпала силу в своей земле. Одновременно принимались планы финансовой реформы, создания новых отраслей промышленности для преодоления безработицы. Все происходившие перемены указывали на то, что мы выбрали верный курс.

И в это время пришла неожиданная новость о возвращении его величества короля Карла.

Глава 11
Попытки реставрации короля Карла IV в 1921 г.

Пасхальное воскресенье, выпавшее на 27 марта, выдалось необычайно солнечным. Деревья зазеленели, природа постепенно пробуждалась, и вся Венгрия, в городах и деревнях, праздновала Воскресение Господа, благодарная Ему, что множатся признаки наступления лучших времен. По просьбе своей жены я наконец решился взять выходной, первый после стольких рабочих дней, и провести его в кругу семьи. Утром мы подарили нашим детям набор пасхальных яиц и сделали небольшие подарки домашней прислуге. Мы сидели за обеденным столом, когда вошел мой адъютант майор Магашхази и доложил о прибытии графа Сиграя, у которого имелось для меня важное сообщение. Я встал из-за стола и пошел встретить гостя; граф Сиграй был комиссаром правительства в Западной Венгрии.

Мы едва успели обменяться приветствиями, как граф рассказал мне, что его величество король Карл прибыл в Будапешт и теперь он ожидает меня в резиденции премьер-министра. Мне было ясно, что возвращение его величества может иметь самые тяжелые последствия для Венгрии. Я спросил графа, несем ли мы ответственность за его приезд, и он ответил, что нет.

Король, как он мне рассказал, прибыл накануне поздно ночью и совершенно неожиданно в усадьбу Яноша Микеша, епископа в Сомбатхее, после того как в Вене в Страстную пятницу он навестил графа Томаша Эрдёди в сопровождении своего шурина князя Пармского Сикста. Граф Эрдёди предоставил свой автомобиль в распоряжение короля для поездки к границе. Микеш не знал, что его величество покинул Швейцарию, ему были неизвестны причины такого его поступка. И он был глубоко удивлен, когда ему доложили о не назвавшем себя посетителе, который, сняв шоферские защитные очки, оказался не кем иным, как королем. Даже графа Иосифа Хуньяди, главного камергера двора и конфидента его величества, не предупредили и не поставили в известность. В Сомбатхее, продолжил свой рассказ Сиграй, его величество с почтением встретили епископ и высшие церковные иерархи, которые собрались там на Пасхальный фестиваль. Более того, он переговорил с премьер-министром графом Телеки, который случайно оказался в окрестностях города – он остановился в качестве гостя в замке графа Сиграя. Граф присутствовал при этом разговоре, и Телеки позднее рассказал мне, что когда он принял на себя полную ответственность за возможное развитие событий и сообщил о своей отставке, то он сделал все, что мог, чтобы отговорить короля от несвоевременного шага, и выразил свое мнение в простой фразе: «Слишком рано». Но его слова не произвели никакого эффекта, и его попросили отправиться заранее в Будапешт и сообщить мне, что приезжает король. Так как он поехал по другой дороге и его машина сломалась, он не смог приехать в Будапешт раньше короля.

Я попросил графа Сиграя, взяв с собой моего адъютанта, явиться с визитом к его величеству и пригласить его прибыть во дворец. Я недолго размышлял над тем, что я должен сказать ему. Из этой ситуации был только один выход: король незамедлительно должен вернуться в Швейцарию.

За полгода до этого, по случаю открытия памятной доски в Шопроне, я ясно выразил свое отношение к монархии и королю.

«Мы все, – сказал я, – хотели бы видеть, как вновь засияет корона Святого Иштвана во всей своей прежней славе. Но прежде чем это произойдет, должны быть решены важные задачи внешней и внутренней политики государства, его дальнейшей консолидации. Любой, кто в настоящее переходное время выдвигает задачу реставрации монархии на передний план, оказывает плохую услугу установившемуся в стране миру, тормозит происходящие в ней преобразования и ставит препятствия на пути возобновления отношений с иностранными державами».

Это означало – и в те дни я часто делал акцент на этом тезисе в дискуссиях с иностранными дипломатами, – что я и члены правительства рассматривают вопрос возвращения его величества на венгерский трон только как внутреннее дело самой Венгрии; в любом случае вопрос о Габсбургах не упоминался в Трианонском договоре. Иметь некое право и обладать возможностью для осуществления этого права – это две разные вещи. В Париже все еще существовала Конференция послов стран-победительниц, которая заявляла о своем праве обсуждать все вопросы, касавшиеся Венгрии, Австрии и Германии, например вопрос о репарациях; и она была вправе применить принудительные меры для проведения в жизнь своих решений. Ее представителями в Будапеште были британский и французский верховные комиссары, итальянский поверенный в делах, а также военная миссия. 2 февраля 1920 г. Конференция послов ввела официальное вето на восстановление монархии Габсбургов в Венгрии. Было заявлено, что такая реставрация в перспективе «потрясет мир до его основания», и она не может «ни быть признана, ни тем более терпима» странами Антанты.

Такое безапелляционное отношение, об изменении которого в ближайшее время не шло и речи, было еще раз подтверждено графом Сфорца, итальянским министром иностранных дел. 3 января 1921 г. после длительного обсуждения с нашим дипломатическим представителем в Риме графом Немешем вопроса об отношении Италии к возможному возвращению на трон Габсбургов граф Сфорца воскликнул: «Император Карл – никогда!» Это объяснялось опасением Италии, что в случае возвращения Габсбурга возникнет угроза потери ею Триеста и Южного Тироля. При заключении договора в Рапалло (3 ноября 1920 г.) итальянцы совместно с Королевством сербов, хорватов и словенцев заявили, что сделают все возможное, что только есть в их власти, чтобы «помешать возвращению представителя Дома Габсбургов на венгерский трон». Во время визита Эдуарда Бенеша, премьер-министра Чехословакии, в Рим в первых числах февраля 1921 г. об этом было заявлено вновь. Он заявил, что возвращение Габсбургов будет считаться casus belli (поводом к войне). Наконец, Конференция послов подтвердила свои декларации от 2 февраля 1920 г. и от 16 февраля 1921 г. за несколько недель до возвращения его величества в Венгрию.

Все это я держал в своем уме, ожидая встречи с королем. Разве эти факты не были доведены до него его советниками? Наша встреча должна была дать мне ответ на этот вопрос.

Мне не пришлось долго ждать. Его величество пешком проделал короткий путь до королевского дворца. Мы не встречались с того судьбоносного дня, бывшего два с половиной года назад, когда мне предстояло исполнить тяжелую обязанность и сообщить его величеству в Шёнбрунне о капитуляции флота в соответствии с моими инструкциями и просить его принять мою отставку с поста главкомандующего флотом. И в этот раз, как всегда, его величество был добр ко мне. Теперь, когда я собирался сопроводить его из адъютантской комнаты в свой кабинет, он бросился ко мне и обнял меня.

Король Карл, одетый в форму венгерского офицера, выразил надежду, что он сможет занять место главы государства. Он рассказал мне о своей жизни в изгнании.

Я уверил его величество, что, будь у меня возможность призвать его на трон, нашего коронованного короля, чьи законные права я признаю и готов их защищать, это было бы счастливейшим завершением моей нынешней службы.

В Венгрии, сказал я ему, его имения не были национализированы и доход с них находится в его полном распоряжении. Вот только моя петиция к главам государств-победителей с просьбой, чтобы страны, входившие ранее в состав империи, могли бы выделить на содержание его величества необходимые суммы в зависимости от их величины и числа жителей, не имела результата. Я просил его верить, что по-прежнему чувствую себя связанным присягой на верность императору и что у меня нет ни малейшего желания оставаться в должности регента. «Но ваше величество должны принять во внимание, – продолжал я, – что, как только я передам бразды правления королю, армии соседних государств перейдут наши границы. У нас нет ничего, что мы могли бы противопоставить им на поле битвы. Тогда ваше величество будет вынужден вернуться в Швейцарию, а Венгрию оккупируют иностранные войска. И каковы будут последствия от повторной оккупации, просто невозможно себе представить».

Воспоминания о румынской оккупации были еще живы в моей памяти, и я хотел убедить его величество, что угроза новой оккупации не была иллюзорной. Сейчас, когда я пишу эти строки, мир значительно изменился и не похож на тот, каким он был в 1921 г., и народы Австро-Венгрии, несомненно, предпочитают видеть двуглавого орла вместо серпа и молота. Но в эти пасхальные дни 1921 г. в сопредельных государствах высоко поднялась волна национализма, и их правительства не позволили бы восстановить символы Габсбургов. О таких соображениях непременно надо было бы помнить великим державам, которые своими руками намеренно совершили раздел Австро-Венгерской империи, к несчастью будущей Европы и мира.

В то время, когда я объяснял отношение к нам великих держав, король прервал меня и сказал, что знает о позиции стран Антанты, которые одобряют все это. В ответ на мою вежливую просьбу привести подробности он упомянул имя Бриана, который был тогда французским премьер-министром и министром иностранных дел.

– Ваше величество лично разговаривали с Брианом?

– Нет, я контактировал с ним только через посредников.

Посредник оказался братом императрицы Циты. Это был князь Пармы Сикст, который был тесно связан с роялистскими кругами Франции, но они не представляли французское правительство.

Я не сомневался ни на минуту, что его величество говорил искренне и верил, что его возвращение одобрила Франция, и я не сомневаюсь, что, возможно, какой-то положительный отклик имел место в Париже. Я прекрасно помнил о полуобещаниях и туманных заверениях о возможном смягчении условий Трианонского договора, которые прозвучали, когда появилась необходимость, чтобы Венгрия оказала поддержку Польше, когда год назад летом 1920 г. в страну вторглась большевистская российская армия Советской России[48]. После Битвы на Висле, в которой поставленные венгерские боеприпасы сыграли важную роль, угроза Польше исчезла, и Париж сразу же потерял интерес к Венгрии. То, что британец полковник Стратт, доверенное лицо короля и его собеседник в Экартзау, послал ему в середине марта зашифрованную телеграмму, в которой советовал не пытаться вновь обрести трон, я услышал несколько дней спустя от Маширевича, нашего дипломатического представителя в Вене.

Дабы окончательно прояснить ситуацию, я предложил его величеству обратиться к Бриану через посредство французского верховного комиссара в Будапеште и спросить, готов ли он гарантировать Венгрии поддержку Франции от лица союзных держав, в случае если государства – правопреемники империи выступят против нашей страны. Его величество согласился с подобным предложением и также уступил моей просьбе вернуться в епископский дворец в Сомбатхее, чтобы там ждать ответа из Парижа.

«Если Бриан примет на себя ответственность, я охотно верну вашему величеству наследственные права, – сказал я. – Если ответ будет неблагоприятным, я вынужден буду попросить ваше величество покинуть страну немедленно, прежде чем о вашем присутствии здесь станет широко известно».

Поскольку с тех пор неоднократно предпринимались попытки представить эту двухчасовую беседу между его величеством и мной в ложном свете – так как это было, так я считал и продолжаю считать сегодня, обсуждение, от результата которого зависело само существование нашего Отечества, – я должен сказать следующее. Перед тем как уехать, его величество выразил мне глубокую благодарность и наградил меня Большим крестом военного ордена Марии-Терезии и даровал мне титул герцога Отрантского и Сегедского. И еще я должен сказать, что я никогда не носил орден Большого креста и не пользовался герцогским титулом. Однако этот жест его величества показывает лучше, чем любые слова, что он, во всяком случае, был убежден в моей доброй воле и что мое отношение к нему проистекает из чувства ответственности и долга.

Я просил короля Карла по-прежнему доверять мне, а что касается непосредственно интересов Венгрии, не предпринимать ничего без консультаций со мной, иначе из-за него возникнут новые трудности для нашей страны и это помешает ему в будущем снова занять трон.

Когда король Карл в сопровождении майора Магашхази возвращался на машине в Сомбатхей, у меня собрались министры и я кратко обрисовал им сложившееся положение. Все, кто видел короля, поклялись не разглашать никакую информацию об этом.

Тем временем я вызвал М. Фуше, французского дипломатического представителя, во дворец, чтобы передать через него Бриану просьбу его величества. Ответ был категорически отрицательным. Бриан эмоционально заявил, что никогда он не выражал своего согласия на возвращение короля Карла на трон Венгрии. Так или иначе, но это было правдой. Позднее я узнал, что князь Сикст вел переговоры с несколькими французскими генералами, включая Льоте, и что М. Бертело, главный секретарь министерства иностранных дел, выражал беспокойство по поводу возможного союза Германии и Австрии. Он играл двойственную роль: ответ Бриана, опубликованный позднее в прессе, во всяком случае, выражал официальное отношение французского правительства. Я попросил его величество уехать из страны как можно быстрее. Коломан Канья, заместитель министра иностранных дел, информировал его лично о содержании парижского ответа и о протестах великих держав и наших соседей. Так как король Карл простудился и должен был соблюдать постельный режим в течение нескольких дней, его отъезд задержался до 5 апреля. Мы получили из Берна разрешение на его возвращение в Швейцарию. Вена давала гарантии его беспрепятственного проезда через Австрию, но, несмотря на то что его величество сопровождали офицеры союзных держав и представители австрийских секретных служб, в Бруккан-дер-Муре состоялись демонстрации коммунистов и социалистов.

Доказательства того, что мои действия были оправданы, появились весьма скоро. Моими первыми посетителями в пасхальный понедельник были верховные комиссары Англии и Франции, которые пришли, чтобы еще раз выразить «категорическое несогласие» своих правительств с любой попыткой реставрации. Вскоре после них прибыл итальянский поверенный в делах, чтобы заявить, что предотвращение реставрации Габсбургов было «кардинальным вопросом повестки дня итальянской иностранной политики». Утром во вторник я принял югославского представителя, который сказал, что факт возвращения его величества будет рассматриваться как явный повод к войне. Протест румынского правительства был не столь эмоционален, так как королеве Румынии Марии был не столь уж чужд план Карла. Бенеш, как он сам рассказал нашему дипломату графу Ласло Сапари, удачно воспользовался попыткой реставрации: вскоре, 23 апреля 1921 г., он заключил военный союз, направленный против Венгрии, между Чехословакией и Румынией.

Представитель Бенеша в Будапеште почти каждый день появлялся в министерстве иностранных дел и угрожал репрессивными мерами, если король продолжит свое пребывание на венгерской территории. Окончательный коллективный демарш был предпринят великими державами. Их представители, следуя инструкциям Конференции послов в Париже, вручили совместную ноту, которая основывалась на декларации 2 февраля 1920 г., и привлекли внимание к возможным «серьезным последствиям», если венгерское правительство не предпримет активных мер для предотвращения любой попытки реставрации.

Я надеюсь, что все перечисленные мною заявления помогут прояснить ситуацию и станут ответом на некорректные версии событий, происходивших в те памятные пасхальные дни.

Королевский вопрос еще один раз взволновал Венгрию и иностранные державы в этом же самом 1921 г. Снова меня не предупредили, хотя я состоял в постоянной переписке с его величеством. Из его телеграмм я понял, что получаемая им информация о происходящем в стране, особенно когда дело касалось отдельных политиков, не соответствовала действительности, и он не знал об истинном положении дел. Наконец я решил послать к его величеству, который в апреле переехал в замок Хертенштайн, известного ему надежного человека. К сожалению, мой выбор был неудачным. Боровицени, женатый на фрейлине королевы, давал королю, неизвестно по какой причине, плохие советы и не держал его в курсе происходивших событий. Я не мог предвидеть этого, потому что прежде, когда он был секретарем моего друга генерала Шаркотича, представителя правительства в Боснии и Герцеговине, он мне казался умным юношей. Позже он стал помощником офицера связи австро-венгерского министерства иностранных дел при королевском дворе. Боровицени, граф Сиграй, который в марте сообщил мне о прибытии короля, и полковник барон Легар, брат всемирно известного композитора, играли важную роль, как мне представляется, во второй попытке реставрации. Здесь необходимо сказать о легитимистах. Называя себя так, они ошибочно проводили границу между своим пониманием монархии и моим, в то время как основное отличие между нами состояло в том, какими методами следует проводить реставрацию. Такие представители легитимистов, как граф Дьюла Андраши, последний министр иностранных дел Австро-Венгрии, Густав Грац, бывший министр иностранных дел Венгрии, и другие, занятые своими приготовлениями, не подумали о главном. Возвращение короля могло состояться только в условиях стабильной и безопасной ситуации в стране и мире, что было ясно продемонстрировано на проведенной мной конференции 22 августа. Король, получивший власть в результате законной коронации, является королем всех венгров; он может быть призван на трон только представителями всего венгерского народа, а не какой-то малой его части. Нельзя делать его орудием в руках авантюристов.

Первое, о чем мне сообщили 21 октября: телефонная и телеграфная связь с Шопроном прервана. Причина этого стала известна позднее, когда я узнал, что его величество и королева день назад прилетели на аэроплане, который сел на поле рядом с поместьем Денешфа графа Цираки. Это место было выбрано, вероятно, потому, что в связи с предстоящими выборами там было много полиции, которая выполняла приказы Легара и мэра Шопрона Остенбурга. В свою очередь, последний выполнял приказы Легара, его люди принесли присягу на верность королю и присоединились к нему. Карлу на поезде предстояло добраться до Будапешта. Надежда заговорщиков на то, что известие о присутствии короля в стране можно будет держать в секрете, пока он не прибудет в столицу, не оправдалась. Властям в Королевстве сербов, хорватов и словенцев было хорошо известно о его перемещениях от своего агента в Хертенштайне. Другие страны узнали о прибытии короля в Денешфа от своих военных миссий, размещенных в Шопроне. Сразу же с первыми новостями о прибытии короля пришли и первые ноты протеста великих держав и Малой Антанты. Белград сразу же объявил о призыве на военную службу трех классов резервистов, а Румыния начала частичную мобилизацию. Бенеш слал телеграммы в различные чешские представительства, в которых заявлял о том, что присутствие экс-императора на венгерской земле – это прямой повод к войне. Великобритания информировала нашего премьер-министра графа Бетлена через верховного комиссара Томаса Холера, что британское правительство выступает против любой незаконной попытки реставрации и не собирается влиять в этом вопросе на Малую Антанту. Если венгерское правительство не в состоянии поддерживать порядок в пределах своих границ, энергичные меры будут приняты из-за границы. Совместное заявление британских, французских и итальянских дипломатов повторяло текст ноты от 3 апреля; в нем также содержалось требование к венгерскому правительству о необходимости открыто заявить, что оно «без промедления примет все необходимые меры для удаления короля с территории Венгрии».

Чтобы понять, насколько серьезна была эта нота, достаточно упомянуть, что три министра побывали не только у премьера, но посетили также и меня. Едва они успели уйти, как министры Малой Антанты информировали меня, что, в случае если его величество придет к власти, войска их стран перейдут границу.

Граф Бетлен, который, по удивительному стечению обстоятельств, произнес важную речь в Пече как раз в тот день, когда его величество, не поставив в известность премьер-министра, вступил на венгерскую землю, снова заявил о легитимистских взглядах правительства. Он настаивал на том, что исключительным правом Венгрии было решать, в какой день король должен вернуться в свою страну. Граф, так же как и я, считал ситуацию крайне серьезной. Это было не потому, что Иштван Раковски, председатель венгерского парламента, назначенный королем главой своего правительства, угрожал Бетлену во время телефонного разговора отправить его на виселицу, если короля не встретят по-доброму в Будапеште, так что Бетлен воскликнул, положив трубку: «Это ужасно!» Это было потому, что он понимал, что советники короля были готовы пойти на вооруженный конфликт, чтобы достичь своих целей, и к этому все и шло.

Оказавшись в этой трагической ситуации, я попытался убедить короля отказаться от своих планов. Я написал ему следующее письмо, к которому приложил англо-франко-итальянскую ноту.

«Будапешт, 22 октября, 1921 г.


Ваше величество!

Находясь в полном замешательстве, но движимый чувством глубокой обеспокоенности, я должен просить Ваше величество оставить Ваше намерение начать поход на столицу во главе вооруженных сил. Ситуация нисколько не изменилась с весны, когда Ваше величество покинуло пределы страны.

Обстоятельства, побудившие тогда меня и ваших верных советников, которые, как и я, думали прежде всего о благополучии Венгрии, просить Вас покинуть страну, продолжают существовать, но в еще более тяжелой форме. Положение в настоящий момент еще более опасное. Весной прибытие Вашего величества стало неожиданным событием не только для страны, но и для иностранных держав. Теперь стало очевидным, что с тех пор были приняты меры, чтобы исключить такую возможность. Это ясно из того факта, что протесты, с которыми к нам обратились весной только после нескольких дней, теперь были вручены правительству немедленно, и выдержаны они в более строгой риторике. Малая Антанта открыто угрожает вводом войск. С нашей точки зрения, отношение к нашей стране ухудшилось. Враг угрожает нам с трех сторон, и мы не сможем оказать ему сопротивление. Но даже если мы попробуем совершить невозможное, если мы сможем остановить врага, это произойдет за счет разорения больших территорий нашей страны. Тяжелые последствия усугубятся наступающей зимой, и все это, взятое вместе, сыграет на руку большевизму. Внимательный анализ ситуации убеждает нас, что такая угроза проявится даже раньше, так как смело можно утверждать, что наступление врага усилит кризис и породит анархию.

Настроение большинства народа таково, что не все в стране поддержат Ваше величество. В подобном случае будет уже не в моей власти предотвратить гражданскую войну.

Если Ваше величество встанет во главе марша вооруженных сил на Будапешт, тогда решится наша судьба, и в течение нескольких дней наша страна окажется под иностранной оккупацией.

Если Ваше величество пожелает ознакомиться с фактами, встретившись с представителями союзных держав, со мной или моими министрами, Вы можете сделать это беспрепятственно. Ваше величество может с небольшой свитой преодолеть то короткое расстояние, что разделяет нас;

Вам будет обеспечена полная безопасность. Я всегда самоотверженно стремился выполнять свой долг. Сегодня мой долг – предупредить Вас, что, если Ваше величество войдет в Будапешт во главе вооруженных сил, Венгрия прекратит существовать навеки.

С глубоким уважением.

Хорти»

Я отдал это письмо епископу Вашу, министру социального обеспечения, который пользовался доверием его величества; он помнил его по пасхальным событиям. Я отправил вместе с ним подполковника Оттрубаи, бывшего атташе при австро-венгерской военной канцелярии. Эти два человека встретили королевский кортеж в Комароме, но не были допущены к его величеству по причине, за которую нес полную ответственность назначенный королем премьер-министр Раковски. Он не передал мое письмо его величеству. Несколько дней спустя Раковски вынул его нераспечатанным из своего кармана в присутствии графа Дьюлы Андраши, графа Ференца Эстерхази и баронессы Фиат, возглавлявшей венгерский Красный Крест. Поступил бы его величество по-другому, получи он мое письмо, неизвестно.

Той ночью я отдал необходимые распоряжения, чтобы предотвратить силой оружия то, чего с помощью этого же самого оружия пытались добиться. Нет необходимости объяснять, что я чувствовал. Действительно, я думал, смогу ли я разрешить этот кошмарный конфликт, просто уйдя в отставку. Но перед угрозой гибели Отечества было бы трусостью с моей стороны пытаться уклониться от принятия решения, и премьер-министр Бетлен эмоционально поддержал меня.

Тем временем поезд с королевской четой, постоянно делая остановки из-за разрушенных путей, достиг Биаторбадя, недалеко от Будапешта. Требование его величества к правительству подчиниться ему без всяких условий натолкнулось на решимость правительства предотвратить переворот; и, к моему глубочайшему сожалению, был отдан приказ открыть огонь. Жертвой противостояния стали несчастные жандармы, сыны простых венгерских крестьян, которых всю жизнь приучали к нерассуждающему повиновению.

Я послал полковника Швои парламентером и через него попросил короля приехать в Будапешт для переговоров, дав гарантию личной безопасности. Под давлением своих советников король отверг предложение. Мое второе предложение, что представители правительства и ответственные советники короля должны встретиться на следующее утро, а до того будет установлено перемирие, было принято.

Эти переговоры, в которых участвовали министр Канья и генерал Э. Шаркань, с одной стороны, и полковник Легар и Грац – с другой, оказались безрезультатными. Правительственные войска тем временем получили подкрепления, а офицеры, которые поклялись в верности королю в Дьёре и Комароме, попросили освободить их от данной ими присяги, объяснив свое решение тем, что их ввели в заблуждение. Несмотря на это, на короля продолжали оказывать давление, чтобы он продолжил свой марш на столицу; заговорщики нисколько не задумывались о том, к каким последствиям это может привести.

Все же его величество пришел к иному решению. Он повернул на запад. Вид убитых и раненых, должно быть, привел его в чувство и заставил понять, что это может стать началом гражданской войны. Его величеству была противна сама мысль о возможном кровопролитии, поскольку по натуре он был добрым и благородным человеком. Он и королева приняли приглашение графа Эстерхази остановиться в его замке в Тате.

Моим министрам и мне выпала задача обеспечить личную безопасность его величества. Мы предположили, что самым надежным местом для его временного пребывания могло стать бенедиктинское аббатство Тихань, расположенное на берегу озера Балатон. Там политики провели переговоры, и королю было предложено, чтобы избежать возможности его низложения иностранными державами, – и действительно Венгрию принудили принять закон о лишении короля трона, – объявить о своем отречении в пользу своего девятилетнего сына эрцгерцога Отто. Несмотря на то что это предложение сделал лично примас Венгрии кардинал Чернох, ему ответили отказом.

В конце концов было получено решение союзных держав: его величество должен покинуть Венгрию на британском мониторе Glow-Worm («Светляк»). На Черном море король и его свита были переведены на другой корабль, который доставил их в Фуншал на острове Мадейра, и там его величество, окруженный скорбящей семьей, умер 1 апреля 1922 г.

Мое отношение к двум попыткам реставрации не раз подвергалось критике. При этом игнорировался тот факт, что ни в одном из двух случаев я не действовал подобно самовольному тирану, но обе они были изначально обречены на провал в связи с нашим неблагоприятным положением в мире, причиной чего была антигабсбургская политика как великих держав, так и Малой Антанты. Перед лицом подобной политики Венгрия была бессильна предпринять что-либо. Наша зависимость от союзных держав наиболее явно проявилась в требовании принять Акт о детронизации, что было наглядным примером иностранного вмешательства во внутренние дела государства.

Чтобы показать всю гамму чувств и настроений, которые вызвал монарший вопрос, я расскажу об одном случае, о котором ранее никогда не упоминалось, потому что все участники события поклялись хранить молчание.

В августе 1922 г. группа политиков и другие ведущие деятели Венгрии, среди которых был католический епископ, посетили меня с визитом в замке Гёдёллё, принадлежавшем ранее дворцовому ведомству, где мы всегда проводили август и сентябрь. Они приехали ко мне с важным предложением, и, как было сказано, они даже сомневались, была ли необходимость беспокоить меня по этому вопросу. Представитель делегации граф Гедеон Радаи, бывший министр внутренних дел, а ныне его заместитель, сообщил, что по здравом размышлении они пришли предложить мне корону от имени всего народа. Для того чтобы в стране установился мир, сказали они, борьба за главный пост должна быть прекращена. Одни желали видеть главой независимой Венгрии законного короля, другие – всенародно избранного эрцгерцога Иосифа или эрцгерцога Альберта. Левые организации выступали за республику. «Но большинство венгров, – заявил граф Радаи, – желают жить так, как жили венгры на протяжении тысячи лет, пребывая под короной Святого Иштвана и под властью венгерской династии. Примите корону, ваша светлость, и одним ударом опасная ситуация будет разрешена».

Естественно, я был сильно удивлен, и ответил, что полностью признаю те трудности, о которых они говорили. Я поблагодарил их за доверие ко мне, о котором свидетельствует их предложение, но сказал, что не готов принять его. Что же давало мне смелость и силу трудиться ради возрождения нашего разрушенного Отечества? Только чувство, что, исполняя обязанности регента страны, я могу рассчитывать на доверие честного и преданного стране рядового гражданина. Посягни я на корону, я сразу же потеряю право на уважение, и меня могут обвинить в корысти, и мои собственные братья обернутся против меня. Никогда, даже в случае плебисцита, в результате которого народ выразил бы свою волю, я не принял бы королевскую корону.

Глава 12
Дорога к свободе

Отношение государств-преемников к двум неудавшимся попыткам короля Карла IV восстановить монархию в Венгрии ярчайшим образом показало, как крепки стены тюрьмы, которые Трианон выстроил вокруг страны, и как охотно ее соседи приняли на себя роль тюремщиков. Бенеш зашел настолько далеко, что потребовал выплаты Чехословакии денежной компенсации за те расходы, что она понесла, объявив частичную мобилизацию в октябре 1921 г. Тем не менее моей задачей была консолидация всех политических сил в стране и развитие экономики, чтобы проложить дорогу к свободе. Благое Провидение подарило мне соратника, на которого я мог полностью положиться, и я был уверен, что он воплотит в жизнь все задуманные мной проекты. Это был граф Иштван Бетлен, человек выдающегося ума и замечательного характера, которого, после отставки графа Телеки в апреле 1921 г., я назначил премьер-министром. Дворянский род Бетлен принадлежал к старой протестантской аристократии Трансильвании, и на протяжении нескольких веков многие выдающиеся деятели Венгрии носили эту фамилию. Бетлен удачно совмещал в своей деятельности консервативный подход и идеи либеральных реформ. Его знание общественных запросов и прирожденный талант политика помогли ему воспользоваться имевшимися возможностями в интересах внешней политики и даже способствовать их появлению, что помогло Венгрии постепенно восстановить свою независимость.

Первая возможность появилась, когда обострился вопрос принадлежности западновенгерской области Бургенланд, которая согласно Трианонскому договору передавалась Австрии. Это было сделано ради того, чтобы, во-первых, превратить эту область в яблоко раздора между Австрией и Венгрией и, во-вторых, заложить основание для будущего славянского коридора между Чехословакией и Королевством сербов, хорватов и словенцев. Время передачи этой области, население которой было в основном немецкоговорящим, в договоре определено не было. Партизанские отряды, подобные тем, что появились в восточных районах Верхней Силезии, где немецкие инсургенты были достаточно активны, возникли и в Венгрии. Этими отрядами командовал гусарский полковник Пал Пронаи, который был настроен решительно против дальнейшего отторжения от Отечества его исконных земель. Чехи поддерживали в этом вопросе Австрию и предложили ей военную помощь. Это предложение чехословацкого президента, сделанное во время его встречи с австрийским президентом 10 августа 1921 г. в Халльштатте, было подтверждено договором от 16 декабря 1921 г., заключенным в Лане. Когда правительство в Праге послало нам возмутительную ноту с требованием передать Бургенланд Австрии, конфликт казался неизбежным. Если бы он произошел, то при тогдашних обстоятельствах он мог иметь для нас катастрофические последствия. Но графу Бетлену удалось получить поддержку маркиза де Торретта, итальянского министра иностранных дел, который, по вполне понятным причинам, был против создания славянского коридора. С его согласия была проведена Международная конференция в Венеции, на которой 11 октября спорная область была разделена на две зоны А и В, а для зоны Z, в которую входил город Шопрон и 14 окрестных деревень, был организован плебисцит. В результате свободного волеизъявления 75 % населения сделали выбор в пользу Венгрии. Более важным результатом этого плебисцита было то, что Венгрия показала свою готовность договариваться о границах мирными средствами и что Венецианская конференция пробила тем самым первую брешь в изоляционном кордоне, окружившем страну.

По моей просьбе граф Бетлен вновь занял свой пост после того, как он заявил об отставке своего кабинета, когда парламент 3 декабря 1921 г. был принужден под давлением союзных держав принять Закон о детронизации Габсбургов и отмене прагматической санкции. Отставка была демонстрацией протеста против наглого вмешательства во внутренние дела нашей страны, что вряд ли пристало демократическим державам, которое заставило венгерский парламент подчеркнуть в преамбуле к закону, что он не был бы принят, не будь внешнего давления на страну.

