Читать онлайн Великий Кристалл. Памяти Владислава Крапивина бесплатно

Коллектив авторов
Великий Кристалл. Памяти Владислава Крапивина
Фантастический сборник

Грани Кристалла

Дмитрий Корсак
По лунной дорожке

Вагон слегка покачивался на ходу, и размытое желтое пятно за окном двигалось вместе с ним. Валька утер рукавом слезы. Пятно округлилось, оформившись в сияющий лунный блин. Большой, пронзительно яркий на темном небе. Чиж говорил, что в такие дни из могил выходят зомбаки и прочие жмуры. Врал, конечно, как обычно… А Гошка, наоборот, рассказывал, что в полнолуние можно уйти в другой мир. Любой, какой пожелаешь. Главное, чтобы была лунная дорожка. Но Гошка до детского дома жил у моря, а здесь откуда взяться дорожке? Моря же нет.

Вспомнив друзей, Валька опять всхлипнул. Гошку с Чижом завтра отправят в Ярославль, Заяц с Толиком уедут в Архангельск. Почему они должны расставаться? Почему нельзя поехать всем вместе, впятером? Об этом они и сказали директору, но тот лишь взглянул рыбьими глазами и буркнул: «От меня ничего не зависит».

Потом за Вальку вступилась Татьяна Михайловна, самая молодая из воспитателей детского дома. Он сам слышал ― подсматривал за дверью директорского кабинета.

– Почему ребят из шестого класса не отправили вместе? Неужели ни в одном детском доме не нашлось места для пятерых? Они же дружат!

– Это не я решаю, ― директор отвечал нехотя, не поднимая глаз от бумаг.

– Но вы же можете похлопотать, хотя бы за Валю Старкова? Он же один будет среди отмо… ― Татьяна Михайловна проглотила окончание слова. ― И почему Нижнедольск?.. Почему именно туда? Там каждый день драки и поножовщина. Знаете, как там новичков ломают? Особенно несговорчивых. А Валя подчиняться не станет, даст отпор. Еще и за других заступится.

Слышать такое про себя было приятно.

– Валя ранимый и обидчивый, нельзя ему в Нижнедольск, ― продолжала напирать Татьяна Михайловна. ― Он и к нашему дому привыкал долго, с ребятами не сразу сдружился, дрался часто. Особенно когда его дразнили Валенком.

Валька надулся ― про Валенка можно было не вспоминать. Тем более что сейчас у него совсем другое прозвище ― Старк.

– Вы же ребенку жизнь ломаете! Я обращусь в комитет по образованию… Я…― горячилась воспитатель.

– Не советую. ― Директор, наконец, закончил перекладывать бумаги. ― Меня через неделю ждет пенсия, а вам стоит подумать о будущем. Если не хотите оказаться в Нижнедольске вместе со Старковым. Воспитатели там всегда требуются.

Татьяна Михайловна смешалась.

– Почему нас закрывают? ― почти жалобно спросила она.

– Денег в государстве нет, вот и уплотняют, ― с досадой бросив бумаги на стол, проворчал директор. ― Эпидемия, говорят, закончилась, только смертей среди взрослых меньше не стало. И сирот меньше не становится. Не вмешивайтесь, Таня, бесполезно, только жизнь себе испортите.

Дальнейшее произошло очень быстро. На следующий день в класс постучали, и незнакомая тетка из опеки забрала Вальку, не дожидаясь окончания уроков.

– Собирайся, ― велела она.

Под ее пристальным взглядом Валька сложил нехитрые пожитки в дорожную сумку и осторожно прикоснулся к лежащему на столе комиксу «Железный человек», самому любимому. Комикс был библиотечным, но…

– Можешь взять с собой, ― разрешила тетка.

Лучше бы она разрешила попрощаться с ребятами.

Вспомнив о друзьях, Валька опять шмыгнул носом.

Половину своей двенадцатилетней жизни он провел в детском доме. Там было по-всякому, но в целом не так уж и плохо. Не били, по выходным пекли пироги, разрешали смотреть кино. Почему он должен уезжать туда, где ему наверняка не понравится, где он опять станет Валенком, если не придумают прозвище похуже? Почему нужно расставаться с друзьями?

Поезд вновь дернулся, и луна за окном согласно кивнула Вальке.

Что, если выйти на следующей остановке и отправиться к ребятам в Ярославль или Архангельск? Не выгонят же его, если он сам придет. Луна вновь согласилась. А поезд вдруг начал сбавлять скорость. Показались редкие фонари и прямоугольники складов, на запасных путях застыли товарные вагоны. Все складывалось одно к одному.

Валька свесился вниз с верхней полки. Вагон спал. Подложив под щеку сумку с документами, спала и сопровождавшая Вальку тетка из опеки. Осторожно стянув куртку с крючка, Валька сполз вниз. Нашарил в темноте ботинки и остановился, прислушиваясь. Всего несколько шагов вперед и… Ему казалось, сейчас кто-нибудь проснется, но ничего не происходило. В открытую дверь вагона ветер задувал снежинки, и Валька шагнул на перрон. Еще оставался страх, что сзади прозвучит грозный окрик: «Куда это ты посреди ночи?!» Он уже был готов что-нибудь соврать, например, что просто захотел подышать воздухом, но окрика не последовало. Нахлобучив на голову шапку, он сунул руки в карманы ― перчатки остались в вагоне ― и огляделся.

Тусклый фонарь почти не освещал заснеженный перрон, впереди смутно угадывалась лестница перехода на другую платформу. А прямо над переходом висела луна, словно указывая дорогу. И Валька, не долго думая, застучал ботинками по ступенькам.

На другой стороне перрона тоже стоял поезд. Вернее, старомодный на вид вагон, прицепленный к тепловозу. «Ст. Мост ― ст. Мост» значилось на табличке. Странно как-то. Окна темные, но дверь приоткрыта. Куда-нибудь да доеду, решил Валька и дернул за ручку вагона. Внутри было пусто и прохладно, но все же теплее, чем снаружи.

Валька устроился на ближайшем к тамбуру сиденье, обтянутом стареньким кожзамом. Он не заметил, как поезд тронулся, спохватился лишь, когда тот набрал скорость. В обратном порядке мелькали товарняки и прямоугольники складов, за которыми вдруг показались контуры железнодорожного моста. Откуда тут мост? Вроде бы не проезжали по пути на станцию. Но мост был. Огромный, крепкий. Мимо окон проплыли мощные вертикальные опоры-столбы, ажурные крепления, дуги пролетов, а затем началась темная полоса леса, кажущаяся бесконечной.

И вот теперь, когда Валька остался один, он разревелся по-настоящему. С тех пор как умерла мама, ему никогда не было так горько и одиноко. Однажды ему показалось, что рядом с ним плачет кто-то еще, он даже замолчал, прислушиваясь, но в вагоне стояла тишина, нарушаемая лишь постукиванием колес.

Вместе со слезами ушла боль, и Вальку потянуло в сон. Он расшнуровал ботинки, подложил под голову рюкзачок и, накрывшись курткой, улегся на сиденье. «Даже если утром меня поймают, я буду далеко, ― подумал он. ― Очень-очень далеко».

* * *

― Да проснись же ты!

Чья-то рука нетерпеливо трясла его за плечо. Валька приоткрыл один глаз и тут же зажмурился ― яркое дневное солнце ослепило его.

– Оттуда ты взялся? ― Девичий голосок звучал требовательно и слегка испуганно.

– Чего? ― протянул он, усаживаясь.

Пока он спал, куртка сползла вниз, и теперь на полу вагона красовался бесформенный синий комок.

– Ну? ― торопил его голосок.

Валька машинально подхватил куртку, поднял глаза и пропал: такую красивую девчонку он не видел никогда. Красивую, рассерженную и немного растерянную. Брови недовольно сдвинуты, огромные зеленые глаза смотрят на него недоуменно, как на ископаемое. Он мысленно окинул себя взглядом и погрустнел. Так и есть, ископаемое. Лопоухий, с неопрятным ежиком на голове ― парикмахер из Татьяны Михайловны был куда хуже воспитателя. Неприглядную картину довершали ботинки, стоящие на самом виду, ― со сбитыми носами и рваными шнурками.

– Чего ты ко мне прицепилась? Отвали.

Он намеренно был груб, но девчонка не уходила.

– Ты знаешь, куда мы едем? Почему здесь деревья желтые?

Валька опять хотел огрызнуться, но тут его взгляд упал на окно. Действительно, желтые. С некоторых начала облетать листва, и теперь они топорщились голыми ветками. И никакого снега. Даже если поезд повернул на юг, потеплеть так быстро не могло.

– Не мог поезд за ночь проехать столько, чтобы лето сменилось осенью, ― словно прочитав его мысли, неуверенно произнесла незнакомка.

– Лето?

Только сейчас Валька заметил, что она одета по-летнему. Мягкие сандалии, брючки до колен, цветастый топик, оставлявший открытыми загорелые руки. В вагоне было не слишком холодно, но ее кожа покрылась пупырышками.

– Держи. ― Он протянул ей куртку, оставшись в стареньком свитере.

– Спасибо.

Голые коленки, торчащие из-под зимней куртки, выглядели нелепо, и Валька почувствовал себя увереннее.

Девчонка уселась рядом, а он, наоборот, привстал, чтобы осмотреть вагон. Кроме них никого.

– Откуда ты взялся в поезде?

– Вошел в дверь, ― буркнул Валька. Он все еще не решил как себя вести.

– Я не видела тебя вчера. И я не заметила, чтобы поезд останавливался.

– Я тебя тоже не видел.

– Странно все это, ― заявила неожиданная попутчица и, вдруг решительно тряхнув челкой, скомандовала: ― Рассказывай.

– Давай ты первая.

Незнакомка пожала плечами.

– Ладно. Я из Новогорска. Вообще-то из Москвы, но родители отправились на «Европу-3». Отец ― настраивать систему дальней связи, а мама воспользовалась случаем, чтобы провести эксперимент на Юпитере. Поэтому мне пришлось выбирать ― либо к бабушке, либо в Новогорский лагерь. Я выбрала лагерь.

– Там было плохо, и ты сбежала? ― Слова вырвались сами собой.

– Нет, ― улыбнулась девчонка. ― В лагере было отлично. И я не сбегала, я искала Юрчика, он не пришел на ужин. Очень непоседливый и самостоятельный шестилетка. Он уже пропадал в начале лета, и вот сейчас опять. Тогда он отправился смотреть тигров в питомнике, и взрослые первым делом поехали туда, а мы искали поблизости от лагеря. Сначала я пошла к скоростной трассе, а потом вспомнила, что неподалеку есть старая железнодорожная станция, и решила посмотреть там. Уже совсем стемнело…

– И тебе разрешили?

– Что разрешили? ― не поняла она.

– Ну… Это… Бродить одной в темноте по заброшкам.

– А что со мной может случиться?

– Ну… мало ли на кого можно напороться.

– Такой большой и боишься темноты? ― засмеялась попутчица. ― Зомби и вампиры только в книжках встречаются. Кого я там могла встретить кроме людей?

– Вот людей-то как раз и стоит бояться, ― начал он и осекся.

Огромные глаза смотрели непонимающе. Такие глаза бывают у малышей, которых только-только привели в детдом и которые еще не знают, что мир может быть жестоким.

– Ладно, проехали, ― пробормотал он. ― Давай дальше.

– А дальше все. Услышала, как кто-то плачет, зашла в вагон, а он взял и поехал. Ты тоже слышал плач?

Валька неопределенно пожал плечами ― не рассказывать же, как сам проревел целую ночь.

– Не помню, вроде нет. Испугалась?

– Нет, просто растерялась… Когда перестала стучать в двери и звать машиниста, то сообразила, что можно связаться через коммуникатор….

– Через что?

Она продемонстрировала массивный браслет на левом запястье.

– Наверное, сломался, никого не находит. А твой работает?

– Н-нет. Нет у меня никакого коммуникатора, ― промямлил он. ― У меня даже сотового нет.

– Сотовый? А что это?

В ее глазах промелькнуло искреннее недоумение.

– Знаешь, у меня такое чувство, что мы живем в разных мирах, ― неожиданно для себя произнес Валька. ― В твоем сейчас лето, а в моем зима…

– Ага-ага, ― скептически покивала она. Каштановые локоны, стянутые на макушке в конский хвост, запрыгали по плечам. ― Параллельные, которые вдруг пересеклись в Новогорске.

– В моем мире нет Новогорска.

– А Москва есть?

– Москва есть, ― согласился Валька. ― А коммуникаторов нет.

– Ой, я же не представилась! ― вдруг спохватилась девчонка и церемонно протянула руку: ― Алиса.

Пожать руку девчонке? Да никогда!

– Валентин, ― буркнул Валька, делая вид, что не заметил протянутой руки. ― Только я не люблю, когда меня называют по имени (о том, что Валентин похоже на валенок, он уточнять не стал), лучше зови меня Старк. Моя фамилия Старков, и еще мне очень нравится Железный человек.

– Железный человек? Кто это?

– Ты не знаешь? ― Валька округлил глаза. ― Может, ты и фильм про Тони Старка не видела?

Алиса покачала головой. Тогда Валька схватил рюкзак, дернул молнию и вытащил потрепанный на углах комикс.

– Вот, смотри.

Он листал страницы и рассказывал, как Старк вместе с другими Мстителями спасал Землю, а затем, пополнив ряды Хранителей Галактики, защищал целую Вселенную. Алиса с интересом слушала.

– Какие же у вас герои, если нет Мстителей? ― удивлялся Валька. ― Или у вас вообще нет фантастики?

– Есть, конечно. Я даже один фильм на коммуникатор себе записала, хотела перед сном посмотреть. Сейчас покажу.

Алиса что-то покрутила на своем браслете, и в воздухе перед Валькиным лицом появился полупрозрачный экран. Фильм оказался что надо: пятеро подростков из маленького российского городка остановили вторжение инопланетян на Землю. А потом Алиса просто рассказывала всякие истории. Валька не сразу понял, что она говорила о реальном мире. Воспринимал сказанное просто как фантазию, еще и восхищался: ничего себе девчонка заливает! Врет как по писаному. Потом заслушался. Затем стал завидовать. А потом, когда она показала фото космодрома со стартующими звездолетами к космическим станциям возле Юпитера, где работали ее родители, на душе стало горько…. Ведь не инопланетянка какая-нибудь, обычная девчонка, только живет в другом мире. Таком, в который хочется уйти по лунной дорожке.

Валька отвернулся к окну, чтобы не было видно выступивших слез, и надолго прилип к стеклу. Лишь когда впереди показалось здание вокзала, он повернулся:

– Подъезжаем.

* * *

Они долго бродили по пустому перрону, не решаясь открыть двери вокзала. Вернее, время тянул Валька ― не лежала у него душа к этой мрачной громаде. Обычно вокзалы выглядели иначе ― там всегда было многолюдно. Суета, гомон, очереди в кассу. Здесь же ― тишина, как в могиле. И поездов на путях всегда стояло несколько, одних только пригородных электричек штуки две, не меньше, а тут ― кроме их вагона ничего. Путей много, а вагон один.

Валька потянул носом. И еще странный запах ― какой-то неживой. Конечно, все вокзалы пахнут по-разному: одни яблоками и пирожками, другие ― дешевым кофе, опилками и хлоркой. Случалось, что попахивало бомжами ― после эпидемии их становилось все больше. Хоть и не всегда запахи были приятными, но они были живыми, человеческими. А здесь ― ржавчина и пыль.

Просторный, сумрачный зал ожидания с погашенными люстрами встретил ребят гулкой тишиной.

– Куда подевались люди? Почему никого нет? ― поежилась Алиса.

Валька обогнул ряды пустующих кресел, заглянул в окна закрытого кафе и, задрав голову, остановился под огромными настенными часами с застывшими стрелками. Ему вдруг почудилось, что за ним наблюдают. Он быстро повернулся, но в зале по-прежнему не было ни души, только статуи в нишах. Но статуи же не живые. На всякий случай он подошел к одной из скульптур поближе. Статуя как статуя, ничего необычного.

Пока Валька осматривался, Алиса поднялась на второй этаж и теперь нетерпеливо махала ему с балкона. Валька бросился догонять девочку, но добежать не успел.

Ветерок, ворвавшись в зал из приоткрытой двери, принес с собой обрывок газеты и бросил его прямо под ноги Вальке. «Следуй за…», ― прочел Валька крупные печатные буквы. Наверное, реклама какая-нибудь. Он уже хотел двинуться дальше, но клочок бумаги вдруг закрутился на месте и, подлетев в воздух, переместился поближе к выходу. Валька сделал шаг за ним, и газетный обрывок перепрыгнул еще раз, словно приглашая гостя следовать за собой.

– Я скоро вернусь! ― крикнул Валька и выбежал из здания вокзала.

Вместе с обрывком газеты он пересек безлюдную площадь. Пробежал мимо неработающего фонтана и углубился в мощенную булыжником улицу с плотно стоящими невысокими домами. На крышах и верхних этажах зданий виднелись следы пожара, как будто город поливали сверху жидким огнем. Вскоре улица начала забирать вверх, но газетный клочок упрямо летел вперед.

Валька шел за ним, с интересом поглядывая по сторонам ― дома тут были красивые. Засмотревшись на зубчатые башенки и балконы с затейливой резьбой, он замедлил шаг, а когда двинулся дальше, то клочка бумаги впереди уже не было. Зато прямо посреди улицы стоял лохматый рыжий пацан лет семи в белой рубашке и синих брюках с красной каймой. Вернее, белой рубашка была когда-то давно, а сейчас ее «украшали» большие темные разводы. Малявка с нескрываемым интересом разглядывал гостя.

Валька остановился. А кто бы не остановился, когда пятеро на одного? К малявке присоединились четверо мальчуганов ― двое Валькиного возраста, двое постарше, все в одинаковых белых рубашках и синих брюках. Он даже не заметил, откуда они вышли, просто вдруг появились посреди улицы.

– Драться будем? ― спросил Валька, снимая рюкзак с плеч.

– А ты хочешь? ― усмехнулся самый высокий из мальчишек, наверное, командир этой пятерки. На вид ему было лет четырнадцать. Серые глаза смотрели твердо, но не враждебно. Длинная выгоревшая челка падала на лицо, правого рукава на рубашке не хватало, им был перевязан локоть. На повязке выступили красные пятна.

– Не особо, ― пожал плечами Валька. ― А нужно?

– Нет, не нужно, ― вновь усмехнулся командир. ― Есть разговор. Пойдем к нам.

Ребята зашагали вверх по улице, Валька поплелся следом. Малыш иногда оборачивался к нему и давал пояснения:

– Раньше здесь пекли очень вкусные крендели, тут была столярная мастерская, а в этом доме жил известный художник…

Хотелось спросить, куда делись все городские пекари-столяры-художники, но Валька решил подождать. Когда они поравнялись со светлым трехэтажным зданием с пятиугольной башней наверху, малыш погрустнел:

– А это наш лицей.

Лицею досталось сильнее других: стекла выбиты, почерневшая крыша в нескольких местах обвалилась, верхний этаж сплошь в черных потеках. Стрёмно идти в такое здание, один он бы ни за что не рискнул, но командир уверенно взялся за ручку двери. Вместе с ребятами он пересек просторный вестибюль и направился к лестнице. Неужели они идут в башню, ужаснулся Валька, когда компания миновала третий этаж, она же на честном слове держится. Но внутри следов пожара не наблюдалось, даже стекла оказались целыми.

Наверное, сюда долгое время складывали ненужные вещи ― стулья с отломанными спинками, старые журналы и учебники, географические карты, нашелся даже большой выцветший глобус. Ребята расположились кто где ― на стульях, подоконнике. Самый маленький из пятерки вытащил из сваленной на полу груды книг толстый альбом и, усевшись по-турецки на пол, принялся листать фотографии. Командир присел на краешек стола и внимательно посмотрел на Вальку. Обычно так смотрят учителя, решая, сможет ученик выполнить задание или нужно объяснять еще раз.

Ну что же, раз все молчат, значит, начинать разговор придется самому.

– Где все люди? ― спросил Валька, усаживаясь напротив командира.

– В городе никого не осталось, ― ответил тот.

– Но вы же есть.

– Мы ― охрана.

– Сторожите городские ценности, чтобы я чего-нибудь не спёр? ― фыркнул Валька.

– Наоборот. Следим, чтобы кое-кто не выбрался из города, ― в тон ему ответил командир. ― Кстати, ты давно тут? Видел кого-нибудь?

– Кроме вас ― никого.

– Отлично.

Только насчет «отлично» командир поторопился ― его лицо вдруг сморщилось от боли. Он поправил повязку ― кровь на ней проступала сильнее ― и, повернувшись к темноволосому мальчишке с царапиной на щеке, попросил:

– Расскажи лучше ты.

Чернявый согласно кивнул, он даже набрал в грудь воздух, но его опередил малыш.

– Ты здесь потому, что услышал плач?

Мальчик смотрел доверчиво и немного виновато. Врать было нельзя. Да и не хотелось. К тому же, пацаны ― это не Алиса, им можно сказать правду.

– Ничего я не слышал, потому что сам ревел. А кто еще плакал?

– Рыжика иногда в полнолуние на слезу прошибает. ― Невысокий крепыш мотнул подбородком в сторону семилетки. Его рубашка была порвана в нескольких местах, синие брюки испачканы в саже. ― Бывает, кто-то из других миров слышит.

– А если не слышал, как ты оказался в поезде? ― с сомнением спросил темноволосый.

Валька рассказал.

– Если не врешь, то ты особенный, ― щуплый большеглазый мальчишка, по виду ровесник Вальки, восторженно цокнул языком. ― Мало кто может путешествовать между мирами сам по себе, без проводника.

Командир молча пихнул его в бок, и он осекся, а чернявый, наконец, начал рассказывать.

…Когда именно в городе появились «эти», никто не знал. Это уже потом ребята поняли, что сами они прийти не могли, их кто-то пригласил ― привез на поезде из другого мира. Они втерлись в доверие, предложили помощь, прикинувшись добряками, но обманули… А помощь городу действительно требовалась ― его одолевали болезни, портился климат. Только, как потом выяснилось, «эти» не собирались никому помогать, они ставили эксперимент. Какой именно, объяснить не удосужились. Просто однажды проговорились, что в каком-то другом мире ставили эксперимент по созданию мыслящей галактики. Наверняка и здесь занимались подобной гадостью, пока было над кем экспериментировать. Поначалу недовольные просто исчезали из города, а когда люди потребовали «этих» убраться, они…

Мальчишка замолчал, прикусив губу. Видимо, рассказывать о дальнейших событиях было совсем непросто.

– Некоторые успели уехать, остальные погибли, ― голос командира прозвучал жестко. ― И те, кто сражался, и те, кто прятался в подвалах. В городе не осталось никого.

– А как же вы?

– Должен же кто-то предупредить таких вот любителей прокатиться ночью на поезде, как ты, ― хмыкнул крепыш. ― А то привезешь их в свой мир, а они там начнут экспериментировать над живыми людьми.

– «Эти» ― не люди, ― не дожидаясь вопроса, объяснил темноволосый. ― По сути, они ― голый разум, холодный, бесчувственный, который может войти в любую оболочку. Мы сумели загнать их в статуи…

– Статуи на вокзале? ― спросил Валька.

Мальчишки дружно кивнули.

– Они оживают в полнолуние, когда приходит поезд с кем-нибудь из другого мира, кто умеет путешествовать между реальностями, ― сказал большеглазый. На Вальку он смотрел с уважением и ноткой зависти.

– Двигай обратно к поезду, ― велел командир. ― Если кто привяжется и будет просить взять с собой, не слушай. Садись в вагон. Когда стемнеет, поезд вернется в твой мир.

– Но почему вы не разобьете статуи?

– Мы не можем пересечь площадь и пройти на вокзал.

– Но зато и «эти» не могут выйти, ― оторвавшись от своего альбома, хихикнул Рыжик.

– Как же вы живете одни в пустом городе? ― удивился Валька. ― Или?..

Он замолчал, пораженный своей догадкой.

– Да, именно так. Мы жили здесь, а теперь становимся людьми лишь в полнолуние, ― невесело кивнул крепыш. ― Мы привыкли, Рыжик вот только плачет иногда, вспоминая.

Вечерело. Небо за окном окрасилось розовым. Командир откинул волосы со лба здоровой рукой и решительно поднялся.

– Тебе пора.

Валька медлил. Он многое хотел спросить у ребят, но они расценили его нерешительность по-своему.

– Не бойся, они не смогут тебе навредить. Даже в вагон не войдут без твоего приглашения. Они только уговаривать по-хитрому умеют.

Ребята проводили Вальку до дома с башенками ― того места, где он встретил их. Видимо, дальше они пройти не могли. Командир придерживал раненую руку. Кровь капала на мостовую.

– Ерунда, ― небрежно заявил он, перехватил Валькин взгляд. ― Каждый раз так, как в тот день, ― он выделил голосом «тот». ― Ты уедешь, и все закончится.

Сбившись в тесную стайку, пятеро друзей смотрели Вальке вслед, а маленький Рыжик, всхлипнув, помахал рукой.

Валька зашагал вниз по улице. Чем дальше он уходил, тем больше его одолевали сомнения. «Да ну, ерунда какая-то, ― успокаивал он себя. ― Инопланетные пришельцы, притворяющиеся статуями, погибшие мальчишки, оживающие раз в месяц… Быть такого не может! Просто заброшенный город. Просто шутники». Но что-то внутри него считало иначе. И к площади он подошел с уверенностью, что надо разбить все статуи на вокзале. На всякий случай.

* * *

― Валя! Где ты был? Сейчас такое расскажу ― не поверишь!

Алиса бросилась к Вальке, как только он показался на площади. Она набрала в легкие воздуха и выпалила:

– Оказывается, здесь есть люди! Вернее, они не совсем люди, но выглядят как люди. Они пытались спасти город, но у них не получилось, ― тараторила она, сияя зелеными глазищами. ― Они здесь застряли, чтобы выбраться, им нужно приглашение, и я…

Нет, только не это!

–…И я позвала их к себе. Вот. Они сказали, что поезд поедет, когда взойдет луна. Значит, уже скоро.

Валька остановился.

– Нельзя же так ― пускать в свой мир кого угодно, ― сказал он с укором. ― Может, они преступники или злодеи какие.

– Да ну тебя! Это же не ваши комиксы! В реальном мире не бывает злодеев! ― крикнула Алиса уже на бегу.

Валька поплелся следом.

Много ты видела реальных злодеев, чтобы рассуждать, мысленно спорил он с девочкой. Это как раз в комиксах злодеи нестрашные, а в настоящем мире ― очень даже. Еще оставалась надежда, что ребята ошиблись, не поняли намерений «этих». Может, они действительно хотели помочь, а ребята не разобрались? Бывает же так.

Проходя через зал ожидания, Валька отметил, что все статуи пропали. Остались ниши с пустыми постаментами. Зато вагон оказался почти полным.

Валька нерешительно остановился в дверях. Ишь, расселись. Настоящие люди никогда не будут сидеть без движения. Как бы их выманить из поезда. Только вряд ли получится, раз Алиса уже дала согласие. Но что-то ведь нужно делать!

Навстречу Вальке поднялся незнакомец. Бледноватое лицо, небольшая бородка и мертвые, ничего не выражающие глаза. Костюм тоже выглядел слишком аккуратным, чтобы быть настоящим, ― ни единой складочки.

– Здравствуйте, молодой человек! Можете называть меня Магистр, а как ваше имя?

– Старк.

Магистр улыбался, но его улыбка не понравилась Вальке, она выглядела неискренней, фальшивой, будто приклеенной к маске.

– Сегодня ночью нам предстоит совместное путешествие. Но конечные пункты нашей поездки будут разными ― Алиса любезно пригласила нас в свой мир. Но я с удовольствием проведу время в вашем обществе, пока наши пути не разойдутся.

Врешь, подумал Валька. Как бы выманить «этих» из вагона?

– Душно что-то, давайте прогуляемся по перрону, ― предложил он.

Магистр вежливо поклонился.

– Идите один, молодой человек. С вашего позволения, я останусь здесь.

Он опустился на сиденье, застыв в неестественной позе. Одну руку заложил за борт сюртука, другой оперся о колено и стал точь-в-точь как статуя в зале ожидания.

Валька вернулся на перрон, находиться в вагоне вместе с «этими» ему было неприятно. На город опускалась ночь, небо окрасилось в темно-синий цвет, показались редкие звезды. «Думай, думай!» ― подгонял он себя. Но в голову не приходило ни одной умной идеи. Лишь крепла уверенность: их нельзя пускать в мир Алисы. Он слишком добрый, светлый, бесхитростный, чтобы противостоять злу. Лживому, хитрому, коварному.

Тепловоз издал гудок, вагон слегка дернулся, словно давая понять, что поезд скоро отправится. В дверях показалось встревоженное девчачье личико.

– Валя, ну что же ты! Сейчас поедем!

Ничего не придумав, Валька вернулся в вагон. «Что бы сделал Тони Старк, Железный человек, на моем месте?» ― спрашивал он себя, искоса поглядывая на застывшие фигуры. Конечно, остановил бы их. Как и пятеро ребят из этого мира. Но сейчас ему придется действовать самому ― на объяснения и уговоры Алисы нет времени.

Валька осторожно взглянул на девочку и, сделав невинное лицо, подсел к Магистру.

– Мы тут поговорили с Алисой и решили, что моему миру помощь нужна больше.

– Ну что же, ― Магистр выдавил улыбку, ― мы будем рады подчиниться.

Он самодовольно откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза.

Один мир спасен. Поезд качнулся, и луна в окне одобрительно кивнула Вальке. Еще оставалась надежда, совсем маленькая, что все не так плохо, как он считает. Нужно убедиться наверняка ― разговорить Магистра. Что-что, а когда взрослые врут, Валька чувствовал безошибочно. Напрактиковался. А «эти» были даже не взрослые, а гораздо хуже.

– В моем мире живут очень разные люди, ― осторожно заметил он. ― Что, если кто-то не поймет вас?

– Не волнуйся, ― самодовольно ухмыльнулся Магистр, ― мы научились справляться с таким.

– Но они же будут вам мешать.

– Нет, ведь мы… ― и Магистр пустился в объяснения.

Валька задавал глупые вопросы, недоверчиво выслушивал ответы, перебивал, сомневался. Магистр распалялся, говорил все быстрее, все убедительнее, и, наконец, проболтался. Оказывается, это был далеко не первый мир, который дал им отпор. «Эти» старались сломить сопротивление, а когда не удавалось, действовали жестоко, не считаясь ни с кем.

Нет, нельзя их пускать к себе. Никак нельзя.

Валька с сомнением оглянулся на Алису, но в вагоне ее уже не было, только куртка лежала на сиденье. Да что же это такое! Сначала с ребятами из детдома попрощаться не получилось, теперь вот с Алисой. Эх, придется действовать одному.

Луна вновь согласилась.

Гошка говорил, что по лунной дорожке можно уйти в любой мир, даже придуманный, просто нужно четко представить его и захотеть там оказаться. Очень-очень захотеть. Взять бы да увести «этих» на какой-нибудь безжизненный астероид, где они никому не смогут навредить. Пусть там экспериментируют. Была бы лунная дорожка…

И тут поезд выехал на железнодорожный мост. Сильнее загрохотали колеса, за окном промелькнули опоры-столбы и ажурные крепления, а внизу в лунном свете серебристой рябью заиграла вода, и Валька решился. Вот она, дорожка, сверкает под мостом! Он зажмурился и изо всех сил представил, как поезд сворачивает на нее.

А как же он сам? Да как-нибудь. В первый раз, что ли? И не из таких передряг выбирался. Да и поможет кто-нибудь. Не может быть, чтобы во всей Вселенной не нашлось никого, чтобы помочь.

Борис Богданов, Григорий Панченко
В кораблях не бывает зла

Флармий по имени Лазурный Флармитрой ежился, выпускал дыхальцами дрожкие пузыри, распространяя феромоны неудобства и раздражения. Лазурному Флармитрою было душно. Парадный мундир дипломатического корпуса Земного Содружества ― не лучшее облачение для флармия, в нем он попросту смешон.

Стоявший напротив него адмирал Сильвио Парамонов не смеялся. Непредусмотрительно потешаться над эмиссаром победителей, явившимся принять капитуляцию. А что традиция заставляет являться к побежденному врагу именно в его форме и изъясняться именно на его языке, то это традиция победителей.

Не проигравшим с нею спорить.

– Причинять замир-рени-е форр, ― булькал флармий, ― надле-еж-жащее непремение…

С земной космолингвой флармии тоже дружили не очень. «Для заключения мира надлежит непременно», ― прошелестело в наушнике. Понять смысл произнесенной фразы Парамонов мог сам, но и подсказка от профессионала лишней не была.

– Пр-редоставляться особь живой после вс-с…

Лазурный Флармитрой заперхал и встопорщился. Сквозь свежие прорехи в мундире наружу полезли какие-то фиолетовые перья. Если раньше он походил на вставшую дыбом помесь слизня с муравьем, то теперь… Парамонов затруднился с определением, кого или что именно напоминает ему теперь флармий.

– …с-с-сех! ― с натугой просвистел Лазурный Флармитрой. Сочетание букв «вс» почему-то составляло для него особенную трудность. И неожиданно чисто закончил: ― Из экипаж-жа мегадестройера «Землепроходец Семён Дежнёв». Экипаж-ж. Напоить соками тела Первое Яйцо!

– Простите? ― переспросил адмирал, забыв про подсказки переводчика.

– Иван Шарганов, стражн. И – оба. На орбите Ф-фларма. Стать почвой Первого Яйца, ― ответил Лазурный Флармитрой, выпростал сухую, похожую на паучью лапу, конечность и показал на толстенную книгу, которую принес с собой. ― Протоколий стражн форр.

После чего развернулся и вышел, оставив Сильвио Парамонова в некотором замешательстве.

– Они… хотят жертву, я верно понял, Марко? ― произнес Парамонов.

– Да, господин адмирал, ― ответил голос переводчика.

– Одну?

– Имя названо одно, господин адмирал. Флармии требуют Ивана Шарганова, последнего выжившего члена экипажа «Дежнёва». Они скормят его Первому Яйцу.

Адмирал испытал внезапное и острое облегчение из-за того, что флармии попросили всего лишь одну жизнь, хотя могли потребовать куда больше. И им бы отдали. Отдали почти всё, лишь бы сохраниться. Что такое одна жизнь против жизни целого вида, своего вида?

Парамонову сразу же стало стыдно: грешно радоваться гибели даже одного человека, пусть и незнакомого. Потом он вспомнил имя ― Иван Шарганов ― и радостное облегчение полыхнуло вновь.

– Вот с-суки! ― нарочито громко выругался адмирал. Никто не знал, как хорошо слышат флармии, но адмирал надеялся на лучшее.

Переводчик молчал. Разумеется, и не предполагалось, что он продублирует эту фразу по-флармиански. Тем не менее…

– Есть что-то еще, Марко?

– Господин адмирал, да. ― Голос, прозвучавший в наушнике, был одышлив, как после декомпрессии. Парамонов не сразу понял, кто говорит, – но, осознав это, напрягся. Марко был опытен и неоднократно проверен в деле, поэтому, если уж бразды перевода считает нужным перенять легендарный Кагарлиц, старейшина Лингвацентра – такое точно не сулит хорошего. ― Мы, конечно, проведем анализ текста повторно, но предварительные выводы показывают, что…

* * *

Иван Шарганов пил. Пил с той поры, как эскулапы извлекли его из спасательной капсулы и привели в чувство.

Они проиграли. Земные флоты откатывались к метрополии, жертвуя одну эскадру за другой, жертвуя почем зря, только чтобы замедлить наступление флармий, отсрочить неизбежное. Величайшее оружие Земли – мегадестройеры проекта «Мореплаватель» не помогли. Они рвались к Фларму, но так и не достигли его. Флармии расщелкали их на дальних подступах к планете, несмотря на чудовищную энерговооруженность и защиту, несмотря на генераторы силовых полей, несмотря на волновые батареи, каждая из которых могла уничтожить планету. Ближе всех к Фларму подошел «Землепроходец Семён Дежнёв», на котором Иван служил бомбардиром. Вышел на орбиту, и там его остановили…

Иван повернулся к бармену. Тот закатил глаза, но молча выставил перед Иваном новую бутылку и блюдце с бутербродами. Хватило бы и одного, но черт с ним. Иван не собирался спорить с барменом. Нет смысла спорить с покойником, а они все равно что покойники, даже если и живы пока что. Вот этот мог бы и понимать, раз уж, прежде чем обосноваться за стойкой, горел в звездолете (на обоих запястьях четкая грань между родной кожей и имплантом: биопротезы прижились хорошо, но совсем идеально приживаются лишь биопротезы пятого поколения, а это – начиная с кавторанга), однако даже ветераны первых кампаний просто не понимают, что жизнь под флармиями – все равно что смерть. Уж он-то знает, что эти твари делают с людьми!

– Дядь Вань, не надо…

– Молчи.

Иван набулькал водки, тяжело посмотрел на стакан. Грязный, захватанный жирными пальцами стакан с обгрызенным краем. Кто его обгрыз? Иван не помнил, но изначально стакан был целым. Никаких сомнений…

Бармен внимательно следил: не плеснет ли бомбардир и подростку тоже? С такого станется…

Парнишке было лет четырнадцать-пятнадцать, курсантская форма висела на нем мешком. Что поделать, Земля себе который год рвет экватор пополам, так что в последнее время такие ребята, все, как один, в обмундировании не по размеру, примелькались рядом с военными. И в доках, и в казармах – да уж и в питейных заведениях: отчего бы нет, раз на боевых палубах дестройеров они примелькались тоже? Так что, даже заявись прямо сейчас патруль, никто бы бармену и слова не сказал. Но у него самого было железное правило: малолеткам – ни капли алкоголя. Ни он сам, ни кто-либо в его присутствии.

Его внук сейчас ускоренные курсы оканчивал: тоже, небось, сидит невесть рядом с кем, в комбинезоне на два размера больше…

Младший внук.