Проблемы внутренней политики все больше выходили на передний план. Когда Бетлен еще был депутатом парламента, ему удалось 13 июля 1920 г. добиться слияния основных политических парламентских партий: Объединенной христианской национальной партии и партии мелких хозяев и сельских работников. Название вновь образованной партии менялось неоднократно, как и ее аббревиатура, но вплоть до 1944 г. эта партия оставалась становым хребтом политической системы страны. На выборах в мае 1922 г., состоявшихся после проведения электоральной реформы, в парламент прошли не только представители буржуазной оппозиции, но также социалисты. Это произошло в результате решения Бетлена попытаться преодолеть все внутренние расколы и расхождения, остававшиеся со времен революции и контрреволюции, разрешить организацию профсоюзов, гарантировать свободу прессы, слова и политических собраний, и в завершение объявить всеобщую политическую амнистию. Курс на примирение, который имел с моей стороны полнейшую поддержку, проводился и в отношении тех лиц, кто в октябре 1921 г. поддержал попытку реставрации. Даже те, кто принял участие в ней, не были привлечены к ответственности.

Поскольку ни верхняя палата, или палата магнатов, которая в своем старом облике соответствовала более или менее британской палате лордов, ни однопалатная система не могли быть рекомендованы для организации внутриполитической жизни в стране, правительство Бетлена в 1926 г. приняло закон о создании реформированной верхней палаты. В состав старой палаты входили представители высшей аристократии, которая платила минимальный поземельный налог. Новая верхняя палата была представлена в основном выборными депутатами, делившимися на четыре группы. В первую входили члены Габсбург-Лотарингского дома, которые были обязаны владеть венгерским языком, и представители высшей аристократии. Представители этих аристократических семейств выбирали собственных депутатов, которые составляли половину общего числа депутатов городов и комитатов. Вторую группу образовывали представители официальных организаций. Среди них были католический епископат, представители трех протестантских церковных общин, главный раввин и председатель Верховного суда. В третьей группе были представители сельских и муниципальных советов, представители университетов, художественной и музыкальной академий и профессиональные представители торговли, промышленности, сельского хозяйства и свободных профессий. И наконец, в четвертой группе были сорок четыре депутата, которых регент имел право назначать.

Парламент был законодательным органом; он состоял из верхней палаты в составе 244 депутатов и нижней – в составе 245 депутатов, которые переизбирались каждые пять лет всеобщим голосованием – открытым в сельских районах и тайным в городах. Объявление войны или заключение мира нуждалось в санкции парламента в соответствии с положением конституции. В качестве регента страны я имел, как я уже объяснял, право дважды отклонять любой законопроект, если же в случае третьего рассмотрения его большинство голосовало за его принятие, я уже не мог отклонить его. Я назначал премьер-министра и министров, но они были ответственны только перед парламентом.

Мы, венгры, гордимся нашей неписаной конституцией так же, как и британцы своей. Эта конституция восходит к Золотой булле 1222 г. (грамота венгерского короля Андраша II Арпада, ограничивающая права монарха). Ни в одной стране европейского континента конституция и парламент не сыграли такой выдающейся роли, как в Венгрии и Польше, и ничто не было так далеко от правды, как то, что Венгрия «феодальная» страна. Аристократия, представленная в верхней палате ipso jure (по закону) 38 членами, избранными из самых древних фамилий, не играла столь важную роль, как в Англии, где король имел право присваивать новые титулы аристократам. Это было право, которым, как я уже говорил, я не обладал. Не соответствует действительности и тот факт, что большая часть земли была в руках небольшого класса крупных землевладельцев. 75 % всей пахотной земли соответственно статистическим данным 1935 г. принадлежала мелким фермерам и владельцам участков земли площадью в среднем 2 тысячи хольдов[49] и меньше.

Это не означает, что я или работавшие во время моего регентства правительства считали аграрную проблему решенной. Разработку законодательства, определяющего порядок раздела больших земельных владений, необходимо было вести с большой осмотрительностью. Большая плотность населения и привязанность крестьян к своему земельному наделу делали невозможным решить аграрную проблему простым разделом земли. Тем более если речь шла о такой стране, как Венгрия, экономика которой основывалась на экспорте сельскохозяйственной продукции. Поэтому сохранить рентабельные большие имения было настоятельно необходимо. Не следует забывать, что экономика страны значительно пострадала в результате разрушений, вызванных войной, и выплаты репараций; кроме того, она лишилась многих сырьевых ресурсов и лесных массивов. Экспроприация собственности без всякой компенсации, подобная той, что была проведена в некоторых соседних государствах, в основном за счет национальных меньшинств, противоречила нашим традициям и нашему чувству справедливости. Нашей задачей, таким образом, было привести социальную политику в соответствие с экономическими и финансовыми возможностями, руководствуясь принципом справедливости. И это в действительности и было претворено в жизнь. После Акта об аграрной реформе 1920 г., согласно которому крестьяне получили более миллиона хольдов земли, в результате Акта о поселенцах 1936 г., предвосхитившего позднейшие события, и Актов аграрной реформы 1940 и 1941 гг. было распределено еще 930 тысяч хольдов. Эта земельная собственность почти в 2 миллиона хольдов составила почти две трети площади крупных земельных поместий, причем на одного частного владельца приходилось более чем тысяча хольдов земли. В целом к 1940 г. было создано 412 537 новых малых хозяйств, 251 образцовая ферма и 55 поместий среднего размера.

Так как род мой всегда был связан с землей, мне были знакомы прискорбные результаты либерального права наследования. Равный раздел фермерского хозяйства среди наследников ведет не только к росту все более мелких владений, но также к уменьшению количества семей. Мне надолго запомнилось заявление лорда Кастлри, сделанное на Венском конгрессе. Соглашаясь с мирными условиями для Франции, которые были, по его мнению, слишком льготными, он заметил, что законы наследования при действующем гражданском кодексе Наполеона приведут к тому, что от Франции не будет исходить никакой военной угрозы в ближайшую сотню лет.

Однако было невозможно провести достаточно радикальные изменения в давно сложившихся правах наследования. Мне пришла мысль учредить военный орден за заслуги: все венгры, а также представители иных национальностей, героически сражавшиеся на войне и имевшие безупречную репутацию, получали «земельный надел героя» в 16 хольдов, с домом, конюшней, двумя лошадьми и коровой. Кавалеры ордена, уже владевшие земельным участком, могли зарегистрировать его весь или часть его в статусе вышеупомянутого надела. Право наследовать подобное хозяйство принадлежало исключительно старшему сыну. В первые три года оно получало освобождение от налогов; по истечении этого срока надо было платить за амортизацию, выплата была распределена на 30 лет и больше. Всего были образованы три тысячи таких хозяйств. Необходимые средства для обработки земли были получены за счет дотаций государства и добровольных пожертвований.

Нет необходимости говорить, что формирование и обучение армии было особенно близко моему сердцу. Мы изучали преимущественно труд германского генерала фон Секта[50], так как мирный договор разрешал нам иметь армию не более чем 30 тысяч человек.

Мое намерение повысить уровень образования осуществил весьма профессионально министр народного просвещения граф Клебельсберг, который стал широко известен и за границей. В 1920 г. 15,2 % населения в возрасте старше 6 лет были неграмотными; к 1930 г. этот показатель снизился до 9,6 %, а в 1941 г. на той же самой территории (за исключением тех областей, которые были возвращены нам) было всего 4 % неграмотных. За двадцать лет, с 1918 по 1938 г., число начальных школ увеличилось с 5584 до 6899; число учителей начальных школ выросло с 14 400 до 20 149. В сельских районах проводились специальные тесты среди учащихся, чтобы выявить одаренных детей из бедных семей и предоставить им необходимую помощь для дальнейшей учебы в средней школе, а затем и университете. В 1918 г. в наших университетах было 10 тысяч студентов; в 1938 г. их число выросло до 18 тысяч. В 1937 г. правительство учредило стипендию М. Хорти, названную в мою честь, с помощью которой ежегодно несколько сот учащихся с ограниченными средствами могли поступить в университет. Бывшие университеты в Коложваре (Клуже) и Пожони (Братиславе) были переведены в Сегед и Печ соответственно.

Как и во многих других странах, в Венгрии в годы после Первой мировой войны также свирепствовала инфляция. Раздел Венгрии, выплата репараций и тяжелые последствия войны не давали нам возможности провести стабилизацию нашей валюты; наши наиболее ценные активы были в залоге у наших кредиторов. Прежде чем мы могли получить заем в других странах, необходимо было вернуть ценные бумаги. С этой целью 18 сентября 1922 г. мы вошли в Лигу Наций; таким образом, мы могли наблюдать за работой ее финансовой комиссии. Заем в 250 миллионов золотых крон мы использовали наилучшим образом, так что комиссар по финансам мистер Джеремия Смит, накануне своего отъезда в Женеву 30 июня 1926 г. после двух лет пребывания в нашей стране, смог заявить, что мы выполнили свои обязательства и достигли сбалансированности нашего бюджета. На следующий год нашей валютой вместо кроны стала пенгё, от венгерского слова «звонкий», что было приятным напоминанием о звоне полноценных монет.

Американец мистер Смит был надежным другом нашей страны. Он пожертвовал все свои гонорары венгерским студентам, обучавшимся в Америке. Да и впоследствии он давал нам ценные советы. Только однажды он поставил меня в неловкое положение. Когда пришло время его отъезда, мы захотели выразить ему нашу признательность в виде подарка, который доставит ему наибольшее удовольствие. После моих расспросов он высказал необычную просьбу: увидеть своими глазами корону Святого Иштвана (Стефана). Необходимо сказать, что для нас это не просто экспонат, а священная реликвия. Когда государственный секретарь святого престола Пачелли в ранге папского легата посетил Евхаристический конгресс 1938 г., он коленопреклоненно молился перед ней. Три ключа от ларца, в котором лежала корона, находились у премьер-министра и двух хранителей короны. Ключ к помещению, в котором находится ларец, хранился у командира королевской гвардии в чине полковника. Королевская гвардия имела свою форму: белый плащ и шлем с перьями цапли.

Для того чтобы удовлетворить просьбу мистера Смита, я должен был обратиться за разрешением к Тайному совету. Торжественная процессия вошла в сводчатый зал, где хранился ларец, и он был открыт. Мистер Смит стоял безмолвно перед этим великолепным произведением искусства византийского мастера-ювелира. Крест на короне несколько наклонен, что объясняется тем, что в смутные времена Средневековья святыню ради сохранности пришлось закопать и, когда ее доставали из-под земли, крест был немного погнут. Мистер Смит повернулся ко мне и произнес: «Мне теперь понятно, почему я так хотел ее увидеть. Дело было не в короне. Корона Святого Иштвана – это сама Венгрия».

Я уже говорил, что моей задачей было добиться пересмотра Трианонского договора мирными средствами. Дружба с Германией, рейхспрезидентом которой был выбран фельдмаршал фон Гинденбург, к которому я относился с глубоким уважением, была для нас в годы после окончания Первой мировой войны естественным проявлением наших чувств. Ответ «Nem, nem soha!» («Нет, никогда!») нашей нации на решения Трианона нашел горячий отклик в Германии. Однако в то время Германский рейх имел собственные проблемы, но его неоднократные обращения к другим нациям постоянно оставались незамеченными, в то время как по-настоящему мудрый государственный деятель, думая прежде всего о будущем, должен был бы обратить внимание на немецкие предложения о пересмотре Трианонского договора. Венгрии, небольшой стране, находившейся в окружении враждебного внешнего мира, приходилось быть дружественной в отношениях с ведущими державами.

Наша дружба с Польшей после окончания польско-советской войны, о которой я говорил ранее, почти никак не сказывалась на нашей внешней политике, в то время как тесные связи Варшавы и Парижа снизили напряженность в польско-чешских отношениях, что было выгодно и нам. Первой страной, с кем Венгрия заключила договор о союзе в 1923 г., стала Турция; наши отношения с этой страной начали быстро развиваться с образованием турецкого национального государства во главе с Кемалем Ататюрком[51]. Когда Малая Антанта вступила в союз с теми странами, которые были настроены враждебно по отношению к Венгрии (и только во вторую очередь Болгарии), моей главной заботой стало налаживание отношений с нашими южными соседями. В прошлом я близко сошелся с хорватами, прекрасными матросами и морскими офицерами, бегло говорил на их языке; мне открылась военная доблесть сербских офицеров во время войны; и все это заставило меня поверить, что искренний разговор солдата с солдатом сможет привести к взаимопониманию. Поэтому я намеревался воспользоваться представившейся возможностью – 400-летием битвы при Мохаче (в 1526 г.) – при подготовке своей речи, посвященной этому событию. Эта битва на полтора века вперед определила общую судьбу венгров, также и сербов, которые были под игом после битвы на Косовом поле (в 1389 г.) и принуждены были и дальше влачить это ярмо. 26 августа 1926 г. я напомнил о «вековой дружбе и доверии», которые связывали нас. Обращаясь к турецкому послу, который присутствовал на памятной церемонии, я сказал, что мы, венгры, хорошо помним уроки истории и что «враг в прошлом стал другом в настоящем». И я продолжил: «К сожалению, нас в этот момент разделяют с теми, с кем в прошлом мы защищали совместно южные границы этих земель, глубокие противоречия. Я надеюсь и верю, что это продлится недолго и мы вновь достигнем примирения».

Однако не Белград сделал практические выводы из этих слов, а Италия, которой было крайне нежелательно венгеро-югославское примирение в условиях, когда с противоположных берегов Адриатики раздавались и сталкивались лозунги «Mare nostro» и «Наше море». Несколько месяцев спустя после моей речи Бетлен был приглашен в Рим для подписания пакта о дружбе с Италией, что означало возобновление давних отношений и поддержку со стороны одной из держав-победительниц в противостоянии упорной антиревизионистской политике Малой Антанты и Франции. Последствия этого пакта, подписанного Муссолини и Бетленом 5 апреля 1927 г., вскоре дали о себе знать. Пять месяцев спустя Контрольная комиссия была ликвидирована.

В последующие годы граф Бетлен посетил с визитами Берлин, Париж, Лондон и Мадрид. После 1928 г., когда в Юго-Восточной Европе разразился тяжелый аграрный кризис, укрепились наши связи, особенно экономические, с Германией, единственной страной, открывшей свой внутренний рынок для наших пшеницы и кукурузы.

Еще одним свидетельством, что нам открывается путь к свободе, был тот факт, что Будапешт снова начали посещать известные иностранные государственные деятели. Так, в 1929 г. мы встречали Дино Гранди, министра иностранных дел Италии, и Августа (Аугуста) Залеского, министра иностранных дел Польши; в 1931 г. прибыл Исмет Инёню, премьер-министр Турции, вместе с турецким министром иностранных дел Рюштю Арасом. Мы благодарны лорду Ротермеру, который первым в Англии выступил в газетах в 1927 г. с требованием проявить справедливость в отношении Венгрии после того, как лорд Ньютон разоблачил в палате лордов все несправедливые последствия ратификации Трианонского мирного договора. Лорду Ньютону, Роберту Гоуэру и лорду Джорджу Сиденхэму были присвоены почетные звания докторов наук Будапештского университета в знак признания их заслуг перед нашей страной.

Выступление лорда Ротермера и его громкий призыв к справедливости по отношению к Венгрии прозвучали в момент национального отчаяния и встретили спонтанный ответ по всей стране. Сразу же после сообщения, что лорду Ротермеру будет послан благодарственный адрес, множество людей выразили желание поставить под ним свою подпись. В течение нескольких дней было собрано 1 200 000 подписей, и листы с ними составили 26 томов. Если бы дата отправки адреса не была оговорена, все жители страны поставили бы под ним свои имена.

Упоминание о праздновании десятилетия моего избрания на пост регента страны я включил в мемуары только для того, чтобы выразить свою благодарность моему другу и сотруднику графу Бетлену и венгерскому парламенту, который единодушно принял закон о присвоении мне нескольких почетных званий. Невозможно забыть длинную процессию, шедшую к дворцу в феврале 1930 г., и пение хора в 1800 человек, исполнявшего наш национальный гимн. Больше всего мне памятен этот день тем, что благодаря установлению мира в стране после десяти лет моего регентства я смог амнистировать ряд политических заключенных.

Пробыв десять трудных лет премьером, граф Бетлен попросил меня дать ему отставку. Я расстался с ним с величайшим сожалением. Его отставка дала повод для политических спекуляций; люди отказывались признавать тот простой факт, что это не было каким-то неожиданным событием. Ввиду аграрного кризиса и мировой экономической депрессии сам Бетлен решил, что созрело время для перемен в политическом руководстве страны.

24 августа 1931 г. я назначил премьер-министром графа Дьюлу Каройи (Карольи), бывшего главу оппозиционного правительства в Сегеде. Каройи сосредоточил свое внимание на принятии финансовых и экономических мер. В целях экономии он зашел настолько далеко, что запретил министрам пользование персональными автомобилями, и он сам подавал пример и ходил из дома на работу пешком. С самого начала мы договорились, что он будет исполнять свои обязанности только в течение переходного периода. Расхождения с правительственной партией, которые угрожали закончиться расколом, побудили графа Каройи подать в отставку 21 сентября 1932 г. Мы сохранили наши тесные отношения; на него всегда можно было положиться, и он продолжал оставаться одним из самых ценных советников.

Пришло время новых людей, таких как Дьюла Гёмбёш, и с ним начался новый период, но не потому, что он начал активно проводить политику своего кабинета. Положение в Германии к этому времени изменилось кардинальным образом. Она встала на путь, имевший далекоидущие последствия для нашей страны и, конечно, для всей Европы и остального мира.

Глава 13
Римские протоколы и ось Рим—Берлин

Когда по прошествии двадцати лет после окончания Второй мировой войны я оглядываюсь назад, вспоминаю те страшные события и задумываюсь о той роли, что сыграла моя страна в 1930-х гг., именно предопределенность исторического процесса производит на меня глубочайшее впечатление. При этом я не говорю о самоочевидной необходимости выносить суждение об этих событиях только с точки зрения их современников. Очень важно понять и признать, что свобода действий для такой маленькой страны, как Венгрия, зажатой между могучей Германией и русским колоссом, была сильно ограничена. Снова и снова мы пытались – с большей энергией и упорством, чем это делали другие, – проводить политику в интересах мира, и только так мы могли сохранить свободу действий. У нас были все причины стремиться к изменению так называемого установившегося нового «порядка», невинной жертвой которого стала наша страна, ведь мы выступили против Венского ультиматума Сербии в 1914 году. Мы могли бы воспользоваться внутренними проблемами наших соседей в своих интересах. Но никогда мы не позволяли себе этого. Вместо этого мы старались быть стабилизирующей силой в Дунайском бассейне, ключ к которому, как я неоднократно упоминал, находился в Будапеште. Но даже наша осмотрительная политика не могла ничего противопоставить всеобщему безумию, порожденному распадом старой Австро-Венгерской монархии, что вызывает у меня глубокое сожаление и в наши дни. То, что великие державы неизбежно попытаются обратить себе на пользу разногласия между вновь образовавшимися государствами Балканского полуострова и Юго-Восточной Европы, не вызывало сомнений. Если бы некоторые государства проявили, по крайней мере, столько же мудрости, что и мы, в попытке покончить с влиянием великих держав, добейся они в этом взаимопонимания с нами, то, возможно, история пошла бы другим путем.

Венгрии, как известно, всегда было предназначено играть свою роль в итальянской политике, во-первых, как основного противника югославов и французов и, во-вторых, служить препятствием проникновению в Юго-Восточную Европу Германии. Мы знали немцев достаточно хорошо, чтобы можно было доверять их дружеским объятиям, хотя мы отдавали должное их военным, экономическим и научным достижениям. Не забывали мы и о третьем факторе. Вследствие пережитого нами печального опыта коммунистической революции мы, венгры, знали лучше других стран, откуда исходит угроза. Это была Советская Россия. Дипломатические отношения с ней были восстановлены только к 12 апреля 1934 г., после того как США последними из великих держав признали Советскую Россию и сделали это раньше нас, 16 ноября 1933 г. Как можно было смотреть на происходившие события – с удивлением или возмущением, когда нам приходилось постоянно приспосабливаться, сохраняя бдительность и осторожность, к изменениям в раскладе политических сил в Европе 1933 г.? Первыми заключили договор с Гитлером Ватикан и Польша. С нараставшей озабоченностью мы наблюдали за попытками национал-социалистов подорвать извне независимость нашего соседа Австрии, попытками, которые привели к смерти канцлера Дольфуса, и только энергичные действия Муссолини в 1934 г. сорвали попытку ее аннексии, и мы могли с облегчением вздохнуть. Мы озадаченно наблюдали за тем, как западные демократии, проявляя удивительную слабость и недостаток единства, позволили перевооружить Германию и вновь милитаризировать Рейнскую область. Как они практически способствовали сближению Германии и Италии, приняв санкции в отношении колонизаторских планов Италии в Восточной Африке. Если их намерением было действительно остановить Муссолини, следовало перекрыть ему пути поставки нефти и закрыть Суэцкий канал. Поскольку этого не было сделано, было бы лучше не предпринимать тех мер, что не помогли негусу (правителю Эфиопии) и только подчеркнули контраст между теми, кто имел все, и теми, кто не имел ничего, как это было принято называть в то время. Переговоры негуса с Лавалем в январе 1935 г. показали Муссолини, что он был прав в том, что Франция одобряет экспансионистские действия Италии в отношении едва цивилизованных абиссинцев (эфиопов). Даже на конференции в Стрезе, на которой обсуждался вопрос о вводе войск Германии в Рейнскую область, британцы воздержались от осуждения всем понятных требований Муссолини, так что он поверил, что может в любом случае рассчитывать на нейтралитет Британии. Тем временем отношения между Венгрией и Италией после заключения новых соглашений обрели более твердое основание, и у Венгрии не было причин присоединяться к санкциям, поэтому мы оказались в немилости у мистера Идена. Он игнорировал тот факт, что некоторые страны, согласившиеся на введение санкций, продолжали торговать с Италией, как прежде. Тогда, когда образовалась ось Рим—Берлин – определение, впервые прозвучавшее в речи нашего премьера Гёмбёша, – и Муссолини вынужденно согласился на аншлюс Австрии, политическая ситуация снова с венгерской точки зрения сильно изменилась. Мы не только получали в соседи великий Германский рейх, но и потеряли возможность играть на противоречиях между Берлином и Римом. Но я отвлекся от основной темы – переходного периода от правительства Каройи к правительству Гёмбёша и поэтому возвращаюсь к своему повествованию.

Дьюла Гёмбёш исполнял обязанности секретаря в министерстве обороны, которое я возглавлял в Сегеде. Наша первая встреча состоялась в 1919 г. Граф Ференц Хуньяди как-то остановил меня на улице, чтобы поведать мне мистическую историю о готовящемся заговоре против правительства Михая Каройи. Так как этот вопрос явно не мог обсуждаться на улице, я предложил отправиться в отель. Там собралось человек двадцать, все были охвачены патриотическим чувством, но мало что знали о реальных причинах происходящего. На меня тогда произвел сильное впечатление штабс-капитан Гёмбёш, чьи ответы на вопросы практического характера были выверены и точны. И он был так же свободен от ложных иллюзий, как и я. С самых первых дней нашего сотрудничества я сразу увидел его положительные качества, а также отметил те черты его характера, которые мне не нравились. Он был прекрасным офицером; и можно было ожидать, что станет и замечательным политиком. Несомненно талантливый оратор, он придал новый импульс нашей внутренней политике, которая при его предшественниках имела тенденцию, как это назвали критики, к «стагнации». Несмотря на то что эта предполагаемая стагнация имела больше преимуществ, чем это были готовы признать так называемые критики.

Несмотря на все его, несомненно, благие намерения, Гёмбёш часто, как говорится, перебарщивал. Я всегда говорил, что никому нельзя запрещать выражать свой венгерский патриотизм, но я был против его навязывания. Временами Гёмбёш выступал в качестве судьи по этому вопросу в делах, касавшихся офицеров и гражданских чиновников. Как профессиональный солдат, Гёмбёш отдавал предпочтение немецкой, а не итальянской армии, но, продвигая по службе очень многих и часто совсем молодых людей, которые разделяли его политические взгляды, он поощрял некоторые начинания, часто не совпадавшие с моим политическим курсом. В итоге можно сказать, что его друзья приносили ему больше вреда, чем его враги. Гёмбёш по натуре был автократом, и он был глубоко впечатлен примером Гитлера и Муссолини.

1 октября 1932 г. я решился, хотя и с некоторыми колебаниями, предложить ему должность премьер-министра. Граф Бетлен и некоторые другие ведущие политические деятели страны горячо рекомендовали мне его кандидатуру. Его неоспоримые успехи на посту министра обороны говорили в его пользу. Став премьером, продолжил возглавлять это министерство. Другим фактором, объяснявшим подобный выбор, была его программа из 95 пунктов, в которой содержались замечательные идеи и которая, в частности, предусматривала также переход от дорогостоящей регулярной армии к армии, основанной на всеобщей воинской повинности. В последующие два с половиной года у Гёмбёша проявились некоторые диктаторские наклонности во внутренней политике, а во внешней политике он стремился к установлению более тесных связей с Германией. Подобная политическая линия вызывала противодействие по причине ее односторонней предвзятости. В обоих случаях он столкнулся с оппозицией в лице Партии мелких хозяев и графа Бетлена.

Лояльность в отношении нового премьера вынудила меня согласиться с его просьбой о роспуске парламента после того, как граф Бетлен, лидер правительственной партии, и Тибор Экхардт, председатель Партии мелких собственников, перешли в оппозицию. Премьер должен был иметь большинство в парламенте, и Гёмбёш обеспечил его себе, когда на следующих выборах ряд ценных политиков – к моему сожалению – потерял свои места. Победа, что меня поразило, была одержана за счет количества, а не качества.

Отношения между премьер-министром и Коломаном Канья, министром иностранных дел, нельзя было назвать сердечными. Канья, осторожный и глубоко скептичный политик, временами не был расположен принимать грандиозные планы и взгляды несколько циничного Гёмбёша. Однако укрепление связей с Италией и Германией было их общим достижением, даже если один из них действовал с большим энтузиазмом, а другой – с некоторой настороженностью, сознавая, какие последствия подобные союзы могут вызвать. Именно благодаря инициативе самого Гёмбёша случилось так, что он стал первым премьером, обратившимся к Гитлеру, после визитов к премьер-министрам в Анкаре, Риме и Варшаве.

17 марта 1934 г. венгерский премьер Гёмбёш, австрийский канцлер Дольфус и Муссолини подписали Римские протоколы, которые, в сущности, представляли собой ответ на пакт, заключенный незадолго до того Малой Антантой, и на такой же антиревизионистский Балканский пакт, подписанный 9 февраля того же 1934 г. Помимо чисто экономических положений, в этих протоколах оговаривался порядок консультаций по всем вопросам общего характера, особенно тех, которые касались интересов трех договаривающихся государств. Однако не было никаких секретных положений военного характера. Рим и Вена намеревались в этом плане внести соответствующие дополнения в Протоколы, но мы отклонили принятие военных обязательств. Перед лицом возникшей тогда между Италией и Германией напряженности немцы оценили нашу сдержанность.

В анналы того мрачного года, который стал свидетелем убийства Дольфуса и кровавых дней подавления путча Рёма, вошло также убийство короля Югославии Александра I, который 9 октября вместе с французским министром иностранных дел Луи Барту пал жертвой македонского террориста в Марселе на улице Каннебьер. Я встречался один раз с королем Александром, когда он был еще регентом. Я столкнулся с ним в приемной премьер-министра Протича, с которым я вел переговоры. Позже я поддерживал с ним связь через его генерал-адъютанта Прику, православного хорвата, с которым я был в дружественных отношениях во время моего пребывания на флоте. Прика обращался ко мне дважды по просьбе короля. Несмотря на то что предпринятая мной в 1926 г. инициатива не принесла ощутимых результатов, я примыкал к тем политикам Венгрии, которые выражали готовность прийти к взаимопониманию с нашим южным соседом. Я всегда с пониманием относился к вопросам, с которыми ко мне обращались югославы. У меня были все причины верить, что король Александр, как только позволят обстоятельства, обязательно ответит рукопожатием на протянутую ему руку дружбы. Поэтому я глубоко сожалел о его трагической смерти, как по политическим причинам, так и из чувства личной симпатии. То же самое можно было сказать обо всех ответственных венгерских государственных деятелях, как бы ни были они критически настроены в вопросе о бывших венгерских территориях Бачка и Банат, и об угнетении хорватов в результате проводимой Белградом пансербской политики. Легко можно было понять глубокое возмущение Венгрии, которую обвинили в причастности к организации убийства, ведь это было делом рук эмигрантов-хорватов.

Обвинения, выдвинутые против нас, основывались на том, что следы преступления тянутся в Янкапусту, сельское поместье в Юго-Западной Венгрии близ Надьканижы. Венгерские власти предоставили его в качестве убежища тем хорватам, которые бежали в Венгрию по политическим мотивам и оказались без средств к существованию и документов. Югославский меморандум, переданный в Женеву 22 ноября, требовал на основании параграфа 11:2 Устава Лиги Наций, чтобы вопрос о поддержке, оказанной хорватским террористам в Венгрии, был поставлен в повестку дня Совета Лиги Наций. Поскольку, как утверждалось в меморандуме, «речь идет о подготовке на территории иностранного государства профессиональных преступников, чьей задачей является выполнение заказных убийств с определенными политическими целями». В ответ на эти фантастические обвинения наше правительство потребовало немедленного созыва Совета для рассмотрения вопроса, и в то же время британский и американский министры в Будапеште были приглашены лично в Янкапусту с целью инспекции поместья.

Я не хочу рассказывать о состоявшихся в Женеве выступлениях во время обсуждения покушения; отчет о них был составлен британским министром иностранных дел Антони Иденом. Все те, кто принял участие в расследовании, пришли к общему мнению, что обвинения, предъявленные Белградом Венгрии, беспочвенны. Человек, который позднее хвастался, что это он совершил убийство, – Анте Павелич, – был арестован вскоре в Турине, но Италия отказала в его экстрадиции. Наш представитель в Лиге Наций Тибор Экхардт заметил, что на фотографии, включенной Белградом в материалы обвинения и изображающей якобы место для учебной стрельбы в Янкапусте, на заднем плане просматриваются горы, что говорит о том, что снимок не мог быть сделан в Юго-Западной Венгрии.

Лаваль в это время готовился к поездке в Рим: надо было попытаться умиротворить Италию. Когда Лаваль показал венгерскому министру иностранных дел проект итогового заявления, Канья категорически его отверг, так как в нем утверждалось, что венгерскому правительству было известно о планах совершить убийство. Через час Лаваль вернулся с новым текстом, содержавшим не столь резкие формулировки, но по-прежнему неприемлемым. Когда же Канья заявил, что он покидает вечером Женеву, Лаваль принес третий вариант документа. Как мне рассказал позднее сам Канья, что когда он прочитал его, то вернул Лавалю и, стараясь сохранять предельную сдержанность, сказал ему: «Я считаю, что это совершенно непостижимо». В ответ Лаваль улыбнулся и воскликнул: «Великолепно!» Он намеренно представил новый текст в таком виде, что никто не мог в нем разобраться. 25 мая 1935 г. Иден предложил временно отложить разбирательство на Совете.

Политики, которые разделяли мои взгляды, все больше отстранялись от Гёмбёша. Болезнь почек отнимала у премьер-министра силы, и нам становилось все сложнее работать вместе. Пришел день, когда я пригласил его приехать в Гёдёллё, чтобы по-дружески посоветовать ему уйти в отставку. Когда Гёмбёш вошел в комнату, я понял по тому, как он выглядел, что дни его сочтены. Я не мог заставить себя сказать ему о необходимости сложить с себя обязанности премьера, но посоветовал сразу же лечь в больницу на лечение, что он и сделал. Но несмотря на то что его консультировал известный нефролог в Мюнхене, спасти его жизнь уже не представлялось возможным. Дьюла Гёмбёш умер 6 октября 1936 г. Гитлер, который высоко его ценил, прибыл в Мюнхен, чтобы сопроводить гроб до железнодорожной станции, и отправил Геринга в качестве своего представителя в Будапешт на похороны.