Бармен скрипнул зубами. Он отлично понимал, что такое жизнь под флармиями – но не мог избавиться от потаенной, едва ли не постыдной радости: как бы там ни было, теперь его внуку, последнему из оставшихся, не придется идти в бой на верную гибель. И этому мальчишке тоже.

Мальчишки, оба, его за такую мысль, конечно, не поблагодарят. Ну так ведь и не узнают о ней. И все остальные мальчишки Земли, в форме не по росту – тоже.

Иван с трудом сфокусировал взгляд. Возле дна стакана третий дринк подряд болталась размокшая хлебная крошка. Получалось, он даже не может допить водку до конца? Мерзость какая!.. И слово это, «дринк» ― тоже мерзость. Особенно слово.

Иван тяжело поразмыслил, какие еще слова вызывают такую же гадливость, как слова «дринк» и «флармий», не вспомнил, залпом махнул водку, передернулся, сдерживая внезапную тошноту, и поставил стакан на стол. Хлебная крошка пропала. Ну, хоть что-то он может еще сделать до конца!

В остальном радоваться было нечему. Он тоже проиграл. Он не смог, не успел даже умереть. И все из-за…

…Когда старплазмомех рявкнул: «Малолетку – в капсулу!» и наугад ткнул пальцем в того, кому надлежало выполнить этот приказ – надо же было проклятой судьбе распорядиться так, чтобы палец его указал на капитан-бомбардира Шарганова! А тащить малолетку в спасательный отсек пришлось волоком, в капсулу запихивать насильно: малолетки – они такие, в собственную смерть не верят, поэтому им кажется, что с ними и старшие непременно уцелеют. В результате на эту возню ушел лишний десяток драгоценных секунд. Умом-то Иван понимал, что секунды эти ничего не решали, но все же – были они.

А потом…

Неизвестно, что за оружие применили флармии, но все, находившиеся на борту «Дежнёва», высохли, мгновенно превратились в мумии, словно атакованные ротой голодных вампиров.

Все, кроме Ивана. И малолетки.

Чертова автоматика каким-то образом ухитрилась засосать в чертову капсулу их обоих, хотя вроде никак не могла и не должна была. А затем не менее чертовым образом выкинула капсулу в чертово гиперпространство, где ее позже и выловили чертовы спасатели. Непонятно только, какого черта. Какой смысл в их существовании, если остальные погибли, а он… он не смог даже умереть с ними?

– Дядь Вань! Ты что?

Бомбардир Шарганов только сейчас осознал, что все это время, наверно, таращился на малолетку – яростным, налитым кровью взглядом.

– Ник, ты, это… ― Он сумел взять себя в руки. ― Ты не бойся. Поешь вот (Иван запоздало понял, отчего бармен подсунул ему блюдце с таким количеством бутербродов) – и… ― он повернулся к стойке, ― есть тут… ну, что-нибудь?

Бармен, не дожидаясь объяснений, уже наполнял фужер соком.

Зазвенел колокольчик над входом, и бар затих. Иван повернулся, вновь заставив себя сфокусировать зрение. Оп-па… Патруль! Настоящий военный патруль. Трое; красные повязки, начищенные сапоги, настороженный взгляд лейтенанта, оловянные глаза рядовых десантников.

– Проверка документов, ― негромко произнес лейтенант.

Выпивохи покорно полезли в карманы, выкладывая на столы удостоверения и карточки, у кого что было. Иван пьяно мотнул головой. Почему бы не решить все прямо сейчас? Дебош в военное время ― это трибунал и почти гарантированный расстрел. Зачем пропускать такой удобный случай?

Командир патруля в сопровождении рядового неторопливо шествовал вдоль столов, пристально вглядывался в лица, сличал стереографии в документах с помятыми лицами посетителей. Второй десантник замер в дверях, лениво глядя поверх голов. Когда лейтенант поравнялся со столиком Шарганова, тот, не дожидаясь вопросов, схватил табурет и со всего маху обрушил его на темя офицера.

Хотел обрушить. Лейтенант легко уклонился, шагнув вперед и вбок, и секунду спустя Иван стоял, уткнувшись носом в тарелку с недоеденными бутербродами, а руки его оказались заведены за спину и вверх.

– Дядь Вань!

– Сидеть, курсант. Глянь-ка, Жуков, кто это у нас такой бойкий? ― равнодушно спросил лейтенант.

– Угу, ― буркнул Жуков. Чужие руки прошлись у Шарганова по карманам. На столешницу по очереди легли: справка из госпиталя, выданная ему неизвестно зачем, поскольку Иван чувствовал себя, да и был, абсолютно здоровым; банковская карта с остатком боевых от министерства; электронный ключ от жилой капсулы и, наконец, пластинка временного удостоверения личности.

– Ну и зоопарк… ― протянул лейтенант. ― Почему не на одном носителе, господин хороший?

Шарганов не ответил. Он предпочитал не отвечать на глупые вопросы. Есть удостоверение, и там все указано. Лейтенант правильно истолковал его молчание или допер до верного решения сам. Он приложил удостоверение к сканеру… и присвистнул от удивления.

– Что же это вы бузите, господин капитан-бомбардир? ― поинтересовался лейтенант. ― Вы, можно сказать, родились заново, даже единого документа не получили еще, а ведете себя как последний забулдыга.

– Руки отпустите, ― прохрипел Иван.

– Глупить не станете?

– Нет, ― коротко ответил Иван.

– Хорошо. Мальчик с вами?

– Девочка. (Лейтенант снова присвистнул.) Нет.

– Дядь Вань, я с тобой! Я с ним, това… господин лейтенант! ― Малолетка подхватилась с места. Она уже стояла плечом к плечу с Шаргановым, смотрела на патрульных угрюмо, исподлобья.

Конечно, девочка. И не четырнадцать-пятнадцать ей, а тринадцать-четырнадцать: девчонки в этом возрасте на полголовы длиннее парней. Носатая, с коротко, по-мальчишески обстриженными жидкими пепельными волосами и тощей шеей. Нескладная: на таких не только слишком большой курсантский комбинезон, но даже тщательно подобранная одежда, любая, будет висеть наперекосяк. Глаза – зелено-синие, как морская вода.

Некрасивая. Красавицами такие становятся годам к восемнадцати. Если доживают.

– Вероник, не глупи, ― процедил Иван уголком рта, но было ясно: сейчас от нее не отвязаться. Разве что скрутить и утащить прочь силой, как тогда, перед огневым маневром…

– Документы, курсант…ка.

– Нету.

Командир патруля присвистнул третий раз, резко зажмурился, активируя умные линзы. Когда вновь открыл глаза – некоторое время стоял неподвижно: читал видимый только ему текст.

В баре вдруг повисла мертвая тишина.

– Так называемая «неизвестная с "Синего клипера", без документов», именующая себя…

– Веранда, ― буркнула девчонка.

– …именующая себя Вероника Донцова? ― казенным голосом завершил лейтенант, сделавшись при этом равнодушней прежнего.

– Она. Ну, я то есть.

– Да, девочка, ― эмоций в голосе лейтенанта не прибавилось, ― ты действительно с ним?

– Конечно, с ним. ― Веранда придвинулась к Шарганову вплотную. Угрюмость ее как рукой сняло, она даже заулыбалась. ― Я дядь Ваню одного никуда не отпущу. Он без меня пропадет.

Кто-то из пьянчужек хмыкнул – и тут же ткнулся лицом в стойку от лютой затрещины соседа.

* * *

Бар они покинули бок о бок, как старые знакомые. Век бы не знать таких знакомств! Глаза патрульных спокойно, безо всякого интереса скользили по сторонам, но мысль о бегстве Иван прогнал как непоследовательную. Собственно, именно к этому он и стремился, затевая драку. Теперь короткий суд ― и всё! Все остальные тоже погибнут, но лучше умереть от честной пули, чем так, как ребята с «Дежнёва». Ивана передернуло, даже хмель на миг отступил.

А девочка… О девочке позаботятся. Пока есть кому заботиться. А потом… Потом – как все: что она, лучше других? На Земле полным-полно тринадцатилетних, и тех, кто младше, тоже полно!

– Жрать хочется, господин лейтенант, ― сказал тот патрульный, что дожидался у дверей. ― Может, зайдём куда-нибудь? Как только этого сдадим. Куда его, на гарнизонную губу или сразу в округ?

– Этого, Пчелидзе, ― усмехнулся лейтенант, ― мы доставим в штаб Космофлота. Этих, ― уточнил он.

– О как! ― удивился десантник. ― А пожрать там есть, господин лейтенант?

– Там отличный буфет, ― ответил лейтенант. ― И недорогой.

– А нас пустят? ― усомнился Жуков. ― Штаб флота как-никак. Вас, господин лейтенант, точно пропустят, а нас с Пчелидзе?

– Пустят, ― успокоил его лейтенант. ― Уж если в штаб попал, то и в буфет попадешь. Главное, не наглеть и адмиралов локтями не расталкивать…

И вдруг бешено зыркнул на десантника. Похоже, изображать невозмутимость командиру патруля удавалось уже из самых последних сил.

* * *

― Пойми, капитан, у нас просто нет иного выхода!

Адмирал Сильвио Парамонов был смущен ― или талантливо разыгрывал смущение, Иван не решил еще, что происходит на самом деле.

– Мы разбиты, мы отступаем по всем фронтам! ― продолжал Парамонов. ― Флармии уже в Солнечной системе. Всё, что дальше орбиты Юпитера, для них собственный задний двор.

– Вы посылаете нас на смерть, господин адмирал, ― угрюмо сообщил Шарганов. ― Вы не имеете права.

– Ты военный, капитан! ― удивился адмирал. ― Посылать на смерть ― это мое право и моя обязанность. Умереть по приказу ― твой долг. Забыл присягу?

– Я – не забыл.

Окончание фразы «а она – не приносила» было слишком очевидным. Поэтому оба они, мужчины, военные, одновременно уставились в пол.

– Мы пытались им объяснить… ― Парамонов, все еще не поднимая взгляд, неловко развел руками. ― Бесполезно. Те, кто выжили, для флармиев – экипаж. Экипаж должен быть передан им. Точка. Ну и, чего уж там, когда вы выходили в рейд, на борту были в том числе настоящие курсанты, от силы парой лет старше. Мальчишки…

– Да, адмирал. Мальчишки.

Это тоже прозвучало как «а не девчонки». И пара лет в таких случаях – значимый рубеж.

Для людей, во всяком случае. Флармии скидку на возраст и при других обстоятельствах не делали, с самого начала, когда война многим казалась обычной. Ни на возраст, ни на пол. Все обитатели побежденных миров это запомнили натвердо… в тех редких случаях, когда случайно оставалось, кому запоминать.

Правда, у флармиев, кажется, вообще нет концепции детства как такового. Каким уж именно образом столь продвинутый вид ухитряется обходить проблемы роста и взросления, какие аналоги деления-почкования-клонирования позволяют им множить свой род, при чем тут Первое Яйцо – даже у ксенобиологов согласия по этому вопросу не было, а для Космофлота он просто не стоял. Такие вопросы – исключительное право победителей. Флот должен был сделать все, чтобы ими оказались земляне. Он и сделал все, что мог – но…

– Ну хоть ты-то мне расскажи… ― с тоской произнес адмирал. ― Откуда вообще взялись эти обломки крушения, да еще почти возле самого Фларма? И что это за чушь – «как будто синий клипер на бесцветной волне»?

– Не могу знать, ― с каменным лицом отчеканил Иван. ― Находился на орудийной палубе. Шлюз, куда был принят аварийный объект, расположен в навигационном отсеке, тремя ярусами выше.

– А потом? Ты своими глазами видел…

– Не могу знать. Девчонку – видел. Обломки чего-то – видел. Клипером они прежде могли быть ничуть не хуже, чем чем-либо иным.

Адмирал вздохнул. Мозг корабля, конечно, зафиксировал все с точностью – но он сейчас недоступен. А информационная емкость спасательной капсулы вместила жалкие крохи тех сведений, которые хранит сеть «Дежнёва».

Можно, конечно, было хотя бы прислушаться повнимательней к рассказам самой девочки – но некогда это делать, некому, да и незачем теперь.

– Ваше право, адмирал ― послать в бой… ― Голос Ивана был не менее каменным, чем выражение лица. ― Меня. Не… нас обоих. И в бою я могу выжить. В любом, самом страшном бою! Невероятная случайность… На «Дежнёве» мы отправились к Фларму умирать, но я выжил, вот что я имею в виду. А сейчас вы приказываете совершить самоубийство. Причем не только мне.

– Не приказываю, а прошу, ― тихо сказал Парамонов.

– То есть я могу отказаться? Мы оба можем? ― уточнил Шарганов.

– Конечно.

– И нас не остановит охрана?! ― не поверил капитан-бомбардир.

– Не остановит, ― кивнул адмирал.

– Интересно, как долго мы будем гулять на свободе? ― пробормотал Шарганов. ― Скоро нас схватят патриотически настроенные граждане?

Адмирал отвел глаза: ― По требованию флармиев до того, как они заберут вас, вы оба свободны и неприкасаемы, ― нехотя сообщил он. ― Хоть вместе, хоть порознь…

– Порознь… То есть гуляй, рванина? ― горько рассмеялся капитан-бомбардир. ― Могу делать что угодно: стрелять на улице прохожих, гадить на крыльце резиденции президента, насиловать малолетних приютских воспитанниц, и мне ничего не будет?

– Мы обеспечим охрану, ― хрипло подтвердил Парамонов.

– Слушай, адмирал, ― Шарганов вдруг заговорил шепотом, словно кто-то мог их подслушать. ― Значит, порознь… А если я все это – в одной стороне, громко, открыто, всем напоказ… а девчонку тем временем по-тихому…

– Вам обоим вживлены их маячки, ― так же шепотом ответил Парамонов. ― Это тоже требование флармиев. Они все равно заберут вас обоих, капитан.

– Вот дерьмо! ― выругался капитан-бомбардир. ― Куда не кинь… давайте ваши, черт!.. их требования к моему поведению.

Адмирал вручил ему полученный от Лазурного Флармитроя фолиант. Иван Шарганов взвесил книжищу в руках, прочитал название, подумал и добавил в личный список мерзостей слово «протоколий».

* * *

Флармии не признавали симметрии, ясно выраженных углов и ровных плоскостей. Посольский крейсер более всего напоминал гигантский гриб-дрожалку. Причудливо вывернутая бахрома оранжевых лопастей, темные провалы в «плодовом теле», капли жирной «росы» на лаковых стенках. И запах, всепроникающий запах пряностей! Поверх туши крейсера висела в воздухе оранжевая же дырчатая, сплетенная из склизких тяжей нашлепка посадочной площадки.

Или того, что адмирал Парамонов принимал за посадочную площадку, поскольку об истинном предназначении нашлепки флармии не распространялись. Впрочем, этот вариант был не хуже всех прочих. Он, по крайней мере, имел вполне человеческий смысл.

А может быть, не имел, поэтому машина адмирала садиться не стала. Снизилась, приблизилась, насколько это возможно, и оставила на бугристой поверхности двоих людей. Едва они коснулись босыми ногами оранжевого желе, в кабине адмиральского коптера возник фантомный флармий.

– Иван Шар-рганов, стражн, истинное-верное, ― возвестил он. ― Курсан Веранд. Тр-ребовательное исполненность. Мной, Лазурный Флармитрой, пр-ринятие есть!

Сильвио Парамонов с сомнением посмотрел на флармия. Эта особь и близко не напоминала того Лазурного Флармитроя. Другое расположение дыхалец и псевдощупалец, другая форма фиолетовых пятен. Или его зачем-то водят за нос, или Лазурный Флармитрой был не именем, а кастой, должностью, функцией либо чем-то другим, неизвестным и непонятным. Впрочем, с этим пусть разбираются ксенологи. Жертва принята, и это главное.

Фантом с чавканием схлопнулся. Адмирал махнул рукой, и движок взвыл, набирая обороты. Оказаться подальше от крейсера флармиев, ― вот чего сейчас хотелось Парамонову больше всего. Пилот коптера полностью разделял его желание.

А еще им обоим хотелось сдохнуть.

* * *

Шум винтов коптера стих, и люди остались на площадке в одиночестве. Осенний ветер мерзко холодил голую кожу. Уничтожение всех покровов, включая растительность на теле, было одним из требований «протоколия».

Тварей стыдиться нечего, а вот на Веранду капитан-бомбардир смотреть избегал. Надеялся, что и она на него сейчас не смотрит.

Черт бы со всем этим, но погода подкачала. Хотя какое дело флармиям до комфорта смертника?

Иван сложил руки на груди и сел где стоял: прямо в оранжевое желе, неожиданно теплое, словно бы даже ласковое, вкусно пахнущее ванилью и корицей.

– Ты только дождись меня, дядь Вань, ― прозвучал голос Вероники. Не поворачиваясь, Шарганов пожал плечами.

– Нас вместе не выбросит, ― объяснила девочка. ― Вообще-то взрослые попадают в иные миры. В соответствии со своими склонностями, заслугами и устремлениями.

Последнюю фразу она произнесла немного странно, словно цитируя кого-то.

– Но мы вместе, потому тебя, скорее всего, выбросит на полдороге. Вселенная еще в процессе становления, у многих экспериментов бывает сбой…

Эти слова тоже прозвучали как-то по-взрослому, по-учительски. Вероника, сама заметив это, хмыкнула и дальше продолжала своим обычным голосом:

– Я такое уже видела. В первый раз пришлось долго собирать тех, кто оставил свои тела вместе со мной – туристов, маму, отчима… Хорошо, что все меня тогда дождались, их же расшвыряло по разным пространствам!

– А тебя куда? ― спросил Иван, просто чтобы не сидеть молча.

– Да как и в прошлый раз: Серая галактика, звезда Ржавый Гвоздь, восьмая орбита! ― По-прежнему не оборачиваясь, не видя Веронику, он почувствовал, что она небрежно махнула рукой. ― Пятый от Всемирной оси угловой конус, сто тринадцатый вектор. Там еще такая маленькая планетка есть, прозрачно-синяя, а на ней квадратная каменная площадка, и по краям два фонаря, знаешь, старинного вида, на чугунных узорчатых столбах… Ты не парься особо, все равно взрослые в этом ни бум-бум!

Иван сумел улыбнуться.

– Только, главное, сам с места не пытайся трогаться, ― деловито продолжила она. ― Даже если сумеешь отыскать Землю, то все равно увидишь пустой каменный шар. А тебя там вообще не увидят, мы для тех землян будем… ну, как бы прозрачны.

Оранжевая жижа шагах в десяти впереди вдруг с влажным хлюпом выбросила толстую ложноножку, потом вторую, третью… Извиваясь подобно безглазым червям, ложноножки сплелись в подобие арки. Внутренность арки мерцала.

Вход… Флармии призывали их внутрь.

Нет уж, ребята. Мы жертвы, наклонение страдательное. Сами, если нужно, перемещайте.