Преемником Гёмбёша стал министр сельского хозяйства Коломан Дараньи, умный и надежный, можно сказать, замечательная личность. Он сохранил свою прежнюю должность, чтобы все намеченные мною меры по увеличению производительности нашего сельского хозяйства могли быть реализованы без какой-либо задержки.

Наши почвы, как это хорошо известно, чрезвычайно плодородные, и продукты славятся отличным качеством. Это относится прежде всего к нашей пшенице, которая однажды даже завоевала первый приз в Нью-Йорке, соревнуясь с американской и канадской пшеницей. Основная проблема венгерского хозяйства – недостаток влаги. Поэтому я обратил внимание правительства на необходимость разработки планов по ирригации земли и строительству каналов.

Несмотря на ограниченность финансов, был построен целый ряд насосных станций и отрегулирована подача воды. Только в комитате Бекеш использование водных транспортных путей дало возможность сэкономить около миллиона пенгё в год. Расширялись посевы риса. Мне известны многие сорта риса, однако я предпочитаю венгерский благодаря его вкусовым качествам. Более того, сборы риса были кратными урожаю пшеницы. Начало войны в 1939 г. помешало мне реализовать мой план – построить канал, который соединил бы Дунай с Тисой. Даже наше коневодство и скотоводство добились больших успехов в 1930-х гг., о чем я мог судить также на примере своего собственного поместья. Для того чтобы омолодить стадо, мы импортировали чистокровных жеребцов и кобыл из Англии и из французских конных заводов Ага-хана III[52]; из Швейцарии мы завезли симментальскую породу коров. Каллаи, позднее получивший пост премьера, много сделал для развития сельского хозяйства, находясь на посту министра.

Я уже говорил о мерах, предпринятых нами при проведении аграрной реформы. К этому я должен добавить, что во время аграрного кризиса 1931 г. правительство Каройи, запретив обязательные продажи на аукционах и упростив схему погашения долгов, спасло от разорения, вероятно, полмиллиона хозяйств. Еще в 1923 г. был принят закон о минимальной оплате труда сельскохозяйственных рабочих, хотя он относился только к занятым на сезонных работах; в 1940 г. зарплаты для всех категорий работников в сельском хозяйстве были установлены законом. В период между 1936 и 1939 гг. были приняты законы о страховании по старости для управляющих поместий, о пенсиях по старости для сельскохозяйственных рабочих и о выплате страховки их вдовам.

Новым словом для Венгрии была служба здравоохранения, получившая наименование «Зеленый крест», который учредил в 1940 г. Керестеш-Фишер, занимавший тогда пост министра внутренних дел. Ее работники были призваны обслуживать удаленные и редко населенные области. Особое внимание было обращено на организацию консультаций по вопросам семьи и брака, дородовой помощи и ухода за новорожденными, обучению правилам гигиены, присмотру за младенцами и детьми начальных школ, борьбе с заразными заболеваниями. В 800 санитарных округах действовали 2100 консультативных пунктов, работали 1200 сестер «Зеленого креста», которые несколько лет проучились на подготовительных курсах.

Все же, как бы ни был важен вклад сельских тружеников в поступательное развитие Венгрии, в межвоенный период большую часть национального дохода стали обеспечивать промышленность и торговля. Промышленность быстро развивалась. Из-за ограничений, наложенных на нашу экономику Трианонским договором, необходимо было найти новые источники национального дохода. С 1913 по 1938–1939 гг. доля промышленности в производстве выросла с 33 до 47 %, в результате чего у нас появились новые проблемы. В процессе их решения мы не забывали, что Венгрия была одной из передовых стран в социальной сфере. Детский труд строго регулировался с 1840 г. С 1872 г. существовал запрет нанимать детей моложе 12 лет; с 1911 г. ночные смены для женщин были отменены. Обязательное страхование здоровья работников было введено в 1891 г.; только семь лет спустя подобный закон был принят в Германии и три года спустя в Австрии. Во время моего регентства в 1927 г. был принят закон об обязательном страховании на случай болезни и несчастных случаев; в 1928 г. – об обязательном страховании инвалидов, вдов и сирот. Другие законы касались ограничения рабочих часов, минимальных зарплат в промышленности, оплаты отпусков, семейных пособий, обязательной регистрации массовых увольнений и регулирования срока вручения извещения об увольнении. Законодательство о подоходном налоге предусматривало введение прогрессивной шкалы до 84 %, и особое внимание в этом отношении было обращено на уход за родственниками, находящимися на иждивении.

Что касается развития транспорта, мое предложение создать международную свободную гавань на Дунае оказалось очень ценным. Наши морские суда, которым предстояло курсировать между Будапештом и Александрией, строились на наших верфях по образцу немецких минных тральщиков. Здесь я получил первый опыт бокового спуска судов на воду, потому что, сойди они со стапелей кормой вперед, выскочили бы на противоположный берег.

Мне приходится сдерживать себя, говоря о культурной жизни Венгрии, чтобы не вдаваться в подробности. Я ограничусь лишь несколькими фактами, потому что общеизвестно, что многие венгерские пьесы и романы переведены на различные языки и изданы за рубежом. Венгерских певцов приглашают всемирно известные оперы и театры. Наша Будапештская государственная опера и Государственный театр широко известны во многих странах. У нас великолепный Филармонический оркестр и Музыкальная академия. Нельзя не признать, что такие венгерские композиторы, как Хубаи, Барток, Донаньи и Кодай, внесли значительный вклад в развитие современной музыки. Наши художники и скульпторы занимают высокое место в изобразительном искусстве, а достижения наших ученых отмечены двумя Нобелевскими премиями.

Мы можем честно сказать, что потери, понесенные Венгрией, стали стимулом к раскрепощению внутренних сил нации. Во всех областях культуры, экономики и политики возник дух благородной конкуренции. Даже в спорте мы добивались замечательных рекордов; на Берлинской олимпиаде 1936 г. мы завоевали по общему количеству медалей третье место. Казалось, мы встали на путь, который обеспечит Венгрии при посредстве мирного труда и при благоразумной внешней политике не только стабильное, но и достойное место в мире и будет способствовать росту материального благополучия страны.

Глава 14
Официальные визиты и их участники

Канцлер Германского рейха Адольф Гитлер неоднократно просил меня посетить его, но, поскольку напряженные отношения между нашей соседкой Австрией и Германским рейхом продолжали сохраняться, я не думал, что подобный визит будет уместным. Когда 11 июля 1936 г. было достигнуто соглашение между Германией и Австрией, любое возражение против визита отпало. Тогда я смог посетить как Гитлера, так и австрийского президента Микласа без всяких опасений.

Едва ли можно было найти хотя бы одного человека во всей Европе, который не проявил бы интереса к возвышению дотоле неизвестной личности, чье происхождение и становление было окутано глубокой тайной. Эта личность смогла выдвинуться в унтер-офицеры[53] в Первой мировой войне, а теперь ей сопутствовал успех в каждой области ее деятельности. Этот интерес и, я могу сказать, некое любопытство боролись с охватившим меня чувством скрытой опасности. Германское министерство пропаганды выразило недовольство тем, что будапештские газеты открыто выразили сомнение в поджоге Рейхстага коммунистами. Кровавые события 30 июня 1934 г., получившие одобрение почетного президента Германского рейха фон Гинденбурга, были актом мщения, не имевшим никакого отношения к отправлению правосудия, что глубоко поразило меня. Хотя времена сильно изменились с тех пор, когда я состоял адъютантом у его величества императора Франца-Иосифа I, мои представления о чести, законе и справедливости, сложившиеся под влиянием его благородного примера, не изменились. Все же не мне было судить о человеке, который, придя к власти, всегда проявлял к Венгрии доброжелательное отношение и кто послал мне очень дружественную телеграмму в 15-ю годовщину моего вступления в Будапешт. Все-таки я решил воспользоваться в августе 1936 г. австрийским приглашением принять участие в охоте на серн, чтобы нанести личный визит господину Гитлеру. Австрийский канцлер Шушниг предложил мне выбор между тремя заповедниками; я выбрал охотничьи угодья деревни Хинтеррис, где водились серны и в которую можно было попасть только через Баварию.

В Берхтесгадене меня встретил один из адъютантов Гитлера, который сопроводил меня в Оберзальцберг. Гитлер принял меня, стоя наверху парадной лестницы. Сначала мы прошли в его кабинет, где он изложил мне свои широкомасштабные планы. Он начал, конечно, с Версаля, и так же как Трианонский договор был несправедлив по отношению к Венгрии, так и Версаль сыграл ту же роль в отношении Германии. В этом у меня не было причин возражать ему. Я был поражен его замечательной памятью, благодаря которой он, необразованный человек, усвоил много полезных знаний. Гитлер оказался очаровательным хозяином. В противоположность его более поздней манере общения, он задавал множество вопросов, проявлял большой интерес к происходившим в мире событиям. Внезапно он спросил:

– Что бы вы сделали, ваша светлость, если бы вам предстояло определить путь будущего развития Германии?

– Этим вопросом, надо сказать, вы застали меня врасплох, – ответил я. – Но если вы действительно хотите узнать, каковы мои взгляды на это, то я отвечу так. Я бы сделал все, что в моих силах, чтобы установить тесные дружеские связи между Германией и Англией.

Для бывшего морского офицера, как я, такой союз не казался невозможным, не соверши фон Тирпиц и император Вильгельм II роковую ошибку, ввязавшись в противостояние с Великобританией на море. Для новой Германии, добавил я, это не составит труда. Ведь она не сможет создать одновременно могучую армию и построить флот, равный по мощи британскому.

– Если вы заключите наступательный и оборонительный союз с Англией, потребность во флоте для Германии отпадет.

В ответ на мою реплику, что Англия, благодаря своему большому опыту, является единственной державой, способной поддерживать порядок в мире даже при наличии относительно небольших вооруженных сил, Гитлер ответил вопросом: разве Германия, по моему мнению, не может сделать то же самое?

– Все очень просто, – сказал я. – Британцы всегда знали, как обрести доверие людей, которыми они управляли; они прекращали все междоусобные войны и устанавливали твердый порядок, не раздражая народ всякими полицейскими ограничениями и чуждыми иноземными законами.

Мы больше не возвращались к этой теме, но мне показалось, что Гитлер был согласен с моими аргументами. Я продолжаю верить, что он был искренен в своем восхищении Британским Содружеством наций; восхищении, о котором он упоминал не только в «Майн Кампф», но и неоднократно при разных обстоятельствах во время войны. К сожалению, фюрер так и не понял, что британцы всегда считали, что их партнер по союзу должен по меньшей мере быть верным данному слову. Это означало, что любой наступательно-оборонительный союз, который он мог предложить Великобритании, был обречен на распад с самого начала.

Чай был сервирован ординарцем в эсэсовской форме в комнате, которую так часто описывали, одна стена которой представляла собой огромное стеклянное окно; перед вами открывался вид на Альпы, подобный громадной картине. Мой визит продолжался около трех часов. Мы расстались друзьями, и у меня сложилось впечатление, что в лице Гитлера я встретил умеренного и мудрого государственного деятеля. Я был не один, кто допустил подобную ошибку.

К ночи после прекрасной поездки я прибыл в Хинтеррис. Его величество Франц-Иосиф никогда не охотился здесь, поскольку сюда не была проложена железная дорога, и я впервые посетил эти места. Утром в компании егеря я подстрелил двух великолепных серн-самцов.

Возвращаясь домой через Тироль и Каринтию, я посетил Микласа, президента Австрийской республики, в Фельденеам-Вёртнер-Зе. Мы не говорили о политике, но пили чай в семейной обстановке.

Визит в Оберзальцберг был неофициальным. В том же 1936 г. граф Чиано, итальянский министр иностранных дел, во время визита в Будапешт передал мне официальное приглашение от своего патрона посетить его. Моя жена и я, в сопровождении премьер-министра Дараньи, министра иностранных дел Каньи, начальника Генштаба и глав военной канцелярии и канцелярии кабинета министров, прибыли в Рим в ноябре. Нас ожидала сердечная встреча: на железнодорожный вокзал Термини приехали итальянский король и королева, а также Муссолини. В открытых конных экипажах, сопровождаемые эскортом кирасир, мы ехали по украшенным флагами улицам, вдоль которых стояли толпы приветствовавших нас людей. Губернатор Рима князь Пьеро Колонна, видный и представительный мужчина с внешностью древнего римлянина, встретил нас на площади Пьяцца Эседра от лица столицы. Я испытал чувство восторга, ступив на землю Вечного города. Мы остановились в Квиринальском дворце, и Муссолини приходил к нам на чай. Вечером мы были гостями короля и королевы на устроенном ими обеде в тесном семейном кругу на вилле «Савойя». Это было приятной прелюдией к последовавшим за этим памятным дням.

На следующее утро я нанес Муссолини ответный визит в Палаццо Венеция, в котором до 1915 г. располагалось посольство Австро-Венгрии. Наступила новая эпоха. Бывшие члены Тройственного союза после периода враждебности снова были вместе; и Бенито Муссолини стал особенно популярен в Венгрии, ведь он был первым государственным деятелем, открыто заявившим, что с несправедливостью, допущенной в отношении Венгрии, необходимо покончить. Я не увидел в дуче никакого позерства, в котором его часто обвиняли. Я обратил внимание на то, что его зять граф Чиано, министр иностранных дел, оставался во время нашего разговора стоять, хотя я дважды пригласил его сесть. Даже в нашем случае дуче не стал отказываться от принятого распорядка. В просторном Саладель-Маппамондо министры были обязаны стоять у его стола.

Во время первой встречи Муссолини произвел на меня сильное впечатление. Он сразу же перешел к обсуждению проблем, актуальных в данный момент для наших стран, после того как нарисовал точную и верную картину современной обстановки в мире. Мы понимали, что за нашими переговорами с большим подозрением следили страны Малой Антанты. Однако я не имел никакого намерения вступать в переговоры о заключении союза, пока находился в Риме, хотя предположение, что таково было мое намерение, было сделано на основании того факта, что меня сопровождал начальник Генштаба и другие военные лица. Единственное, что мы обсуждали, – это поставки самолетов и оружия, на что Муссолини дал согласие.

На протяжении всего нашего визита, во время которого я встречался с его величеством и Муссолини, как наедине, так и с ними обоими вместе, слышал искренние мнения их ближайшего окружения, я проникся впечатлением, что отношения между монархом и дуче были великолепными. Я не могу определенно сказать, рассматривал ли его величество новую имперскую корону в качестве почетного титула или же как тяжелую обязанность. Во всяком случае, на публике он выражал благодарность Муссолини за порядок, который тот установил в стране, а Муссолини, со своей стороны, казалось, ценил тот факт, что король дает ему карт-бланш в управлении государством.

Из Палаццо Венеция я отправился к Могиле Неизвестного Солдата, где возложил венок. Затем состоялся представительный военный парад. Я был верхом на коне, как и император, и сопровождал его, когда он объезжал разные рода войск, которые выстроились вдоль широкого проспекта Виа дель Имперо. Затем с трибуны мы наблюдали за прохождением войск, среди которых были бегущие под музыку военного оркестра берсальеры, элитные части легкой пехоты.

Во второй половине дня по приглашению властей города Рима мы посетили Капитолийский холм. Мы восхищались величественными видами Вечного города с его историческими памятниками и монументами, среди которых была и великолепная конная статуя императора Марка Аврелия.

Во время званого обеда в Квиринальском дворце король, провозглашая тост, сказал: «Память о том духе рыцарства, который был присущ военным действиям наших стран на Адриатике, живет в наших сердцах и делает возможным установление новых дружеских связей между Италией и благородным народом Венгрии». В доказательство своих слов король наградил меня высшим орденом итальянского королевства – орденом Святой Анунциаты.

В нашу честь был проведен большой морской парад, для участия в котором в Неаполитанском заливе собралось 150 военных кораблей. На вокзале в Неаполе нас встретили кронпринц Умберто и кронпринцесса Мария Жозе; присутствие на параде столь достойных особ глубоко впечатлило нас. Их маленькая дочь принцесса Мария Пиа внесла веселую нотку в официальный прием: она засмущалась и отказалась вручать переданный ей букет моей жене. Вместе с кронпринцессой и фрейлинами моя жена осталась на яхте, в то время как меня его величество и кронпринц пригласили на борт флагманского корабля, на палубе которого в качестве морского министра меня приветствовал Муссолини и адмирал Буччи.

Мне трудно описать проснувшиеся в моей душе чувства, когда я вновь увидел море, корабли и вымпелы, вьющиеся на ветру. В октябре того катастрофического 1918 г., когда флот по приказу императора Карла был передан мной югославам и наш славный, не знавший поражений стяг был спущен навсегда, я в отчаянии подумал, что в последний раз вижу море. Теперь я вновь стоял на капитанском мостике боевого корабля, и мой штандарт развевался на мачте. Но корабль был назван «Зара»[54] в честь столицы Далмации, находившейся уже в другой стране.

Маневры первой и второй эскадры, выход на полной скорости кораблей в кильватерной колонне из Гаэты восхитили меня. Корабли, офицеры и матросы оставляли по себе прекрасное впечатление. Во время завтрака в адмиральской каюте я произнес короткую речь на итальянском:

«Ваши королевское и императорское величества, ваше королевское высочество! Товарищи по флоту! С этими словами я снова вхожу в единственное и славное сообщество, которое объединяет всех моряков мира. Простые рыбаки и властные адмиралы – все они принадлежат к одной и той же семье; они понимают друг друга без слов, к какой бы нации они ни принадлежали.

Наша борьба со стихиями объединяет нас. Когда шторм мировой войны разразился над нашими головами и политики принудили нас стать врагами друг другу, наши действия никогда не диктовались ненавистью. Точность и дальнобойность наших орудий, мощь и скорость наших судов – вот что было решающим фактором в наших действиях. Наше военное противостояние не знало ожесточения. Мы сражались честно и по правилам. И сейчас, восемнадцать лет спустя, я снова созерцаю море, дышу морским воздухом, чувствую палубу под ногами. Вы понимаете, что это значит для меня…»

После завтрака мы сошли на берег и вернулись в Рим на специальном поезде; пейзаж, пролетавший за окном, напоминал тщательно ухоженный сад. На этот вечер его величество пригласил дипломатический корпус на второй званый обед.

Среди несомненных достижений Муссолини следует упомянуть Латеранские соглашения, которые покончили с конфликтом, продолжавшимся с 1870 г. между государством Италия и Святым Престолом. Венгрия вспоминает с гордостью об аббате Ашерике, который прибыл из нашей страны в Рим в 1000 г. и принял из рук папы Сильвестра II священную корону и апостолический крест, благодаря чему Венгрии не пришлось приносить феодальную присягу в качестве вассала ни германскому, ни византийскому императорам. С того самого времени, когда корона украсила чело первого венгерского короля, позднее канонизированного святого Стефана (Иштвана), Венгрия заняла место на восточной границе сообщества государств Запада. Эти мысли завладели мной, когда мы приветствовали Камергеров меча и мантии, происходивших из знатных семейств. Случилось так, что в первый раз представители его святейшества переступили порог Квиринальского дворца, который вплоть до 20 сентября 1870 г. был резиденцией пап. Швейцарская гвардия в средневековом одеянии построилась во внутреннем дворе Ватикана. После церемониала, каждое положение которого было тщательно прописано, мы начали подниматься в сопровождении гвардейцев по гигантским лестничным маршам, затем прошли через множество залов, украшенных полотнами известных во всем мире мастеров кисти. Нас встретил гофмейстер, который доложил о нас папе Пию XI. Его святейшество, сидя на троне, принял меня и мою жену и проявил живой интерес к взаимоотношениям Венгрии с иностранными государствами. Аудиенция продолжалась немногим более получаса, и даже для меня, некатолика, это было большим и памятным событием; и только была некая примесь горечи в нашей встрече – мы увидели перед собой тяжелобольного человека. Как того требовал ватиканский протокол, мы посетили государственного секретаря Ватикана кардинала Эудженио (Евгения) Пачелли, будущего папу Пия XII. Он присоединился к нам за завтраком, который дал Барца, венгерский посол в Ватикане.

Много мальтийских рыцарей было среди гостей князя Киджи, великого магистра Мальтийского ордена[55], с которым мы встречались во время его визита в Будапешт. Кроме императора Вильгельма II я был единственным протестантом, награжденным Большим крестом ордена.

После обеда, данного в резиденции барона Виллани, нашего посла в Квиринале, мы посетили праздничное представление в опере в компании их величеств, по поводу которого король, бывший явно не в восторге от него, сделал несколько остроумных критических замечаний. Наш разговор велся в дружеской, неофициальной манере.

После такого замечательного визита трудно было даже подумать об отъезде. Мы покидали Рим с самыми счастливыми воспоминаниями и с благодарностью в наших сердцах. Куда бы мы ни приезжали, с кем бы ни начинали разговор, мы повсюду чувствовали симпатию к нашей стране. Мы поняли, что такое мудрый монарх, а королева – добрая мать для своей страны. И сам Рим, едва ли не единственный город, каждый камень которого является свидетелем почти трехтысячелетней не прерывавшейся ни на миг истории, разыграл перед нами спектакль, который запечатлелся в нашей памяти.

Мы поехали из Рима в Вену. Австрийский президент Миклас был так любезен, что пригласил нас посетить его страну с официальным визитом. Я не был расположен снова увидеть Хофбург или Шёнбруннский дворец. Это были места, что пробуждали в моей памяти столько печальных воспоминаний, так что мое нежелание было вполне понятно. Однако не посетить Шёнбрунн было никак невозможно. Мы сразу же отправились в Императорский отель, и мой первый разговор с президентом и с канцлером Шушнигом состоялся после завтрака в министерстве иностранных дел на Бальхауплац. Мы были единодушны в том, что необходимо сохранить независимость Австрии, несмотря на недавно состоявшееся подписание, как его назвал Шушниг, «экономического аншлюса». Как сообщил мне австрийский канцлер Муссолини, который не касался этой темы в разговорах со мной, обещал Австрии свою полную поддержку в этом вопросе. Словам канцлера Шушнига я был готов поверить, но сомневался в том, что и этого обещания, и воли австрийского правительства будет достаточно, чтобы противостоять давлению национал-социалистской пропаганды и мощи Германии.

Проведя несколько приятных часов в кругу своих старых товарищей в клубе Военно-морской лиги, вечером того же дня мы поехали по Марияхильферштрассе в Шёнбрунн, по тому самому пути, что я проезжал сотни раз в обществе старого императора. Залитый огнями дворец и павильон пробудили во мне приятные воспоминания. Нас провели по знакомой голубой лестнице в розовую гостиную, а затем мы направились в большую галерею, где, как и прежде, был сервирован обед все на тех же блюдах и посуде из китайского фарфора. Только на месте его величества теперь сидел президент Австрийской республики. На протяжении всего вечера призраки прошлого касались моего локтя.

На следующий день после военного парада, прошедшего перед дворцовыми воротами, я посетил, как приказало мне мое сердце, Габсбургскую крипту в Капуцинеркирхе и возложил венок к подножию гробницы старого императора. На ленте, обвивавшей венок, читались следующие слова: «В благодарную и вечную память». Я опустился на колени и вознес молитву. Его величество был моим большим учителем, ему я был многим обязан. Как часто я спрашивал себя, выполняя трудные обязанности регента: а как поступил бы в этом случае его величество Франц-Иосиф? Мне часто приходилось пользоваться его наработками, проверенными временем, при решении насущных проблем Венгрии, и я никогда не сожалел об этом.

Австрийский президент нанес ответный визит в Будапешт 3 мая 1937 г., где был принят, как и Курт Шушниг, канцлер Австрии, несколькими неделями ранее, с большой сердечностью.

В дипломатическом этикете особое значение придается времени ответного визита, не был ли он неоправданно затянут. Прозвучало предложение, что король Виктор-Эммануил III должен быть избавлен от тягот длительной поездки, но король решил безоговорочно ехать. Таким образом, мы были рады услышать, когда дата его ответного визита была назначена на май 1937 г., это была та пора года, когда Будапешт наиболее красив. Мы сделали все возможное, чтобы визит короля, которого сопровождали ее величество и принцесса Мария, прошел наилучшим образом. Центральная часть королевского дворца, построенная в царствование Марии-Терезии и которую занимал император Франц-Иосиф, была подготовлена к королевскому визиту, и сделаны необходимые улучшения. Из государственных конезаводов Бабольны были доставлены арабские скакуны; они не только прекрасно знали маршрут королевского кортежа, но и были привычны к музыке и приветственным возгласам собравшихся толп народа; эти лошади показали себя способными учениками. Только об одном важном обстоятельстве было забыто – орудийном салюте. Мы поприветствовали их величеств и были готовы занять место в экипажах, когда раздался грохот батарей. Три передовые лошади резко забили копытами, но, к счастью, все обошлось; в руках опытных форейторов они быстро успокоились.

Мы встретили наших гостей, подав экипажи в таком порядке: впереди ехали три упряжки по пять лошадей, во главе которых был полковник Лазар, командир лейб-гвардейцев, с саблей наголо; затем следовали шесть упряжек по четыре лошади. Погода была великолепной; в экипажи были запряжены белоснежные арабские лошади в парадной сбруе, которых было невозможно отличить одну от другой; все кучера были в золотисто-зеленых ливреях. Это было яркое зрелище. Его величество был искренен, когда, потрясенный этой картиной, он выразил сожаление, что автомобили вытеснили этих благородных животных с наших дорог. Многие присутствующие думали, вероятно, так же, когда с восхищением наблюдали за этим необычным спектаклем. Только представители старого поколения среди зрителей могли видеть нечто подобное.

Вечером 20 мая 1937 г. более сотни гостей – члены правительства, офицеры и государственные чиновники – присутствовали на официальном торжественном обеде в Мраморном зале дворца. Я провозгласил тост в честь их величеств на итальянском языке; я подчеркнул, что их визит был «праздником для венгерских сердец», и сказал, что помощь, предоставленная нам Италией, «в значительной мере помогла Венгрии снова стать участником международной политики». В своем ответе – следует не забывать, что подобные тосты всегда подготавливаются заранее, и при этом предусматривается возможная реакция на них, – его величество принял во внимание мою реплику относительно Германии. Он сказал, что «политика дружественного сотрудничества с Германией приносит свои плоды каждый день, и если не обращать внимания на отдельные случаи, то она дает возможность для его дальнейшего развития в интересах стабильности в Европе и единства наций».

Эти речи были предназначены для тех, кто приветствовал вновь отвоеванное положение Венгрии в мире, а также для тех, кто все еще верил, что, отказываясь от мирного пересмотра заключенных договоров, они могут остановить ход истории. Официальные переговоры было поручено вести нашему премьеру Дараньи, графу Чиано, итальянскому министру иностранных дел, и нашему министру иностранных дел Каньи. Я отдал распоряжение, чтобы все мероприятия, которые должны состояться в течение пятидневного визита, должны были быть организованы таким образом, чтобы у их величеств оставалось время на отдых. Король посетил место древнего римского поселения Аквинкум; здесь в результате раскопок был найден водяной орган, единственная находка подобного инструмента в Европе. Также мы побывали на скачках. Ипподром был построен на окраинах города, и, как считалось, это было самое лучшее сооружение подобного типа в Европе. Я упоминаю о скачках, потому что они оказались связанными с королевским визитом. Так сложилось, что лошадь моего брата приняла участие в основной гонке. Имя ее, как ни странно, было Дуче. Эта лошадь уже выиграла несколько заездов, но каковы были ее шансы в этот заезд, я не знал, так как я не имел возможности проконсультироваться с моим братом. Тем не менее королева и ее свита поставили на Дуче и, естественно, надеялись, что она придет первой. Когда, казалось, Дуче была близка к победе, две другие лошади приблизились к ней на опасное расстояние. Внезапно толпа начала выкрикивать: «Дуче, Дуче!» – это походило на то, как итальянцы обычно кричат на Пьяцца Венеция. К счастью, жокей был опытным наездником, и лошадь пересекла финишную линию первой. Было приятно наблюдать ликование и радость среди королевских особ, и его величество щедро одарил жокея.

На торжественном обеде, на который был также приглашен дипломатический корпус, праздничные венгерские национальные костюмы составляли яркий контраст официальным, что наши королевские гости оценили в полной мере. Официальный прием на свежем воздухе на террасах дворца, который посетило около трех тысяч человек, также произвел впечатление на венценосных гостей. Ведь именно от дворца, прекрасной точки обзора, открывается великолепный вид на Будапешт, расположенный на противоположном берегу Дуная.

Подобно тому, как это было в Риме, был дан обед в посольстве. Итальянским послом в то время был Винчи, имевший удивительный дар рассказчика, слушать которого, особенно его застольные беседы, доставляло особое удовольствие.

Отъезд сиятельных гостей сопровождали те же церемонии, что и во время их приезда. Визит оставил у них настолько глубокое впечатление, что расставание оказалось очень печальным. Ее величество обратилась к моей жене по-французски: «Мне так грустно. Просто хочется плакать».

Эти рассказы о государственных визитах прекрасно иллюстрируют ту простую мысль, что участие в, казалось бы, необязательных светских мероприятиях является частью профессиональных обязанностей глав государств. Все эти визиты преследуют определенную политическую цель и требуют тщательной подготовки, большого такта и хотя бы капли везения, чтобы можно было добиться политического союза или способствовать его упрочению и избегать, насколько это удастся, могущих возникнуть угроз в постоянно меняющемся мире. История предлагает нам различные примеры союзов европейских стран и их последствий.

Дружба между Польшей и Венгрией, как я уже упоминал, уходит в глубину веков. Стефан Баторий, князь Трансильвании, был провозглашен польским королем (и воевал с Русским царством Ивана IV Грозного. – Ред.); и до того, как Габсбурги стали королями Венгрии, представители династии Ягеллонов правили нами. Польские добровольцы поспешили на помощь Кошуту, когда он вступил в борьбу с Габсбургами; Венгрия и Польша никогда не воевали друг с другом. Хотя в то время мы, венгры, не были соседями России – Карпатская Украина по Трианонскому договору вошла в состав Чехословакии, а затем была ею «добровольно» передана Советскому Союзу в 1944 г.[56], – все же положение Венгрии и Польши было во многом схоже. На протяжении ряда лет я вынашивал идею встретиться с маршалом Пилсудским, но его болезнь и смерть помешали моим планам. Возможность посетить Польшу представилась только в феврале 1938 г., когда я и мой старший сын Иштван получили приглашение президента Игнация Мосцицкого совместно поохотиться. В Кракове нас принял президент, а мэр города встретил нас хлебом и солью, и представители городских цехов участвовали в красочной процессии в замке. В тот же вечер в великолепных покоях перестроенного под современные нужды замка был дан торжественный обед, и президент в обращенной к нам речи сердечно приветствовал нас. Охота в Беловежской пуще, в самом большом лесном заказнике Европы, где водилась самая разнообразная дичь – олени, дикие кабаны, рыси и волки, – длилась три дня. Я подстрелил всего лишь несколько кабанов и рысь, но это объяснялось тем, что той зимой почти не было снега; такого никогда не бывало, как говорили старожилы. В дни охоты и позднее в Варшаве у меня была возможность вести личные беседы не только с президентом, но и с ведущими государственными деятелями страны, среди которых были маршал Рыдз-Смиглы, главнокомандующий польской армией, министр иностранных дел полковник Бек и генерал Соснковский. Все они понимали, что я симпатизирую Польше не только вследствие воспитания и семейных традиций, но и потому, что у наших стран общие интересы. Во время наших разговоров были затронуты важные вопросы, в том числе касавшиеся Польского коридора. Я подчеркнул, что, несмотря на тот факт, что создание коридора и отделение Данцига от Германии в 1919 г. создало постоянный источник напряженности между Польшей и Германским рейхом, необходимо более чем когда-либо, в условиях растущей мощи коммунистического Советского Союза, стремиться к договоренности с Германией. Они внимательно выслушали меня, но заявили, что Польша не может отказаться от возможности иметь выход к морю и устью Вислы, поскольку это была главная водная артерия страны.

«Разве Дунай не главная водная артерия Венгрии? – возразил я. – Однако мы не контролируем его устье». Я также обратил внимание на необходимость более тесного сотрудничества между Литвой и Польшей; это было бы наилучшим решением, так как у этих стран многовековые связи. Но это мое заявление не вызвало одобрения, и на мою реплику о стремительном росте военной мощи Германии ответа тоже не было. Возможно, это объяснялось тем, что поляки, как мне дали понять, верили в победу в случае войны с Германией. Мой визит завершился, и мы в заключение еще раз подтвердили нашу приверженность традиционной и искренней дружбе между нашими странами. Я вернулся домой с самыми приятными воспоминаниями о целой неделе различных мероприятий и встреч, но в то же время полный неясных нехороших предчувствий, потому что моя поездка в Польшу ясно обозначила опасности, уже вырисовывавшиеся на политическом горизонте.

Приглашение принять участие в охоте, которое я получил от президента Мосцицкого, часто играет большую роль в политике, чем официальный государственный визит. Когда гость опытный охотник, атмосфера становится непринужденной, и даже политические вопросы могут обсуждаться в более легкой и свободной манере, чем в зале для конференций. Независимо от того, приносят ли такие встречи свои плоды или нет, внешнему миру можно продемонстрировать их неполитический характер, что зачастую дает известные преимущества. Поэтому у всех государств имеются такие свои места встреч, которые могут посетить премьер и другие ведущие политики. В Венгрии было много охотничьих угодий, хотя Трианонский договор лишил ее нескольких великолепных заповедников, таких как, например, Гёргень в Трансильвании.

Королевский дворец в Гёдёллё и право охоты на 60 тысячах акрах леса и полей были подарены его величеству императору Францу-Иосифу, когда он был коронован королем Венгрии в 1867 г.; сами земли остались в государственной собственности. Это место славилось изобилием дичи; здесь водились олени и лани, дикие кабаны, фазаны, вальдшнепы, бекасы и другая птица. Большой урон заказнику нанесли 1918–1919 гг., времена революции. Благородных оленей выкашивали пулеметами. Стаи животных спасались бегством, уходя на север в Карпаты. Это спасло их, и поголовье даже восстановилось. Таких прекрасных благородных оленей, которые вернулись позднее в Гёдёллё, прежде в этих местах не видели. Я помню свой охотничий трофей, который весил 24 фунта и 12 унций[57]. Охотники понимают, что это означает. Я мог бы написать целую книгу с рассказами о различных случаях на охоте в Гёдёллё, в которой часто принимали участие иностранные гости. Герцог Виндзорский, когда он был еще принцем Уэльским, застрелил вальдшнепа; итальянский король завалил вепря. Итальянский министр иностранных дел граф Чиано, приглашенный на охоту на кабанов, застрелил молодого оленя; уже было закрытие сезона, но он был доволен, и это все, чего мы хотели. Отменным стрелком был махараджа Патиала. Во время охоты на кабанов зимой он шел впереди меня по узкой тропе. Два великолепных кабана появились в густом кустарнике поблизости от него; и махараджа скинул меховую шапку и дважды выстрелил. Я подумал, что кабаны ушли. Пройдя сквозь заросли, мы увидели двух мертвых кабанов – выстрел был точным, и пули попали обоим в лопатку.

Другому индийскому гостю, махарадже Капурталы, мы обязаны возрождению традиций соколиной охоты. Он послал двух своих людей научить наших егерей охотиться с помощью соколов. И когда я предложил королю Италии поохотиться подобным способом, один из его соколов поймал двух фазанов и двух кроликов.

Едва ли можно назвать хоть одного из аккредитованных глав миссий в Венгрии, который не воспользовался приглашением побывать в Гёдёллё; даже тем, кто не был охотником, нравилось наблюдать за всем происходящим в этом охотничьем раю. Немецкий министр граф Вильчек столь сильно полюбил охоту в Венгрии, что даже арендовал на время охотничий участок. Когда он был послом в Испании, то обыкновенно каждый год приезжал из Мадрида в сезон гона оленей. Также и Франц фон Папен, с которым я часто встречался, когда он был послом в Вене, а затем в Анкаре, любил в молодости участвовать в конных прогулках вместе с моим младшим братом Енё в этих местах, и с тех пор они стали друзьями. Когда адмирал Канарис приезжал с официальным визитом в Будапешт, он всегда посещал меня. Однажды он приехал, когда я был в Гёдёллё. Я спросил его, хороший ли он стрелок. «Определенно да», – ответил Канарис, и я предложил отправиться на охоту на оленей под вечер, и он с восторгом согласился. Мы расположились в укрытии, откуда могли наблюдать за ожесточенной схваткой двух оленей, происходившей на открытой поляне, которая разделяла два стада ланей. Воздух вибрировал от трубного рева двух самцов-быков. Затем мы перебрались во второе укрытие и увидели еще не меньше трех стад, но ни одного матерого 14-летнего самца, которые там часто встречались, мы не обнаружили. Спускался вечер, и становилось темно. Наконец олень появился. Он был великолепен. Я быстро передал Канарису свое ружье. Он прицелился, затем опустил ружье, опять прицелился. И вновь отложил оружие в сторону и произнес: «Слишком темно. Ранить столь прекрасное создание, как и промахнуться, – все это было бы слишком тяжелым воспоминанием об этом чудесном дне».

Я должен завершить эту главу благодарностью его святейшеству папе Пию XII, который, будучи кардиналом и государственным секретарем Ватикана, посетил Евхаристический конгресс в Будапеште в качестве папского легата летом 1938 г. Его присутствие было большой честью для нас, которую мы оценили в полной мере. Кардинал даже изучил венгерский язык, добавив его к тем многим языкам, на которых он мог бегло говорить. Все, кто присутствовал на торжественной Понтификальной мессе, которую кардинал служил перед монументом Тысячелетия на площади Героев, и кто видел, как Святые Дары медленно проплывали по Дунаю на залитом светом пароходе, никогда не забудет той великой чести, оказанной Венгрии. Американский посланник Монтгомери писал в своем журнале, что он познакомился с поистине великим человеком. Со всей уверенностью можно было сказать, что не было в Будапеште католика или некатолика, который не разделил бы то же самое мнение после встречи с кардиналом Пачелли.

Глава 15
Разногласия с Гитлером

Год аншлюса Австрии, Судетского кризиса, Мюнхенского соглашения и Первого Венского арбитража подверг венгерскую политику суровому испытанию. Как бывший моряк, я привык полагаться не только на внешние приметы изменчивой погоды, но и на показания барометра и метеорологический прогноз. В 1938 г. я видел надвигавшийся шторм, когда не только простые люди, но и видные государственные деятели все еще продолжали верить в возможность мира в наше время. Я осознавал, что необходимо твердо держать штурвал совсем небольшого корабля венгерского государства, чтобы он не сбился с курса в бурном море международной политики. Мы желали провести ревизию различных соглашений и договоров, но только мирными средствами. Так я рассматривал сложившуюся в мире обстановку, еще не обретя необходимого опыта в результате известных событий. С чувством удовлетворения я нашел в мемуарах Эрнста фон Вайцзеккера, статс-секретаря немецкого министерства иностранных дел, фразу, которая ясно показывает, насколько актуальны были мои соображения в то время: «Мы должны во что бы то ни стало не дать втянуть нас в новую войну». Это были слова, которые в августе 1938 г. я произнес при первой встрече с фрау фон Вайцзеккер, которая собралась сопровождать мою жену в путешествии по Германии. Теперь я собирался адресовать эти слова самому Гитлеру.

Мы с напряженным вниманием наблюдали из Будапешта за драматической борьбой, которую вел австрийский канцлер Шушниг за сохранение независимости своей страны. Унификация двух немецких государств была логическим завершением насильственной дезинтеграции Австро-Венгерской монархии. Венгрию не призывали, да и у нее, к тому же не было возможности гарантировать мирные договоренности после того, как западные демократии, потерпевшие недавнее поражение в гражданской войне в Испании, и Муссолини отказались поддерживать Австрию. Позднее я узнал, что даже Югославия, член Малой Антанты, помогла Гитлеру утвердиться в своем решении. Когда мы вместе с Италией и Югославией стали 11 марта 1938 г. соседями Германии, это полностью изменило баланс сил в Центральной Европе. Я понял, что именно теперь пришел черед и Чехословакии, когда ее с трех сторон охватила Германия. Для Бенеша и Масарика пришел час расплаты за все их настойчивые попытки создать чешское государство с помощью фальсифицированных карт и таких же фиктивных данных, когда они получили территории, на которых чехи, государствообразующий народ, составляли меньшинство среди словаков и других лишенных родины наций: немцев, венгров, русинов и поляков. Мы, во всяком случае, не были удивлены, когда несколько недель спустя после аншлюса судетские немцы выступили со своими требованиями. Наш премьер Бела Имреди, который сменил 14 мая на посту Дараньи, и Канья, наш министр иностранных дел, вернулись в июле из своей поездки в Рим, получив заверения Муссолини, – это было после визита Гитлера в Италию, – что он, Муссолини, «безоговорочно поддержит» немецкие требования к Чехословакии. Лондон послал лорда Рансимена в Прагу, чтобы выяснить – ждать ли от Венгрии, что она совместно с Литвиновым[58] выступит в защиту чехов. Но за три года до этого мы высказали всем, даже американскому правительству, нашу озабоченность новым вмешательством Советского Союза в дела Центральной Европы на основании ее договоренностей с Францией и Чехословакией. Однако мы, и это важно подчеркнуть, никоим образом не связывали себя какими-либо политическими и военными обязательствами перед Германией во время моего визита в эту страну.

Гитлер пригласил меня посетить Германию летом 1938 г. Он, вспомнив, что в прошлом я был главнокомандующим военно-морским флотом Австро-Венгрии, традиции которого были вновь возрождены на флоте Германии, хотел оказать мне честь присутствовать при спуске на воду нового крейсера, а моя жена должна была принять участие в торжественной церемонии крещения корабля. Как бы я ни был рад снова встретиться со старыми флотскими товарищами, меня возмущало, насколько нагло пользуются моей естественной и понятной привязанностью к флоту. В случае данного приглашения Гитлера цель была ясна, и это мне не нравилось. И события скоро показали, насколько обоснованы были мои дурные предчувствия.

Поездка, в которую я отправился 21 августа в специальном поезде с большой свитой, была подготовлена немецкой стороной очень тщательно. Тяжелый крейсер должен был носить имя известного флотоводца – «Тегетхоф», явно с намеком на австро-венгерские традиции. Просмотрев программу предстоящих торжеств, я обратил внимание на то, что подобное решение назвать корабль именем победителя в битве при острове Лисса (Вис) в 1866 г., несомненно, озадачит итальянских друзей Германии. Поэтому крейсер был назван в честь принца Савойского «Принц Евгений». С другой стороны, немцы опасались, что меня могут задеть слова одной арии из «Лоэнгрина», которую я выбрал для торжественного представления: «О Боже, защити нас от гнева мадьяр!» Я успокоил церемониймейстера барона Дёрнберга на этот счет. Я был искренним поклонником Вагнера и выбрал эту оперу не для того, чтобы показать, что я якобы сожалею о днях, когда Венгрия была более могущественной, чем она есть сейчас.

Когда наш специальный поезд – по пути в Вене к нам присоединился барон Дёрнберг – прибыл утром 22 августа в Киль, нас встретил Гитлер и вручил моей жене букет ландышей. Это было ценным знаком внимания с его стороны, ведь это были любимые цветы моей жены, и они, конечно, были редкостью в это время года. И я должен заметить, что наши комнаты и банкетные залы были постоянно украшены невиданным количеством цветов; а в Берлине в номер моей жены, которая была католичкой, доставили молитвенник и распятие.

Была великолепная погода, когда мы в открытых машинах ехали на верфь Киля: моя жена в автомобиле гросс-адмирала Эриха Редера, я – вместе с Гитлером. Над нами возвышался корпус корабля, элегантного и мощного; это был прекрасный образец современного судостроения, результат изобретательности его создателей, который появился вопреки введенным союзными державами в отношении германских военно-морских сил различным ограничениям. Мы поднялись на трибуну. Моя жена произнесла слова «„Принц Евгений“, я совершаю твое крещение» и нажала электрическую кнопку, бутылка шампанского освободилась из зажима и, подлетев к кораблю, разбилась о его нос. Рабочие точными ударами молотов выбили последние опоры, и «Принц Евгений», постепенно набирая ход, вскоре сошел со стапелей и закачался среди вспененных волн.

После завершения торжественной церемонии Гитлер показал мне верфь «Германия». Повсюду кипела работа. Фюрер особенно акцентировал внимание на том, что мы, два государственных правителя, так легко общаемся с рабочими, что само по себе просто замечательно, потому что у диктаторов есть причины не доверять людям. Со своей стороны я был готов подтвердить, что эти северогерманские рабочие, сильные и высокие, дружески приветствовали нас.

Тем временем моя жена в сопровождении группы женщин и других гостей поднялась на борт лайнера «Патриа», мы же с Гитлером прибыли на командный корабль «Грилле», который он использовал для морских поездок. За завтраком гросс-адмирал Редер произнес краткую речь, в которой он лестно отозвался о моей карьере адмирала и заверил, что «военно-морские силы Германии всегда будут следовать великим традициям австро-венгерского флота и хранить их». В этом отношении моряки кригсмарине действительно доказали свою отвагу.

Во время маневров на Балтике, в которых были задействованы торпедные катера и артиллерия, в качества судна-цели был выбран «Церинген», которым управляли на удалении. Поражало большое количество кораблей, принимая во внимание то короткое время, которое выпало Германии для восстановления своего военного флота.

На обратном пути в Киль Гитлер предложил мне поговорить вдвоем без свидетелей. С последней нашей беседы в Оберзальцберге прошло два года, и за это время в Гитлере произошли разительные перемены. Он вел себя как хозяин Европы, когда объяснял свой план поглощения Чехословакии, который стал известен как Зеленый план. Его целью, как заявил фюрер, был разгром чехов; если будет необходимо, следует разрушить Прагу и сделать Чехословакию немецким протекторатом. Гитлер сказал, что принял окончательное решение начать войну, и попытался убедить меня в необходимости ввести венгерские войска в Словакию с юга, в то время как немцы вошли бы на территорию Чехословакии с запада. Он дал мне понять, что в качестве награды нам позволят оставить под своим управлением те области, которые мы оккупируем. Его предложения были высказаны в виде просьбы, на что я очень вежливо, но твердо ответил, что участие в этом Венгрии исключено. Конечно, добавил я, у Венгрии есть претензии к Чехословакии, но у нас есть желание и намерение добиваться их разрешения ненасильственными средствами. Я подчеркнул, что в любом случае наши войска недостаточно сильны, чтобы преодолеть укрепления, возведенные на границе. «Мы снабдим вас оружием», – прервал меня Гитлер. Но я твердо стоял на своем и даже предупредил его о риске большой войны, так как, по моему мнению, ни Англия, ни Франция, ни тем более Советский Союз не будут пассивно наблюдать за оккупацией Чехословакии Германией.

Утренний дружеский настрой испарился; наш разговор закончился на довольно неприятной ноте. Разговор, подобный тому, что имел место между мной и Гитлером, состоялся между Риббентропом, Имреди и Каньей; и опять прозвучала многозначительная фраза: «Если вы желаете участвовать в обеде, то вам следует принять участие и в его приготовлении». Господин фон Вайцзеккер, участник беседы, заметил тогда, что ответ венгров «вызвал возражения». Конечно, наш премьер и министр иностранных дел отказались, как и я, обсуждать военное сотрудничество. Немцев также раздражали консультации, которые проходили тогда между Венгрией и государствами Малой Антанты, результаты которых были одновременно опубликованы в Будапеште и в коммюнике о встрече в Бледе 21–22 августа Совета Малой Антанты, состоявшейся под председательством югославского премьер-министра Милана Стоядиновича. В своем заявлении обе стороны заявили о неприятии подхода с позиции силы во взаимоотношениях между нашими странами, в то время как право Венгрии на перевооружение было полностью признано.

Риббентроп посчитал это как отход Венгрии от совместной с Германией политики в отношении Югославии. Отчасти это так и было, потому что мы не имели никакого желания участвовать в военных действиях. Канье было довольно трудно успокоить взволнованного министра иностранных дел Германии, и в разговоре 25 августа он несколько изменил свое первоначальное заявление и сказал, что Венгрии потребуется от одного года до двух лет, чтобы закончить военные приготовления.

Находясь на борту «Грилле», я постарался объяснить свою точку зрения генерал-фельдмаршалу фон Браухичу, и мне показалось, что он ее полностью разделяет. О чем я не знал и о чем Браухич, естественно, мне не сказал, так это то, что руководство вооруженных сил Германии во главе с генерал-майором Беком намеревалось арестовать Гитлера и его ближайших соратников, если вопрос о Судетах, поднятый фюрером, приведет к войне. Британцы, как мне стало известно впоследствии, узнали об этом в сентябре.

Мы провели ночь на борту «Грилле»; на следующий день мы перешли на «Патриа», который, пройдя через канал Кайзера Вильгельма[59], поплыл на остров Гельголанд, у которого адмирал Тегетхоф сразился с датским флотом, имевшим численный перевес, в войне 1864 г. На подножии воздвигнутого в его честь монумента, доставленного из Пулы в Грац после окончания Первой мировой войны, были выбиты следующие слова:

ОТВАЖНО СРАЖАЯСЬ У ГЕЛЬГОЛАНДА И В СЛАВНОЙ БИТВЕ ПРИ ЛИССЕ, ОН СТЯЖАЛ СЕБЕ И ФЛОТУ АВСТРИИ БЕССМЕРТНУЮ СЛАВУ.

Мы осмотрели новые береговые укрепления острова, а также посетили известный океанариум. Жители Гельголанда в праздничных костюмах исполнили для нас народные танцы; а так как разведение лобстеров составляет важную часть экономики острова, то моей жене преподнесли на серебряном блюде гигантский экземпляр.

Во время круиза в Гамбург нам предложили замечательную развлекательную программу. Пианистка Элли Ней и виолончелист Хёльшер дали два отличных сольных концерта; а оркестр бывшего венгерского офицера Барнабаша фон Геци исполнял танцевальную музыку. Согласно первоначальной программе не предполагалось, что мы перейдем на «Патриа» до вечера; вероятно, мое «нет», сказанное Гитлеру, внесло изменение в нашу программу, что привело в оцепенение несчастного церемониймейстера. Я заметил, однако, что Гитлер, вопреки своей обычной практике, провел весь вечер среди веселившейся толпы, отобедав со мной и моей женой за отдельным столом; ему, конечно, сервировали только вегетарианские блюда. Наш разговор был главным образом о музыке. Гитлер сказал, что дни Вагнеровского фестиваля были его единственной возможностью отдохнуть от дел, и он пригласил нас посетить Байройт. Поскольку почти все члены немецкого правительства, ведущие военные деятели и несколько дипломатов, включая итальянского посла Аттолико, были на борту «Патриа», представилось множество возможностей для ведения дискуссий.

Старый ганзейский город Гамбург, который мы успели объехать до официального завтрака в городской ратуше, очаровал нас своим сочетанием сельской красоты, прирожденной элегантности и промышленной активности. По дороге в Берлин Гитлер повторил тот же самый трюк, что и во время визита Муссолини: он попрощался с нами на железнодорожном вокзале Гамбурга и, совершив какой-то хитрый маневр, сумел добраться до Берлина за три минуты до прибытия нашего поезда. Выглянув в окно, мы увидели, что он уже стоял на платформе и готовился поздравить нас с прибытием. Я был восхищен его мобильным автомобилем-канцелярией и «новостным фургоном», прицепленным к его личному поезду; я увидел их, когда его поезд обогнал нас. Гитлер был раздражен, когда узнал, что чешский и румынский министры тоже приехали встретить нас в знак примирения с нами после заявления, сделанного в Бледе. Фюрер устроил за это головомойку совершенно не виноватому барону Дёрнбергу.

В Берлине мы были последними гостями в старом Дворце рейхспрезидента на Вильгельмштрассе, одно крыло которого занимал тогда руководитель президентской канцелярии Мейсснер. Здание было предназначено для ведомства Риббентропа, который заявил, что оно «естественно» слишком тесно для него и потому к нему были пристроены два новых крыла. Во время торжественного банкета в новой Рейхсканцелярии Гитлер, подняв бокал, заявил, что близкие друг другу венгерский и немецкий народы наконец-то обрели «свои окончательные исторические границы». Подобное заявление он сделал вскоре после этого в Мюнхене, сказав, что последние территориальные притязания Германии были удовлетворены после приобретения Судетской области. Я выразил благодарность за оказанный нам прием еще на борту «Грилле» и высказал только одно замечание, что разрушительная деятельность тайфуна не может быть остановлена одной лишь констатацией факта, что это «аномальная атмосферная депрессия». В Берлине я подчеркнул наше желание «продолжить нашу работу по мирной реконструкции». Поведение Гитлера в тот вечер указывало гостям на то, что он не совсем доволен результатами нашего визита.

Военный парад в мою честь в Берлине 25 августа был самый большой среди тех, что устраивались до этого. Колонны техники (и все они были сделаны не из папье-маше) – танков и моторизованной артиллерии – все шли и шли перед нами. И казалось, это будет продолжаться бесконечно; весь парад продолжался два с половиной часа. Военные подразделения и их вооружение производили сильное впечатление. Взглянув на трибуны, на которых стояли дипломаты и военные атташе, я подумал, что Гитлер, организовав этот грандиозный спектакль, добился своей цели.

Во второй половине дня у меня состоялась вторая беседа с Гитлером. Она не только не сняла напряжение первой встречи, но еще более усугубила его. Высказывая свое мнение в манере, которую я считал недопустимой в обращении, он заявил, что мне не следовало обсуждать его планы с генерал-фельдмаршалом Браухичем и сообщать ему о моем решительном отказе в сотрудничестве. Я эмоционально ответил, что не принимаю его упрек и что это мое дело – решать, с кем говорить и о чем говорить. Несколько понизив тон, Гитлер сказал, что генералы не имеют решающего голоса в любых вопросах; он один выносит решения. В ответ на это я заметил, что это очень опасная политика. Гитлер решил переменить тему разговора, но наша беседа не стала от этого менее непринужденной.

Не знаю, обратил ли внимание Гитлер на слова о «гневе мадьяр», присутствуя вечером в опере. Мы, со своей стороны, наслаждались «Лоэнгрином». На следующий день мы посетили Потсдам и могилу великого короля Пруссии Фридриха II, чье имя Гитлер так часто упоминал, хотя он и не обладал самоконтролем и стратегическим гением философа Сан-Суси.

Для того чтобы подчеркнуть свое особое положение, Герман Геринг появился, только когда мы прибыли в Берлин. Он пригласил нас быть гостями в его поместье «Каринхалле». Гитлер уже рассказал нам об опытах разведения зубров и диких лошадей в лесах Шорфхайде и добавил, рассмеявшись, что он не удивится, если однажды «Герман» выведет там штамм древнего германца. Идея «древнего германца», казалось, всецело захватила Геринга. Не только он сам встретил нас в охотничьем костюме «древнего германца», обойдясь разве что только без медвежьей шкуры, но даже его слуги и горничные были одеты соответствующим образом. Наш хозяин поменял свой гардероб по крайней мере дважды, включая браслеты и ювелирные украшения. Когда он приветствовал нас в своем «доме», он сразу же без передышки добавил: «И все, что вы видите вокруг, принадлежит мне».

Мы были удивлены, зачем ему было надо говорить об этом.

Несмотря на свое эксцентричное поведение и бившую в глаза роскошь, которой он окружил себя, Геринг обладал отдельными качествами, которые примиряли нас с ним. Так, я вспоминаю, как он вынул из колыбели младшую дочку Эдду и, полный отцовской гордости, начал восторженно раскачивать ее над своей головой. Он знал кое-что о правилах охоты и о видах дичи, вот почему я с удовольствием принял его приглашение поохотиться на лосей в сентябре в Восточной Пруссии. Так как я был страстным охотником, то меня вдохновили предложенные им правила охоты. Последний командир истребительной эскадры Рихтгофена[60], награжденный высшим орденом Pour le Merite, Геринг был единственным из ближнего окружения Гитлера, которого иностранцы считали наиболее открытым. Я вспоминаю замечание фон Вайцзеккера: «Официальный мир Третьего рейха оставался полностью чужим для меня, и мне не нравились все контакты с ним».

Этот чужой элемент явно проявился во время нашего визита в Нюрнберг, где в последний день нашего там пребывания мы посетили место проведения партийных конференций. Древний город, который хранит память о Дюрере и Гансе Саксе, со своим прекрасным замком Гогенцоллернов, очень нам понравился. Но никакого чувства симпатии не возникало у нас, когда мы смотрели на здания партии, представлявшие собой горы камня. Нам рассказали, что на их строительство ушло больше камня, чем на постройку пирамид. Нам показали зал Пятидесяти тысяч, находившийся в процессе строительства, и герр Гиммлер объяснил нам, что здесь ежегодно собираются члены партии, чтобы послушать большую речь Гитлера. Моя жена не могла не спросить: «Я полагаю, что здесь они выступают с докладами и говорят о своих просьбах?» – «Конечно же нет, – ответил Гиммлер. – Только один человек имеет право говорить здесь – фюрер». Моя жена продолжала удивляться, что такое огромное и дорогостоящее здание строится только для проведения одного мероприятия в год. Гиммлер, явно недовольный ее неспособностью оценить величие фюрера, только бросил на нее презрительный взгляд.

В этот вечер мы сели на свой личный поезд и отправились в обратный путь домой. Если намерением Гитлера было поразить нас столь разнообразными празднествами и развлечениями, поездками и подарками, то в этом он точно преуспел, но не в том смысле, в каком он предполагал. Невероятные достижения, достигнутые за несколько лет начиная с 1933 г., трудолюбие, дисциплина и деловитость немецкого народа – все это вызывало восхищение. Дымили фабричные трубы, слышались звонкие удары множества молотов на судостроительных верфях; на полях трудились фермеры, собирая большие урожаи. Но все это оставляло впечатление некоей лихорадочной деятельности; и это вызывало недобрые предчувствия у внимательного наблюдателя, который не мог удержаться, чтобы не спросить себя: «К чему все это приведет?» Все это укрепило меня в моем решении не дать затянуть Венгрию в водоворот национал-социалистической политики. Гитлер мог стремиться к обретению Lebensraum, однако мы, венгры, не готовы были стать его частью.

Все же Венгрия, слышу я голоса критиков, получила часть трофеев при заключении Мюнхенского соглашения и даже, вслед за Германией, участвовала в разделе Чехословакии. Джон Уилер-Беннетт даже зашел столь далеко, что обвинил нас и Польшу в том, что якобы мы играли роль шакалов. Даже Уинстон Черчилль в первом томе своего труда «Вторая мировая война», пересказывая мои беседы с Гитлером, дает читателю понять, что это был я, кто настаивал, а Гитлер колебался; он также продвигает ту точку зрения, что мы были намерены участвовать в приготовлении блюда, чтобы потом иметь возможность поделиться им.

Однако на самом деле все было иначе, и я постараюсь изложить длительную историю переговоров как можно короче. Наше соглашение с Малой Антантой, как я уже говорил, зависело от ее согласия предоставить необходимые гарантии для венгров, относившихся к национальным меньшинствам, которые проживали на территории ее государств. В этих целях мы, одновременно с поляками, потребовали 21 сентября через нашего посланника в Праге предоставления тех же прав для венгров в Чехословакии, какие были гарантированы для судетских немцев. Это произошло после того, как мы были вынуждены заявить 16 сентября протест против военных приготовлений на венгерской границе. Мы не получили никакого ответа на наши ноты. Наоборот. Со времени моего возвращения из Германии положение в районах Чехословакии, населенных венграми, ухудшилось. Участились столкновения и другие инциденты. Подозрительный самолет с венгерскими опознавательными знаками, пролетавший над закрытым военным районом, был принужден нашими зенитчиками совершить посадку, и оказалось, что его пилотами были чехи. После этого случая, как раз перед Мюнхенской конференцией, мы сразу же обратились к двум государствам, которые были настроены к нам дружественно, Германии и Италии, с просьбой обязательно снова обсудить на переговорах хорошо известные требования, с которыми Венгрия выступила в Трианоне. Мы пошли на это не для того, чтобы получить дивиденды, но еще раз заявить о наших правах. Нашу правоту подтвердил Х. Сетон-Уотсон, сын хорошо известного славянофила Роберта Сетона-Уотсона.

Граф Чаки, шеф кабинета нашего министра иностранных дел Каньи, отправился в Мюнхен; его не принял ни Гитлер, ни Риббентроп, что было следствием моего поведения в Киле. Однако он смог переговорить с графом Чиано. В результате Муссолини добился рассмотрения вопроса Венгрии на конференции четырех держав и настоял на том, что необходимо повлиять на правительство в Праге, чтобы оно договорилось с венгерским правительством. В случае если соглашение не будет достигнуто на прямых переговорах, большая четверка повторно должна рассмотреть спорный вопрос.

Последняя альтернатива, как оказалось, была предусмотрена не зря. Переговоры, начавшиеся в октябре, вскоре зашли в тупик, хотя мы и предлагали провести плебисцит для решения проблемы гражданства. Мы предпочли бы разрешить ситуацию мирным путем, как это принято в отношениях между соседями, но, когда Йозеф Тисо настоял, выступая от лица пражского правительства, на передаче вопроса на усмотрение Германии и Италии, мы согласились. Мы предпочли бы после принятия мюнхенских решений вернуться к первоначальному предложению, которое заключалось в том, что четыре державы, подписавшие Мюнхенское соглашение, должны решить проблему. Но после того, как словаки выдвинули свое предложение, это означало бы выказать пренебрежение к Германии, чего наш премьер Имреди хотел во что бы то ни стало избежать.

Невозможно с уверенностью сказать, согласись мы на предложение Гитлера в Киле, передал бы он нам в таком случае всю Словакию. Однако представляется вероятным, что мысль о независимом словацком государстве пришла ему в голову только после наших переговоров.

В Вене наш министр иностранных дел Канья и Пал Телеки, наш самый выдающийся географ, не раз занимавший пост премьер-министра, следили за соблюдением интересов страны; чешские интересы защищал министр иностранных дел Чехии Хвальковски. На специально подготовленных этнографических картах Риббентроп и Чиано провели новые границы, и 2 ноября были оглашены результаты арбитража: часть бывшей Верхней Венгрии воссоединилась со своим отечеством. В официальном тексте арбитражного заявления, который подписали четыре министра иностранных дел, слова «Чехословакия» и «чехословак» были написаны через дефис, что, конечно, не было случайностью.

Здесь также следует упомянуть, что после заключения Мюнхенского соглашения немецкое правительство потребовало от Чехословакии предоставления плацдарма близ Пожони (Братиславы) – деревни Лигетфалу (Энгерау), расположенной к югу от Дуная и от города. Несмотря на тот факт, что этот район до 1920 г. принадлежал Венгрии и население здесь было сплошь венгерским, Лигетфалу и ее округ вошли в состав Третьего рейха еще до Венского арбитража. Это решение немецкого правительства, понятно, привело к тому, что популярность Гитлера в Венгрии резко упала.