– Обратной дороги нет, но есть просто Дорога, ― заторопилась Веранда. ― На ней можно встретить кого хочешь и прийти куда угодно. Или прилететь. Я уже привыкла летать на синем клипере. У меня был с собой бумажный, сейчас его отобрали, конечно – но есть корабли, которые потерять нельзя: он все равно из лучей Мирового Света построен! И вообще – в кораблях не бывает зла, ни в каких…

Она говорила что-то еще, но слушать ее вдруг сделалось невмоготу.

– Так и буду сидеть, ― сообщил капитан-бомбардир: не девочке, а в пространство.

И вдруг вскочил, потому что тело словно плазменным ударом ожгло. Рядом коротко вскрикнула Вероника, тоже вскакивая.

Хозяевам надоело ждать, и они проявили настойчивость.

– Да чтоб вам пусто!.. ― заорал Иван и, высоко подбрасывая колени, побежал к арке.

* * *

В корабле их сразу разделили.

Полета на Фларм Иван не запомнил. В памяти его осталась затянувшая вход мембрана и его искаженное отражение в ней. Голый, испуганный человечек, заляпанный неровными фиолетовыми пятнами, с неприлично торчащими в стороны ушами. Курсант-первогодок после прививок, честное слово, ровесник Вероники, только куда глупее и трусливей! Растопыренные уши остались последним, что бросилось ему в глаза, прежде чем наступила темнота.

…Ослепительный свет!

…Густой медово-миндальный дух!

…Неслышный, внутри черепной коробки заключенный грохот!

Капитан-бомбардир очнулся, сел и огляделся. Его окружали ставшие за время службы привычными и почти родными стены реакторного зала «Землепроходца Семёна Дежнёва». Реактор и прочее оборудование флармии сняли, и со стен глядели на просторный пустой зал слепые сейчас экраны оперативного мониторинга. В одном месте стену вскрыли, и сейчас там мерцала уже знакомая Ивану мембрана входа.

Сам Иван находился в середке липкой оранжевой подушки, рядом, приходя в себя, поднималась на ноги Веранда. А вокруг стояли ― или восседали, черт его разберет, как возможно выразиться про помесь слизня с насекомым! ― несколько флармиев самого отвратного вида. Охрана, или чего там требовал «Протоколий» жертвоприношения?

Их. Сейчас. Убьют!

Ужас близкой и неминуемой гибели лишь теперь по-настоящему добрался до капитан-бомбардира. Кишки скрутила судорога, замутило, и Ивана вырвало вчерашним завтраком. «Не так долго и летели», ― отметила та часть сознания, которая не билась сейчас в конвульсиях, не выла от смертной тоски, не корчилась от стыда перед девчонкой, странно спокойной.

Оранжевая жижа под ногами равнодушно впитала в себя рвоту и снова стала глянцевой, блестящей.

Флармии охраны или чего-то там иного вдруг захлюпали, пуская пузыри, тонко засвистели. Вокруг помутнело, затуманилось. Запахло чем-то знакомым, растительным. То ли укропом, то ли тмином. Иван вдохнул сгустившийся воздух, и тоска развеялась, стало хорошо и весело!

– Великость доли напитание Первое Яйцо, ― сообщил новый, незнамо откуда явившийся флармий, немного иной, более толстый и солидный, ― надлежание встр-реченность радовать!

Толмач, сообразил Иван и хихикнул: ― Ага! Я радуюсь. Та-ак радуюсь, гы-ы!

Действительно, что может быть почетнее, чем послужить пищей Первому Яйцу! Неизвестно, что флармии имеют в виду, и плевать.

Толстый флармий надулся еще больше, проникся, видать, радостью пленника, и обрадовался сам.

– А вас никуда не выбросит, ― вдруг сказала Вероника без страха, но с удивлением. ― Бесцветные Волны принимают на гребень только тех, кто мог вырасти в своих мирах. А вы… вы же там, у себя не растете! ― На нее веселящая отрава то ли не действовала, то ли подействовала вот так, совсем иначе, чем на Ивана. ― Вас сразу затянет в Абсолютное Ничто!

Лишь сейчас в голосе девочки прозвучал испуг.

Охрана взвыла и забулькала громче, запахи кухни стали плотными – только режь, и через мембрану входа полезло в реакторный зал несусветное Нечто. Огромное тело, испещренное фиолетовым, сиреневым, лиловым, разделенное перетяжками, как царица термитов, и маленькая головка на переднем конце.

– Первое Яйцо! ― возвестил толстый.

Кожа Первого Яйца натягивалась и бугрилась, под ним непрестанно происходило какое-то отвратительное движение. Не будь Иван столь рад и горд оказанной ему великой честью, его непременно снова стошнило бы. Но он лишь заулыбался и спросил толмача:

– Нас убьют… как?

– Жер-ртвение форр, ― охотно откликнулся толмач, ― мыслительный пр-ридаток отделением!

– Не бойся, дядь Вань, ― поспешно зашептала Вероника. ― К нам на астероиды один прилетел с дырой вместо сердца, целый день так ходил… А другой вообще… ну, что остается от человека, если у него под ногами лопается тяжелая мина?.. Но все сползлось, срослось! Ты только не бойся…

Им отрежут головы, сообразил плывущий на волнах эйфории капитан-бомбардир. Им отрежут головы, и кровь их прольется на пол реакторного зала.

Иван засмеялся. Флармии ничего не нашли и не поняли! То, к чему готовился экипаж «Дежнёва», свершится.

В кораблях не бывает зла. Но и добро они несут не всякому.

«Землепроходец Семён Дежнёв» был не мегадестройером, а мегабрандером. Они шли в самоубийственную атаку, а для надежности, в случае гибели экипажа, запалом послужила бы их кровь. Антивещества в магнитных ловушках корабля хватит, чтобы превратить систему Фларма в ничто!

В воздухе проявилось тонкое лезвие, поплыло к Ивану Шарганову – и он захохотал еще громче.

Андрей Бреусенко-Кузнецов
Статуя Командора

1

Взламывать оковы пришлось силой мысли. Небыстрое занятие, к тому же отождествление с отмычкой здорово притупляет ум. Провозившись более суток, освободил непослушные руки, снял мешок с головы – светлее не стало. В поисках света подтянул тело к каменной лестнице, ведущей прочь из подвала. По ней, однако, бродили какие-то тени. Это фантомы, сказал себе я. Они реальны, возразил я себе, их стоит остерегаться. «Прекратите болтовню!» – гаркнул я сурово на всех нас, и мы послушно затихли. Осторожность – неплохой знаменатель.

Несколько часов ушло на ожидание, когда же уйдут тени. Но стоило какой-то из них убраться, неминуемо являлась следующая. Они издевались. Верней, издевались не сами тени, а что-то, что их отбрасывало. Статуи! Да, их удалось-таки разглядеть; это они мерно вышагивали напротив широко распахнутой двустворчатой двери. Девушка с веслом. Авиатор с планером. Мальчик-горнист. Снова девушка – та же самая, но с каким-то другим снарядом. Все как из далекого пионерского детства.

Вышагивали? Статуи не ходят, возразил себе я. Их конечности скованы гипсом. Что же их движет? Должно быть, внешняя сила. Желание убедиться приподняло меня на шаткие ноги, повело под стеночкой, приблизило к выходу. Ну что я себе говорил: застывшие изваяния плывут по воздуху. Вот грузчики, которые носят их на спинах, те и подвижны в суставах, и даже по-человечески озвучены. Кряхтят. И кто-то выкликивает:

– Лыжница – одна штука. Барабанщик – четвертый. Горнист – девятый.

Но кто ведет учет, из-за узости дверного проема не видно.

Подглядеть? Но, высунувшись из подвала, я познал раскаленную тяжесть заоблачного солнца, от которой словно закаменел.

– Эй, кто поставил здесь Командора? – услышал я голос учетчика.

– Лёха, кажись, – отозвались грузчики.

– А ну грузи его с остальными скульптурами!

Меня подхватили бесцеремонные руки, взвалили на спину, куда-то понесли. Я пытался сопротивляться, но пошевелиться не удалось. И сила ума тоже пребывала в ступоре. Надо же, меня приняли-таки за Командора. Жаль, не за него самого, всего лишь за статую.

2

– Тебя на форуме приняли за Тропинина? – удивился Юрка-терапевт. – За того самого, за Владислава, да? С этого места, пожалуйста, подробнее. – Сделал, будто фокстерьер, стойку. Или, будто окулист, опустил «сверкающий глаз». Или как еще метафорически обозвать его новую профдеформацию?

Юрка не так давно получил второе образование – психоаналитическое. Теперь он с переменным успехом пытался практиковать, чтобы вылезти из долгов, в которые залез в период обучения. Правда, влекло его не столько на поля клинического психоанализа (исцелять страждущих на кушетках), сколько в небеса психоанализа прикладного (постигать разные явления культуры, сидя в башне из слоновой кости). Прикладнику – чисто в теории – легче поднять большие деньги, но при том условии, что ему благоволят власти. Зато клиницист имеет более твердые шансы хоть как-то себя прокормить, ведь пациенты страдают не понарошку. Ну а если ты Юрка, то у тебя, конечно, и с твердыми шансами кривовато выходит, а уж с хлебом политтехнолога – так и вовсе никак. Что остается Юрке? Старым друзьям доказывать, что хоть на что-нибудь выучился. С вечной оговоркой: «Друзей не анализируем!»

Ну да оговорка-то оговоркой, но «сверкающий глаз» Юрка нацеливает автоматически. Ничего не попишешь: он теперь так живет. Только где какая проблема – с ходу интерпретирует. А кто сейчас живет без проблем, тем более у нас в Центраине в период конфликта с Полуостровом?

– Ладно, расскажу. Хотя и вспомнить-то нечего. На русском литфоруме «Фантиздат», где я выложил… ну, старые свои рассказы школьной еще поры… – говорить почему-то становится трудно, дыхание перехватывает. Тьфу, зараза! Сильные эмоции в нашем разговоре некстати. Есть кому за них ухватиться.

– … школьной поры, – напоминает Юрка-терапевт.

Он-то в своей стихии. Чует оживление бессознательного конфликта на фоне регрессии к подростковым годам пациента. Но самое досадное в том, что и пациент это чует.

– …пронзительные были рассказы, – поясняю я, – и наивные; сейчас я так не пишу. Но… делал ремонт, нашел старую ветхую тетрадь. Содержание показалось ценным, решил набить его в «Ворде», а там… Почему бы и в сеть не выложить? Так надежнее сохранится…

– Хотелось бессмертия, Влад? – серьезно спросил Юрка.

– Тьфу на тебя! – Что с него возьмешь, с интерпретатора? – Ну да, хотелось бы что-то по себе оставить. Это каждому графоману важно. Но я о другом. Стоило выложить эту пару рассказов, как резко подскочила посещаемость моей страницы. Прям паломничество началось. Оказалось, те рассказы кто-то приписал Владиславу Тропинину, а я-то ни сном ни духом; думал, это мой талант оценили!

– Так оценили же!

– Да где там! Первым долгом заподозрили в краже. Интересовались, мои ли тексты. А как доказал, что мои, тут же сделали вывод, что я сам – покойный Тропинин инкогнито. Потому что Влад. Железная логика, да?

Что там было, в рассказах? Одуванчики. Заросли татарника и белоцвета. Были порталы в иные миры в старых голубятнях. Главные герои – мальчишки. Вроде не «тропининские», попроще, но были. А еще полет к звездам. И про то, что богом – не так уж трудно. В подходящем-то возрасте. Но даже если убрать, вымарать случайные совпадения – что-то останется. Сам подростковый дух, который теперь все зовут тропининским…

Юра-терапевт слушал сочувственно. Мол, да, очень жаль, что мою поэзию в прозе приписали кому-то другому.

– Кой черт жалко! – воскликнул я для себя самого неожиданно. Счастье, что читают. А что приписывают известному писателю, так это ведь будто знак качества!..

Юрка закивал:

– Понимаю! На нашем птичьем психоаналитическом языке это зовут амбивалентностью отношения к объекту. Тебе и льстит сравнение с Тропининым, и при этом поднимаются агрессивные чувства.

– Но не к нему же, – возразил я. – К тому, что мне в то «тропининское» состояние больше не вернуться! А я ведь уже и пробовал…

– И что?

– Ерунда выходит. Голубятня есть. Одуванчики тоже. Пацанов так целая куча. А духа нет.

– Ну так пиши в собственном духе. – Юрка с трудом выдавливает из себя советы; им, психоаналитикам, советовать нельзя, чтобы не снять с анализанта ответственность.

– Не могу, – вздыхаю, – никакого духа не осталось. А писать-то надо: я больше ничего не умею толком. Если не наловчусь этим делом хоть чуть-чуть зарабатывать, будет плохо. Долг за квартиру вон какой. Того и гляди выселят. Я уже за порог выходить опасаюсь…

3

За порогом дома, в подвале которого я провел последние сутки, расстилался солнечный мир. Это он меня, что ли, вверг в тот идиотский ступор, в котором я стал неотличим от статуи? Нет, враги. В их присутствии я филогенетически регрессировал к тому способу адаптивного поведения, который в солнечном детстве не раз наблюдал у насекомых. Замирание. Обмирание. Умирание понарошку, чтобы не случилось всерьез.

В этом состоянии люди в рабочей одежде погрузили меня в открытый кузов грузовика, полного белых статуй. Гипсовая экспрессия этих нелепо застывших фигур делала их неудобными попутчиками, состоящими из множества углов – сталкивающихся, рискующих раскрошиться. Жаль, что я и сам лишился телесной гибкости. Не было воли пошевелиться, чтобы занять удобное положение; правда, и на коже почему-то не возникало болезненных ссадин – она потеряла эластичность. Ни дать ни взять застывшее насекомое, огороженное от хищного мира хитиновым панцирем. Или грузчики правы – статуя.

Нас привезли, выгрузили, наскоро расставили в пустом пространстве, огороженном забором с колючей проволокой. Около сорока типовых гипсовых статуй, украшавших парки пионерлагерей при прежнем режиме. Верно, теперь те лагеря отошли в частную собственность, а их атрибутику перед уничтожением свезли сюда – в лагерь гипсовой смерти.

Злая судьба неизбежна? Тот, кто сюда нас отправил, был настолько уверен в ней, что даже не выставил охрану. В отсутствие соглядатаев статуи постепенно зашевелились, огляделись. Но лишь к вечеру достаточно осмелели, чтобы позволить себе прогулку, да и то далеко не ушли. Так и слонялись в периметре замкнутого двора в тщетных поисках выхода.

4

– У меня безвыходное положение, – признался Влад. – На меня вышло западное издательство. Настоящее, серьезное, я проверил: это не развод. Странно, да? Ну, что деловые люди поверили, будто Тропинин жив, а я этакий «старец Федор Кузьмич», отошедший от дел писательских.

– Откуда мы знаем, может, и правда жив? – отметил я дискуссионный момент. – Сообщение в СМИ еще ничего не значит. Ты знаешь, какие СМИ в Центраине. Кто сказал, что в Восточной Федерации должны быть правдивее?

– Знаешь, я тоже так подумал. Воля крупного писателя, властителя дум… И издательство тоже готово с нею не спорить. Обещали напечатать под любым псевдонимом, который я укажу. Прикинь, Юр?

– Что сказать, парнище, рад за тебя! И не кисни так, чудак-человек: счастье стучится в двери! Берут оба рассказа, да?

Влад вздохнул:

– Да в том-то и дело. Рассказов издательство не печатает. Им нужен роман или большая повесть, а я… Ну, ты знаешь.

– Повесть в тропининском стиле? – уточнил я.

– Да уж не в моем собственном, – с ожесточением выдохнул Влад.

Я предложил приятелю не киснуть: что-нибудь да придумаем. Но он, как обычно, залип в непродуктивных переживаниях, и я понял: программу действий надо составить прямо сейчас.

– А что, если взять любой из твоих рассказов и попытаться продолжить? – посетила меня идея.

Оказалось, и Влада она посещала.

– Я уже пробовал, – выдавил он. – Не выходит. Рассказы слишком цельные, после завершения сказать не о чем. И в старое настроение не попадаю. Будто другой человек пишет. Я ведь стал другим человеком, Юра, совсем другим… – прозвучало так, как будто Влад винился в полной утрате человеческого облика.

Но пропало-то что? Детская непосредственность, и только.

5

Превращение в статую предполагает лишь частичную утрату человеческого облика. Если человек создан по образу и подобию Божьему, то статуя – по подобию человека. Это подметил еще французский философ-сенсуалист Кондильяк, изучавший в «Трактате об ощущениях» – что бы вы думали? Чувствительность живых статуй.

Мысленный эксперимент – что за чудное применение человеческого ума! Кондильяк наделял свою воображаемую статую отдельными видами ощущений, до поры отключая все прочие, затем он по-детски радовался взаимодействию ощущений, из которого и нарождался человеческий дух. Думал ли французский мыслитель, что однажды найдется статуя, которая его эксперимент повторит в реале?

А я повторил. И убедился, что Кондильяк был прав, когда говорил о главенстве осязания. Чем способнее ты к нему, тем более ты человек. В статуе же без осязания человеческий дух воплощен слабо, почти никак.

Едва я все это понял, тут же поспешил поделиться знанием с товарищами по несчастью. Но поспешишь – насмешишь. К сожалению, первую свою речь я произнес не вслух. Зато вторая была грому подобна.

– Статуи! – возгласил я. – Братья по гипсу!.. – и сам себя испугался.

Те из братьев, кто уже овладел речью, зашушукались:

– Кто это? Почему он кричит? – Шум нарастал, пока гипсовый горнист не затрубил сигнал «внимание».

– Слушайте его! – сказала дама с веслом. – Он Командор!

И я, более не смущаясь, поведал о своем открытии. О том, что разные виды чувствительности стоит в себе развивать. Особенно осязание.

– Только не его! – возразил дискобол-скептик. – С осязанием в бытие статуи приходит и боль. А где боль, там ворота страха.

– Если не делать ворот, – отвечал я, – то на что надеяться?

6

Черные тучи над моей бедной головой мало-помалу впустили в сознание луч надежды. Хорошо иметь друга с навыками психотерапевта. Да и просто друга тоже очень неплохо. Ведь никакой терапии, в общем-то, не было. Юра просто меня выслушал и натолкнул на интересные мысли.

Когда я признался, что свои «рассказы детства» видеть уже не могу, он предложил вспомнить вещи самого Тропинина. Как-никак, первоисточник.

И тут выяснилось, что Тропинина я знаю слабо. И все же…

– В детстве читал «Всадники со станции Снег». И еще это… «Бегство охотников за головами».

«Значит, нужные книги ты в детстве читал», – тут же припомнилось.

– Хороший задел, – похвалил и Юрка. – Детские впечатления дают честную эмоциональную реакцию. Не испорченную ни подобострастием, ни сравнением с собственными литопытами, ни мнениями ныне действующих светил. Всегда важно, чтобы очарование и разочарование шло из глубины детского сердца. Кстати, как у тебя насчет разочарования?

Ох, как здорово: есть такое!

– Я ждал приключений, – припомнилось. – Всадники приехали слишком поздно. Только явились, а повести конец. А еще покататься? А новые подвиги неуловимых? Я читал «Охотников за головами» и ждал: может, всадники доскачут и туда? Но увы… И знаешь, Юрка, мне казалось, и Владислав Тропинин сожалел, что это уже другой рассказ…

– Отлично! – воскликнул Юрка в воодушевлении. – У тебя есть шанс поправить мэтра. Теперь я удаляюсь, а ты пиши!