Несмотря на то что Пожонь (Братислава), где проживало много венгров, была потеряна, 2 ноября стало для венгерской нации знаменательным днем. Простой венгерский гражданин не знал прошлой истории города и бывшего прежде на его месте поселения, не знал он также и о том, какими поступками дурного тона завершился день, который решил судьбу многих тысяч людей: шумным пиршеством в Кобенцле в окрестностях Вены и охотой на фазанов в Венском лесу. Я издал обращение к людям, вновь воссоединившимся со своим отечеством:

«Вы снова свободны. Дни скорби и бедствий позади. Ваши страдания, ваша непоколебимая решимость и наша общая борьба принесли победу в справедливом деле. Снова свет славы, исходящий от Святой короны, сияет над вами. Снова у нас с вами одна общая судьба, и тысячелетняя история государства за нами. Венгерское отечество ждало вашего возвращения с надеждой. Королевская Венгерская армия первой вступает на наши исконные земли, освобождая их от угнетения. С глубокой любовью мы приветствуем все народы на этих землях, они могут ликовать вместе с нами и участвовать в празднике освобождения. Пусть воцарятся мир и порядок. Не делайте ошибок: весь мир смотрит на вас. Да благословит Господь наше Отечество!»

6 ноября во главе колонны войск я перешел Дунай по мосту в Комароме; 11 ноября я вошел в Кашшу (Кошице. – Ред.). Я ощутил, с какой неподдельной радостью нас встречают эти два города; я увидел толпы людей, стоявших вдоль дорог и обнимавших друг друга, опускавшихся на колени, рыдавших от радости, потому что к ним наконец-то пришло освобождение – без войны, без кровопролития.

В Кашше была воздвигнута огромная триумфальная арка, и наши гусары, которые были во главе процессии, в порыве чувств сорвались с места и галопом пронеслись через границу, которая перестала быть границей. Город с древней историей, пожалуй, не видел столь больших толп народа. Издалека и из ближних мест, даже из Будапешта, тысячи людей сошлись вместе. Поистине это было, по словам лорда Ротермера, «ликующее радостное чувство нации, с которой прежде обходились несправедливо, и потому она впала в отчаяние». Лорд поспешил приехать из Лондона, чтобы увидеть собственными глазами плоды своей политики, которую он столь настойчиво проводил с 1927 г. в своих статьях в «Дейли мейл». Среди многих ораторов я назову только графа Яноша Эстерхази, лидера венгров в Чехословакии, который храбро и самоотверженно защищал права своих соотечественников. Я произнес ответную речь сначала на венгерском, потом на словацком языке. Я заверил наших новых граждан словаков, что им не придется сожалеть о смене правления. После торжественного прохождения войск, в котором приняли участие чехословацкие солдаты в старой униформе, в древнем кафедральном соборе прошло богослужение с исполнением гимна Te Deum. Я возложил венок на могилу борца за свободу Ференца Ракоци.

Спустя несколько месяцев после занятия Кашши (Кошице) чехословацкий «аппендикс», как Муссолини назвал Карпатскую Русь, был хирургически удален. Эта узкая полоска земли, населенная преимущественно русинами греко-католического вероисповедания, была передана вновь созданному государству Чехословакия согласно Трианонскому договору 1920 г., чтобы обеспечить прямое железнодорожное сообщение между Чехословакией и Румынией и завершить изоляцию Венгрии, чтобы не позволить ей иметь общую границу с Польшей. Участники мирной конференции посоветовали чешскому правительству создать автономную область с собственным парламентом, но Прага игнорировала этот совет. После окончания Второй мировой войны Прага «подарила» Карпатскую Русь своему коммунистическому союзнику, хотя эта территория никогда не принадлежала России[61]; но Советский Союз в Атлантической хартии заявил о том, что он не является сторонником территориальной экспансии. Населению была предоставлена возможность высказать свое мнение. Когда ранее мы заявили о своем праве на владение Карпатской Русью, которая некогда принадлежала венгерским королям, мы не встретили понимания в Берлине; возможность общей границы между Венгрией и Польшей вызывала неприятные ассоциации у политиков и германского Генерального штаба. После Мюнхенского соглашения обстановка в Карпатской Руси начала угрожать анархией, и правительство в Праге было вынуждено послать туда в январе 1939 г. генерала чехословацкой армии Прхалу для восстановления порядка. Ему не удалось этого добиться. 6 января было предпринято хорошо подготовленное локальное наступление на пограничный город Мункач (современное Мукачево), который был возвращен Венгрии согласно решениям Венского арбитража. 28 февраля был атакован город Унгвар (современный Ужгород). Венгрия не могла оставаться в бездействии, в то время как безответственные элементы, такие как сечевики[62], угрожали безопасности ее границ. Проблема приобрела особую остроту, когда Гитлер совершил марш на Прагу, и Словакия была провозглашена независимым государством. Если правительство в Праге не смогло поддержать порядок, то и правительство независимой Словакии тем более не могло этого добиться. Поскольку часть территории уже несколько месяцев как была воссоединена с Венгрией, Карпатская Русь уже не имела железнодорожных путей сообщения со Словакией и Прагой, и даже добраться туда по дороге из Словакии было довольно трудно. Уже не было возможности решить вопрос, передав его на рассмотрение подписантов Мюнхенского соглашения, поскольку оно уже было разорвано Гитлером. Однако наше правительство передало 14 марта правительству в Пожони (Братиславе) ультиматум, как раз в день провозглашения независимости Словакии, об эвакуации из Карпатской Руси словацких властей; на выполнение ультиматума давалось 12 часов. Пожонь (Братислава) приняла ультиматум, и наши войска оккупировали Карпатскую Русь. Берлин отменил свое вето. Для нас было крайне важно избежать полного окружения Венгрии Германией, установив общую венгеро-польскую границу.

Оглядываясь на калейдоскоп событий 1938 г., мы можем увидеть основные направления, по которым им предстояло развиваться в будущем. Ни Мюнхенское соглашение, ни создание Протектората Богемии (Чехии) и Моравии не были рядовыми требованиями Гитлера. Наоборот, аншлюс Австрии, захват Судетской области и оккупация Праги были тщательно спланированными операциями, за которыми следовали все новые и новые шаги. Небольшим государствам не оставалось ничего иного, как ждать следующего сокрушительного удара. Польша и Советский Союз могли быть следующими целями Гитлера.

Им оставалось только ждать, будучи уверенными в том, что невозможно задержать течение событий.

Глава 16
Вторая мировая война. Неучастие в войне Венгрии

Политику Венгрии во время Второй мировой войны можно понять только в том случае, если признать факт кардинальных изменений в Европе за два десятилетия, прошедшие с 1914 г. Перед той первой войной вызвавшее гневный отклик позорное убийство в Сараево эрцгерцога Франца-Фердинанда, наследника трона, и поддерживаемые русскими тайные интриги, нацеленные на разрушение австро-венгерской монархии, не оставляли никаких сомнений в том, что шаги, предпринятые Австро-Венгерской империей для своей защиты, были полностью оправданы. Уйдя с должности адъютанта и снова начав служить на флоте, я был убежден, что война неизбежна и что это была с нашей стороны оборонительная война. Мы не дали никакого повода для ее начала[63]. Наше сотрудничество с Германией началось задолго до 1914 г., и австро-венгерскую и немецкую армию и флоты обеих стран связывали тесные дружественные отношения.

Вторжение Гитлера в Польшу в 1939 г. никоим образом нельзя было рассматривать в качестве вынужденных «оборонительных» мер, даже если принять во внимание, что границы, установленные Версальским договором, были несправедливыми и требовали пересмотра, о чем я ясно выразился во время моего визита в Краков и Варшаву. Русская угроза, проявившаяся в 1914 г., была выражена в еще большей степени в 1939 г.; но Гитлер не вступил в войну с Советским Союзом. Наоборот, в 1939 г. он заключил печально известный пакт со Сталиным, который вызвал большие опасения у Венгрии.

Произошедшие в Европе события отразились на политических и общественных отношениях между Венгрией и Германией. Проигранная обеими странами Первая мировая война, Версальский и Трианонский мирные договоры породили некоторую общность во взглядах обеих стран, однако Венгрия и Германия по-разному реагировали на понесенное поражение. Венгрия выступала решительно против политики стран Малой Антанты, но не против великих держав, от которых Венгрия надеялась получить поддержку в деле пересмотра принятых ранее несправедливых в отношении ее решений. Немцы, наоборот, видели в великих державах своего угнетателя.

Кроме того, друзьям Германии в Венгрии – среди которых числил себя и я, хотя и не отказывался поддерживать дружеские отношения с другими странами, – необходимо было сделать выбор между Германией и Третьим рейхом. Национал-социализм и методы Гитлера вызывали у меня отторжение. Это чувство отрицания усиливалось, когда я видел, как в венгерскую политическую жизнь проникает нацистская идеология и формируется новая партия, которая намеревалась покончить с традиционными ценностями в политике.

Германия Бисмарка и Германия императора Вильгельма II никогда не посягали на нашу свободу и независимость. Гитлер и его последователи никогда не скрывали своего мнения, что Венгрия представляет собой часть немецкого жизненного пространства. То, что мы сохраняем верность конституционным и парламентским институтам, не поддаемся воздействию безумной расовой теории, не собираемся оставлять наших польских друзей в беде, наконец, то, что нас объединяют дружеские, в том числе семейные, связи с британцами и американцами, – все это, вместе взятое, было ужасным преступлением в глазах Гитлера.

Положение осложнялось еще и тем, что проводимая западными державами политика, навязавшая нам Трианонский договор, поставила нас в тяжелейшее положение – в национальном вопросе, в экономике и политике. Даже после Первого Венского арбитража миллионы наших соотечественников все еще продолжали проживать вне границ нашей страны. Нас по-прежнему заботила их судьба, ведь решался вопрос их самосохранения; без нашего вмешательства условия их существования все больше бы ужесточались.

Также я должен подчеркнуть, что союз между Венгрией и Германским рейхом невозможно сравнивать с Тройственным союзом между Германией, Австро-Венгрией и Италией или германо-итальянским договором о союзе и дружбе (Стальным пактом). Тройственный пакт[64], к которому Венгрия присоединилась 20 ноября 1940 г., обязывал ее только оказать помощь в случае, если какая-либо подписавшая пакт страна подвергнется нападению страны, не находящейся с ней в состоянии войны на момент подписания документа.

И последнее, однако не менее важное, что необходимо принять во внимание: по геополитическим и экономическим причинам Венгрия была необходимым элементом в планах той войны, которую вел Гитлер. И образ действий Гитлера в отношении стран, в чьих ресурсах и железнодорожных путях сообщения он нуждался или на чьи территории он претендовал, не обязательно в военных целях, но чтобы не допустить их перехода в чужие руки, был прекрасно продемонстрирован в случае с Данией, Норвегией, Голландией и Бельгией. С другой стороны, он также видел, что гарантии, которые давала Великобритания Польше, Румынии и Греции, не имели практического значения. Единственное, что нам оставалось, – это проводить реалистическую политику.

Легко сказать, что нам было бы предпочтительнее вести пусть и безнадежную, но все-таки борьбу, чем подчиняться требованиям Гитлера. Но все это хорошо выглядит только на бумаге. На деле все это несусветная чушь. Отдельный человек может окончить жизнь самоубийством, вся нация – нет. Трагедия Венгрии заключалась в том, что в первый раз в ее истории ей угрожали опасности одновременно со всех сторон. И судьба, выпавшая на долю венгров, которые, как было подтверждено последующими событиями, правильно оценивали коммунистическую угрозу, была такой же, как и у тех стран, что поддались иллюзиям Рузвельта, что Советский Союз будет и впредь привержен «миролюбивой демократии» и после окончания войны будет развивать мирное и доверительное сотрудничество с западными державами.

Сколько бы я ни размышлял о политике, которую мы проводили во время войны, – а у меня были возможности для раздумий: сначала находясь под немецким арестом, затем в американском лагере и, наконец, в изгнании, – я не видел для нас иного пути, кроме как того, что мы избрали. Никто находящийся в здравом уме не сможет отрицать, что в любом случае наша судьба сложилась бы так же. Поляки и чехи оказались в том же положении, что и венгры, румыны и болгары, независимо от того, на чьей стороне они были в войне, развязанной Гитлером.

«Непонимание», назовем это так, возникшее во взаимоотношениях Венгрии и Германии, проявилось в первые недели 1939 г.

Распад Чехословакии стал неизбежным, когда Гитлер нейтрализовал внешние силы, поддерживавшие правительство в Праге. Корень проблемы был в фальшивой идее Чехословакии как национального государства, в то время как она была государством разных национальностей, в котором все нечехи (за исключением словаков) имели меньше прав, чем те же самые национальности имели их в Австро-Венгерской империи. Венгерский вопрос рассматривался на Мюнхенской конференции, и было найдено решение, которое было логическим следствием разоблачения всеобщего заблуждения. Мы не могли согласиться с мнением, что нам нужно «платить по счетам» за Венский арбитраж; таково было бессовестное предложение полуофициальной немецкой «Дипломатической и политической информационной службы». В заявлении, сделанном 20 января 1939 г., нападкам подверглись «сторонники Народного фронта, евреи, реакционеры и другие недовольные» в Венгрии, что было нетерпимым вмешательством в нашу внутреннюю политику. То, что это произошло уже после визита в Берлин Чаки, нашего министра иностранных дел, и после подписания Антикоминтерновского пакта, было плохим предзнаменованием.

Открытое упоминание евреев в «корреспонденции», исходящей с Вильгельмштрассе, заставляет меня прокомментировать еврейский вопрос, который стал пробным камнем в международных отношениях Гитлера. Относительно сильное влияние еврейского элемента в Венгрии было для него словно бельмо на глазу, особенно когда много евреев в Венгрии было занято в финансах, коммерции и промышленности, а также в прессе и свободных профессиях. Конечно, средний класс у нас возмущало, что наиболее востребованные свободные профессии являются исключительно прерогативой евреев, что евреи поддерживают друг друга и проявляют национальную солидарность и что они получают больше четверти всего национального дохода. После Первой мировой войны Венгрию захлестнула волна антисемитизма; даже писатели, проявлявшие симпатии к левым деятелям, указывали на то, что девять десятых главных должностей режима Белы Куна занимали евреи. По-человечески было понятно, что преступления коммунистов списывали на евреев. Но присущее венграм чувство справедливости и усилия католической и протестантской церквей покончить со всеми расовыми предрассудками скоро помогли восстановить добрые отношения между евреями и неевреями.

После аншлюса Австрии давление Германии на нас усилилось, и правительство приняло решение уступить германским требованиям; подготовка законодательства, ограничивающего гражданские права еврейских граждан – отчасти в целях их защиты, – было передано в руки доктора Белы Имреди, бывшего министра финансов, а затем президента Национального банка. После сделанного им в экономической секции Лиги Наций доклада о своей работе он сблизился с британцами и американцами, установив с ними добрые отношения. Более того, будучи финансистом, он имел тесные связи с еврейскими кругами. Этот закон, который в апреле 1938 г. принял парламент, когда правительство Дараньи все еще было у власти, фундаментально отличался от Нюрнбергских законов, принятых в Германии в 1935 г. Он основывался на религиозной принадлежности, а не на расовом происхождении. Евреи, крещенные до 1919 г. или сражавшиеся на фронтах Первой мировой войны, не подпадали под действие закона, который апеллировал к принципу numerus clausus (количественного ограничения), то есть число занятых в отдельных профессиях евреев не должно было превышать 20 %[65]. От этого закона не ожидали немедленного результата; предполагалось предоставить банкам, компаниям с ограниченной ответственностью и другим предприятиям пять лет для выполнения его норм. Авторы закона и премьер-министр Дараньи обещали, что его условия радикально изменятся до 1943 г. Принцип Numerus clausus не ограничивал независимую деятельность евреев в торговле и коммерции.

Премьер Дараньи, состояние здоровья которого ухудшилось, попросил, к моему сожалению, об отставке. По какой причине, и по сей день у меня нет на этот счет удовлетворительного объяснения, его преемник Имреди, став премьером в 1938 г., без сомнения не бывший ненавистником евреев и до того истинный англофил, превратился в яростного антисемита и стал поддерживать немецкие политические теории. Возможно, он думал, что остаться в своей должности он мог, только опираясь на немецкую поддержку? Резкая реакция с немецкой стороны на его интервью, данное им «Дейли телеграф», в котором он с гордостью подчеркивал тот факт, что мы не пошли навстречу пожеланиям Гитлера во время моего визита в Германию, должно быть, сильно повлияла на него.

Назначение Имреди приветствовалось всеми; поздравительные телеграммы шли одна за другой, даже из Англии. Его предшественник Кальман Дараньи был довольно бесцветной фигурой, и многого ждали от нового человека, которого Монтегю Норман, управляющий Банка Англии, считал одним из способнейших европейских финансистов. Мой визит в Германию и первый Венский арбитраж, согласно решениям которого области, населенные венграми, были возвращены Венгрии, казалось, оправдывали эти ожидания в глазах всего мира. Однако в действительности вскоре стало ясно, что наши взгляды часто расходились. В декабре, предварительно не проконсультировавшись со мной, Имреди ввел новое законодательство, касавшееся евреев, в котором не только процент занятости евреев сокращался с 20 до 3, но национальный принцип заменил религиозный. Эти меры встретили сильное противодействие, и я начал подыскивать подходящую причину для отставки Имреди.

Мне не пришлось долго ждать. В феврале 1939 г. граф Бетлен информировал меня, что одна будапештская газета собирается опубликовать доказательства, что прадед Имреди был евреем. Стремясь избежать скандала, я вызвал Имреди во дворец и показал ему документ, полученный из Чехословакии, и спросил его, правдива ли содержавшаяся в нем информация. Он был крайне удручен и немедленно попросил меня принять его отставку. С большой долей вероятности можно сказать, что он сам не знал о своих предках. После публикации первого издания моей книги мне были переданы документы, в которых высказывается большое сомнение в еврейском происхождении даже одного этого родственника. В любом случае ни выбор Имреди премьер-министром, ни его отставка впоследствии не основывались на происхождении его предков. Я повторяю, не гипотетические еврейские корни премьер-министра вынудили меня отправить его в отставку, но его ярый антисемитизм.

Упомянутое интервью было дано 12 февраля, премьер-министром был назначен граф Пал Телеки – это был один из самых благородных и наиболее выдающихся деятелей венгерской политики.

Выборы, состоявшиеся в мае 1939 г., во время его каденции, дали правительственной Венгерской партии жизни 183 из 260 мест; на 12 больше, чем в выборах 1935 г. Но в первый раз партия «Скрещенные стрелы» получила 31 место, и были также выбраны представители других мелких национал-социалистских партий. Впоследствии партия «Скрещенные стрелы», во главе которой стоял Ференц Салаши, сыграет роковую роль в венгерской политике. Среди предков Салаши были люди разных национальностей – армяне, словаки и немцы, венгром был его дед. Он был настоящим фанатиком, но нельзя отрицать, что он был человеком сильной воли и не лишенным умственных способностей. У него было простое происхождение, но он смог закончить Военную академию и дослужился до важной должности в Генеральном штабе. По причине его политической деятельности он был уволен из армии, а позднее приговорен особым трибуналом к нескольким годам тюрьмы, которая оказала на него такое же влияние, как тюрьма в городе Ландсберг-ам-Лех в Баварии на фюрера[66]. Именно Салаши начал национал-социалистскую пропаганду в Венгрии. Его честолюбивые планы не знали границ, как и его вера в свою непогрешимость; эти качества были причиной частых ссор с товарищами по партии.

В речи, произнесенной 30 января 1939 г., в которой были высказаны два прохладных замечания относительно Венгрии, Гитлер охарактеризовал германо-польскую дружбу как «одно из наиболее обнадеживающих событий политической жизни». Сегодня нам известно, что он искренне надеялся достигнуть примирения с Польшей перед лицом советской угрозы. Мир в Европе был возможен. Такой вывод мы сделали из заявления Муссолини, который в Риме 20 апреля 1939 г. в беседе с премьером Телеки и министром иностранных дел Чаки сказал, что «Германии, равно как и Италии, нужно несколько мирных лет, и мы сделаем все, что в наших силах, чтобы добиться этого». У нашего премьера и министра от состоявшегося затем официального визита в Германию остались те же впечатления, что и от посещения Рима. Я сам, вернувшийся из Прикарпатья, которое было отторгнуто от Венгрии Трианонским договором, послал телеграмму президенту Польши Мосцицкому, в которой сообщил ему, что наша новая общая граница «станет основой для дружеского сотрудничества в духе старых традиций и гарантирует счастливое будущее для обеих наших стран».

Тревожное предчувствие, которое охватило всю страну при первых известиях о военных приготовлениях Германии в отношении Польши, было вполне объяснимо. Мы были готовы в некоторых случаях следовать в русле политики держав Оси: мы подписали Антикоминтерновский пакт (что заставило Россию разорвать дипломатические отношения с Венгрией), признали Маньчжоу-Го[67] и вышли из Лиги Наций. Тем не менее нашей главной целью было предотвращение войны и, в случае если не удастся этого добиться, не принимать в ней участия. Конечно, Венгрия, как малое государство, не могла выступить с мирной инициативой. Об этом я сказал в своей речи 14 июня, приуроченной к началу работы нового парламента. Самым лучшим решением, сказал я, было бы, чтобы папа римский, обладающий высшим и непререкаемым авторитетом, обратился к великим державам с призывом обсудить назревшие важные проблемы. Когда мое предложение не было принято во внимание и свидетельства надвигавшейся войны продолжали множиться, граф Телеки в начале августа поставил в известность Берлин и Рим, что Венгрия, несмотря на ее полное согласие с политикой держав Оси, оставляет за собой право придерживаться своей позиции в случае нападения на Польшу. Или, говоря более понятным языком, Венгрия не собиралась выступать против Польши. Позднее в этом месяце в Зальцбурге была предпринята неудачная попытка заставить Чаки пересмотреть свою точку зрения.

Стоит напомнить, что в августе 1939 г. в Будапешт прибыл Артур Хендерсон, известный член парламента от лейбористской партии, и была достигнута договоренность, что я приму его 26 августа. В это утро пришло известие о полете Риббентропа в Москву, и мы спросили Хендерсона, готов ли он встретиться со мной, несмотря на неожиданный драматический поворот событий. Я, со своей стороны, естественно, не имел причин отказываться от ранее намеченного плана и принял Хендерсона с большой заинтересованностью.

7 сентября нашего министра иностранных дел снова вызвал Риббентроп, который спросил его, имеет ли Венгрия какие-либо территориальные претензии к Польше. На что Чаки, конечно, ответил отрицательно. Он едва успел вернуться в Будапешт самолетом, как Риббентроп позвонил ему и потребовал разрешить использовать железную дорогу на Кашшу для атаки на Польшу с юга. В этом требовании, при одобрении Муссолини, было отказано. Я был готов скорее умереть на эшафоте, чем позволить использовать территорию Венгрии в подобных целях. Поэтому я отдал приказ, что если какие-либо военные части предпримут попытку пройти через этот район, то все мосты должны быть взорваны. Граф Чиано в своем дневнике, говоря об ответе Чаки Риббентропу, заметил, что показывает его осведомленность, что немцы не собирались забыть об этом отказе и намерены были, придет день, напомнить об этом.

Так случилось, что никаких действий с нашей стороны предпринимать не потребовалось. Блицкриг в Польше быстро завершился благодаря поддержке, оказанной немцам русскими[68], и из-за отсутствия действенной помощи со стороны Великобритании. Война закончилась трагическим разгромом несчастной Польши. Британцы тогда отозвали гарантии, которые они предоставили ранее Румынии.

Готовность, с которой Венгрия приняла гражданских и военных беженцев из Польши, говорит сама за себя. Была организована широкомасштабная помощь, и многие из тех беженцев пополнили ряды польской армии в изгнании. Равным образом Венгрия была готова сформировать вспомогательную бригаду в помощь близкородственным финнам, на которых напала Советская Россия[69].

Происходившие события явственно повлияли на венгерское общество. Гитлер, в результате молниеносных немецких военных кампаний в Норвегии и на Западе, к удивлению и ужасу всего мира, одержал такие военные победы, каких Германия прежде не знала. Вероятно, настал последний момент сделать все возможное для предотвращения войны, прежде чем она приведет мир к всеобщей катастрофе. И вот 30 июня 1940 г. генерал Йодль передает Гитлеру свою докладную записку, в которой, если быть объективным, содержалось несколько здравых предложений к Англии. Когда папский нунций в Берне передал этот документ британскому правительству, Черчилль, как он сам об этом рассказывал, отослал его лорду Галифаксу, министру иностранных дел, с комментарием, что он надеется, что нунцию дадут понять следующее. У британцев нет никакой нужды рассматривать мирные предложения Гитлера, и представители Британии за границей получили строгое предупреждение не принимать предложений такого рода. Гитлер потерял всякий кредит на Западе, и попытки немецкой оппозиции установить контакт с западными державами также окончились ничем. В это же время Рузвельт, как об этом стало известно из опубликованных документов, готовился вступить в войну с целью окончательного уничтожения власти Гитлера.

В это время в Венгрии начали раздаваться голоса, которые требовали последовать примеру Италии, отказаться от политики неучастия в войне и открыто заключить союз с Германией. Главными адвокатами этой политики были представители офицерского корпуса, которых поставил на ключевые посты Гёмбёш, когда он одновременно был премьер-министром и военным министром. На эти заявления надо было что-то отвечать, а не просто игнорировать их. Все территории, отторгнутые от Венгрии по условиям Трианонского договора, были равно дороги венгерскому сердцу. Но одна из них, Трансильвания, занимала особое положение. По нашим статистическим данным, она была родиной 1 миллиона 700 тысяч венгров, а согласно румынской статистике, там проживал 1 миллион 400 тысяч лиц венгерской национальности. Трансильвания во время 150-летнего турецкого владычества оставалась очагом, в котором поддерживалось священное пламя национального духа. Славные вожди Трансильвании, представители дворянских родов Бочкаи, Бетлены и Ракоци, успешно противостояли турецким властителям, действуя расчетливо и мудро. С другой стороны, Трансильвания была оплотом борьбы с Габсбургами за самоопределение, и ведущий деятель в движении контрреформации первой половины XVII в. кардинал Петер Пазмань образно выражался так: «Нам нужна Трансильвания, чтобы не дать немцам возможности плевать нам на голову». К концу XVII в. княжество Трансильвания перестало существовать, но секеи в Юго-Восточной Трансильвании продолжали считаться достойными представителями венгерской нации, и участие трансильванской венгерской аристократии в государственной жизни было значительным. Историческое, а особенно социальное и экономическое развитие этого региона, к несчастью, привело к тому, что территории с чисто венгерским населением захватили румынские пастухи и сельскохозяйственные рабочие, так что область с преимущественно румынским населением сформировалась между областью венгерского населения собственно Венгрии и такими же компактными поселениями венгров в Трансильвании.

В тревожные 1939–1940 гг., когда, с одной стороны, наши соотечественники под румынской властью настойчиво раскачивали решетки своей тюрьмы и требовали для себя свободы, которую венгры Словакии уже обрели, а с другой – румыны отказывались выполнять эти законные требования и множилось число жестоких инцидентов всякого рода, было крайне необходимо найти верное решение. По обеим сторонам границы наблюдалась концентрация войск, и достаточно было одной искры, чтобы вспыхнул военный конфликт. Но это противостояние было столь же невыгодно Германии и Италии, как и самим венграм. Поэтому Телеки, как об этом писал Чиано в своем дневнике, сделал 25 марта 1940 г. в Риме эмоциональное заявление, что он не собирается брать на себя ответственность, прямую или косвенную, за начало военной операции против Румынии, что приведет к вмешательству Советского Союза и откроет перед ним ворота в Европу.

Когда 26 июня 1940 г. Москва выдвинула Румынии ультиматум, требуя передачи ей Бессарабии и Северной Буковины в течение 24 часов, Германии ничего не оставалось делать, как только предложить Румынии пойти навстречу требованиям русских. Она начала переброску своих войск через венгерскую территорию в Румынию, о чем была достигнута договоренность предыдущей весной. Военные эшелоны передвигались в основном ночью; вагоны были запечатаны, и по возможности соблюдались правила маскировки.

Для того чтобы предотвратить вооруженный конфликт между нами и Румынией, державы Оси решительно заявили, что вопрос Трансильвании должен решаться только путем переговоров. На деле решение этой проблемы мирным путем было возможно только при условии образования Венгеро-Румынской федерации. Берлин прекрасно понимал это; последующие события показали, что урегулирование вопроса о принадлежности Трансильвании использовалось немцами в качестве наживки попеременно то для венгров, то для румын. Когда начавшиеся в августе прямые переговоры с Румынией, как и ожидалось, зашли в тупик, Румынию побудили обратиться к державам Оси с просьбой об арбитраже. Мероприятие снова состоялось во дворце принца Евгения Савойского в Вене 30 августа 1940 г. Для участия во встрече Риббентроп и Чиано пригласили, вернее, вызвали, Телеки и Чаки, нашего министра иностранных дел, Манойлеску, министра иностранных дел Румынии, и Валера Попа, румынского посла. Отношение Риббентропа к нашим представителям было агрессивным, если не сказать оскорбительным. Он пытался всячески их шантажировать, приводя большой перечень нарушений с венгерской стороны. Он даже припомнил, как мы в мае 1940 г. отрицали существование венгеро-немецкого военного союза. Телеки был взбешен, когда немецкий министр иностранных дел начал ни с того ни с сего утверждать, что его просьба от 9 сентября 1939 г. касалась только госпитальных поездов, в то время как на самом деле он требовал предоставления транспорта для войсковых частей, наступавших на Польшу. Граф Чиано, однако, был настроен примирительно и защищал на конференции венгерские интересы. Румын убедили согласиться с решением арбитража под немецко-итальянские гарантии сохранения целостности государства Румыния в новых границах. Когда карта с нанесенными на ней новыми границами была показана румынскому министру иностранных дел Манойлеску, тот потерял дар речи, да и нас этот раздел Трансильвании тоже не удовлетворил. Единственными участниками конференции, которые остались довольны ее результатами, были, конечно, Риббентроп и Чиано, которые на следующий день после оглашения официального коммюнике о ее завершении отправились вместе на охоту.

В соответствии с решениями арбитража города Мармарошсигет (современная Сигету-Мармация), Сатмарнемети (современный Сату-Маре), Надьварад (Орадя), Коложвар (современный Клуж-Напока) и Марошвашархей (современный Тыргу-Муреш) были воссоединены с Венгрией. Площадь возвращенных территорий составляла 43 тысячи 492 квадратных километра с населением около 2 миллионов 500 тысяч человек. С другой стороны, города Брашшо (современный Брашов), Надьсебен (современный Сибиу), Сегешвар (современный Сигишоара), Арад и Темешвар остались за Румынией. Декрет о Втором арбитраже включал положения из Первого. Люди (венгры. – Ред.) ликовали с той и другой стороны старой границы; они не могли знать, сколько несбывшихся надежд было за этим декретом. Даже явная абсурдность границ, перерезавших дороги и железнодорожные пути, отрезавших города от вспомогательных служб, не могла помешать радостным чувствам первоначального момента. Входя в сентябре в освобожденные города во главе своих войск, я и не предполагал, что мы вновь потеряем эти области Трансильвании[70], и к тому же при столь трагических обстоятельствах.

Было ли необходимо Риббентропу в одной руке держать декрет об арбитраже, а в другой – договор, просто вынуждая нас образовать государство в государстве? Какое отсутствие такта и политического мышления проявилось в требовании немцев разрешить немецким национальным группировкам в Венгрии создавать автономные организации, которые, хотя об этом и не было открыто заявлено, стали бы следовать всем инструкциям, исходящим из Берлина?

Два с половиной месяца спустя мы получили «приглашение» присоединиться к Пакту трех держав. Были предприняты значительные усилия, чтобы убедить нас в том, что мы удостоены чести стать четвертым участником Пакта, заключенным между Германией, Италией и Японией. Однако вскользь был сделан намек, что в случае, если мы проявим нерешительность, «почетное место» будет предоставлено Румынии. Пакт трех держав, подписанный 27 сентября 1940 г., не имел безоговорочного характера. Подписавшие документ участники соглашения обязывались, согласно пункту 3, поддерживать друг друга всеми имеющимися средствами – политическими, экономическими и военными, в случае если один из участников пакта подвергнется нападению иностранной державы, которая на данный момент не вовлечена ни в войну в Европе, ни в китайско-японский конфликт. Если судить по его риторике, основной целью пакта было поддержание мира во всем мире и предотвращение войны. Риббентроп подчеркнул это в своем приветствии 20 ноября, обращенном к Венгрии в качестве нового члена пакта. В декларации, которую Чаки зачитал от лица венгерского правительства, эта самая идея была выдвинута на первый план: «Германия, Италия и Япония заключили союз, чтобы воспрепятствовать распространению войны и принести всему миру как можно быстрее длительный и справедливый мир». Чаки подчеркнул тот факт, что Венгрия пыталась разрешить вопрос Трианонского договора «без пролития крови и мирным путем» и что она исполнена желания «поддерживать добрые отношения со всеми своими соседями». Вернувшись из Вены, Чаки в своем отчете о поездке утверждал – увы, его уже нет в живых, чтобы подтвердить это, – что Риббентроп официально заявил ему следующее: страны, подписавшие пакт, сохраняют полную свободу решать, в какой форме они могут оказать поддержку своим партнерам по пакту, в случае если в этом появится необходимость. В конечном счете все произошло иначе.

В Комитетах по иностранным делам Верхней и Нижней палаты парламента присоединение Венгрии к Тройственному пакту вызвало резкую критику со стороны Тибора Экхардта, лидера Партии мелких хозяев, и графа Бетлена, хотя последний достаточно справедливо заметил, что правительство, оказавшись перед выбором, чисто по-человечески выбрало из двух зол меньшее. Весьма вероятно, что наш отказ мог вызвать немедленное вторжение немецких войск в Венгрию; отсрочить его на три с половиной года помогло наше присоединение к пакту. Самое важное для нас было выиграть время. Румыния и Словакия подписали пакт спустя три месяца после нас.

Одна фракция в парламенте заявила, что соглашение «ни в коей мере не касается политических взаимоотношений каждого подписанта и Советской России», но у меня были обоснованные сомнения по поводу этого пункта. От нашей разведки мне поступали тревожные сообщения о военных приготовлениях русских.

Роковое немецкое влияние на нашу внутреннюю политику показали события июля 1940 г., когда был раскрыт заговор салашистов. В их планы входило освобождение вождя их партии Ференца Салаши, который тогда находился в тюрьме, и убийство министра внутренних дел Керестеш-Фишера. Они также намеревались заставить меня отказаться от власти в пользу Салаши. В декабре состоялся суд. Члены парламента, участвовавшие в заговоре, были лишены парламентской неприкосновенности. Член партии «Скрещенные стрелы» Вирт и 15 человек из 23, которым предъявили обвинение в государственной измене, были приговорены к длительным срокам тюремного заключения и каторжным работам.

28 октября 1940 г. Италия напала на Грецию, и опасность распространения войны на Юго-Восточную Европу стала актуальной, как никогда. Пытаясь противостоять надвигавшимся роковым событиям, мы заключили договор с югославским правительством, чтобы не попасть в то же положение, в каком мы оказались прежде в отношении Румынии. Даже при премьере Цветковиче, преемнике доктора Стоядиновича, и министре иностранных дел Цинцаре-Марковиче Югославия продолжала поддерживать дружественные отношения с Германией. Наш пакт с Белградом означал, что мы продолжали следовать основному направлению внешней политики; к тому же у него было еще одно преимущество: по мнению его инициаторов графа Телеки и графа Чаки, он исключал всякие недоговоренности между странами, ведь Венгрия и Югославия достигли взаимопонимания. Пакт, который отчасти был запоздалым ответом на мою речь 26 августа 1926 г., был подписан в Белграде 12 декабря 1940 г.

Итальянская кампания в Греции поставила Югославию в трудное положение. Смогла бы Югославия и дальше следовать политике держав оси, если бы Берлин не настаивал на ее присоединении к Тройственному пакту, судить не мне. В исторической перспективе вероятность этого была достаточно мала. Рузвельт заморозил 24 марта югославские активы в США даже еще до того, как Югославия подписала пакт, и оказывал постоянное давление на нее, прибегая и к другим методам. Об этом свидетельствует в своих мемуарах Корделл Халл, бывший госсекретарь Соединенных Штатов, и югославский посол в Вашингтоне К. Фотич в своей книге «Война, которую мы проиграли». В любом случае американская поддержка, несомненно, способствовала перевороту генерала ВВС Симовича, состоявшемуся 26 марта 1941 г. всего три дня спустя после подписания Цветковичем Тройственного пакта; и хотя этот переворот в Югославии встретили с ликованием, он стал прологом к необратимой трагедии. Ни на одном из многочисленных фронтов Второй мировой войны военные действия не велись с такой первобытной ненавистью и дикостью, как в Югославии. Воевали не только с внешним врагом. Братоубийственная война вспыхнула между сербами и хорватами, кровавый конфликт возник между сторонниками генерала Михайловича и коммунистическими партизанами будущего маршала Тито.

Должно быть, Гитлеру поступала очень скудная информация о внутренней обстановке в Югославии. Он сам признавался потом графу фон дер Шуленбургу, послу Германии в Москве, что сообщение о перевороте было для него большой неожиданностью. Сначала он подумал, что это была шутка дурного тона. Его гнев, когда он понял, что это правда, не знал границ, так как это нарушало его планы в очень важном для него регионе. Нападение на Советский Союз, согласно плану «Барбаросса», планировалось на май[71]. Поэтому Гитлер отдал приказ покончить с Югославией, уничтожить не только ее армию, но и саму страну как государство. Генерал Дёме Стояи, наш посол в Берлине, был срочно командирован в Венгрию; с аэродрома он явился ко мне с требованием дать «немедленный положительный ответ» за моей подписью на просьбу не только позволить немецким войскам пройти через Венгрию, но и задействовать венгерские части в наступлении на Югославию. Основное направление удара немцев намечалось не непосредственно с территории Венгрии, но из румыно-сербского Баната. Гитлер предложил передать нам все венгерские области, которые были частью королевства Венгрия до 1919 г., ставшие впоследствии частью Королевства сербов, хорватов и словенцев.

Это письмо, с содержанием которого я сразу же ознакомил членов Тайного совета, требовало от нас принятия очень непростого решения. Мы отказались пропустить через нашу территорию немецкие войска для нападения на Польшу; мы позволили немецким войскам пройти в Румынию, полагая, что это делается в интересах нашей обороны. Теперь Венгрия становилась не только плацдармом для развертывания немецких войсковых соединений, но нас уже настойчиво склоняли к активному участию в нападении на страну, с которой мы заключили договор о мире и дружбе, ратифицированный 27 февраля, всего четыре недели назад. Гитлер был убежден, что мы охотно воспользуемся возможностью вернуть себе Южную Венгрию. Эта война, сказал он графу Шуленбургу, «будет очень популярна в Италии, Болгарии и Венгрии». Но, произнося подобные слова, Гитлер показал, насколько неверно он оценивал ситуацию, и ту же самую ошибку, несомненно, делали все немцы. Конечно, в Венгрии существовали отдельные политические группировки, и не только национал-социалистские, которые уже давно поддерживали политику Германии и которым могли импонировать слова Гитлера. Однако ответственные государственные деятели были обязаны просчитывать последствия вступления Венгрии в войну. Телеки, наш премьер-министр, вскоре после начала войны между Германией и Польшей передал мне письмо от своей свояченицы, которая побывала в Англии и Франции в августе 1939 г. и которая, благодаря ее связям, смогла узнать мнение ведущих политиков в этих странах. Германия, сказали ей, будет одерживать победу за победой в течение первых двух лет, затем ее ждет та же участь, что постигла ее в Первой мировой войне. Венгрия уже не является больше частью Австро-Венгрии, сейчас она имеет возможность действовать независимо, и она должна придерживаться нейтралитета. Эта информация только укрепила Телеки в его взглядах. Даже среди тех, кто желал победы немецкому оружию, было много таких, кто, принимая во внимание решимость Британии и ожидавшееся вмешательство в войну США, сомневался в возможности победы. Это вызывало еще большую поляризацию общественного мнения; появилось и окрепло тревожное чувство, что нас мало что ожидает хорошего в случае триумфа Германии. Горькие слова, что я услышал в Италии, могли быть вполне отнесены к Венгрии: «Если Англия победит, мы проиграем; если Германия победит, то мы окончательно проиграем». То, что другие нации могли думать подобным образом, немцы понять были не в состоянии.

3 апреля 1941 г. премьер-министр Телеки, не сумев найти иной выход из создавшейся ситуации, покончил с собой. Он осознал, что в случае отказа в просьбе Гитлера сразу же последует немедленная оккупация Венгрии. У него было мало надежды на успех некоего «правительства в изгнании». То, что попытался сделать Тибор Экхардт, эмигрировавший в Америку и основавший там Комитет за независимую Венгрию. Когда Телеки получил информацию, что наш начальник Генштаба уже достиг технической договоренности с немецким Генштабом за спиной правительства, а Лондон пригрозил Венгрии объявить ей войну, он решил расстаться с жизнью, но не сказать «да». Это означало бы пойти наперекор голосу собственной совести, имея на руках пакт, который мы только что заключили с Югославией.

Разговаривая как-то с Чиано, Телеки открыто высказался о том, чего можно ожидать от нацистов. В марте 1940 г. он спросил министра иностранных дел, умеет ли тот играть в бридж. «К чему вы это спрашиваете?» – поинтересовался министр. «Если да, то мы сможем этим заняться, когда окажемся в Дахау», – был ответ.

То, что Телеки планировал совершить самоубийство в знак протеста против давления, оказываемого на Венгрию, не вызывает сомнений. Прощальное письмо, что он написал мне, как своему другу и начальнику, было бы сегодня неоспоримым доказательством, не будь оно потеряно вместе с другой моей личной корреспонденцией. Теперь я не могу в точности воспроизвести его слова, но помню смысл того, что он написал: «Мы оказались в одной компании с законченными мерзавцами». Как премьер-министр, он чувствовал свою ответственность при заключении этого союза и тем самым отвечал за честь своей страны. «Своей смертью – эти слова я помню очень хорошо – я смогу оказать своему Отечеству последнюю услугу». Именно в этом духе англосаксонский мир воспринял смерть Телеки в то время. Спустя несколько дней Уинстон Черчилль, выступая по радио, заявил, что эта жертва не будет забыта в будущих переговорах о мире. «За столом конференции мы поставим кресло для графа Пала Телеки. Это свободное кресло напомнит всем присутствующим, что у венгерской нации был премьер-министр, который пожертвовал собой ради той правды, за которую мы теперь сражаемся». В третьем томе своих мемуаров Черчилль снова говорит о жертве, принесенной Телеки, словами, которые должны снять вину с него и народа его страны за немецкое нападение на Югославию. И добавляет: «Эта жертва оправдывает его перед судом истории. Он не мог остановить наступление немецких войск и помешать последствиям этого». О «свободном кресле» ничего не слышно, несмотря на то что, когда этот третий том был опубликован, Парижская мирная конференция уже состоялась.

Друзья Телеки, которые говорили с ним за несколько часов до смерти, склоняются к тому мнению, что телеграмма от нашего посла в Лондоне была окончательным ударом, который подвигнул его на такое решение. Телеки уже был в состоянии глубокой депрессии из-за поступавших одна за другой плохих новостей и к тому же тяжело болевшей любимой жены. Получить угрожающее послание вместо понимания со стороны его английских друзей и оказаться одному перед лицом непреодолимых трудностей было выше его сил. Угроза пока была лишь предупреждением, так как только в декабре 1941 г., и то по настоятельной просьбе Сталина, Черчилль решился на объявление нам войны.

Со смертью графа Телеки Венгрия потеряла одного из своих наиболее выдающихся государственных деятелей, а я лично – одного из самых близких мне друзей. Вполне возможно, это было трагедией Телеки, что он родился слишком поздно. Его деликатная, свойственная только ученым натура, его обширные познания и его выдающаяся способность предвидеть грядущие события позволили бы ему сыграть ведущую роль за столом переговоров во время Берлинского конгресса 1878 г. Он был не тем человеком, кто смог бы сражаться с безжалостными тоталитарными силами, которые коренным образом влияли на судьбы наций в его эпоху.

Самоубийство премьера, весть о котором, несмотря на невнятно сформулированную в коммюнике причину смерти, быстро распространилась в Будапеште, вызвало большое волнение. Вопрос о преемнике требовал немедленного решения, и 4 апреля 1941 г. я назначил премьер-министром Ласло Бардоши, бывшего до того министром иностранных дел. Мое решение основывалось не только на наличии у него опыта дипломата – он был нашим посланником в Бухаресте, и по совету Телеки я назначил его министром иностранных дел после смерти графа Чаки 27 января 1941 г., – но была более важная причина. Та, что Бардоши не примыкал ни к одной партии в стране. Я знал о нем очень мало, но он был очень популярен среди членов кабинета, а также в парламенте и вообще в кругу политиков. Мне нелегко судить о его успехах, и многое из того, что он делал, необъяснимо для меня по сей день. После войны Ласло Бардоши судили как «военного преступника». Американцы, задержав его в Австрии, передали его в руки венгерских коммунистов. Перед расстрелом он воскликнул: «Да сохранит Господь Венгрию от этого сброда!» Только тот, кто думает, что за всю свою жизнь не сделал ни одной политической ошибки, может бросить камень в Бардоши. Его героическая смерть поставила его в один ряд с венгерскими мучениками, и память о нем будет жить в сердце венгерского народа.

Со смертью графа Телеки период неучастия Венгрии в войне был завершен. Теперь наша страна оказалась втянута в военные действия.

Глава 17
Венгрия вступает в войну

Мы еще не дали официальный ответ на требование Гитлера разрешить проход немецкой армии через территорию Венгрии, как началась передислокация немецких частей на позиции в Банате в целях развертывания дальнейшего наступления. Нас просто поставили перед свершившимся фактом. Если бы мы не заняли область Бачка, которую немцы обошли стороной, то здесь, в условиях отсутствия какой-либо власти, местное венгерское население оказалось бы беззащитным перед нападениями четников, сербских партизан. После Первой мировой войны сербы селили здесь демобилизованных добровольцев, в основном черногорцев и македонцев; и вряд ли они стали бы ждать приказов расправиться с местными национальными меньшинствами.

Вместе с тем, если бы мы ответили отказом на просьбу Гитлера, то есть отказались оккупировать Бачку, немецкая армия могла бы сама занять этот неспокойный регион, чтобы обезопасить пути снабжения для своих войск у себя в тылу. Это могло означать, что немцы оккупировали бы район к югу Будапешта, расположенный между Дунаем и Тисой. Все мы понимали, что тогда с независимостью Венгрии было бы покончено, и поэтому нам надо было срочно предпринять все необходимые меры, чтобы избежать этого бедствия.

Более того, защита наших соотечественников, проживавших к югу от границы, установленной Трианонским договором, была для нас вопросом самосохранения. Но я выступал за то, чтобы поставить предел продвижению наших войск, нам было достаточно дойти до прежних границ Венгрии, и не делать ни шагу дальше.

Крах Югославии наступил очень быстро. 6 апреля войска Германии перешли югославскую границу. 8-го числа югославы совершили несколько воздушных налетов на венгерские города, включая Сегед, Печ и Кёрменд. 10 апреля было провозглашено независимое государство Хорватия. В то же самое время нам приходило множество сообщений об актах насилия, совершаемых местными партизанами в отношении венгерского населения на югославской земле. Намереваясь решительно покончить с разбушевавшейся анархией, только теперь я отдал приказ своим войскам оккупировать Бачку и защитить жизнь и собственность большого числа венгров, живущих в этой области, которые были оторваны от своего отечества в 1918 г.

В тот же день я обнародовал воззвание, в котором, конечно, не упомянул о том, что стало бы с Венгрией, если бы мы не выполнили требований Гитлера. Начиная с того момента, когда в Европе вспыхнула война, моим единственным желанием было защитить мою Венгрию, которая понесла столько тяжелых потерь в Первой мировой войне, от нового кровопролития и страданий. Я был убежден, что навязанные несправедливые решения Трианонского договора могут и должны быть исправлены без войны и кровопролития путем справедливых переговоров. Именно в этом духе я высказался в своем воззвании, напомнив, что пакт о дружбе был заключен с белградским правительством в декабре 1940 г. единственно с целью укрепить мир в Дунайском бассейне. Долгом каждого правительства является защита всех национальных меньшинств своей страны от посягательств на них со стороны национального большинства. Это было непременным условием дружественных отношений между Венгрией и Югославией. После того как к власти в Белграде пришло правительство Симовича, Югославия, увы, не выполнила своих обязательств по защите венгерского меньшинства.

24 апреля Гитлер принял меня в своей ставке. Мы обсудили военную и политическую ситуацию в Юго-Восточной Европе. Наш посланник в Москве передал нам незадолго до того достоверную информацию о нараставшей напряженности в отношениях между Германским рейхом и Советским Союзом. Он вновь начал выполнять свои обязанности в сентябре 1939 г. после восстановления наших дипломатических отношений с Россией, которые были прерваны после нашего присоединения 24 февраля 1939 г. к Антикоминтерновскому пакту[72]. Вышинский, исполнявший обязанности комиссара иностранных дел, 12 апреля заявил нашему посланнику Криштофи, что Советский Союз «не находит оправданий действиям Венгрии против Югославии». Угроза была произнесена, Венгрии дали понять, что она тоже может попасть однажды в тяжелое положение и оказаться «разорванной на части».

Но Гитлер также был недоволен нами. Он хотел, чтобы мы приняли участие в войне на Балканском полуострове. Я отказался выполнить его требование, ссылаясь на опасность, исходившую от Советского Союза. Со всех сторон наш политический горизонт затягивали тучи.

В своих мемуарах Эрнст фон Вайцзеккер вспоминает о том незабываемом дне, который он и его жена провели с нами в Кендереше в начале июня 1941 г. На фоне мирного сельского венгерского пейзажа очень легко было предаться иллюзии всеобщего мира, но мы разделяли обеспокоенность наших гостей. Я все еще вижу герра фон Вайцзеккера, стоящего на краю нашего плавательного бассейна; все мы уже оделись, и его жена просит его поторопиться. Он явно медлил и ответил так: «Не думаю, что когда-нибудь настанет такой момент, как сейчас, когда меня об этом попросят снова». Как бы банально ни звучали эти слова, они были явным свидетельством его глубокой депрессии. Вероятно, он думал одинаково с графом Коленкуром, когда тот беседовал с Наполеоном накануне Русской кампании 1812 г.

Мы были в это время почти в таком же положении, что и Румыния. Григоре Гафенку, посол Румынии в Москве, доходчиво описал ситуацию, в которой мы оказались: «Разрыв отношений между Рейхом и СССР втянул Италию, Румынию, Венгрию, Словакию и Финляндию в войну против Советов… Германии удалось навязать свою волю народам, находившимся в ее власти; одних она втянула в войну, других принудила проявить солидарность… Их участие в войне на стороне Германии имело совершенно особое значение. Во-первых, это было вынужденное участие, которого невозможно было избежать. Оккупированные страны платили свой налог кровью новому хозяину Европы. Это было в своем роде защитной мерой, потому что «союзники» не желали исчезнуть навеки в той буре, что была поднята Гитлером, как это произошло с Польшей, Чехословакией и Югославией. Вступить в войну на стороне Германии означало заплатить по страховому полису, чтобы сохранить право на жизнь. Страх и покорность чужой воле – вот что было основным мотивом действий для вспомогательных войск. Участники „крестового похода“, призванные по приказу Гитлера, едва ли проявили больший энтузиазм, чем мелкие немецкие князья, которые последовали в 1912 г. за Наполеоном в Россию. Подобно им, они понимали, что победа была бы не их победой и что единственной привилегией, которую они разделят с элитными войсками Великой армии, будет честь умереть в бою».

Спасти Европу от коммунизма? Могу сказать, что мы охотно поверили бы этому, если бы Гитлер пришел в Россию как освободитель. Но аннексионистские планы, о которых было заявлено еще в «Майн Кампф», демонстрировали всю фальшь подобной иллюзии; и первые меры, предпринятые Гитлером в России, не оставляли никаких сомнений в действительных планах Гитлера.

До сих пор мы избегали тесного союза с Гитлером. Даже после 22 июня 1941 г. мы старались только следовать в русле его политики, но не сотрудничать. Немедленно после начала немецкого наступления я получил несколько написанных рукой Гитлера писем-посланий, которые я открывал с замиранием сердца. В одном из них было требование, чтобы мы объявили войну Советскому Союзу. На следующем заседании кабинета министров премьер-министр Бардоши даже не стал обсуждать вопрос разрыва дипломатических отношений с Москвой. Мы можем оправдать такое поведение в глазах Гитлера тем, объяснил свое решение Бардоши, что московское представительство является для нас источником важной информации. Когда это стало известно немецкому министру через пресс-службу министерства иностранных дел, он сразу же связался с Бардоши и довел до его сведения, что разрыв дипломатических отношений – это самое малое, что Берлин ожидает от правительства Венгрии.

23 июня было проведено еще одно заседание кабинета для рассмотрения письма Хенрика Верта, начальника Генерального штаба венгерской армии, адресованного премьер-министру, в котором было требование немедленного объявления войны. Румыния уже вступила в войну, так что Венгрия рискует быть обойденной в гонке, если она будет и дальше колебаться в своем решении; и вместо того, чтобы получить всю Трансильванию, возможно, потеряет даже те области, что ей были возвращены по Венскому арбитражу. Бардоши проигнорировал этот аргумент; он проголосовал против объявления войны и был поддержан другими членами кабинета, за исключением министра общественного снабжения без портфеля генерала Дьёрфи-Бендьела. Все же было принято решение разорвать дипломатические отношения с Советским Союзом. Но идти на большее мы не собирались.

Я послал Гитлеру ответ с сообщением о нашем решении и подчеркнул, что Венгрии не следовало объявлять ничем не спровоцированную войну Советскому Союзу. Учитывая слабость наших сил и явную несоразмерность двух государств, такое объявление войны было просто смехотворным.

26 июня пришло неожиданное известие о бомбардировке Кашши (Кошице) и Мункача (Мукачево). Было сразу же, по горячим следам, проведено расследование, которое показало, что авианалет осуществили русские самолеты. Об этом мне также сообщил генерал Верт. На осколочных фрагментах бомб была обнаружена маркировка ленинградских заводов. Это была явная провокация, и 27 июня было сделано официальное заявление: «В результате повторных воздушных налетов советской авиации, противоречащих всем нормам международного права, на венгерскую суверенную территорию Венгрия считает себя в состоянии войны с Советским Союзом».

Однако я не могу оправдать поступок Бардоши, когда он скрыл телеграмму, полученную им в те критические дни от нашего посланника в Москве. В первый раз я услышал о ней три года спустя; Бардоши под давлением неохотно признал этот факт. В телеграмме было сообщение от нашего посланника Криштофи, что Молотов обещал нам поддержку со стороны России в решении вопроса о Трансильвании при условии, что Венгрия сохранит нейтралитет. Чтобы придать веса этому предложению, наше представительство получило разрешение и дальше посылать закодированные телеграммы в Будапешт в обычном формате в течение восьми дней после 23 июня. Более того, Москва категорически отрицала, что «провокационные» авианалеты на венгерские города выполняли русские самолеты. Обещание, данное Криштофи Молотовым, было в любом случае проблематичным; великие державы всегда очень щедры, когда они стараются привлечь малые страны на свою сторону для решения своих вопросов или побудить их сохранять нейтралитет, особенно если обещанное вознаграждение предоставляется за чужой счет.

Однако опровержение Москвы оказалось правдивым, а сообщение нашего начальника Генерального штаба не соответствовало фактам. Я вынужден был сделать этот горький вывод, получив в 1944 г. информацию от Барци, парламентского секретаря премьер-министра. Он раскрыл мне детали сговора, в возможность которого я с трудом мог поверить. Барци лично знал, как происходили эти события. Он рассказал мне, что полковник ВВС Адам Круди, в чьем подчинении находился аэродром в Кашше (Кошице), письменно сообщил премьеру Бардоши, что он собственными глазами видел, как город бомбили немецкие самолеты. Но когда Бардоши получил это письмо, Венгрия уже объявила войну России. Поэтому Бардоши в своем ответном послании просил Круди хранить молчание об этом, если он не хотел личных неприятностей, и то же самое потребовал от его штаба. Полковник Круди подтвердил свое первоначальное заявление под присягой в 1946 г. во время суда над Бардоши в Будапеште.

Теоретически, в границах возможного, Круди мог ошибиться, наблюдая за тем, что происходило 26 июня 1941 г., но это невозможно по двум причинам. Во-первых, наш начальник Генштаба требовал от нас, как я уже говорил, принять активное участие в войне против Советской России, следуя требованиям Гитлера. Он был, как и Гитлер, заинтересованной стороной, поэтому была необходима «провокация». В ее отсутствие я твердо заявил Гитлеру, что не собираюсь объявлять войну России. Во-вторых, слабость русской авиации, особенно в те дни быстрого отступления русских, хорошо известна. Каждый самолет в распоряжении русских был ценен в то трудное для них время, когда они пытались остановить наступление противника. Зачем им было нужно направлять самолеты бомбить города государства, нейтралитет которого, несомненно, был на руку русским?

Таков был ход событий, которые служили фоном нашего решения о вступлении в войну против Советского Союза. Подробно рассказывая о них, я не преуменьшаю отвагу тех солдат, которые, веря в то, что защищают свое Отечество, отдали за него свои жизни в бою. Никто также не может с уверенностью утверждать, что Венгрия, даже если представить, что провокации не было, не последовала бы по тому же самому пути, что и Болгария, которая не объявляла войну Советскому Союзу. Ее выбор в итоге ничего ей не принес; Москва во время переговоров о перемирии в сентябре 1944 г. внезапно заявила, что Советский Союз находится в состоянии войны с Болгарией. Но нам необходимо знать факты, чтобы еще раз показать суть «союза», во имя которого Гитлер выдвигал нам все более тяжелые требования.

В своей книге Hungary: The Unwilling Satellite бывший американский посланник в Будапеште Д.М. Монтгомери, о котором я уже упоминал прежде, делает проницательный вывод, что в войнах, которые ведутся коалициями государств, любая воюющая нация может в одно и то же время находиться на «правой» и «неправой» стороне.

«Теперь, когда разоблачены советские империалистические планы, понятно всем, независимо от того, хотим мы признать это или нет, что, посылая свои войска против России, Венгрия сражалась на неправой стороне как союзник Гитлера, но на правой стороне как противник Советской России».

Монтгомери удивительно верно описывает наше положение в то время. У нас была причина ни желать поражения Германии, ни желать русской победы. Автор продолжает далее: «Постулат Вудро Вильсона 1917 года, что война должна привести к миру „без победителей и побежденных“, был одним из его мудрейших высказываний. Когда Россия вступила в войну, это было желанием большинства европейцев. Сегодня американцы могут спросить самих себя, обеспечила ли себе страна большую безопасность, если нашей победы было достаточно, чтобы установить демократию в Германии и осуществить надежный контроль за немецкими и японскими научными исследованиями и их производством. Но в то же время победа не смогла обеспечить двадцати нациям право на четыре основные свободы, ради которых мы, собственно, и сражались в этой войне. Ключевые слова „безусловная капитуляция“ дали возможность Сталину занять трон Гитлера и помешали нам конструктивно думать о будущем».

Это поразительно верная констатация фактического положения дел, и, если бы книга Монтгомери была опубликована еще в 1947 г., когда все еще продолжалась демилитаризация Германии и Японии, а мирные договоры с бывшими союзниками Германии уже начали способствовать советскому доминированию в их политике, комментарии американского посланника выглядели бы еще убедительнее.

Уинстон Черчилль был единственным государственным деятелем с другой стороны, который, хотя и не всегда последовательно и убедительно выступал по отдельным вопросам, старался привнести хотя бы немного реализма в политику умиротворения Сталина, проводимую Рузвельтом всеми возможными способами. Позвольте мне напомнить вам, читатель, о его усилиях избежать объявления Британией войны Финляндии, Румынии и Венгрии, несмотря на давление со стороны русских. 4 ноября 1941 г. Черчилль писал Сталину, что эти страны находятся во власти Гитлера и что в них есть много хороших друзей Англии. Он полагал, что не стоит поощрять планы Гитлера по созданию своего рода континентальной коалиции. Но Сталин не хотел уступать, он лишь только согласился с тем, что объявление войны Венгрии и Румынии может быть отложено на время.

Чехословацкое правительство в изгнании, возглавляемое Бенешем, признанное 18 июля Великобританией, информировало нас, что границы, учрежденные Трианонским договором, будут вновь обязательны для нас. 7 декабря 1941 г. было опубликовано сообщение об объявлении Британией войны Венгрии, которое вступило в силу 6 декабря.

В июле 1941 г. на Восточный фронт было отправлено около 30 тысяч венгерских солдат[73], часть которых Гитлер обещал по моей личной просьбе отпустить домой в Венгрию в октябре. В течение первых месяцев войны Гитлер одержал ряд резонансных побед над Красной армией, но он допустил роковую стратегическую ошибку, отдав приказ наступать на Москву, несмотря на совет его Генштаба сформировать оборонительную линию. Суровая проверка под Москвой[74] поколебала веру генералов в непобедимость немецкого оружия.

Нападение на Пёрл-Харбор 7 декабря, независимо от тех событий, которые ему предшествовали, и несмотря на большие потери, понесенные американцами, следовало бы считать серьезной ошибкой со стороны Японии, поскольку оно сплотило силы коалиции, противостоявшей державам Оси. Премьер-министр Бардоши решил предупредить неизбежное требование Германии. Без всяких консультаций со мной – меня только что положили в больницу в связи с инфекционным заболеванием желудка – и не спрашивая согласия парламента, Бардоши разорвал дипломатические отношения с Соединенными Штатами Америки. Берлин и, конечно, Рим посчитали это недостаточным, и тогда Бардоши сделал то, что от него так настоятельно требовали. 12 декабря он вызвал американского посла и сообщил ему, что Венгрия считает себя в состоянии войны с США. В разговоре с мистером Пеллом, который хотел заручиться нейтралитетом Венгрии, Бардоши представил дело так, что его страна пошла на этот шаг по своей воле; и это было его серьезным просчетом. Было бы умнее сказать, что Венгрия поступила так под внешним давлением.

Отъезд американского посла и его жены сопровождался политической демонстрацией, которая помогла представителям Германии и Италии лучше понять истинные настроения по крайней мере некоторых влиятельных венгерских политических кругов. Поскольку правительство в Берлине придерживалось взгляда, что прямой обязанностью Венгрии является ее участие в войне на стороне Германии, цветы и подарки, преподнесенные миссис и мистеру Пелл, свидетельствовали о ненадежности венгров.

Как вспоминает американский госсекретарь Корделл Халл, 13 декабря Рузвельт решил, что он не будет просить конгресс объявить войну союзникам Германии, поскольку ясен непреложный факт того, что эти страны являются марионетками Гитлера и пляшут тогда, когда фюрер дергает за нитки.

В апреле 1942 г. Вашингтон предпринял еще одну безуспешную попытку попытаться убедить нас, вместе с Румынией и Болгарией, ограничить размеры той помощи, которую мы готовы оказать Германии, но не было ничего сказано о военных планах союзных держав. Затем 5 июня Рузвельт подписал декларацию об объявлении нам войны.

Несмотря на традиционный протокол встречи с министром иностранных дел фон Риббентропом, который впервые прибыл в Будапешт 6 января 1942 г., всем было ясно, что Гитлер потребует от нас значительно большего, чем мы готовы ему дать. Тот, кто чрезмерно полагается на пропаганду, готов считать пропагандой ту правду, которую ему высказывают. Нас не убедили слова Риббентропа, что союзные державы «зашли столь далеко в своем безразличии, что готовы обещать коммунистам свободу действий в Европе для того, чтобы заставить пойти их на еще большие жертвы». Когда в конце января к нашему военному министру Барте прибыл с визитом генерал-фельдмаршал Кейтель, ему было обещано, что будет сформирована 2-я венгерская армия численностью 150 тысяч человек[75] под командованием генерала Яни – после того как Кейтель обещал выделить достаточное количество транспортных средств, танков и бронеавтомобилей. Но наши войска не получили ничего из того, о чем говорил фельдмаршал, ни до, ни после прибытия на Восточный фронт. В связи с чем наша армия понесла тяжелые потери в осенних боях 1942 г. под Воронежем. Когда стало известно о визите Кейтеля, появилась мрачная шутка. Первый солдат: «Ты знаешь, что Кейтель привез нам?» Второй солдат: «Фильм». Первый: «Да, „Мертвую весну“». Это было название венгерского фильма, шедшего тогда в кинотеатрах Будапешта.