Он ушел. Я сел за потертый свой ноутбук и ночь напролет пытался. Вышел пшик. Настроение тропининское я вроде поймал, прочувствовал. Но выразить его в тексте, вслед за великим тезкой… Увы, я оказался намного дальше от понимания, как им это было сделано.

7

На третьи сутки насельники концлагеря для статуй были уже на пути к очеловечиванию, но далеко продвинуться не успели по причине инертности материала. Однако тут явилось начальство в сопровождении пятерки автоматчиков на случай, если гипс не ко времени взбунтуется. Все как один – чистокровные люди, да такие мордатые, какими бывают только образцы послушания системе. Статуя себе такую-то харю редко когда наест.

– Эй, гипсовые болваны! – вскричал кудрявый широкомордый властитель. – Протрите поганые уши и слушайте сюда! Согласно последней редакции конституции Центраины все пережитки тоталитарного прошлого объявлены вне закона и подлежат уничтожению. На следующей неделе приедет грейдер, который здесь все заровняет. Слышало, сволочье? Но наше гуманное ведомство дает вам шанс. Тот, кто согласится на сотрудничество, будет эвакуирован и продолжит свое ничтожное существование – разумеется, за пределами нашей любимой Центраины. Мы позволим дурачкам с Полуострова вас выкупить, – начальник хихикнул. – Но не всех. Только тех, кто пойдет на сотрудничество. До сих пор у нас не было своих шпионов на Полуострове, теперь они будут. Ну а те истуканы, которые для этого сотрудничества слишком глупы, здесь и останутся. За вашу утилизацию отвечает, ха-ха, господин грейдер.

Пока мордоворот распинался, а автоматчики демонстрировали готовность всех искрошить, пара давешних грузчиков сооружала в углу лагеря армейскую палатку – высокую, чтобы начальству не склонять головы. По завершении речи туда стали приглашать наших – для индивидуальных бесед. Кто сам шел, а кого и несли. По завершении разговора их разделяли на две неравные группы, сосредоточенные в разных местах лагеря. Видать, часть сотрудничать согласилась, другая нет. Но где какая, иди пойми. Мы, простые статуи, пока настолько безлики…

8

– Опять ерунда, – жаловался Влад. – Настолько вышло безлико…

– Чтобы писать, как Тропинин, – назидательно молвил я, – мало снять внешние признаки его стиля. Надо вжиться в сам его творческий акт. Сонастроиться с миром чувств, а не настроений. Уловить скрытые цели. Понять, зачем он пишет так, а не этак. Одних детских воспоминаний для подобной работы мало. Вот, держи флешку. На ней все его книги, читай.

– Пиратское? – хмуро поинтересовался Влад.

– Стыренное у пиратов!

Лишь под этим соусом ему и «зашло». Чистое ребячество, право слово! Но если ты нищ, как огородное пугало, тебе не до законов о контрафакте. И коль не можешь поддержать культуру деньгами, так хоть вниманием.

Всё, что сейчас передал Владу, я и у себя сохранил. И основательно так вчитался: интересно же! И, по-моему, уловил главные мысли Тропинина, кочующие из одной повести в другую.

Многогранность. Главное свойство модели мира, раскрытой в его мегацикле «Великий Кристалл». Разность граней, но проницаемость ребер. Каждая грань – свой особенный мир, посетить который можно силою духа либо с опорой на технические декорации (в интерьере звездолета и электропоезда переход намного комфортнее). Что это за миры такие, в которые можно попасть напряжением психических сил? Внутренние миры. А Кристалл, соответственно, представляет многогранность личности. Только осознанная ее жизнь ограничена: протекает на единственной грани. А почему бы не выбраться за пределы?

Кстати, Тропинин и сам не любит задерживаться на одной грани. Потому его повести, как правило, не длинны. Прихотливо увязаны в целое общими идеями и персонажами, каждый из которых лишь раз сверкнет в качестве героя. И наверное, каждый герой многого не успеет. Для всякой грани герои нужны свои.

Кто они, герои? Мальчишки. Если взрослые, то родом из детства. Взрослых родом из детства психоанализ считает инфантильными, но здесь не тот случай. Фрейд, извини. Детская сексуальность, эдипов конфликт, столкновения влечений с запретом – всё не о том, ведь из детства героев исходит сила, а не невротические проблемы… Хотя да, их можно толковать и как застрявших в Эдипе, но тропининская специфика уйдет. Кажется, вот почему: возраст героев Тропинина тяготеет к младшему школьному. Не к дошкольному, когда эдипов конфликт расцветает впервые, не к подростковому, когда возвращается в бурных энергиях пубертата. Важное для Тропинина время носит имя латентной стадии, все, что на ней происходит, – в основном не про сексуальность. А про что? Про верность. Идее, себе и другу. Взрослых, которую эту верность в себе сохранили, Тропинин зовет Командорами. Кем командуют Командоры? Ну, в основном собой. Это тоже немало. Командоры спасают детей, а на самом деле – себя. Себя настоящих.

Что героям мешает? Страхи. Они тоже приходят из школьного детства, где персонифицированы хулиганьем с разными позорными кликухами. Плюс к хулиганью – ложные Командоры. Это дядьки с педагогической жилкой и с талантом к манипуляции. Многолик мирок школьных садистов, а во взрослой жизни нам встречаются те же типы, да лучше прячутся. Но случись где горячая точка – ведь воспрянут во всей красе!

Помогает героям что? Сверхспособности, а еще артефакты. Мелкие предметы: монетки, пуговицы, шарик, кристаллик. А еще – Старая Тетрадь. В чем их роль? Ориентируют. Отсылают к прошлым историям. К героическим канонам должного. В артефактах материализована энергия духа. Аналитик фрейдовской школы обнаружил бы в том фетишизм, но меня ругаться не тянет…

Что ж, для начала достаточно. Если Влад хоть это поймет, у него все получится.

9

Не срослось. Я даже не начал писать повесть, а за мною уже пришли. Открываю дверь, а они уже втроем под стеночкой топчутся. Корочку предъявляют: Служба безопасности Центраины. И ордера на арест и обыск. А лица такие наглые, уверенные: ошибки не будет. С чего бы?

– Итак, – неприятно сощурился чин безопасности в черном, – вы подтверждаете, что являетесь запрещенным в Центраине писателем Владиславом Тропининым, чье творчество воспевает тоталитарный режим Восточной Федерации?

Ах, вот оно что! Оказалось, от имени известнейшего издательства Западной Федерации со мной говорили подставные лица. Являюсь ли?..

– Нет! – улыбнулся я.

– А это что? – показал он подписанный мной договор о намерениях.

Сам-то текст договора ни к чему пока не обязывал, но юристы составили его не с кем иным, как с Тропининым. Что же я, дурак, подписал?

Прежде чем обшарить квартиру, безопасник будто ненароком спросил:

– А где Юрий?

– Какой Юрий?

– С которым вы только что разговаривали. Мы его не встретили почему-то.

Ага, и квартира была на прослушке! Но уж Юрку-то я не выдам:

– Это я сам с собой болтал. У меня бывает.

Пришелец недоверчиво усмехнулся:

– Играете невменяемого? Не поможет! – Он бесцеремонно схватил со стола мой телефон, пролистал контакты, затем вскрыл его корпус и извлек сим-карту. – Изучим. – А телефон оставил на столе. Его просчет. Стоило ему отвернуться, как я вернул себе средство связи.

А ведь с Юркой можно связаться и без сим-карты. Даже при разряженном телефоне. Он меня услышит и так. Я пробовал.

Вот и теперь связался, пока черный сотрудник уткнулся в мой ноутбук, один из его подручных шарил в книжном шкафу, а другой на кухне упаковывал в следственный чемодан микроволновку и чайник. Ага, чтобы снять информацию.

– Юрка, – сказал я, – меня здесь обыскивают и вяжут парни из СБЦ. Что скажешь?

Черный безопасник посоветовал не паясничать. Он решил, что я просто пытаюсь его отвлечь от интимной своей переписки, – и лишь усилил свое к ней внимание.

Но Юрка-терапевт мне ответил. Он ведь был здесь, в трубке.

– Понял, – сказал он. – Хорошо, что я спрятал вещдок – Старую Тетрадь. Полагаю, за ней охота. А электронные документы и так лежали в сети в самом свободном доступе.

– То есть мне стоит расслабиться, и чаша меня минует?

– Нет, не так, – спохватился Юрка. – Не минует. Если на то пошло, лучшей для тебя линией будет сымитировать психоз. Что-нибудь зрелищное. Кататонию сможешь?

– Ой, это что такое? – вроде знакомое слово, но пока разберешься…

– Объясню популярно, без лишних тонкостей. Помнишь, ты в школьном театре играл статую Командора? Вот примерно такая пластика.

10

Помню ли я, как играл статую Командора в школьной пьесе по мотивам мольеровского «Каменного гостя»? Ну, к сожалению, помню. И, что характерно, всю историю – с первой репетиции. Мне ведь не сразу досталась роль пакостной статуи. Я готовился ни много ни мало – к роли Дона Жуана, и получалось, по общему мнению, очень славно, то есть разумного основания снять меня с роли вроде бы не было. Но лишь до той поры, как кудрявый мерзавчик Лешка Булыгин, любимец учителей и одноклассниц, возжелал эту роль себе. Как он играл? Да посредственно. Представлял все тот же заносчивый образ себя, каким день ото дня звездел на уроках да переменах. Заикался – ибо был он к тому же заикой. Но учителя высказались хором: героем-любовником может быть только он. Это-де ему органично.

Как их решения воспринял я? С тихой яростью. Собирался в знак протеста вовсе ни в чем не участвовать, но призадумался: это ведь выйдет бегством! А я в ту пору как раз мечтал податься в актеры, другого дела жизни даже не представлял. Вот и смекнул: останусь. Но нанесу свой удар. Так отыграю статую, что героя-любовника даже никто не вспомнит.

Удалось ли? Местами. В эпизодическом образе статуи внимание зала на себя, конечно, перетянул. Но финал мизансцены вышел для меня неожиданным. Дон Жуан Командорову руку долго не отпускал, вместо того чтобы честно упасть замертво. В рукопожатие Леха вложил всю свою дикую злость и обиду, а клешни его были сильнее моих ладошек. Оставалось стоять и не морщиться. Образ статуи обязывал ко многому.

– Ты терпи, статуя, в Лувр попадешь! – издевательски прошипел он.

А из-за кулис возмущенная труппа шептала мне, чтобы я отпустил руку и дал герою упасть.

Чем закончилось? Моей фразой, сказанной громко, на зал:

– Отцепись от руки, придурок! – и показательным исключением из школьного театра за неспортивное поведение.

Я собирался вернуться. И долго еще планировал поступать в театральный. Но что-то с тех самых пор мне мешало. Лицедейство забросил, тонкие движения души пытался выражать письменно. Получалось ли? Больше нет, чем да.

11

Возвращение в старый образ, регрессия к былому конфликту и былому ресурсу – как это по-тропинински! Но, как видно, не все в истории Влада уместилось на том пронзительном острие нравственного закона, которому подчинены миры в глубинах Кристалла.

Там, где Влад не совпадает с каноном писателя, он попадает под действие других канонов, некогда начертанных законодателями глубинной психотерапии – Фрейдом, Юнгом и Адлером. Не один, так другой или третий убедительно объяснит, отчего же актер, попытавшийся имитировать кататонический ступор, был захвачен старым симптомом и ушел от понимания не только чинов службы безопасности, но и от своего собственного.

Ну а что же я? Я не в силах был ни ему помочь, ни как-либо проявиться. Я ведь кто? «Человек из февраля», внутренний терапевт расщепленной личности. За пределами психического мира Влада меня вообще нет. Я не могу зайти с другой стороны, подойти снаружи. Я одна из тех функций психики, которая замирает, едва личность спускается на дочеловеческий уровень реагирования.

И все же в какой-то момент разум Влада сложится вновь, чтобы юркой ладьей выплыть из небытия. И ладьей будет Командор Влад, а за юркостью станет следить его верный штурман – терапевт Юрка.

Это что? Сознания свет? Но тогда почему так темно? А, подвал и мешок на голове, вот от них и темень. Надо выйти, но не идут ноги. Надо снять – но руки не слушаются. Тоже мне органы сознательного действия.

А! Вот оно! Не слушаются, поскольку прикованы – это все объясняет! Надо бы скорей расковаться. Но чем это сделаешь, если нет инструментов и руки заняты? Все надежды на силу мысли…

Может, в новой конфигурации Малого Кристалла она стала сильней, чем была?

12

Сила мысли… Я вторично вспомнил о ней, когда стоял последним в очереди на собеседование в палатке кудрявого мордоворота. Эта сила тогда, в подвале, помогла снять наручники. Что же я не пользуюсь ею теперь? Ведь наручники сковывали свободу движений намного сильней по сравнению с автоматчиками; да и прикасались они непосредственно к телу, а не только к страху его потерять…

Но тут я подметил знакомые ходы мысли.

– Юрка, ты?

– А то кто же? – отозвалась статуя юного барабанщика передо мной.

– Как-то молодо выглядишь…

– Да не суть. Называй меня Юрка-младший.

– Очень рад тебя видеть! Не подкинешь ли мне идею…

– Как использовать силу мысли? Заклинаю тебя хорошенько сперва подумать, а тогда уж использовать. А не то пожелаешь, чтобы, к примеру, солнце вышло из-за туч, а оно из-за этого приблизится к земной атмосфере. Космос порою хрупок.

– Я настолько силен? – вот удивление-то. – Что ж тогда заперт в эту постылую статую?.. Ах да, кажется, по собственной воле…

Однако стоит повнимательней разобраться в ситуации. Собеседование черного начальника со статуями идет полным ходом, по итогам их сортируют на две группы, а я так и не знаю, какая из них согласилась сотрудничать с властями, а какая проявила непреклонность. Хорошо бы, чтобы твердость духа проявило большинство, но вправе ли я рассчитывать на такой сказочный результат? Даже человеческие выборки дадут другую статистику, а тут, как-никак, статуи…

– Хочешь узнать их выбор? – Юрка-младший растянул гипсовое лицо в подобии улыбки. – Он тебя не утешит. Сотрудничать с кудрявым садистом согласились все. Просто часть этих статуй отправят на Полуостров шпионить, а другую, меньшую часть – совершать теракты.

– Да? Откуда ты знаешь?! – воскликнул я.

– Угадай. Психотерапевтам негоже подсказывать выводы, к которым может прийти и сам анализант.

Я подумал и вдруг догадался. Ну да! Если Юрка, который, чего скрывать, это мой же внутренний голос… Если он говорит устами гипсового барабанщика, то значит… Значит, мой внутренний мир занимает больше одной статуи.

– Браво! – порадовался за меня Юрка. Даже стукнул в свой гипсовый барабан. И застыл выжидательно.

Если больше одной, почему не все? Если вдуматься, то откуда могло бы взяться столько однородных фигур? Это грани одной фигуры, все явились из одного Кристалла. Из моего собственного.

Юрка-младший поддержал мою мысль длительной барабанной дробью.

– Но ведь я здесь, по-видимому, главный? Я ведь не зря Командор!

Юрка согласился и с этим.

– Командора должны слушаться! Ну, хотя бы в теории…

– А ты не пробовал им на практике чего-нибудь приказать?

Интересно, что эта простая мысль до сих пор меня не посещала. Я прокашлялся и пророкотал громовым командорским голосом:

– Статуи, слушай мою команду! Разоружить автоматчиков!

А чего мелочиться, в самом-то деле?

Миг – и многое сделано. Это без точной команды статуи слоняются без толку и не знают, чем бы себя занять. А стоит сигналу прийти, действуют быстро. Только один из подвергшихся нападению конвоиров успел снять с предохранителя свою скорострельную пушку. Но и его чуть позже монументальная девушка-спортсменка так приголубила веслом по макушке, что автоматная очередь целиком ушла в небесное молоко.

Грузчики отступили к забору. Насчет них распоряжения не было. Ладно, нам не до них. Остался еще начальник в палатке. Наглый, жирный, кудрявый. Стоило нашим к нему зайти и ткнуть в лицо автоматом, он завизжал, как свинья недорезанная, и стал умолять:

– Не стреляйте!

Подмывало сделать наоборот. Но я посмотрел в его кудрявую харю и убедился: он, Алексей Булыгин. Только чуток состарился и разжирел. Ну не странное ли совпадение – этот новый привет из детства?

Надо быть осторожнее, понял я. Как и с солнышком из-за туч. Кажется, в этом мире моего много. Не один лишь взвод гипсовых статуй.

Космос парусов и крыльев

Ольга Рэйн
Охота на Бармаглота

Мериться Тристан предложил, у меня бы на такое дурости не хватило, а он шебутной. Всех подбил, даже Микаэля, уж тот на что спокойный да скромный ― но встал вместе с нами на силовой стене, где камеры не смотрят.

Солнце, наша Медуза, тускло-розовая перед закатом, уже пряталась между двух конусообразных гор на горизонте ― Тристан называл их Сиськи, правая больше левой. Он говорил, что у женщин так часто бывает, я надеялся когда-нибудь удостовериться и очень любопытствовал, какие же женщины (во множественном числе) просвещали Тристана.

– При любой свободе нравов главное ― прийтись по нраву, ― так говорил Сергей Васильевич Фокин, второй помощник экспедиции, а теперь ― советник временной колонии и наш наставник. Сам он, хоть еще и нестарый, крепкий и похожий на писателя Хемингуэя с портрета в библиотеке, не особенно пользовался «свободой нравов» ― я видел, как он подолгу сидит у обелиска Непроснувшимся, прижимая руку к холодному пористому камню, а лицо у него при этом такое, что мне смотреть неудобно делалось. Будто душа нагая показывалась, беззащитная, мягкая, не умеющая сама согреться.

– Не зевайте, расстегивайте и доставайте, ― поторопил Тристан, смеясь.

Мы все пятеро достали, показали друг другу, немного смущаясь, но глядя цепко ― не каждый день доводится посмотреть, сравнить, подумать. Микаэль последним достал, у него самый длинный оказался, Тристан даже присвистнул, разглядывая.

– У меня зато толще, ― засмеялся.


Ну тут и начались всякие шутки про это самое, с неандертальских времен всем человеческим самцам приятно думать, что у них там внизу большое, как у мамонта, крепче скалы и всегда готово к бою. Хотя про это-то чего шутить, оно, как и все остальное, у нас абсолютно одинаковое, разве что по малолетству у кого поменьше. У Эрика и Эйдена, например, но я, конечно, не заглядывал.

Но к восемнадцати годам, к мод’обраху, мы все уже одинаковые, волосок к волоску. С родинкой на большом пальце левой руки ― удобно право-лево различать. С щелью между передними зубами, отчего улыбка выглядит особенно искренней и чуть детской. Кареглазые, темноволосые, чуть полноватые, пожалуй, такая уж генетическая конституция, когда к концу отрочества щенячий жирок набирается, а после двадцати сходит, оставляя крепкие жилы, хорошие мышцы. Только мало кому из нас доводится дожить до двадцати, так что…


― А Дилиона не позвали? ― спросил Микаэль, как будто только что заметил, что кого-то не хватает. Мог бы уже и привыкнуть. Все помолчали, глаза отводя. Я первым свой гемосталь обратно в чехол вправил, ремешком перехватил у локтя, рукав застегнул.