Здесь необходимо упомянуть о прискорбных событиях, произошедших в оккупированной Бачке в январе 1942 г. В частности, в городе Уйвидек (Нови-Сад) были убиты сотни невинных людей, и трупы их были брошены в Дунай. Позднее было установлено приблизительное количество жертв – 1300 человек[76]; среди них были евреи, сербы и несколько венгров. Командующий Фекетехалми-Чейднер замолчал произошедший холокост, но как только первые слухи о нем достигли Венгрии, то сразу же поступил запрос в парламент, и премьер-министр Бардоши согласился провести расследование. Однако он не получил никакой официальной информации, а мне было известно об этом в еще меньшей степени, чем ему. Первое расследование не принесло никаких результатов, так как и следователь, и свидетели сделали все возможное, чтобы замолчать все произошедшее. Были обвинены сербские партизаны – на том основании, что им требовалось провести «показательную акцию». Общественное мнение отказалось признать это объяснение. Следующий премьер-министр фон Каллаи решительно потребовал от военных властей провести новое расследование. К этому времени я пришел к убеждению, что показания, присланные военными, были, мягко говоря, односторонними. Я поручил Сомбатхейи, новому начальнику Генштаба, преемнику Верта, провести расследование по всей строгости закона. В результате второго расследования четверо обвиняемых по делу были приговорены к смертной казни, двадцать человек – к различным срокам тюремного заключения, от восьми до пятнадцати лет. Смертные приговоры не могли быть приведены в исполнение, так как виновники преступления были похищены немцами и вывезены из страны. Эти люди позднее стали служить в СС, и, когда партия «Скрещенные стрелы» захватила власть в 1944 г., они заняли высокие посты.

Никто не переживал преступления Уйвидека так глубоко, как я, и я постарался сделать все возможное, чтобы честь венгерской армии осталась незапятнанной. Сразу же после войны, когда во время Нюрнбергского процесса возник вопрос о моей причастности к этому преступлению, американцы провели тщательное расследование и отказали в требовании Тито о моей экстрадиции как военного преступника по обвинению в совершенных в Уйвидеке (Нови-Саде) зверствах.

Глава 18
Назначение заместителя регента

В годы войны, неся тяжкое бремя правления страной, я все больше начинал чувствовать груз прошедших лет, в отличие от мирного времени, когда управление страной основывается на строгих требованиях конституции. Не мог я исключить и случай продолжительной болезни. Закон 1920 г. о регентстве не предусматривал возможности возникновения таких непредвиденных ситуаций. Закон 1937 г. предусматривал в случае моей отставки или смерти следующий порядок действий. Я вручал запечатанное письмо двум хранителям короны, в котором были предложенные мной имена трех кандидатов на должность регента; при этом парламент имел право выбрать иных кандидатов. Однако не одно только это занимало меня, хотя я всегда помнил о проблеме преемника. Мне постоянно советовали, что было бы желательно делегировать хотя бы часть моих обязанностей по управлению государством. И поэтому имелась потребность в законе о создании должности заместителя регента, которому я мог бы передать часть моих функций. После долгих дискуссий с различными государственными деятелями в начале февраля 1942 г. Бардоши представил парламенту законопроект, который был принят большинством голосов обеими палатами соответственно 10 и 14 февраля. Как выразился премьер в обращении к парламентскому комитету по конституционным делам, был создан «орган управления sui generis», то есть единственный в своем роде. Закон уполномочивал регента предлагать трех кандидатов на должность заместителя; парламент имел право назначить другого кандидата при условии моего одобрения их выбора. Секция II сделала эмоциональное заявление, что первоначальные договоренности о назначении преемника регента сохраняются в неизменном виде. Полномочия заместителя регента прекращаются сразу же, как только новый регент принесет присягу. Обязанности заместителя регента должны быть разработаны в деталях самим регентом в процессе консультаций с премьер-министром. Сам закон только провозглашал, что в случае отсутствия регента, его возможной болезни и наличия других препятствий, не позволяющих регенту выполнять свои обязанности, заместитель регента наделяется всеми полномочиями регента. Если сравнить этот закон с подобными законами канонического права, то можно заметить одно большое различие: заместитель не имеет jus successionis – права наследования.

Этот закон был принят согласно моей просьбе. Возник вопрос, кто мог стать моим представителем, и дискуссия о заместителе регента началась с обсуждения возможных кандидатур. Мне хотелось, чтобы выбор пал на человека сильного характера, человека, который смог бы противостоять все более усиливавшемуся немецкому давлению. Было названо имя моего старшего сына Иштвана. Тщательно взвесив все обстоятельства и ознакомившись с мнением всех бывших премьер-министров, герцога-примаса Шереди и председателя Кассационного суда, нашего Верховного суда, доктора Тёреки, которые сочли подходящей кандидатуру моего сына, я дал свое согласие.

Меня обуревали двойственные чувства. Я не хотел, чтобы меня обвинили в том, что я будто бы собираюсь основать династию; но я так же, как и каждый отец, задумывался о том, что ждет моего сына. Иштвану было 38 лет, и стоило ли ему в относительно молодом возрасте отказываться от личной свободы, тем более когда он вступил в счастливый брачный союз с Илоной, графиней Эдельсхайм-Дьюлаи. В душе я был уверен, что мой сын единственный человек, который действительно способен помочь мне и облегчить мое бремя. Законодательство 1920 г. не предполагало никакого дуализма должности регента, но подобная опасность была бы минимальной при назначении человека столь близкого мне и понимавшего меня, как мой старший сын. Я мог быть уверен в том – говорю об этом без неуместной отцовской гордости, – что Иштван, принимая во внимание его характер, образование и политические взгляды, будет соответствовать всем требованиям, что предъявляет кандидату столь высокая должность.

Трагический конец Первой мировой войны прервал его карьеру; ведь он решил пойти по моим стопам, но военно-морской флот Австро-Венгрии перестал существовать. Иштван окончил школу в Будапеште и начал осваивать профессию инженера в Технической академии. После практической подготовки по специальности и военной подготовки – он стал старшим лейтенантом в 1929 г. в частях резерва ВВС – он уехал в США и работал простым рабочим на заводе Форда в Детройте. Вернувшись в Венгрию, начал трудиться на государственном металлургическом комбинате, который получал субсидии. Специализируясь на экспортной продукции, Иштван посетил много стран, применяя свое блестящее знание английского, французского и немецкого языков. В основном благодаря его активной деятельности завод смог увеличить количество занятых рабочих с 5 тысяч до 22 тысяч человек и вскоре стал самоокупаемым производством. Вот один из примеров, показывающих методы его работы. Когда появилась возможность значительного увеличения экспорта продукции в Индию, то, понимая, что морской путь займет слишком много времени, мой сын полетел в Бомбей на своем небольшом спортивном самолете «Арадо-79». Это означало, что он один преодолел около шести с половиной тысяч километров. Командующий ВВС просил меня простить ему этот «самоубийственный полет», но я понимал, что мой сын хорошо оценивает свои возможности. Разумеется, мы держали полет в секрете от его матери.

Когда директоры государственных железных дорог попросили предоставить им значительные субсидии, чтобы компенсировать урон, который они понесли во время Первой мировой войны, министр финансов дал на это согласие при условии, что мой сын возглавит общее управление. После долгих раздумий он все же принял предложение и всерьез взялся за работу. Ее результатами были полностью довольны менеджмент, инвесторы и даже сам министр финансов.

19 февраля 1942 г. спикер верхней палаты граф Бартоломью Сеченьи занял кресло председателя на совместном заседании двух палат парламента. Присутствовали 203 члена верхней палаты и 280 – нижней, что было значительно больше, чем требовал закон. Прежде чем граф начал объяснять порядок назначения кандидатов, было произнесено имя моего сына; и в соответствии с традицией и законом Иштван Хорти под шумное одобрение был избран заместителем регента королевства. Сессия была прервана на время для получения моего письменного согласия, а затем мой сын предстал перед членами парламента. Иштван был в форме офицера ВВС, и во время произнесения присяги он торжественно поднял руку.

Поздравления поступали со всех концов страны, а также от дружественных государств, в первую очередь Италии. Только официальные круги Германии восприняли это назначение отчужденно. Геббельс в своем дневнике, в записи от 4 февраля, заметил, что это было очень неудачное решение, потому что «этот его сын настроен даже более дружественно к евреям, чем сам Хорти». Подобная, но еще более злобная заметка в дневнике, датированная 20 февраля, завершается такими словами: «Но мы пока не вмешиваемся… сейчас не время заниматься такими деликатными вопросами… В конце концов, нам надо отложить рассмотрение каких-то дел и на послевоенное время!» Сказанного вполне достаточно. Мой сын – те, кто избрал его, понимали это – придерживался мнения, что превосходство в людях и материальных ресурсах союзных держав с самого начала было столь велико, что у Германии не было никаких шансов на успех. Мой сын, как считали нацисты, был их решительным противником. Его досье в Главном управлении имперской безопасности, доступ к которому удалось случайно получить одному нашему другу, было достаточно объемным.

Мой сын был не из тех, кто подпадал под влияние других людей. Он хотел убедиться лично, как обстоят дела на фронте, и несколько недель спустя после своего назначения отправился на фронт в качестве летчика-истребителя. Однако до того он успел выполнить значительную часть моей работы, принимал дипломатов и политиков, совершал инспекционные поездки и выполнил ряд представительских обязанностей. Правительство не одобрило его решения посетить действующую армию, но Иштвану была непереносима мысль, что его положение освобождает его от выполнения своих обязанностей, и в этом я был с ним согласен. 20 августа 1942 г. в день памяти святого Иштвана его самолет разбился вскоре после взлета.

Прошли годы, но горе родителей, которые потеряли двух дочерей и сына, и печаль о его вдове, оставшейся с полуторагодовалым сыном, не утихнут никогда. Не получили мы и ответа, какова была причина гибели нашего сына. Однако мне хотелось бы выступить против злонамеренных и лживых слухов, распространяемых венгерскими и немецкими нацистами; не уверен я и в правдивости слуха, ходившего в Венгрии, что только саботаж мог стать причиной крушения опытного летчика. Находившаяся в подполье радиостанция «Кошут радио» заявила, что агенты гестапо заложили в самолет бомбу с часовым механизмом. Здесь я привожу записи моей снохи, которая была рядом с мужем за два дня до этого фатального случая: «После завершения моей подготовки в качестве старшей операционной сестры я получила направление в венгерский военный госпиталь в Киеве и прибыла туда на санитарном поезде. Мой муж получил трехдневный отпуск, и мы провели его вместе в доме немецкого генерала, который был в отъезде. Естественная радость от нашей встречи после столь долгой разлуки была омрачена подавленным, почти на грани отчаяния, душевным состоянием моего мужа. Он окончательно убедился в том, что война проиграна, и увиденное и пережитое им на фронте только подтвердило его мнение. Его мучил вопрос, каким образом Венгрия, находившаяся между двумя врагами, как он выразился, может обрести спасение; и он твердо решил обсудить этот вопрос со своим отцом сразу же по возвращении домой. Мы открыто говорили об этом, не подозревая, что нас могли подслушивать. Позднее мне рассказали, что в наших комнатах установлены микрофоны. Мой муж также жаловался на итальянские истребители[77], на которых он летал, объясняя мне, что на крутых поворотах они начинают скользить вниз. Подобное случилось с ним на высоте около 4 тысяч метров, но у него еще оставалось время восстановить контроль над машиной. Он обещал мне, что впредь будет действовать осторожнее. 18 августа я проводила своего мужа до киевского аэродрома, с которого он вместе с ординарцем улетал обратно на фронт. Тот же самый ординарец рассказал мне потом, что мой муж и другие офицеры эскадрильи рано легли спать вечером 19 августа, чтобы как следует отдохнуть и быть готовыми к бою на следующее утро. Проснувшись, он сразу же отправился на летное поле и даже не успел выпить кофе, который его ординарец принес к самолету. „Он хорошо выспался и был полон энергии, – рассказывал потом ординарец, – он помахал мне рукой и прокричал, что выпьет кофе, когда вернется“. Но едва самолет успел подняться, как он рухнул вниз и взорвался в языках пламени[78]. Его товарищи впоследствии объяснили мне, что он круто взял вверх, и в результате этого самолет начал резко снижаться. Но это противоречило тому, что обещал мне мой муж в Киеве, что впредь он будет более осторожным. Я получила известие о его смерти, когда мы праздновали в госпитале утром 20 августа 1942 г. День святого Иштвана».

Я могу только добавить, что к этому времени мой сын был уже отозван с фронта парламентом, на чем настаивали также и члены правительства. 20 августа он должен был посетить венгерские части на его участке фронта, после чего Иштван намеревался вернуться в Будапешт, чтобы продолжать исполнять обязанности заместителя регента.

Прослушивались разговоры между Иштваном и его женой или нет, но о взглядах моего сына было хорошо известно в немецких кругах, о чем можно судить из дневников Геббельса. Нет необходимости подробно рассказывать о том, как Германия откликнулась на известие о его смерти. Германский рейх не нашел нужным поздравить Иштвана с избранием на должность заместителя регента; его деятельность не была отмечена ни одной военной наградой. Но теперь герр Риббентроп приехал лично, чтобы посмертно наградить его двумя высшими орденами. Я был слишком потрясен тяжелой утратой, чтобы сразу же понять все дьявольское лицемерие соболезнований, высказанных немецкой стороной.

В связи с проводившимися похоронными мероприятиями в иностранной прессе появились публикации о происходивших переговорах с королем Виктором-Эммануилом III, целью которых было предложить ему принять корону Святого Иштвана. Так как прежде имела хождение подобная история, но главным ее персонажем был герцог Аоста[79], итальянский генерал, участник кампании в Восточной Африке, мне необходимо прояснить некоторые факты. Если такие планы и существовали, мне никогда не сообщали о них, да и сам я не был инициатором их обсуждения, и ни при каких обстоятельствах я не стал бы поощрять их. Этим заявлением я вовсе не собираюсь бросить тень ни на итальянского монарха, ни на герцога. С герцогом Аоста я встречался во время своего отпуска в Вилла д’Эсте на озере Комо, на меня он произвел приятное впечатление. Я полагаю, что, когда Муссолини сообщили об этих планах, Аоста категорически отверг их.

Хотел бы заметить, что людям, которые утверждали, что я поддерживаю Савойскую династию, следовало бы понять, что это их утверждение противоречит выдвинутому против меня обвинению, что я будто бы старался сохранить святую корону Иштвана для «правящего дома Хорти». И все же появились публикации в прессе, которые приписывают мне намерение реализовать на практике обе эти схемы одновременно. Правда в том, что у меня не было династических амбиций, и я могу только сожалеть, что в некоторых кругах венгерского общества мне приписывали такие намерения. Выбор в мои заместители сына – и я повторяю, что без права наследования, – объяснялся чрезвычайными обстоятельствами. Мой сын имел свои политические взгляды, но во многом они совпадали с моими. Как оказалось, было невозможно найти подходящего кандидата, и его место осталось вакантным.

В октябре моему сыну было присвоено звание Герой Нации. 26 августа 1942 г. в парламенте премьер-министр Каллаи произнес речь, посвященную его памяти:

«Как премьер-министр я говорю не только от лица кабинета и своей партии, но от имени всех политических партий, представленных в парламенте. Я уверен, что могу откровенно сказать, так как я ощущаю это, я знаю об этом, – каждый истинный венгр в стране в этот момент полностью согласен со мной. Когда эта трагедия на Восточном фронте постигла наш народ, страна оделась в траур. Народ оплакивает заместителя регента королевства, глубоко переживает эту огромную потерю для страны, он скорбит о солдате, который пал смертью героя. Он оплакивает гибель славного человека и разделяет скорбь потери с его отцом. Да, это был славный представитель, можно сказать, цвет мужской части венгерской нации. Это был выдающийся ум и физически сильный, благородный и отважный воитель. Иштван Хорти был человеком, способным глубоко осмысливать и успешно решать жизненные проблемы и проблемы своей страны.

Возможно, лишь немногие из нас были хорошо знакомы с ним, чтобы в полной мере оценить силу его ума, его широчайшие знания и присущее ему непоколебимое чувство долга. За всю свою жизнь я встретил только несколько наших соотечественников, которые могли бы сравниться с Иштваном. Теперь его нет с нами, я говорю об этом открыто. Если бы сейчас он был с нами и услышал эти слова, они привели бы его в замешательство. Во взаимоотношениях с людьми Иштван всегда был прост, никогда не кичился своим происхождением и положением в обществе. Несколько месяцев он проработал в Соединенных Штатах Америки простым рабочим; никто не знал, кто он, просто Иштван был одним из многих, и он был доволен открывшимся ему чувством независимости. Те, кто близко знал его, любили и уважали его. Иштван был призван на высокий пост своим народом, хотя он никогда не стремился к этому. Он принял возложенную на него обязанность только из чувства долга.

Скромность, чувство товарищества и долга были основными чертами его характера. В должности рабочего, чиновника, председателя Управления железных дорог он добросовестно относился к своим обязанностям и проявлял рвение в работе. Когда Иштван пошел служить в армию, он стал старшим лейтенантом резерва, первым резервистом военно-воздушных сил и одним из первых летчиков-истребителей; его боевые способности и, прежде всего, его необычайное мужество производили сильное впечатление.

В День святого Иштвана он отправился в свой сотый полет и двадцать пятый боевой вылет. Иштван был нашим лучшим пилотом-истребителем и все же пал жертвой ответственной боевой задачи. Как всегда, он отправлялся в полет без сопровождения. Он отправился в путь один. Сегодня весь народ провожает его в последний путь».

Глава 19
В поисках выхода

Сведения, которые я получил от своего сына Иштвана с Восточного фронта незадолго до его гибели, в мрачном свете представляли сложившуюся ситуацию. Тупиковое положение под Сталинградом[80] и поражение у Эль-Аламейна[81] были явным свидетельством коренного перелома в ходе войны[82]. В самой Германии, и в еще большей степени за границами страны, вера в ее победу стремительно таяла. Повсюду, не исключая Германии, люди начали говорить о возможности окончания войны. Муссолини пытался убедить Гитлера, что ему необходимо заключить мир со Сталиным; неизменный ответ на этот часто повторяемый совет был стереотипным: «Восточный фронт – это чисто военная проблема».

Назначение Каллаи премьер-министром принесло с собой перемены в политическом курсе страны, которые были тесно связаны с общими изменениями в мировой обстановке, как в военной области, так и политической.

10 марта 1942 г. я поручил Миклошу Каллаи, ведущему политическому деятелю нашей страны, принять дела у Бардоши. Иностранцы были склонны считать рельефно выраженные черты его внешности – высокий лоб, кустистые брови, выдающиеся скулы, орлиный нос и твердый подбородок – характерными для облика венгра. Каллаи, несомненно, воплощал в себе традиции нашей нации, которая, окруженная враждебными инородными народами, на протяжении веков была вынуждена бороться за самосохранение.

Находясь на должности министра сельского хозяйства, Каллаи сделал много полезного для страны, но, только став премьер-министром, он в полной мере нашел применение своим талантам. Каллаи был прозорливым и проницательным политиком; к тому же перед лицом непреодолимых обстоятельств, когда уже, казалось, ничто не в силах ему помочь, он мог предпринять необычный ход, сбив с толку противника.

Каллаи поставил перед собой, как премьером, цель вновь добиться для Венгрии свободы действий и, если будет возможно, неучастия в войне. Бремя войны становилось непосильным. Мы отдавали себе отчет в мощи нашего восточного соседа, которая была следствием исторического развития и географического положения. Но мы также начинали испытывать все большую неприязнь к тоталитаризму Третьего рейха и все больше уважать державы Запада и ценить их демократические формы правления. Напряженность внутриполитической ситуации в Венгрии нарастала. Ультраправые в парламенте, представленные бывшим премьером Бардоши и Имреди и их сторонниками, а также приверженцы партии «Скрещенные стрелы» требовали и дальше продолжать войну. В то время как левое крыло, к которому относились члены Партии мелких хозяев во главе с Байчи-Жилински, а также социал-демократы требовали, более или менее открыто, выйти из войны. Вдобавок ко всему, появились первые прокламации находившихся в подполье коммунистов.

Каллаи принял во внимание все эти политические разногласия, одновременно делая вид, что он продолжает проводить политику своего предшественника. Между ним и мной установилось негласное соглашение, что он будет иметь свободу действий и не сообщать мне в деталях о принимаемых им мерах. Они заключались в том, чтобы, продолжая поддерживать наши отношения с гитлеровской Германией, способствовать большему сближению с англичанами и американцами, но не с Советским Союзом. Это был сложный вопрос и, принимая во внимание политику Рузвельта в отношении Сталина, неразрешимый. В результате тайного соглашения, заключенного нами с западными державами, что мы не будем обстреливать их самолеты в небе Венгрии, они не бомбили наши города. В какой-то степени это было на руку немцам, так как важные железные дороги и заводы продолжали беспрепятственно функционировать. Летом 1942 г. мы впервые установили контакты с Великобританией; прошло больше года, прежде чем начались переговоры, ответственность за проведение которых взяли на себя Каллаи и начальник Генерального штаба Сомбатхей.

В июле 1942 г. Гитлер принял Каллаи в своей штаб-квартире для обсуждения военных вопросов. Наш премьер поднял вопрос венгеро-румынских отношений. Гитлер посчитал, что мы уклоняемся от главной повестки встречи. Не одобрял Гитлер нашего повышенного внимания, когда шла война, к реформе верхней палаты нашего парламента и другим внутренним проблемам страны. Когда наш премьер в своей речи, произнесенной 17 декабря 1942 г., говорил о важности «требований национального суверенитета и независимости Венгрии», его посыл был достаточно ясен. Это его заявление вызвало еще большее недоверие Гитлера к Каллаи, которое он испытывал к нему еще с момента его избрания.

Во время моего визита в Клессхайм, состоявшегося 16–18 апреля 1943 г., я явственно ощутил экзальтированное состояние Гитлера. Незадолго до моего приезда Муссолини вместе с Бастианини, преемником Чиано на посту министра иностранных дел[83], и румынским маршалом Антонеску посетили Гитлера и открыто заявили ему, что он должен начать переговоры о мире. Потеря всей Северной Африки была неизбежна, и Муссолини, чувствуя, что близок час вторжения на Сицилию, настаивал на том, что державы Оси должны договориться со Сталиным. Антонеску, со своей стороны, предлагал сосредоточить все силы на Восточном фронте, а затем договориться с западными державами. Истерические припадки Гитлера только усиливались, когда он слышал эти «пораженческие» (привычное выражение нацистов того времени) речи. После предпринятых им усилий вдохнуть в них веру в победу его возбуждение к тому времени, когда прибыл я, прошло, и, вне сомнения, это сказалось на том, как он принял меня. Даже Геббельс, который всегда был плохо расположен ко мне и к Венгрии, записал в своем дневнике: «Фюрер не жалел слов и указал Хорти, насколько ошибочна была его политика… Фюрер был очень искренним». Что ж, Геббельс не присутствовал при том разговоре, который был исключительно частным, и невозможно представить, что ему рассказали, как я храбро отвечал на обвинения и требования Гитлера.

Гитлер заявил, что венгерские войска плохо сражались во время предыдущего зимнего русского наступления. На что я ответил ему, что даже лучшие войска не могут противостоять противнику, превосходящему в числе и оружии, что немцы обещали нам бронетехнику и артиллерию, но не поставили их и что тяжелые потери наших войск являются лучшим доказательством их высокого морального духа. Тогда Гитлер стал поучать меня, как следует решать еврейский вопрос. Он кричал, что «евреев следует уничтожать или отправлять в концентрационные лагеря». Я не видел причины, почему мы должны капитулировать перед Гитлером и менять наше отношение к этому вопросу. В октябре предыдущего года мы ввели особый налог на еврейский капитал, своего рода «военную контрибуцию», и ограничили право евреев на владение землей. Несмотря на то что эти меры были предприняты правительством Каллаи, Гитлер продолжал его чернить; офицер обвинил премьера в пораженческих настроениях и потребовал смещения Каллаи с поста премьер-министра. Я категорически отказал ему в этом и попросил Гитлера воздержаться от вмешательства в наши внутренние дела. Премьер-министр и, прежде всего, глава государства имеют право получать информацию о взглядах своих оппонентов с помощью всех имеющихся в их распоряжении средств.

Во время нашей беседы во второй половине дня Гитлер смог в большей степени контролировать свои чувства. Мы обсуждали, среди прочего, роль немецкого фактора в общественной жизни Венгрии, и я откровенно сказал ему, что в последние годы дружеские отношения между венграми и немцами значительно ухудшились из-за вмешательства немецких официальных учреждений в венгерские дела. Здесь Гитлер снова вспомнил о Каллаи и сказал, что его следует отправить в отставку «в интересах германо-венгерской дружбы». Я вновь возразил ему: «Я не вижу никакой причины для его отставки». Гитлер, вероятно, был под воздействием иллюзии, что его доктрина о Lebensraum, «жизненном пространстве», давала ему право решать, кого можно назначить премьер-министром суверенного государства-союзника, а кого нет.

Мы холодно расстались без всякого намека на дружеские отношения, и не было опубликовано никакого совместного коммюнике; те его варианты, что появились в Берлине и Будапеште, значительно расходились друг с другом. Что касается реальных намерений Гитлера, то мы должны вновь обратиться к Геббельсу, как наиболее надежному свидетелю. После его заявления о «гуманитарном подходе» к еврейскому вопросу он написал в дневнике: «В результате фюрер пришел к выводу, что все эти ничего не значащие малые нации, все еще продолжающие существовать в Европе, должны быть ликвидированы как можно скорее». И это должны сделать немцы, которые могут считать, что им повезло, что «во вновь отстроенной будущей Европе» им не придется опасаться в качестве «серьезных соперников» итальянцев. Никто иной не мог бы высказать все это столь конкретно прямо в лицо мне и каждому венгру. Но в этом не было необходимости, намерения Гитлера были достаточно ясны.

Мы еще не знали в то время, что даже западные демократии не захотят или не смогут предотвратить «перекройку» Европы Сталиным на подобных или даже более радикальных принципах, но уже под новым руководством. В воспоминаниях Корделла Халла упоминается замечание, сделанное Рузвельтом 12 февраля 1943 г., что все страны, сражавшиеся на стороне Германии, согласно решению конференции в Касабланке ожидает одна судьба – безоговорочная капитуляция. В июне в передовой статье лондонской «Таймс» о мирных инициативах Венгрии это было еще раз подтверждено. На Тегеранской конференции в конце ноября – начале декабря 1943 г. и позднее Британия высказывалась за открытие второго фронта на Балканском полуострове, предприняв для этого отвлекающий маневр с якобы вторжением во Францию. Я твердо убежден, что открытие фронта на Балканском полуострове в 1943 г., приняв во внимание зависимость Германии от румынской нефти, венгерских бокситов и югославской железной руды и от поставок продовольствия из стран Юго-Восточной Европы, значительно ускорило бы окончание войны. Я признаю, что мы не могли и подумать, что Великобритания полностью откажется от защиты своих интересов в нашей части Европы. Случилось так, что наше правительство без моего ведома установило радиосвязь со штаб-квартирой войск союзных держав в Каире. Еще до моего визита в Клессхайм премьер-министр Каллаи посетил Муссолини в Риме и сделал ему предложение предпринять совместные действия, объединив усилия трех стран – Италии, Венгрии и Румынии, и, возможно, привлечь к ним Грецию и Турцию. Однако Муссолини предпочел подождать и посмотреть, как будут развиваться события, и только тогда начать действовать; вероятно, он считал, что попытка союзников высадиться на Сицилии будет отбита. Спустя несколько месяцев дуче был свергнут его ближайшими соратниками – Большим фашистским советом с помощью Бадольо и итальянского короля.

В Будапеште никто не сомневался в скором переходе Италии на сторону союзников. Казалось, высадка десанта на побережье Далмации была неизбежна. Эти ожидания не сбылись, и немцы воспользовались возможностью стабилизировать свое положение в Италии. Когда 8 сентября Италия капитулировала, они ожидали немедленного захвата Рима союзниками, а возможно, и десанта в районе городов Пиза—Специя.

Является неоспоримым фактом, что требование о «безоговорочной капитуляции», выдвинутое Рузвельтом в Касабланке и поддержанное Черчиллем, заставило Гитлера продолжать войну еще в течение почти двух лет, хотя уже было ясно всем, что поражение неизбежно. Сама возможность капитуляции, мысль о том, что придется сдаться на милость врага, побуждала немецкий народ и немецкие войска сражаться с мужеством отчаяния. Даже в нашей стране некоторые политики, зачастую из чувства противоречия, понимая, что они зашли слишком далеко, чтобы было возможно отступить, или же из боязни прихода коммунистов в первый раз потребовали предоставить все наши ресурсы в пользу Германии. По просьбе Каллаи 4 мая я продлил работу парламента на неопределенное время, но это не помогло прекратить агитацию ни со стороны ультраправых, ни со стороны ультралевых партий и групп. Независимая партия мелких собственников предъявила 31 июля 1943 г. меморандум, в котором содержалось требование «сделать все возможное, чтобы вернуть Венгрии независимость, свободу и нейтралитет в войне», и если будет необходимо, то и выступить на стороне Британии. 2-я венгерская армия под командованием генерала Яни вернулась с Восточного фронта в Будапешт[84]. Я вместе с правительством полагал, что было бы желательно иметь на всякий случай под рукой наши военные части. По этой причине я отказал Гитлеру в его просьбе послать три венгерские дивизии на Балканы, где нарастало сопротивление партизан немецким войскам, но уступил его настоятельному требованию оставить отдельные части в России для обеспечения коммуникаций[85].

Премьер-министр Каллаи также исполнял обязанности министра иностранных дел. По его предложению я назначил Енё Гици министром иностранных дел 24 июля 1943 г. и Андора Сентмиклоши его парламентским секретарем. Гици был близок Каллаи и мог принять на себя огонь немецкой критики.

Отношения с Берлином ухудшались с каждым месяцем, на это влияли публикации в иностранной прессе о сближении Венгрии с нейтральными странами и ее усилиях добиться сепаратного мира, что было неверно. Сепаратный мир был невозможен, поскольку наши границы располагались на слишком большом расстоянии от границ западных держав. Несомненно, именно в связи с этими сообщениями в прессе Риббентроп в конце года отправил своего специального представителя с секретной миссией в Будапешт. Информация, которую предоставил ему германский посол в Венгрии фон Ягов, показалась ему недостоверной. Немецкий представитель доктор Эдмунд Веезенмайер для прикрытия своей политической деятельности представлялся как специалист, интересовавшийся вопросами добычи нефти в Венгрии; он поддерживал контакты с бывшим премьер-министром Имреди и его ближайшим окружением. Мы не привыкли к этим неофициальным методам дипломатии, и я потребовал и добился отзыва Веезенмайера. Это дело и другие вопросы я обсуждал с фон Папеном, немецким послом в Анкаре, который принял приглашение принять участие в охоте в декабре. Я показал ему документ, который Немецкий союз выслал Нойбахеру, немецкому представителю на Балканах. Это был план раздела Венгрии на этнические административные единицы и инкорпорирования их на федеральной основе в национал-социалистский рейх. Фон Папен знает, что я не делал из этого секрета, когда излагал свое мнение немецкой стороне. Позднее меня обвинили, как мне стало известно, в том, что я вел секретные переговоры за спиной немцев. После войны сын фон Папена был так любезен, что предоставил мне копию письма, которое его отец выслал в декабре 1943 г. Веркмайстеру, немецкому поверенному в делах в Будапеште. Фон Папен написал, что, по его мнению, можно многого добиться, если восстановить сердечные отношения с Венгрией. По его словам, убеждение, что мы были в одной и той же лодке и должны были вместе или выплыть, или пойти ко дну, было всеобщим. Так же как чувство отчаяния и страха перед будущим, особенно когда победа при помощи оружия более уже не считалась возможной. В своем письме он также констатировал, что то же самое сообщают те осведомители, которых Венгрия имела за рубежом. Я часто обсуждал с ним этот вопрос и утверждал, что их деятельность полезна, от них мы получаем ценную информацию, поскольку для Венгрии важно знать, как смотрят на ситуацию американцы и англичане. 12 декабря американский государственный секретарь Корделл Халл сделал «предупреждение» правительствам Венгрии, Болгарии и Румынии; он заявил, что им придется почувствовать на себе последствия того сокрушительного поражения, которое Объединенные Нации готовятся нанести Германии.