– Он бы сюда на стену не поднялся, ― сказал. ― Да и не захотел бы. Тащить его, что ли?

– У него больше нету гемки, ему сняли, ― тихо сказал Эрик. Или Эйден? Илонка их одинаково одевает, нашивки бы что ли сделала с именами, чтобы различать можно было. Или с эмблемками ― нех там, или снарк, или из земной фауны чего.

Я ей такое посоветовал как-то раз, она прищурилась, потом потянулась, потрепала меня по голове. Я все не мог решить ― снисходительно потрепала, как ребенка? Как близнеца своих близнецов? Или как симпатичного юношу на голову себя выше, который уже бреется? Часто, каждую неделю!

И тут я вдруг понял, что мальчишка сказал. Что у Дилиона теперь нет гемосталя.

– Как нету? С каких пор? Сняли? Что значит, для него не будет мод’обраха? ― Мы одновременно заговорили одинаковыми голосами. Мой дал предательского петуха на «как же так», я смутился, но никто вроде не заметил.

– Ну понятно, зачем ему теперь? ― вздохнул Микаэль. ― Если любой чих и пук ― прямая дорога к микромутациям… Со сломанным-то позвоночником Ядро его изжарит на раз-два-три, это и без гемки ясно. Чего зря кровь отворять…

И мы все чуть вздрогнули от совпавшего с этими словами привычного укола в плечо ― гемосталь взял каплю крови, как делал это каждые четыре часа всю нашу жизнь, машинка выпарила, нарастила микронный слой на генетический ключ, растущий вместе с нами. В конце Лета, прежде чем запереться в корабле и начать Зиму, мы проведем мод’обрах ― активируем Ядро, управление которым замкнуто на мертвого капитана Томилина, и попытаемся к нему подключиться.


Наверное, мне стоит говорить «они», а не «мы», потому что в каждую такую попытку Ядро сжигает не только весь оставшийся заряд батарей, но и одного из нас, клонов Томилина. Иногда двоих, если кто вторым сам вызовется и по возрасту подходит. Мой старший брат Броган четыре года назад пытался стать третьим, что было с его стороны безумной смелостью ― лезть в Ядро после того, как оно только что изжарило мозги двум подряд таким, как ты. Но ему тогда мапа не дал ― до сих пор помню, как он рычал, в него вцепившись, будто сквозь отстраненную маску прорвалось древнее, бешеное отчаяние волчицы, у которой щенка убивать собрались.

– Ну Женя, ну успокойся, ― говорил мапе Фокин, держа за плечи. ― Ну уколи себе что-нибудь, ты же сама врач-биолог. Солнышко мое хорошее, ну ты же знаешь, зачем мы это делаем… А ну успокойся, сказал! Есть же гемосталь ― хоть какая-то отбраковка, чтоб совсем зря пацанов не губить… Броган, хочешь прямо сейчас, пока Ядро горячее, генетический ключ проверим, ну? «Как закалялась гемосталь»?

Броган тогда посмотрел на мапу, бледного, дрожащего, и головой покачал.

– Нет, ― сказал, ― спасибо, Сергей Васильевич. Я уж дождусь, когда моя очередь придет. Если гемка сейчас покраснеет, это ему… нам отравит оставшееся время вместе. Пусть уж будет… ну, надежда.

– На хрен такую надежду, ― сказал мапа, резко дернув головой. ― Надежду, в которой мы жжем своих детей, как спички. И они гаснут, гаснут…

– Женя… ― начал опять Фокин твердо и с нажимом, но тут же лицо его дрогнуло, исказилось, горло перехватило. ― Мы жжем спички… потому что нам нужно выжить. Если не добудем огня, то мы все, все замерзнем… Иди, Броган, домой. Мод’обрах закончен. Впереди Зима.


В тот последний год с Броганом мапа был очень молчаливым и мало улыбался. Зимой, в корабле, работы немного ― проверки систем, уборки, то, что раньше называлось «драить палубу». Мапа дежурил по медблоку три дня в неделю, а вечерами дома мы играли в настольные игры, болтали. Мапа нам много рассказывал о Земле, о том, как в поясе Койпера были открыты пространственные тоннели ― «уши Господа», через них можно было проходить в другие части Вселенной, не используя околосветовых скоростей, которых живая материя не выдерживает.

– Экспансия за пределы Солнечной системы вдруг стала возможной. Я записался сразу, как только возрастом вышел, с шестнадцати лет можно было. Тогда я еще не очень себя понимал, но годы шли, смеркалось, как говорится… К двадцати трем годам понял окончательно, что я ― не женщина, а мужчина в женском теле, так бывает. Но тут выбор встал ― садиться на гормоны и делать операцию, или лететь в экспедицию. Выбирать, какая мечта для меня важнее. Думал ― ну полечу, рожать же меня никто не заставит… На тот момент, так как активной колонизации не было, а в анабиоз просто так ложиться желающих как-то не находилось, исследований не было о его влиянии на фертильность. Не знали, что шестьдесят процентов женщин, засыпающих больше чем на год, становятся стерильны…

– То есть ты жалеешь, что тебе пришлось… ну, нас родить? ― спросил тогда Броган, и его голос дал скрипучего петуха, а я рассмеялся, чтобы скрыть страх ожидания ответа. Мапино лицо дрогнуло, он схватил нас за плечи и больно сжал.

– Нет, ― сказал он, приблизив лицо к моему, потом к лицу Брогана, смотрел нам в глаза, будто завязывая узлы между душами. ― Нет, ― говорил он снова и снова, ― нет, нет, нет, ― пока мы все трое не разревелись, как дураки. Мапа прижал нас к своим плечам, гладил по волосам и рассказывал про полет, как Земля становилась вдали синим шариком, как менялись вокруг звезды и Солнце становилось все меньше, как он сам спал и просыпался. Цикличность холодного анабиоза подводит сознание к поверхности, повышает температуру, напоминает жизни, что та продолжается, потом опять уводит вглубь, в ледяную темноту, где медленно проплывают образы глубоководных снов, тени памяти, отброшенные на генетическую решетку сотнями тысяч поколений тех, кто смотрел на небо, добывал и ел земные плоды и давал предметам имена…


В конце следующего цикла гемосталь Брогана остался красным, не пожелтел в первичном анализаторе. Это означало, что количество микромутаций не превышало порог Терехова и Ядро могло принять Брогана, вернуть контроль над кораблем, позволить нам наконец улететь с Лепуса. Я очень любил брата. Он умер не сразу после мод’обраха, а прожил еще шестнадцать часов одиннадцать минут, хотя был ли мой брат все еще внутри этого страдающего, искореженного напряжением тела, я не знал.

Мапа принес домой пепел Брогана, спрессованный в серебристый кирпич размером с ладонь, сверху в него был вплавлен кристалл гемосталя, а по периметру было написано «et iterum fugere», «снова полечу» на латыни.

Мапа положил металлический блок на стол между нами, мы смотрели на него и молчали. Во мне будто проломили черную дыру размером с этот кирпич, края ее ломило, а изнутри сочился ледяной холод. Я смотрел на навсегда покрасневший, оплавленный по краям гемосталь и думал, что через два года придет и мой черед ложиться в гнездо управления Ядром, чувствовать, как на голове и вдоль спины закрепляют контакты, ждать пока на них подадут напряжение и думать о том, как здесь умирал в момент крушения корабля первый Томилин ― капитан, с костей которого потом соскоблили достаточно генетического материала, чтобы родились мы, и горели тут снова и снова…


Мы молчали, все пятеро на силовой стене, держащей купол поля. И уходили оттуда вместе, хотелось даже взяться за руки ― плоть к плоти.

– Надо бы Дилиона навестить… ― сказал Микаэль, мы все сейчас об этом думали. ― Каково ему сейчас-то? Лежит, под себя срет, да? Дей, чего твоя мапа говорит-то ― он вообще никогда ходить не сможет? Совсем? Чего он, болван, полез на ту скалу-то?

– Несчастный случай же. Конец сезона, скоро большая охота, он в разведку вызвался.

– А под скалой было гнездо снарка… Дилион арбалет взвел, за стрелой потянулся и не удержался. А вниз там почти четыре метра…

– Упал прямо на снарка, в которого стрелять собирался. Спину переломал и ему и себе. Килограммов сто туша, потому и едим мясное так рано в этом году.

– Ну хоть так, ― через силу засмеялся Микаэль. ― Хоть такая польза…

– Мы домой, ― сказали Эрик и Эйден. ― Мама борща наварила. Дей, она тебя велела на обед зазвать. Пойдешь?

Я должен был пойти к Дилиону, я знал, что должен ― как друг, как брат, как товарищ. Чувствовал, что ему, моему другу, другому варианту моего «я» нужно, чтобы я пришел, пошутил с ним, рассказал о похождениях Тристана, о том, как охота еще не прошла, а везде уже готовят еду из добытого им снарка…

Но я хотел увидеть Илонку и пошел есть борщ, хотя и голоден-то не был.


Илонка ― особенная. Она родилась, когда корабль проходил в Ухо Господа, ее первый вдох совпал с входом в серое ничто. Три месяца межпространственного туннеля, потом десять лет космического полета ― единственный ребенок, маленькая неспящая фея среди полутора тысяч меняющих фазы сна и бодрствования колонистов и экипажа. Говорят, ее очень любил капитан Томилин ― катал на плечах по гулким металлическим коридорам, учил читать, сочинял ей смешные детские стишки.

«Как у солнышка Медузы наедимся кукурузы, распакуем наши грузы и айда стирать рейтузы» ― Илонка мне показывала листочки, исписанные моим же почерком, с картинками редкого безобразия, я тоже так рисую. Горы, домики, солнышко в небе, по цветочкам скачет лысая девочка с бантиком, предположительно сама Илонка.

Ее мать погибла при крушении, отец остался на Земле, она никогда его не знала. Илонка не ложилась в анабиоз и вызвалась рожать клонов Томилина, как только достигла «возраста зрелости». Родились сразу двое ― близнецовое пополнение к нашему жертвенному отряду.

Глаза у Илонки серые, как небо Лепуса. Все космические объекты этой системы называются латинскими именами земных животных. Звезда ― Медуза. Третья планета, к которой мы летели, ― Лебедь, или Олор, а пятая, на которой корабль разбился ― Заяц, или Лепус. Фокин говорил «ляпус».

«Ляпус вышел-с. ― Он смеялся усталым невеселым смехом. ― В лебедя целили, а сели на зайца. Летать собирались, а тут и не побегаешь особенно. Держи курс на систему Медузы… Короче, ребятки, «населена роботами»…»

Жалко, что этого рисованного фильма в нашей фильмотеке не было, я бы посмотрел.

– Единственное наше везение, в том, что мы «сели» (а подразумеваю я, конечно, «рухнули») на дневную сторону Зайца. И что он такой неповоротливый, мы уже двадцать два цикла прожили, а Ляпус наш еще и полоборота по своей оси не сделал, у него длиннющий период вращения. Благодаря этому мы заряжаем батареи, по нескольку месяцев держим поле и земную атмосферу, чтобы жить на поверхности, выращивать еду, и… ― он обводил нас прищуренными глазами, ― вас, ребятки. Чтобы попытаться отсюда соскочить…

– А что будет, если ночь наступит?

– Не если, а когда, Эйден. Что значит «если»? Планета вертится, круглая, круглая…

(Такой фильм у нас был, мы его часто смотрели и смеялись.)

– Через восемнадцать наших циклов, двести тридцать земных месяцев, Ляпус повернется и нас накроет ночь. Глубокая, вечная ночь. Рассвета никто не увидит. Если до тех пор никто из вас, ребятки, не полюбится Ядру… То вместе с ночью придет песец.


Песец оказался красивым земным зверьком, небольшим и «хорошо социализующимся» ― я тогда посмотрел в вике. В генотеке у нас была такая закладка, мне ужасно захотелось себе маленького песца. Я ныл и упрашивал мапу целых две недели, что было рекордом, так как обычно он сдавался дня за три-четыре.

– Его нужно будет неделями по часам кормить теплым молоком из пипетки, потом из бутылочки. По нескольку раз за ночь. Забудешь ― он умрет. Ты готов к такой ответственности, Дей?

– Ну если учесть, что через два года у меня будет мод’обрах, и если меня не сожжет Ядро, то на мне будут колония, корабль и межпланетный перелет, то с ответственностью за зверушку я, наверное, справлюсь?

У мапы стало такое лицо, будто я его ударил. Это было через полгода после смерти Брогана, мы перезимовали в корабле ― без брата ― и жили в летнем домике, под куполом силового поля, под серым высоким небом. Мапа отодвинул тарелку с рагу из неха и ушел, опрокинув стул и не остановившись поднять. Я доел, с каждой ложкой все меньше наслаждаясь своей моральной победой. Через час пошел искать мапу.

– Ну ты и болван, Дей, ― сказала мне тогда Илонка. ― Жестокий ребенок, а ведь не маленький уже, четырнадцать скоро…

Мапу мы так и не нашли, но ночью он вернулся, лег рядом, обнял меня. Я сразу согрелся и успокоился, как всегда в его присутствии. Утром я проснулся первым и увидел на мапиных щеках засохшие дорожки от слез.


Через пару месяцев мапа принес мне в корзинке щенка песца ― голого, розового и жалкого.

– Может не выжить, ― предупредил он. ― Искусственные утробы ненадежны, в них мясо только можно синтезировать. На Лебеде-то есть млекопитающие, мы собирались их использовать для репродукции скота, земных животных… А тут, на Лепусе, млекопитающих нет.

– А как же нехи и снарки?

Мапа сказал, что нехи ― яйцекладущие, а способ размножения снарков не имеет земных аналогов. Все особи были двуполыми, спариваясь то так, то эдак, оплодотворяли три-четыре зиготы, но не рожали детенышей, а умирали, когда те были уже жизнеспособными внутри. Юные снарки изнутри поедали разлагающееся тело матери и вылезали на свет толстыми, откормленными, готовыми к приключениям. Потом, кажется, ели только растительную пищу. Впрочем, фауна Лепуса была скрытной и немногочисленной, и о снарках мы знали мало, кроме вкуса их мяса.

– А почему они называются снарки, мапа? ― спрашивал я, когда был еще маленьким и любознательным.

– Потому что нехов первыми нашли и назвали, ― непонятно ответил мапа. ― Не называть же было второй встреченный вид «нехи-два», и так далее. И ты же понимаешь, что это прозвища, на самом деле мы дали животным и растениям приличные латинские названия, занесли в базы данных, скомпоновали отчеты на Землю… Еще лет двадцать, и они их получат, вместе с информацией о том, что с нами случилось. Потом еще сорок ― и мы узнаем их мнение о наших злоключениях…


― Дей, Дей, чего спишь? ― Илонка потрепала меня по волосам, была у нее такая привычка. Песец Васька, которого я ей подарил, когда выкормил, сидел в углу, мрачно рассматривал кусок мяса из борща, на меня не смотрел, как неродной.

– Не сплю… думаю. Ну как о чем? Не о чем, что ли?

Она прикусила губу, потянулась за солью.

– Ешь давай, ― сказала.

В поисках безопасного предмета для разговора я взял с полочки первое, что попалось под руку ― это оказалась разбитая когда-то и склеенная статуэтка Девы Марии.

– Зачем ты ее хранишь? ― спросил я, повертев безделушку в руках. Богородица смотрела печально, трещина змеилась поперек ее лица, как страшный шрам. ― Почему новую не напечатаешь? В вещетеке же есть, я на той неделе искал заглушку для арбалета, видел почти такую же.

– Доели? Идите математику порешайте полчасика, я потом проверю, ― сказала Илонка своим близнецам. Повернулась ко мне. ― Потому что вещи помнят, Дей. Сам материал помнит тепло наших рук, то, что мы чувствуем. Она, вот эта Мария, помнит, как ее поднимала и прижимала к губам моя прапрабабушка в послевоенной Варшаве… и другие после нее.

– И как ты ее разбила, тоже будет помнить?

Илонка посмотрела на трещину на безмятежном лице, ниже, поперек плеча, где откололась рука.

– Да, теперь уже не забудет, ― сказала она тихо. ― Но она понимает и почему я ее об стенку швырнула. Как раз она и понимает, каково это, растить детей в жертву для спасения мира…

Я доедал борщ с усилием, будто лез на высокую скалу. Торопливо попрощался и ушел.


Наученный горьким прошлогодним опытом, я записался на охоту заранее ― желающих всегда было много, побегать-размяться перед месяцами взаперти. Наш жизненный цикл стабилен ― девять земных месяцев мы живем на поверхности, под силовым полем, растим урожай, иногда охотимся понемножку. Потом у нас случается большая Охота, заготовка мяса на Зиму. Лето кончается мод’обрахом.

Говорят, наши неразвитые языческие предки раз в год топили в реке самую красивую девушку, отдавая лучшее богам в уплату за будущие снисхождения, хорошую погоду и прочие радости. И вот на другом конце Вселенной тысячи лет спустя высокоразвитые мы делаем примерно то же. В этом году роль жертвенной красавицы ожидает Тристана, в следующем ― меня.

Попытка активации Ядра сжирает все, что осталось от нашего запаса энергии, мы запираемся в корабле. Батареи заряжаются, поле отключается, дикие снарки бродят среди наших заброшенных огородов и задумчиво нюхают остатки морковной ботвы. Получается цикл, почти как год на Земле. Тринадцать месяцев, в каждом по тридцать дней, двадцать четыре часа, шестьдесят минут, шестьдесят секунд, а секунда ― стук спокойного сердца. В тридцати пяти световых годах от Земли мы, даже те, кто никогда ее не видел, по-прежнему отмеряем время биением своих земных сердец.

Наружу мы выходим, конечно, но только в скафандрах ― на Лепусе шестьдесят процентов атмосферного кислорода, если дышать без фильтрации, через несколько минут начинается отравление, судороги, тошнота, путаница в голове. Несколько лет назад на охоте крупный нех приложил об острый камень нашего геолога, Палыча, скафандр порвался от уха до пупа. Хороший был мужик, крепкий, а подышал воздухом Лепуса минут двадцать, пока его искали, после интоксикации так в себя и не пришел. Ослеп, дергаться начал, слова забывать, а еще через пару месяцев и повесился у себя дома на стропе.

Из-за кислорода мы и охотимся примитивно, почти как наши предки в каменном веке ― стрелы, арбалеты из пластика и резины, ничего металлического, ничего возгорающегося.


Пока я стоял в душе, думал об Илонке ― что она с детства любила Томилина ― сначала как отца, потом наверное в фантазиях, как мужчину, а родив Эрика и Эйдена, полюбила как мать ― столько всяких подсознательных мотивов понамешано, сплошная каша из древнегреческих героев и трагедий. Тут мои мысли приняли такое направление, что воду пришлось похолоднее сделать, а потом и вовсе ледяную. Чтобы не думать об Илонке, я старался думать, например, о льющейся на меня воде. У колонии ее всегда было в достатке, хотя на Лепусе жидкой воды в природе и не встречалось, ни озер, ни рек. Местные животные не пили, а синтезировали воду прямо в теле, у них был специальный орган под легкими, вроде водяного пузыря. Для нас же вода была побочным продуктом очистки воздуха до нужных человеку двадцати одного процента, мы брали водород из почвы, получалось хоть залейся. Неплохо вообще-то получалось.

– Ма, ― спросил я задумчиво, вытирая полотенцем мокрые волосы, ― а почему мы не развиваем колонию здесь, на Лепусе? Почему мы хотим улететь ― ведь мы уже здесь, и у нас есть машины для терраформинга? Если мы перестанем выживать и начнем просто жить здесь? Можно же изыскать альтернативные источники энергии, отсидеться в корабле, запустив реакцию в атмосфере, связать излишек кислорода в воду? Потекут реки, можно будет дышать без скафандра…

Мапа поднял на меня глаза от своих записей ― он сидел и быстро настукивал что-то на панели стола. Я вдруг заметил, какой он уставший, хотя и красивый. И складка у губ, залегшая еще до смерти Брогана, никуда не исчезла, а только углубилась.

– Ну во-первых, есть и такая партия, ― сказал он, поправив очки. ― Странно, что Фокин вам до сих пор не рассказал, но есть такие настроения в нашей среде. Что лучше Заяц под ногами, раз уж мы поневоле тут, чем Лебедь, до которого еще полгода лететь на чиненом-перечиненом корабле, входить в атмосферу, приземляться, там очень много неизвестных. Сережа вас оберегает, наверное, не дает блуждать юным умам ― сам он твердый сторонник того, что надо улетать, Лепус ему неприятен.

– А тебе?

– А меня смущает во-вторых. Оно в том, что если мы вмешаемся в баланс планеты, то убьем все местные виды, которые приспособлены к этой атмосфере ― просто отнимем у них среду обитания. Это вымирание. И как биолог, я считаю это преступлением.

– А как человек?

– Как человек, ― вздохнул мапа и потер свою коротко стриженную голову, словно хотел ухватить и потянуть за прядь давно срезанных светлых волос, ― как человек… не знаю. Как женщина, я хочу, чтобы жили и были счастливы мои дети и внуки. Как мужчина я хочу, чтобы они были сильны, свободны и в безопасности… И когда я начинаю думать так, мне становится наплевать на вымирание снарков и иже с ними, потому что мы уже здесь, сынок. И наша нужда велика… Но тут вступает в игру «в-третьих». Оно в том, что для терраформирования нам в любом случае нужен доступ к Ядру. Без него мы не улетим и не останемся. Лепус переварит нас в темноте своей ночи…


Для охоты нас разбили на тройки и четверки ― мы стояли толпой, возбужденно переговариваясь, а Фокин ходил со списками и если кто заранее не записался, то сам назначал, с кем. Я очень хотел охотиться с Илонкой, но записать так постеснялся. Надеялся на чудо.

Я пробирался сквозь толпу к Илонке поближе, но она уже стояла и с кем-то разговаривала ― чуть выше меня, плечистый, темные волосы стильно выбриты полосками, я тоже так хотел уже давно, но мапа не разрешал «оболваниться». Я уже передумал и собрался назад повернуть, но тут Илонка меня заметила.

– Дей!

Незнакомец обернулся, и у меня внутри будто молния полыхнула от того, что я смотрел в собственное лицо, только старше лет на пять. Конечно, я его знал ― это был Виллем, из второго поколения Томилиных, один из троих выживших нас. Его не стали подключать к Ядру, потому что гемосталь его остался желтым, что означало девяностопроцентную вероятность того, что Ядро его точно не примет. Если гемосталь краснел ― а в большинстве случаев он краснел ― то порог микромутаций, которые накапливаются по мере жизни и взросления любого организма, был ниже семидесяти процентов, и был смысл пробовать. Говорят, были и такие, кто считал, что нечего с гемосталями рассусоливать ― если тебя с определенной целью родили и вырастили, то нечего тут шансы считать, а полезай в печку в любом случае. Говорят, мапа с такими говорящими дважды дрался страшно, еле оттаскивали, и именно так потерял один из нижних клыков ― выбили, но сам он оппонентов еще сильнее разукрасил.

Виллем на меня взглянул, и тут же ему кровь в лицо бросилась, глаза отвел. На щеках у него были татуировки, что-то кельтское, и они от румянца сильно побагровели.

– Привет, Дей, ― сказал он, так в глаза мне и не глядя. Я смотреть не хотел, а смотрел жадно, потому что мне-то вряд ли таким стать доведется. Сильным, красивым и выше Илонки. Виллем потупился, и я вдруг понял ― ему передо мною стыдно, что он выжил. Его, получается, вывели из пещеры огненной, а остальных он там бросил. Поэтому он нас и избегал изо всех сил, старался не пересекаться. Я представил, что бы я сам чувствовал на мод’обрахе, если бы мой еще теплый, только что снятый с плеча гемосталь не изменил цвет…

– Виллем, ― начал я, но тут нас перебил подоспевший вездесущий Фокин.

– Так, Илонка, ты с Машенькой и… вот парня с вами отправим, мы, мужики, не хуже, не такие уж бесполезные…

Я с надеждой шагнул вперед, но он уже хлопнул Виллема по плечу, подмигнул девушкам.

– Дей, а ты со мной пойдешь, ― сказал он бодро. ― Будешь за стариком присматривать, да?

Он нетерпеливо щелкнул пальцами, я вздохнул и подчинился. Все группы вышли за контур поля и разбрелись по куцым джунглям, покрывавшим каменное плато вблизи корабля.

– Ты, Дей, это… Поближе ко мне держись, ― сказал Фокин, щурясь на Медузу, та стояла высоко в небе, и свет ее казался синеватым, отражаясь от гладких деревьев. ― Для пущей безопасности, понимаешь?

Я понимал. Конечно, я не сомневался, что Сергей Васильевич искренне переживает за каждого члена колонии, включая своих политических оппонентов. Но колония уже и так потеряла в этом году в лице Дилиона один из своих возможных билетиков с этой неприятной планеты на другую, хорошую, с молочными реками, кисельными берегами и приветливыми большеглазыми млекопитающими.

Мы с Сергеем Васильевичем шли больше получаса, прежде чем нам попался первый снарк. Мы молча, стараясь двигаться совершенно бесшумно, взвели арбалеты, но снарк вел себя странно ― убегать и не думал, крутился на месте, кряхтел, а потом вдруг задрал огромную голову к небу и закричал так страшно, что я чуть арбалет не выронил. Фокин мне жестом показал, что подойти поближе надо, разобраться. Снарк лежал на боку, его крупная туша казалась странно раздутой, брюхо ходуном ходило.

– Ох, ― сказал Фокин, морщась под маской скафандра. ― Кажется, сейчас мы получим неповторимый опыт животного мира Лепуса… Мне рассказывали, но сам я никогда…

Кожа мертвого снарка разошлась с хлопком и наружу в потеках отвратительно пахнущей жидкости полезли маленькие снарки ― розовые, ушастые, шестилапые, похожие на длинноухих бегемотов.

Меня чуть не вырвало, что в скафандре было бы катастрофой, я справился, но тут Фокин с возгласом отвращения отпрыгнул от новорожденного снарка, запнулся о камень, упал, перекувыркнулся через голову и замер.

– Сергей Василич… ― Я его звал, а он все лежал не двигаясь, только веки дрожали, будто перед ним мелькали образы и люди, и он все на них насмотреться не мог. А в себя пришел ― и так выругался, что мой особый словарный запас сразу процентов на двадцать обогатился. В общих чертах он высказался по поводу того, что у него нога, кажется, сломана, охота не задалась, и не буду ли я любезен оттащить его обратно к кораблю? Я стал любезен, хотя не смог отказать себе в сарказме по поводу того, как мне теперь не грозит страшная участь чего-нибудь себе повредить и выпасть из числа счастливцев, которых сожжет Ядро. Сказал ― и сразу испугался, что палку перегнул. А Фокин молчал долго, а потом кричать на меня начал.

– Мне, думаешь, легко с вами, обормотами? Учить вас, любить вас, смотреть, как вы умираете с пеной у рта? Хоронить вас? Снова и снова хоронить своего лучшего друга, Вовку Томилина, с которым мы тридцать лет душа в душу… По которому я тоскую почти как по Машеньке моей?

– Если мы ― такая ценность, ― я гнул свое, ― чего же вы нас не выращиваете в обитых изоляцией комнатах, подавая перетертую еду, чтобы не подавиться?

– Ты что, еще не понял, мальчишка? Когда Ядро примет тебя… или не тебя, а твоего брата, этого, следующего, маленького еще, или даже еще не родившегося ― когда-нибудь примет, иначе в жизни и судьбе нет вообще никакого смысла, я в это поверить не могу… Когда оно тебя примет ― ты станешь нашим богом. У тебя будет доступ ко всем ресурсам корабля, экспедиции, планеты. И власть ― лететь или бежать, переместить корабль на дневную сторону, запустить терраформинг, или свалить с этого чертова Ляпуса к чертовой матери? Понимаешь? Один из вас станет богом ― а никому не нужен злой маленький бог, воспитанный в ватном облаке, не знающий человеческих чувств. Бог, не умеющий любить. Поэтому вы ― наши дети. Мы не строгаем вас на верстаке, не запрещаем вам ничего, чего не запрещают детям родители. Мы воспитываем вас в любви. И ответственности. Воспитываем вас людьми, чтобы вы ими и остались ― при любом раскладе. Иначе я бы не поступил с Вовкой моим… Иначе я бы на все это не согласился…

После этого я его долго молча тащил. Каждый раз вопрос в голову приходил, и тут же на него ответ вспоминался, и казалось, будто в голове у меня сидит маленький Фокин и со мною все время разговаривает и все мне объясняет. Например ― как же вообще так получилось-то, что весь корабль и ресурсы экспедиции на полторы тыщи человек оказались замкнуты на одного-единственного капитана? «А как вообще всякие техногенные несчастья случаются? ― говорил маленький Фокин-из-головы, как объяснял нам лет пять назад в классе, ― по совокупности маловероятных событий, когда кубики раз за разом на ребро становятся ― двигатели, гравитация, планеты, а потом какой-то самоуверенный дурак блокирует ИИ, переводит весь контроль на себя, будто бы он в игру играет, будто бы он бессмертный. Ну и собственно только поэтому упомянутые полторы тыщи человек не сгорают в атмосфере в рассыпающемся на куски корабле, а худо-бедно садятся уж куда вышло. И живут, живут себе дальше».

– Сергей Васильевич, ― сказал я наконец, ― а мне вот никогда в голову не приходило спросить, а любопытно… Почему у всех русские имена, ну украинские еще, польские, узбекские, а у нас такие странные?

– Это кельтские имена, Дей. Чтобы вас… ну, обозначить, дать вам что-то общее. У Вовки был позывной «викинг», он вообще увлекался культурой, мифологией. На мечах биться умел. Ну так, на уровне ролевиков. Татуировок кельтских себе понабил везде, разве что не на жопе… а может и там, я не заглядывал…

Нога у Фокина сильно болела, он сквозь зубы говорил. Я присел отдохнуть. Жарко было в скафандре ― мы с них все лишнее поснимали, чтобы налегке, термоконтроля никакого. Обычно в космосе или на планетах без атмосферы главный страх ― что кислород кончится, задохнешься. Здесь же такого нет ― знай себе лишнее отфильтровывай. Вот ведь кислород ― без него никак, а слишком много ― и еще более неприятная смерть…


Я огляделся и вдруг понял, куда забрел ― мы были точнехонько у скалы, где полтора месяца назад разбился Дилион ― он мне ее тогда описал как «три каменных пальца смотрят вверх». Три каменных отростка и вправду были похожи на тонкую трехпалую руку.

– Ну, отдохнул? ― спросил Фокин нетерпеливо.

– Подождите-ка, Сергей Василич, ― сказал я медленно. ― Это здесь Дилион… Он мне говорил, что тут, под скалой, он почувствовал, что есть… ну, «что-то».

– У всех у нас есть «что-то», ― устало огрызнулся Фокин. ― Мне бы сейчас свое «что-то» твоей маме показать, Евгении Ивановне, а?

– Мапе, ― машинально поправил я, чувствуя внутри странную отстраненность, будто между мною и Фокиным, да и всем миром, натягивалась тонкая прозрачная пленка, холодная на ощупь. Я лег на живот и подполз к краю скалы, ожидая увидеть там ― ну не знаю ― черную дыру в пространстве например. Но подо мною просто уходил вниз желто-серый утес, а под ним росли неприятного вида колючки. Ничего интересного не было, но я продолжал смотреть и ждать, не обращая внимания на недовольное «бубубу» Сергея Васильевича издалека. Скала под нами дрогнула раз, другой, но не угрожающе, как при землетрясении, а ровно, мягко, будто забилось огромное сердце.

Я сел и отполз от края. И из-под скалы медленно поднялось необыкновенное существо ― он был огромный, фиолетовый, с гибким длинным телом, с крыльями цвета неба. Восемь пар желтых глаз смотрели на нас.

– Вы его видите, Сергей Васильевич? ― спросил я медленно.

– Вижу, ― сказал Фокин сдавленным голосом. ― Ох, какой… А мы за столько лет ни разу… А мама твоя говорила, что надо на исследовательские экспедиции ресурс… Вот это новый вид! Как мы его…

– Бармаглот, ― сказал я. ― Если есть снарки, должен быть и Бармаглот…

– Вот зубищи… Осторожнее!

Фокин закричал, когда Бармаглот, перевернувшись в воздухе фиолетовым вихрем, вдруг бросился ко мне и острым когтем на краю крыла распорол мне скафандр вместе с кожей ― от бедра до горла. Чистый, нефильтрованный воздух Лепуса пах озоном, корицей и моей кровью.

– Не дыши, Дей! ― в панике крикнул Фокин. Я засмеялся от нелепости предложения. Как же не дышать? Бармаглот больше не нападал ― парил у края скалы прямо перед нами, внимательно смотрел на меня всеми своими глазами. Я дышал жадно, не мог удержаться, в голове у меня поплыло, глаза его казались желтыми звездами ― я мысленно стал проводить линии, соединяя точки. Получалась фигура, похожая на песочные часы. Бармаглот моргнул тремя глазами из восьми, потом всеми, потом одним ― и каким-то образом я его понял.

– Не надо, ― сказал я и пинком вышиб у Фокина из рук взведенный на существо арбалет.

Бармаглот позвал меня ― и я шагнул, протянув вперед дрожащую руку. Мне показалось ― я падаю со скалы, но на самом деле я просто выпал из своего тела ― и попал в него, в Бармаглота, внутри он был фиолетовым и прохладным, и спокойным, и я его понимал, как себя самого. Он хотел мне что-то показать, что-то важное. Не для него, для меня. Мы быстро полетели обратно, к кораблю, и я увидел его сверху ― огромное, частично вросшее в землю металлическое яйцо. Сквозь грунт, слежавшийся от исполинского веса, мы нырнули в пустоту под ним, в гигантскую пещеру с каменным потолком, идущим трещинами от веса корабля. В абсолютной темноте глазами Бармаглота я видел километры пустоты между потолком и дном пещеры, видел, как трещины углубляются и расширяются, не быстро, но неостановимо. Что случится, когда все мы рухнем во внутренности Лепуса ― без защиты воздушных подушек и силовых щитов, в облаке каменного крошева и пыли? Сколько из нас переживут удар? Смогут вылезти обратно на поверхность? Продержатся в живых без синтезаторов воды, сумеют починить оборванные соединения батарей? Я в ужасе метался по огромной пещере. Было очень холодно. Потом вдруг стало жарко и светло, потом горячо и тяжело, потом никак, темно, всё.

– Дей, ― звал меня мапа. ― Дей…

Илонка клала на лоб прохладную руку.

– Давай, просыпайся уже, ― сказала она. ― Спящий принц…

Потом она наклонилась ― от нее пахло хлебом и цветами, ― потрепала меня по волосам и сухо, быстро поцеловала в губы. Ушла.

Как полагается по сказочным законам, после этого я почти сразу проснулся. Было очень темно, я открыл глаза, но ничего не увидел.

– Ты очнулся! ― Мапа бросился ко мне, я узнал его запах, его руки.

– Где мы? ― спросил я. ― Что случилось?

– Фокин накрыл тебя своим телом и выстрелил в воздух из лучевого… Возгорание, взрыв, трава вокруг вспыхнула, вас быстро нашли, ты выжил, сынок, выжил, теперь все будет хорошо…

– Что с Сергеем Васильевичем?

– Обгорел, едва живой, ― сказал мапа и заплакал. ― Кожу наращивать слишком больно, я его положила пока в холодный анабиоз… Он не возражал… Что же мы теперь делать будем, сынок?

– Ну, может, свет включим? ― предложил я. ― Чего мы сидим-то в полной темноте?

Мапа всхлипнул, и тогда я вдруг понял. Я ослеп.


У всех было много работы, для меня никто уже ничего сделать не мог. Мапа старался сдерживаться, но все время плакал. Я попросил, чтобы меня отнесли выздоравливать к Дилиону ― он был уже в корабле, его семья зимовала неподалеку от Ядра.

– Отдыхайте, мальчики, ― сказала мама Дилиона, Гузаль ― высокая, черноглазая, очень красивая, как я помнил. Она поправила мое одеяло. ― Мы пойдем мясо разделывать, закатывать на зиму. Пять снарков добыли, маловато, завтра, может, еще одну охоту отправим, недалеко…

Она ушла, дверь закрылась. Шаги удалились по коридору, потом вернулись и дверь щелкнула замком.

– Она нас закрыла снаружи… ― засмеялся Дилион. ― Чтобы мы с тобой, Дей… не убежали…

Он рассмеялся истерически, до всхлипа. Я сел на кровати, поднялся, по стеночке дошел до двери. И вправду было заперто.

– Если снаружи толкнуть, дверь откроется, ― сказал Дилион. ― А изнутри ― нет. Куда ты собрался, Дей? Тебе есть, куда идти? Ты насовсем ослеп?

– Не знаю, ― сказал я. И рассказал ему, что показал мне Бармаглот.

– Ты уверен? ― спросил Дилион. ― При кислородном отравлении, говорят, очень яркие глюки, делириум, темные ямы сознания.

– Тут все наоборот, ― сказал я. ― Он, ну этот… Бармаглот, он разумный. И не хочет, чтобы мы все умерли… почему-то, ― добавил я, подумав, что на его месте может и предпочел бы, чтобы опасные инопланетяне под воздействием природных сил аккуратно сгинули в недрах планеты. ― Но он хотел меня предупредить, поэтому порвал скафандр, понимаешь? Чтобы я отравился и мое сознание изменилось ― чтобы он мог мне показать…

– Что показать? Кому тут чего показать? ― Дверь открылась, вошли двое, еще двое нас. Микаэль и Тристан. ― Мы сбежали со всеобщей увлекательной забавы «разделка пяти центнеров мяса лазерными резаками», чтобы проведать наших страдающих братьев, то есть вас. Вы страдаете?