Но каким образом могло быть восстановлено взаимное доверие между нами и гитлеровским правительством после того, как Венгрия оказалась в нацистском списке стран, потерявших доверие? В планах реорганизации Европы, независимо от того, какую они примут форму, в любом случае нас ожидает судьба вассального государства. Для нас же, твердой решимостью отстаивавших право Венгрии на независимость, был невозможен любой компромисс.

Эта задача представляется простой сейчас, а в то время она таковой не была. Сложность нашего положения привела к ожесточенному столкновению мнений в нашей стране, и невозможно скрыть тот факт, что каждый, кто занимал ответственный пост, переживал свой внутренний конфликт. Правое крыло правительственной партии в феврале 1944 г. направило официальное обращение к премьер-министру, в котором выражалось сомнение в том, что Британия уже выиграла войну. Победа коалиции вражеских государств, как было справедливо отмечено в обращении, не отменяет коммунистической угрозы. «Если Германия потерпит поражение, коммунизм триумфально победит, и тогда горе всей Европе».

Ситуация, сложившаяся в Южной Италии, привела к низложению короля Виктора-Эммануила III; в Югославии британцы отказались от поддержки Михайловича и признали Тито; Россия разорвала дипломатические отношения с польским правительством в изгнании. Все эти факты не внушали оптимизма, от них было нельзя просто отмахнуться, хотя левая оппозиция, подвергшаяся резкой критике в обращении, просто проигнорировала их. Авторы обращения сильно навредили себе, настаивая, что немецкие войска должны, по крайней мере, оставаться на своих оборонительных позициях в нашей стране, независимо от своего статуса – оккупантов или союзников. Именно этого наше правительство и я непременно хотели избежать. Невозможно было принять немецкий курс, как называли его некоторые политики, и потому, что он готовился к «окончательному решению» еврейского вопроса: это означало, что мы должны были согласиться на уничтожение около 800 тысяч евреев[86]. Я лично постарался прояснить ситуацию для Гитлера, как во время встречи с ним, так и в письме, подчеркнув, что такое дикое решение противно гуманизму и человеческой морали, что оно подорвет основы законности и порядка; к тому же это скажется на производстве.

Наше утлое суденышко-государство бросало в бурном море политики из стороны в сторону между Сциллой и Харибдой. Наш премьер-министр Каллаи делал все возможное, чтобы выиграть время. Я сосредоточил все свое внимание на военных делах, чтобы мы были готовы встретить опасность, откуда бы она ни грозила.

«Венгрия, – писал я Гитлеру примерно в таких выражениях, – взирает в тревоге на свои войска, находящиеся так далеко от дома; она помнит о своих тяжелых потерях, которые понесла плохо экипированная венгерская 2-я армия во время зимней кампании 1942–1943 гг. Исторические и духовные узы, которые связывают венгров со своей родиной, достаточно сильны. Венгры великолепно сражаются тогда, когда за ними границы страны. Эти границы – предел их политических амбиций, предел их духовных сил. Для того чтобы венгры лучше сражались, их границы должны быть близки, у них за спиной. Случилось так, что войска понадобились для достижения иных целей. Военные действия приближаются к границам Венгрии, и эти войска скоро потребуются для защиты их собственной страны. Эффективно их можно использовать только в Карпатах[87]. Мне нет необходимости повторять, что мы полны решимости оборонять нашу страну от врага на любом направлении со всей нашей мощью. Более того, важно, чтобы мы делали это сами, мы защищаем наши границы и берем всю ответственность на себя. Это наш долг перед нашим народом. Один из наиболее горьких уроков 1918 г. – это отсутствие венгерских войск именно в то время, когда они были нужны для защиты нашей страны. Теперь для нас реальна угроза с Востока. Фронт приближается с каждым днем. Нам необходима наша армия и ее оружие, и она может принести гораздо больше пользы Венгрии и нашему общему делу, сражаясь дома, а не вдали от нее. Ее возвращение необходимо в деле обороны Венгрии».

В том же самом письме я указал на то, что предложение Германии использовать венгерские войска для оккупации Южной Трансильвании очень сомнительно перед лицом той ненависти, которую испытывает румынский народ к Венгрии и которая разжигается всякими пропагандистами. Следовало бы принять во внимание возможное совместное выступление румын на севере и юге Трансильвании. Нам было известно о контактах Бенеша и Юлиу Маниу, председателя Национал-цэранистской партии в Трансильвании, и о постоянных заверениях Бенеша, что Советская Россия поможет румынам вернуть себе Трансильванию. Наконец, в этом письме к Гитлеру я выразил нашу обеспокоенность в отношении Будапешта, который, вне всякого сомнения, был «духовным, политическим, экономическим и военно-промышленным центром» страны, поэтому нам не следует подвергать его серьезной опасности воздушных налетов противника в случае концентрации немецких войск вокруг него.

Я напрасно ожидал ответа от Гитлера. Мое письмо было сигналом для него начать разрабатывать план «Маргарете I». Это был военный маневр с целью «обезопасить Венгрию». До нас доходили известия о концентрации немецких войск в Бургенланде, и немецкий посланник фон Ягов не собирался опровергать эту информацию. Во время встречи с Гици, нашим министром иностранных дел, он выразил протест против лживых обвинений, что немцы якобы собираются оккупировать Венгрию. Первоначальный план «Маргарете I», как я узнал позднее, предполагал осуществление совместной военной операции немецких, словацких и румынских войск с целью избавиться от меня как политика.

О готовящемся решении стало известно, когда немецкий посол Дитрих фон Ягов, член нацистской партии[88], сменивший на посту последнего профессионального немецкого дипломата Отто фон Эрдмансдорфа, посетил меня поздно вечером 15 марта во дворце, когда я только что вернулся после торжественного представления в опере по случаю нашего национального праздника, и вручил мне послание от Гитлера. Он приносил извинения за то, что не мог ответить на мое письмо раньше, сославшись на недомогание. Вопросы, поднятые мной в письме, будут решены в Клессхайме, куда он сейчас направляется. Гитлер приглашал меня приехать в свою ставку в течение ближайших сорока восьми часов.

Глава 20
Оккупация Венгрии

Я не дал фон Ягову окончательного ответа. Вопрос, принять или нет приглашение Гитлера, требовал внимательного рассмотрения. Поэтому я вызвал к себе премьер-министра, министра иностранных дел, военного министра и начальника Генштаба. Каллаи и военный министр Чатаи настоятельно советовали мне отказаться от поездки. Сомбатхейи, начальник Генштаба, и министр иностранных дел не согласились с ними. Последний указал на то, что Гитлер только что принял Тисо и Антонеску и что мой отказ может только усилить напряженность во взаимоотношениях с Германией. Как мне стало известно позднее, министр иностранных дел Гици был, однако, достаточно осторожен и подготовил телеграмму, которая должна была быть отослана его заместителю в случае, если Венгрию оккупируют; эту телеграмму действительно получили в Будапеште. Если министр иностранных дел, несмотря на свои опасения, высказался в пользу визита, это объяснялось тем, что он, понимая бесполезность сопротивления, был готов одобрить любой шаг, ведущий к компромиссу.

Я не видел большой пользы в поездке в Клессхайм, но не мог не признать убедительности аргументов в ее пользу. Решающим фактором в принятии мной решения встретиться с Гитлером была мысль о том, что в личном разговоре я могу настоять на возвращении венгерских войск, размещенных ныне за границей[89]. Я отправился в Клессхайм 17 марта 1944 г. в сопровождении Гици, Чатаи и Сомбатхейи.

17 марта выпадало на пятницу, а есть старое морское поверье, что никогда не следует отправляться в путь в этот день. Действительно, во время службы на море я никогда так не поступал; я всегда ожидал, когда склянки пробьют восемь ударов, оповещая о наступлении нового дня. 17 марта я не последовал своей старой привычке; я отправился с тяжелым чувством, которое вскоре оправдалось. Подробности могли улетучиться из памяти, но я отчетливо помню, как дважды я опускал револьвер в свой карман и дважды вынимал его, прежде чем выйти из вагона. Я знал, что меня не будут обыскивать, как это было принято в отношении генералов Гитлера. Но право вынесения справедливого приговора должно быть предоставлено высшему суду. Я не взял с собой револьвер.

Пока события шли своим чередом. Когда наш поезд субботним утром подъезжал к станции, Гитлер, Риббентроп, Кейтель и другие уже ожидали нас. Мне показалось, что Гитлер ссутулился еще больше и выглядел гораздо старше, чем когда я видел его в последний раз. Когда мы подъехали к дворцу Клессхайм, принадлежавшему некогда эрцгерцогу Людвигу-Виктору, брату последнего императора, я спросил Гитлера, не желает ли он, чтобы на встрече присутствовали наш министр иностранных дел и генералы, он ответил отказом.

Мы сразу же прошли в его кабинет. Нас сопровождал переводчик Гитлера Пауль Шмидт. Я не имел ничего против господина Шмидта, умного и добропорядочного человека, которому мы обязаны тем, что сохранились его записи, описывающие трагические события во время моего пребывания в Клессхайме. Меня никто не сопровождал, надобности в переводчике между мной и Гитлером не было, и я попросил его уйти. Позднее я пожалел об этом, так как не было свидетеля нашей беседы.

Чувствовалось, что Гитлеру было нелегко начать разговор. Вместо того чтобы обсудить возвращение наших войск, он заявил об итальянском «предательстве», которое поставило Германию в тяжелое положение. Поскольку Венгрия также, согласно полученной им информации, задумывается об изменении положения на фронте, он чувствует себя обязанным принять меры предосторожности, чтобы не оказаться застигнутым врасплох во второй раз.

После моей просьбы привести «доказательства» он повторил свое обвинение против премьер-министра Каллаи и наших представительств в нейтральных странах; я резко ответил, что венгры никогда не были предателями. «Без моего на то согласия не может быть никакого изменения линии фронта, о чем вы только что сказали, – заявил я. – Если вдруг события потребуют моего вмешательства, чтобы обеспечить нашу безопасность, и мне придется просить противника о перемирии, я уверяю вас в следующем. Открыто и честно я извещу немецкое правительство о проведении подобных переговоров заранее. В любом случае мы никогда не поднимем первыми оружия против наших немецких товарищей».

Разговор все продолжался, и мы оба начали горячиться. «Я не понимаю, что вы имеете в виду, говоря о „предупредительных мерах“, – сказал я Гитлеру. – Если это означает принятие военных мер, или, говоря другими словами, речь идет об оккупации независимого и суверенного государства, которое пошло на жертвы ради интересов Германии, то это будет вопиющим преступлением. Я только могу предостеречь вас от подобного опрометчивого шага, который вызовет всеобщую ненависть к вашему режиму».

Из его истеричных ответов я понял, что никакое здравое обсуждение сложившейся ситуации невозможно. Я прервал его, резко заявив: «Если все уже решено заранее, нет смысла продолжать дальше эту дискуссию. Я ухожу». Сказав это, я быстро направился к двери. Гитлер ринулся за мной.

Я вызвал своих соотечественников и рассказал им обо всем, что произошло. Мы решили покинуть Клессхайм сразу же и попросили барона Дёрнберга, распорядителя церемоний, подготовить к отправке наш поезд. Теперь я знаю то, о чем не знал тогда: «предупредительные меры» Гитлера уже были задействованы и был отдан приказ в случае моего «сопротивления» арестовать меня в Вене на обратном пути домой.

Немедленной реакцией Гитлера было, однако, желание предотвратить наш отъезд. Видимо, ему посоветовало сделать это его окружение. Внезапно раздался сигнал воздушной тревоги. Дворец скрылся за дымовой завесой, и нам сообщили, что сброшенные противником бомбы повредили телефонную связь. Вместе с этим сообщением я получил приглашение от Гитлера отужинать с ним и продолжить наши переговоры вечером. В надежде, что он изменит свое отношение, я дал согласие. Атмосферу за ужином никак нельзя было назвать сердечной. Гитлер нервно ковырял вилкой свою вегетарианскую еду, а я не был расположен вести разговоры; то же настроение, видимо, было и у остальных восьмерых приглашенных, сидевших за овальным столом в красивой обеденной зале.

После ужина завязалось несколько разрозненных дискуссий. Гитлер старался убедить Сомбатхейи, что он сожалеет о своем проекте. Возможно, все это было частью общей игры. Он даже пошел настолько далеко, что вызвал генерал-фельдмаршала Кейтеля и спросил его, нельзя ли отменить приказ об оккупации Венгрии. Кейтель ответил отрицательно, сказав, что войска уже на марше.

Узнав об этом от Сомбатхейи, я сказал Гитлеру во время нашей второй встречи: «В таком случае, я слагаю с себя полномочия регента». Тогда Гитлер принялся уговаривать меня. Он заявил, что ему всегда была близка Венгрия, – мы знаем теперь, что он поступал так не только с румынами, говоря совершенно противоположные вещи, – и не намерен нарушать суверенитет Венгрии. Он знал, что Венгрия всегда была суверенным государством, «в отличие от Богемии», добавил он, «которая входила в состав Священной Римской империи, иначе говоря, Германии»[90]. Его военные меры, уверял Гитлер, должны были только обеспечить безопасность Венгрии. «Я даю слово, что немецкие войска будут выведены, как только будет сформировано новое венгерское правительство, которое будет пользоваться моим доверием». Я ответил, что я выскажу свое решение по этому вопросу позднее, и удалился в свои апартаменты.

Что мне было делать? Было предельно ясно, что мое возмущение не предотвратит военной оккупации, которая даст Гитлеру возможность учредить стопроцентный нацистский режим с помощью партии «Скрещенные стрелы». Прецедент итальянского разгрома, повлекшего ужасающие последствия, был своевременным предупреждением. До тех пор, пока я остаюсь главой государства, немцы будут вынуждены проявлять осмотрительность. Они позволят мне и дальше командовать венгерской армией и не смогут ввести ее в состав немецкой армии. Пока я остаюсь регентом, немцам не удастся привести к власти салашистов, целью которых было расправиться с венгерскими патриотами, уничтожить 800 тысяч евреев и десятки тысяч беженцев, которые нашли прибежище в Венгрии. Мне было бы легче сделать широкий жест и уйти со своей должности и тем самым избежать всевозможных обвинений в свой адрес, но оставить тонущий корабль, когда команде, как никогда, нужен капитан, я не мог. Более важным было для меня обещание Гитлера вывести свои войска из Венгрии, как только будет назначено угодное ему правительство.

Одна вещь была ясна для меня. Какие бы «доказательства» о наших переговорах с врагом ни приводил Гитлер, его предательская оккупация нашей страны, произошедшая после того, как он выманил меня и моих министров из Будапешта, была настолько чудовищной, что отныне мы могли считать себя свободными от любых обязательств перед нацистской Германией.

Чаша Клессхайма, однако, еще не была выпита до последней капли. Поскольку ничего не было сказано о времени отправки моего поезда, я спросил, должен ли я считать себя военнопленным. Барон Дёрнберг поспешил успокоить меня: он сказал, что дан отбой воздушной тревоге и мой поезд отправится в восемь часов вечера. Когда я готовился к отъезду, министр иностранных дел рейха Риббентроп пришел зачитать мне текст коммюнике о моем «визите». В этом документе утверждалось, что ввод немецких войск в Венгрию состоялся по «обоюдному согласию». Я гневно протестовал против этой новой лжи. «Вы могли бы также добавить, – горячился я, – что это я просил Гитлера, чтобы словацкие и румынские войска оккупировали Венгрию; ведь это было его последней угрозой». Риббентроп выкручивался, как только мог, оправдывая эти слова тем, что небольшая ложь иногда необходима. Слова, которыми в коммюнике сказано об оккупации, представляют ее не столь враждебным актом. Я понимал, что все было решено изначально, и поэтому настаивал на удалении из текста такой явной лжи. Наконец Риббентроп согласился. Однако в немецкой прессе коммюнике было опубликовано в первоначальном варианте.

В восемь часов вечера мы отправились в обратный путь. На платформе в Клессхайме я видел Гитлера в последний раз перед тем, как он покончил с собой в бункере рейхсканцелярии, избежав тем самым земного суда.

Наш поезд надолго задерживался в Зальцбурге и Линце. Я был не намерен возвращаться в Будапешт до того, как завершится оккупация. На следующее утро после нашего отъезда, в пути, посол фон Ягов пришел с известием, что его отзывают и что его преемник также едет в этом поезде и он хочет, чтобы его мне представили. Он оказался не кем иным, как Эдмундом Веезенмайером, который находился в Будапеште несколько последних месяцев. Он исполнял не только обязанности посла, но был полномочным представителем рейха. Я рассказал господину Веезенмайеру о том, как я смотрю на оккупацию своей страны. Он уверил меня, что его целью было выполнять свою миссию в полном согласии со мной. Насколько далеко он зашел в своих действиях, следуя данным ему инструкциям, и какие необратимые изменения были следствием его инициативы в последующие несколько месяцев, судить не мне. Для меня он был последним арбитром, представлявшим нацистское правительство, о чем я и сообщил позднее в Нюрнберге.

Еще когда мы только были на пути в Венгрию, доктор Веезенмайер начал обсуждать вопросы формирования нового правительства, во главе которого он хотел видеть бывшего премьера Бела Имреди. Это не подлежало обсуждению.

В Венгрию были введены одиннадцать дивизий, среди которых были и танковые; сама оккупация прошла без серьезных инцидентов. Наша общественность, даже наши офицеры и солдаты, вряд ли имела какое-либо представление о так называемой «дружбе и братстве по оружию», за этими лозунгами зияла пустота. К тому же основная часть наших войск находилась на Восточном и Юго-Восточном фронтах, и не было никого из командования, кто был вправе отдавать приказы.

Премьер-министр Каллаи встретил меня на вокзале, и, пока мы ехали к дворцу, он быстро пересказал мне, что происходит в Будапеште. Гестапо арестовало девять членов верхней палаты и тринадцать – нижней; они захватили штаб-квартиру полиции и реквизировали отель «Астория» для своих нужд. Когда мы подъехали к дворцу, мы увидели у дворцовых ворот немецкую охрану.

На встрече Коронного совета, который был немедленно созван, я кратко сообщил правительству о произошедших в Клессхайме событиях. Вслед за мной выступили лица, сопровождавшие меня. Чатаи, который разговаривал с Кейтелем, заявил, что немцы настаивали на том, чтобы регент не подавал в отставку; в противном случае они намеревались предоставить свободу действий в Венгрии словакам, хорватам и румынам. Гици, встречавшийся с Риббентропом, и Сомбатхейи, который также говорил с Гитлером, подтвердили это.

Каллаи поблагодарил меня от имени правительства и всей нации за спасение высшего командования нашей национальной армии. Он горячо просил меня не оставлять мой пост, какое бы давление на меня ни оказывалось. Мне доставило большое удовольствие слышать его, он подтвердил важность тех аргументов, которые я выдвигал в Клессхайме. Когда Каллаи выступил с просьбой принять отставку его правительства, я уверил его, что пойду на это, если только меня заставят это сделать, так как он всегда пользовался моим неограниченным доверием. Мы все прекрасно знали, что тяжелые времена еще впереди. Каллаи и его семья избежали ареста, перейдя по подземным туннелям, сохранившимся со времен турецкого господства, в наши апартаменты во дворце, откуда его уже одного вывез в своей машине турецкий посланник. Граф Иштван Бетлен также смог уйти от секретной полиции, которая была послана арестовать его. Министр внутренних дел Керестеш-Фишер и его брат, бывший глава военной канцелярии, были арестованы 20 марта.

Мне удалось отклонить предложение Веезенмайера о назначении Имреди на пост премьер-министра на том основании, что этот лидер небольшого ультраправого крыла оппозиции не имеет поддержки в стране. Более сложной задачей было найти кандидата, которого одобрил бы Гитлер и который в то же время был бы приемлем для нас. Мы подумывали о создании правительства, состоявшего из гражданских служащих, но немцы отказались принять этот план и настаивали на формировании парламентского правительства. Мой выбор в итоге пал на нашего посла в Берлине генерала Дёме Стояи. Он присутствовал на переговорах в Клессхайме, прожил много лет в Берлине и был у Гитлера персоной грата. 23 марта я принял присягу новых членов кабинета. Стояи стал премьер-министром, а также занял пост министра иностранных дел. Его заместителем стал Енё Рац. Андор Ярош стал новым министром внутренних дел, Лайош Ременьи-Шнеллер – министром финансов, Лайош Сас – министром промышленности, Антал Кундер – министром торговли и транспорта, Бела Юрчек – министром сельского хозяйства, Иштван Антал – министром юстиции и образования, Лайош Чатаи – военным министром. Рац, Ярош и Кундер принадлежали к партии Имреди; Ременьи-Шнеллер, Сас, Юрчек и Антал были членами правого крыла правительственной партии.

Следующие несколько месяцев были тяжелым периодом венгерской истории. Вряд ли стоит говорить, что обещание Гитлера вывести немецкие войска сразу же, как только будет сформировано угодное ему правительство, и прекратить вмешательство в дела венгерского правительства так и не было выполнено. Балканская армия под командованием генерал-фельдмаршала барона фон Вейхса, которая отличалась высокой дисциплиной своих солдат, действительно покинула страну. Но ее место заняли войска СС и гестапо.

2 апреля доктор Веезенмайер получил распоряжение министерства иностранных дел Германии, запрещающее мне заниматься любой политической деятельностью. Отныне Стояи и его правительство должны были выполнять все приказы Веезенмайера и немецких оккупационных властей.

Для меня приятной неожиданностью было узнать, что наши послы и дипломатические работники, аккредитованные в нейтральных странах, отказались в знак протеста против оккупации Венгрии исполнять инструкции, которые им давало правительство Стояи. Несколько послов подали в отставку и продолжали поддерживать со мной связь. Положение, в котором оказалась Венгрия, получило правильную оценку, и это выразилось в том, что правительства этих нейтральных стран отказывались давать аккредитацию послам, назначаемым правительством Стояи. Премьер-министру пришлось заменить послов, подавших в отставку, на поверенных в делах.

Я уже говорил, что, когда я писал свои мемуары, я не имел под рукой нужных официальных документов. Однако у меня сохранились копии протоколов некоторых заседаний кабинета, имевших место в период немецкой оккупации, хотя я не могу гарантировать, что в них содержится вся информация. Во время их чтения фразы «немецкая сторона требует… Кабинет выражает свое согласие» повторяются с регулярной последовательностью. Стояи предложил, чтобы парламент не обсуждал арест членов двух палат; министр внутренних дел поддержал это предложение, предупредив, что любой член парламента, который будет настаивать на рассмотрении этого вопроса, будет арестован.

Естественно, все немецкие требования о предоставлении рабочей силы, поставках продовольствия и военных материалов были выполнены. Часто выдвигались требования о формировании дополнительных воинских частей. В 1943 г. мы сформировали элитный кавалерийский корпус, в составе которого были бронетехника и моторизованная тяжелая артиллерия[91]. Я считал жизненно необходимым держать эти надежные войска в Венгрии, и я неоднократно отказывал просьбам немецкой стороны отправить их на Восточный фронт. Тогда немцы пригласили нашего начальника Генштаба Сомбатхейи в ставку фюрера. Он вернулся с твердым убеждением, что в случае дальнейших отказов нас ждут серьезные репрессивные меры. Только в мае 1944 г., с тяжелым сердцем, я отдал приказ этому корпусу выйти на наши границы, после того как Гитлер и Кейтель согласились с моим условием, что он займет позиции на левом фланге нашей армии. Конечно, эта договоренность не была принята во внимание. Корпус немецкое командование направило дальше на север, и на своем пути следования, пройдя через болота Припяти, он потерял значительную часть своей бронетехники и артиллерии. Кроме того, он был атакован советскими танками и понес тяжелые потери. Немецкий фронт начал постепенно проседать[92], и немецкое Верховное командование поставило перед венгерскими частями задачу прикрывать отход основных войск и сражаться до последнего солдата. Генерал-лейтенант Ваттаи не выполнил этого приказа и последовал за отступавшими немецкими частями. Наш кавалерийский корпус занял позиции юго-восточнее Варшавы.

Нацисты начали проводить открытую политику антисемитизма. Правительство Стояи вынудили отдать распоряжение, чтобы все евреи носили на одежде звезду Давида и тем самым становились гражданами второго сорта[93]. Конечно, это не было заслугой правительства, что преследование евреев и их депортация не достигли тех масштабов, что требовал Берлин. Протест примаса кардинала Шереди против проводившейся в отношении евреев дискриминационной политики был отвергнут. Министр торговли отдал распоряжение о закрытии всех еврейских предприятий. Исполнение на практике приказа о депортации было возложено на парламентских секретарей Баки и Эндре, двух известных антисемитов, которые на заседаниях кабинета часто заявляли о том, что «гуманитарные соображения» не имеют под собой никаких оснований. 7 июля Гитлер похвалил Стояи за меры, предпринятые им в отношении евреев. Однако, принимая во внимание, что многое еще предстояло сделать, Гитлер заявил, что отряды гестапо останутся в Венгрии «до тех пор, пока еврейская проблема не будет окончательно решена». Один лишь отважный и верный долгу военный министр Чатаи выступил против принятия антигуманных законов в отношении евреев. После событий 15 октября Чатаи и его жена покончили с собой.

Долгое время я не мог сопротивляться немецкому влиянию. У меня не было возможности контролировать совместные акции немцев и представителей министерства внутренних дел в Будапеште и его окрестностях. По мере того как поражение Германии становилось все более явным, немцы были вынуждены предоставить мне, хотя и не в полной мере, некоторую свободу действий. Летом мне удалось добиться отмены различного рода ограничений, наложенных на евреев. Ни на одно из бесчисленных прошений, полученных мной, я не ответил отказом. Существовали планы депортации евреев из трудовых лагерей в специальные концлагеря для их уничтожения. Только в августе до меня дошла секретная информация об этих лагерях. Именно Чатаи подал запрос на заседании кабинета министров и потребовал от нашего правительства, чтобы оно обратилось к Германии с просьбой прояснить сложившуюся ситуацию. Кабинет никак не отреагировал на это. Здесь мне необходимо сказать, что все церковные организации сделали все, что могли, чтобы оказать помощь тем людям, что оказались в беде: они выдавали им свидетельства о крещении. В этом их намерения были едины с желаниями нашего народа. Следующий шаг, предпринятый немцами, нарушал элементарное понятие о справедливости нашего народа и усиливал всеобщую неприязнь к немецкой власти. Мой сын Миклош учредил специальную канцелярию, которая поддерживала постоянную связь с Венгерским еврейским комитетом, так что я был в курсе всех событий и мог вмешаться в случае необходимости. До июня было депортировано более 400 тысяч человек. В августе Будапешт должен был быть окончательно «зачищен». 170 тысяч евреев были зарегистрированы в столице, и 110 тысяч скрывались у своих венгерских друзей. Государственные секретари Баки и Эндре планировали осуществить тайную операцию, целью которой было арестовать еще остававшихся в столице евреев и депортировать. Как только до меня дошло это известие, я приказал танковой дивизии, расположенной в окрестностях Эстергома, немедленно перебазироваться в Будапешт; одновременно я обратился к шефу будапештской жандармерии с инструкцией, как ему следует действовать, чтобы воспрепятствовать насильственной депортации. То, что эти действия спасли остававшихся в Будапеште евреев, подтвердили члены еврейских комитетов в Венгрии – доктор Шаму Штерн, доктор Эрнё Петё и доктор Карой Вильгельм в заявлениях, сделанных ими под присягой, 3 февраля 1946 г. Я располагаю фотокопиями и английским переводом этих заявлений, что подтверждает посольство Швеции в Риме.

Красный крест и миссия Валленберга по просьбе шведского короля Густава V попытались убедить Германию дать разрешение на беспрепятственный переезд евреев в Палестину; через посредство своего кабинета я оказал полную поддержку этой попытке, но все было напрасно. Доктор Веезенмайер направил протест правительству Стояни против моего вмешательства в еврейский вопрос. Тем не менее в августе я официально уведомил правительство рейха, что я предприму все возможное, чтобы предотвратить депортацию евреев из Будапешта. Так как немцы все еще продолжали поддерживать иллюзию суверенитета Венгрии, они решили предпринять следующие действия.

Акции, подобные тем, что ранее были нацелены против евреев, были предприняты в отношении польских, итальянских и иных беженцев, которые нашли в Венгрии убежище от нацистов. Были закрыты польские школы и один Польский университет, действовавшие за пределами своей страны. Жертвам этой политики я тоже оказывал, какую мог, помощь. Мои попытки были не всегда столь успешны, как, к примеру, в одном случае, когда я помешал отправке из Будапешта около сотни военнопленных. Сообщение об этом один заключенный тайно передал из тюрьмы своей жене, а та, в свою очередь, моей жене. Я приказал военным взять тюрьму в кольцо, так что прибывший транспорт не смог вывезти пленных. Как стало известно позднее, многие из них дожили до конца войны.

После настоятельного требования Германии Имреди был приглашен в мае в правительство в качестве министра без портфеля. Однако вопрос о происхождении его предков так и не был полностью прояснен. Несмотря на немецкое заявление, что документы, предъявленные на имя Имреди, были подделаны, партия «Скрещенные стрелы» продолжала утверждать, что в нем течет еврейская кровь, и отказалась сотрудничать с ним. Имреди со своими соратниками Кундером и Ярошем 7 августа вышли из состава кабинета.

Высадка союзников 6 июня во Франции была успешной. Исчезли последние надежды Гитлера на победу. В июне Стояи вернулся из ставки фюрера с новостью, что немцы ожидали, что эта совместная операция британцев и американцев потерпит полное фиаско. Одновременно продолжали наступать русские. В начале августа в разговоре с Веезенмайером я предложил направить войска в Трансильванские Карпаты. Веезенмайер ответил, что для занятия этого района численности имеющихся в распоряжении военных сил явно недостаточно.

«Вам не потребуется формировать новые подразделения, – сказал я ему. – Достаточно будет немецких войск, дислоцированных в Будапеште и окрестностях». Наш опыт в Первой мировой войне показал, что перевалы можно оборонять относительно небольшими силами.

Не берусь это утверждать, но, воспользуйся немцы моим советом, может, и впрямь русские не смогли бы выйти на венгерские равнины после того, как румыны перешли на сторону противника. Генерал-полковник Гейнц Гудериан в своей книге «Внимание, танки!» («Achtung – Panzer!») пишет, что после посещения ставки фюрера маршал Антонеску заявил о своем намерении эвакуировать румынские войска из Молдавии и отступить на линию обороны Галац—Фокшани—Карпаты. Командующий группой армий «Южная Украина» генерал-полковник Йоханнес Фриснер, получивший назначение в июле, согласился с планом Антонеску. Но Гитлер не стал слушать ни того ни другого. Он верил, что у него еще есть время для принятия решения, и, несомненно, он утвердился в своем мнении, получив не соответствовавшие реальному положению дел донесения из Бухареста. Военные и гражда