Тристан говорил бодро, легко, но под веселостью дрожала тревога. Как только закончится заготовка мяса, настанет пора мод’обраха.

– Сядьте-ка, ― сказал я. ― Я расскажу вам про Бармаглота.

– Я и сам знаю, ― сказал Тристан. Или Микаэль? ― «О, бойся Бармаглота, сын! Он так свирлеп и дик, а в глуше рымит исполин ― Злопастный… ммм?»

– Брандашмыг, ― сказал я. И рассказал им про ждущую нас всех завтра, послезавтра или в любой день этой Зимы смерть. ― Остаемся ли мы на Лепусе или летим на Олор ― корабль нужно поднять. Сейчас. Сегодня. Вот и все.

– Тебе не поверят, Дей, ― сказал Дилион. Его голос был усталым, чуть надтреснутым, так я его отличал. ― Если Сергей Васильевич тоже видел этого… Бармаглота, он бы мог тебя поддержать. Подтвердить, что был контакт с ранее неизвестным видом, описать ситуацию. Наверное, можно было бы включить геологический зонд… вместо мод’обраха в этом году.

В тишине я услышал, как прочистил горло Тристан.

– Но Фокин в коме, ― продолжил Дилион. ― Папа говорил ― уже началась мышиная возня за его место в Совете. Игра престольчиков. Никто тебе, Дей, не поверит.

– А вы? ― спросил я. ― Вы верите?

– Верим, ― ответили хором три одинаковых голоса и два детских. Эрик и Эйден?

– Вы откуда взялись?

– Пришли вас проведать. Мама вам хлеба свежего напекла…

– Но взял он меч, и взял он щит, ― пробормотал Тристан задумчиво, ― высоких полон дум… В глущобу путь его лежит, под дерево тумтум. Все на разделке. Если мы заведем Ядро, закроемся и проведем себе свой маленький частный м… ― его голос сорвался, ― мод’обрах, у нас будет четыре попытки.

– Шесть, ― сказали мальчишки.

– Э-э-э, ― протянул Микаэль, но я на ощупь нашел детские плечи, присел рядом, чтобы мои слепые глаза были на уровне их лиц.

– Если у нас не получится, ― сказал я, ― нужно чтобы кто-то остался. И предупредил… всех.

– Нам не поверят, ― упрямо сказали мальчишки. ― Вы сами сказали, что никто не поверит.

– Тогда поверят, потому что за вашими словами будут стоять наши смерти, ― сказал Микаэль и стало очень тихо, будто бы все перестали дышать. ― Смерть придает словам куда больший вес. Только вот что ― посидите тут, а? Не выходите. А то по вашим виноватым рожам кто-нибудь непременно догадается, что что-то не так.

Тристан поднял Дилиона, Микаэль обнял меня за плечи.

– Пойдемте, ― сказал он. Мы закрыли дверь и двинулись к Ядру.

– Нужно сначала активировать блок питания, ― сказал Микаэль через несколько шагов. ― Замкнуть контур на Ядро. Снять защиту с терминала. На двоих нам с Тристаном ― минут пятнадцать. Подождете?

– Нет, ― сказал я. ― Мы дойдем до Ядра. Я понесу Дилиона, а он будет мне говорить, куда идти.

Дилион оказался тяжеленным.

– Ну ты и отожрался за полтора месяца, ― хмыкнул я, поднимая его.

– Это ты телом и духом ослаб, ― отрезал Дилион. ― Шагай давай. Раз-два, вперед… Стой… Руку подними, будет стена, по ней иди… Раз-два ― чего ты смеешься?

– Раз-два, раз-два, горит трава, ― пробормотал я сквозь истерический смех. ― Взы-взы – стрижает меч…

– Не взы давай, а иди по стеночке…

Мы вошли в Ядро, я сгрузил Дилиона на пол, обошел маленькую комнату, активируя панели по его указаниям. Мне стало казаться, что я вижу слабый свет, с которым они включались. Я боялся поверить и, закончив, сел в углу рядом с Дилионом.

– Боишься? ― спросил меня он тихо.

Я помотал головой. Почему-то страха не было.

– Все готово, ― сказали Микаэль и Тристан хором. Они тяжело дышали, и от них пахло пылью и электричеством. ― Ну что? Мы правда это делаем? Пути назад нет ― Ядро гудит, батареи разряжаются, если мы сейчас отсюда просто выйдем, нас так взгреют, что смерть в Ядре покажется приятным отдыхом…

– Да, ― сказал я. ― Я ― Дей Томилин. Я принимаю свою ответственность. Я рискую по собственной воле.

– Я ― Микаэль Томилин. Я понимаю, что случится, если мы ничего не сделаем. И, простите за пафос, но я хочу вернуть людям надежду и цель.

– Я ― Тристан Томилин. Я ― король пафоса. Я хочу подключиться к Ядру и спасти всех, кого люблю. А их много!

– Я ― Дилион Томилин. Я пойду первым.

Мои глаза вдруг сильно заболели, полились слезы. Я все-таки видел свет, слабо, но видел. В свете шевелились тени ― две подняли третью, защелкали подключения, Дилион вдруг захихикал.

– Щекотно, ― сказал он.

Я чувствовал что-то совсем иное, чем на мод’обрахе ― мы были здесь по своей воле, не по чувству долга, не повинуясь условностям. Мы выбрали эту попытку. Мы пришли сами. Никого больше не было ― только я ― мы ― варианты одной личности ― и Ядро.

– Подключайте, ― сказал Дилион. ― Я готов.

Ядро загудело. Секунды шли ― Дилион не кричал. Чем сильнее я плакал, тем лучше видел. Моя футболка была уже мокрой на груди ― и мне показалось, что я вижу бледное, сосредоточенное лицо Дилиона ― его глаза закрыты под белым колпаком шлема, он улыбается. Броган выглядел точно так же, умирая ― но он не улыбался…

– Он что, улыбается? ― спросил я, не веря, вытирая горящие глаза подолом футболки.

– Черт меня дери ― да, он улыбается! Дилион! Ну как оно там? Мозги кипят? Нет? Чем докажешь? Сделай что-нибудь, что ли?

Гнездо Ядра, в котором лежал Дилион, перевернулось, поднявшись вертикально. Со глухим скрежетом где-то открылись и закрылись заслонки шлюзов. Корабль дрогнул. Закричали люди ― то, что слышалось нам тихим шепотом издалека, было громким криком десятков голосов.

Дилион открыл глаза.

– Все работает, ― сказал он. ― Ядро ― мое. Наше. Я могу прямо сейчас взлететь. Ходить не могу ― а летать пожалуйста. Куда полетим?

– Не знаю, ― сказал Микаэль. ― Надо людей спросить. У нас же демократия, да?

– Ну-у-у, ― протянул Тристан, и мы засмеялись.


Я не знал, полностью и насовсем ли ко мне вернулось зрение, но точно знал, что сделаю, выйдя отсюда. Я дойду до медблока и попрошу мапу осмотреть мои глаза. А сам буду смотреть на его лицо ― родное, любимое, знакомое до малейшей черточки.

А потом выйду из корабля и, щурясь от света Медузы в небе, добреду до дома Илонки. Постучу в дверь, она откроет. Руки у нее будут в муке, волосы растрепаны, она всегда такая, когда хлеб печет.

– Илонка, ― скажу я ей, ― я пришел к тебе, за тобой. Я ― не тот, прошлый, твоя детская влюбленность, голос в темноте среди космоса. Я не равен ему, хотя мое тело и создано по лекалам его тела. Я не равен твоим сыновьям. Мы не равны совокупности своих генов. Или клеток. Или элементов, которые нас составляют. Пусть даже они все когда-то были единой точкой, потом разлетались в Большом взрыве, потом горели среди звезд, потом стали нами, а потом перестанут нами быть. Мы ― это мы, Илонка. Я ― это я. Иди сюда.

Я ее поцелую, и будь что будет.

Андрей Кокоулин
В поисках капитана Крапина

«Знаешь, Ленка, не представляю, как люди живут без этой красоты. Им надо почаще поднимать голову. Если ты посмотришь на Большую Медведицу, где-то у звезды Бенетнаш, у самого носа Медведицы, лечу я».

Щелк.

Не знаю, почему я это слушаю. У капитана всегда такой бодрый голос, будто он капитанствует на стимуляторах. Все нипочем. Смотри, Ленка, красота и все такое. Всего записей четырнадцать, и ни разу он не сказал, что в его мире существуют такие понятия, как проблемы или трудности.

Записи я украл. Легко можно было сделать копии, но мне доставляет тихое мстительное удовольствие думать, как я избавлюсь от них в конце своего путешествия. Неплохой финальный аккорд, не правда ли? И мать освободится от них, как от наваждения. И вообще мы с ней оба станем свободны.

Сборы.

Собственно, я начинал их не раз и не два, но никогда не заканчивал. Потому что не чувствовал, что пришло время, и убирал приготовленные уже вещи обратно ― по полкам, по ящикам и нишам. Сейчас мне думается, что я еще не был готов. Психологически. Но вот решил окончательно: это не будет данью памяти. Нет уж! Последний курс окончен, мне ― пятнадцать, впереди ― вся жизнь. Стоит ли тащить в нее капитана, который только и может, что признаваться в любви вакууму?

Не стоит. В этом я уверен.

Собственно, билет уже заказан. Маршрут популярен, как сам капитан. Герита ― Мо-ро ― Пальяно ― Шаддат. Последний пункт ― место гибели. Плевать на могилу ― низко, но посмотреть в глаза мертвецу, пусть и голографическому, и разжечь костер из его аудиозаписей, наверное, может считаться ответом ему и от меня, и от матери.

Все необходимое в путешествии разложено по порядку. Аудиозаписи. Тонкие, размером с фалангу пальца диски. Для них даже нужен специальный проигрыватель. Архаика, признаю. Поэтому проигрыватель идет вторым номером. А третьим номером идет цилиндрик гетеродина Стражелски, считается, что это подарок мне от капитана. Собственно, он послал его матери, как артефакт, как непонятную штуковину, которая вместо усиления сигнала на ретрансляторе искажала его до неузнаваемости и вместе с тем была исправна.

Всего он переслал три подарка. Такой вот щедрый он, наш капитан. Просто сама щедрость. Вибрирующие бусы. Платье из коутум-саро. И гетеродин. Не трудно догадаться, что и бусы, и платье ― вещи исключительно женские. Значит, для меня капитан нашел возможность подарить лишь гетеродин. То есть казус в среде гетеродинов. Самый бесполезный предмет. Неплохо для капитана, да? Этакий намек в мою сторону, мол, самому бесполезному существу ― соответствующий аксессуар.

Ладно.

Четвертым номером у меня идет куртка капитана. Вытертая летная куртка. С еле живыми теплоэлементами и сдохшим сигнальным маячком. Серая. Со споротой нашивкой космобазы. Так уж вышло, что многое из того, что я собираюсь взять с собой, получается, досталось мне в наследство. Но это не страшно. Куртку я сожгу вместе с аудиозаписями.

Хотя ― жалко. Она приятно поскрипывает в пальцах. Плечи ― с усилителями. В плотном, наддутом воротнике ― система «Аспас-ПН», позволяющая до получаса находиться в безвоздушном пространстве, если вдруг какая авария. В одном из внутренних флип-карманов я нашел ломаную пластинку-пропуск, но что за двери или контейнер она открывала, выяснить уже не представляется возможным.

Какое-то время, впрочем, я позволяю себе помечтать, как захожу на территорию дальних, заброшенных складов, что за старым, поросшим сурепкой причальным полем, и там, убегая от робота-логистика, который принимает меня за объект, подлежащий складскому учету и определению, случайно нахожу активную ячейку.

Карточка к ней как раз подходит.

Через узкий створ я успеваю нырнуть в темное нутро ячейки прежде, чем робот-логистик достает меня своей клешней-манипулятором. Мазила! Старая, сумасшедшая платформа! Тренируйся на техниках!

Потом, конечно, я поворачиваюсь. А в ячейке ― целая сокровищница. Капитаны в обязательном порядке собирают сокровища, это еще с дремучей древности повелось. Словом, к моим услугам ― силовая броня Ягай-Хо, анизотропное ружье, сундук с монетами из мицериновой руды и…

Глупо. Увлекся. Я рассовываю какую-то несущественную мелочь по выемкам пенала, сворачиваю куртку, укладываю в походный баг. Вот и все. Ах да. Кое-что забыл. Последним номером идет индрик ― индивидуальный репер. Но с ним все просто ― сунул в разъем за ухом и забыл.

Сборы окончены.

«Привет, Ленка! Хорошо на погрузке ― сидишь, попиваешь себе кофе, пока роботы наполняют трюм. Лечу на Гериту. Что ж делать, если я ― единственный трекер в этом секторе? Не взять ли мне звание адмирала? А то капитан Крапин ― не солидно».

Щелк.

Не солидно. Смешно. Даже на том инстате, что есть у меня, видно, какого капитан невысокого роста. Я уже, наверное, выше его на голову. Но, конечно, ему бы в адмиралы! Нежишься, кофе попиваешь.

После Волны мы потихоньку приходим в себя. На космодроме ― полно народу. В основном, конечно, туристы прилетают. А как же ― родина капитана Крапина. Каждому желающему дом его отреставрированный показывают, его этаж, его комнату, его туалет. Хотите примерить себя на капитанском унитазе? Прошу!

Капитан, конечно, герой, только я его ненавижу. Потому что он ― для всех, для всех и каждого в нашем секторе, но не для меня. Для меня, видите ли, гетеродин. Впрочем, пофиг.

Туристов ждут магнитные пассажирские тележки, я сам прибыл в космопорт на такой же. Развезут, разместят в расчищенных районах ― почувствуйте, где жил, рос, учился и так далее. Наверное, даже в нашу курсантскую школу отвезут. Капитан ходил в другую, разрушенную, от которой и следа не осталось, но наша, конечно, взяла его имя.

В холле порта толпится человек двести. А еще три года назад здесь только неприкаянные робостюарды сновали. Теперь лучше, оживаем. Это по всему видно. По улицам, по фермам, по вывескам. Даже по лицам. Лица ― веселые. Скажу честно, это несколько примиряет меня с капитаном. Все-таки он…

Ладно. Я беру тюбик сока из автомата и иду к дальней стойке. Курсантский комбинезон с пятью звездочками выпускного курса. Униботы. Короткая стрижка. Баг за плечом. Девчонки-туристки стреляют глазками.

Ать-два.

Робостюард считывает индрик.

– Егор Тахиро, транспорт «Кенго», место восемь, отправление Симма-Герита в двенадцать ноль пять по местному времени.

Он чего-то ждет, шевеля задвижками окуляров, как бровями. Полипластиковое чудо на гусеничном ходу. Оказывается, ждет подтверждения.

– Да, ― говорю я.

– Счастливого полета.

За стойкой распахиваются створки. Я медлю, но потом все-таки иду.

Конечно, на причальное поле так сразу не попадешь. Робокар нам еще не подали, зато через большие окна посадочного зала видны туши челноков на стартовых позициях, марево, стоящее от продуваемых дюз, солнце и крохотные люди. Где-то идет заправка, где-то выгрузка, белеют контейнеры, искрит сварка. Несколько робокаров, сверкая прозрачными бортами, неторопливо плывут краем поля. Очередные туристы, видимо, жаждут приобщиться к капитану как к общей истории.

Только вот не моей.

Я смотрю с ухмылкой. Как же, капитан-спаситель! Четырнадцать лет мотался от одной загибающейся колонии к другой с аварийными контейнерами, генераторами, батареями, накопителями, разной хренью. Железный человек, охренительной силы воли которого хватило лишь на четырнадцать аудиописем.

По одному в год.

Не видео, не режим «соучастник», не плохонький онлайн, был же он где-то, этот чертов онлайн, после Волны? Пусть молятся, пусть почитают, меня это не касается.

Робокары с туристами пристраиваются к приемным рукавам. Смотришь как из аквариума. Нет, наоборот, как в аквариум. Ничего интересного. Жизнь пресноводных рачков. Я отворачиваюсь и снова ем глазами поле, гадая, какой из робокаров повернет к нам.

В зале уже человек тридцать. Кого-то я знаю. Кто-то знает меня. Несколько ребят младшего курса сидят на лавках с такими же, как у меня, багами в ногах. Слава богу, у них хватает ума не показывать на меня пальцем и не лезть с расспросами. Увы, оказывается, есть еще Перегудов. У Перегудова ума нет. Даже удивительно, что он выпустился вместе со мной. И Перегудов ― настоящий фанат капитана.

Понятно, тоже летит на Гериту. Возможно даже, что он выбрал себе тот же маршрут, что и я. В нашем секторе вообще сложно с разнообразием маршрутов. Три звездные системы, семнадцать планет, из которых частично обжиты пять, и сорок семь спутников, до которых никому нет никакого дела.

Словом, куда еще лететь Перегудову?

– Ха! ― радуется Перегудов. ― Ты тоже к Капитану?

– Нет, ― отвечаю я. ― Лечу по делам.

– Серьезно? Мы могли бы сходить к Первому Контейнеру вместе.

Я смотрю, как к нашему рукаву наконец пристраивается робокар. Сначала он не может откалиброваться и поэтому отъезжает и заходит на второй круг.

– У меня не будет времени, ― говорю я, подходя к шлюзовому клапану.

Перегудов устремляется за мной.

– Ну как же? ― удивляется он. ― Есть же традиция. Она священна. Побывать на Герите и не сходить к Первому Контейнеру? Мы же все обязаны твоему…

Я резко оборачиваюсь.

– Я ему ничем не обязан, ясно?

«Я думаю, что мне повезло. Я ведь, Ленка, слышал мертвый космос, такой, знаешь, совсем-совсем мертвый. Когда ничего, ни пульсар в преобразователях не пискнет, ни комета, ни туманности, ни звезды. Раньше звучали, и вдруг, сколько не переключай частоты, ― тишина. Представь себе ― тишина. Во всем обозримом космическом пространстве, которое только что было полно необязательного шума, скрипов звездного ветра, шорохов частиц, завываний черных дыр. Тишина. И ты задерживаешь дыхание, думая, а жив ли ты сам, и не рванул ли это варпер Уоттса, отправив тебя в космический ад.

Но потом ― ага! ― замечаешь, что звуки внутри кабины вполне себе существуют, пощелкивают триггеры, шелестит воздух, поскрипывает под задницей обивка кресла. Нет, парень, ты не умер и не сошел с ума.

Ты, конечно, можешь спросить меня, видел ли я Волну. Тут как. Я до сих пор не уверен, что видел именно ее. Я, собственно, чинился. Сел на один из астероидов Большого пояса и «обнулился». То есть обесточил варпер, чтобы ремонтные дроиды проверили активные пульсаторы в магистралях. Может быть, это меня и спасло. А может, спасло то, что астероид находился в своеобразной гравитационной лакуне.

Так видел ли я Волну? Знаешь, зеленое свечение видел, будто отовсюду стремительно хлынул свет, выбрав меня своей целью, но тут же и пропал, растворился, обогнул, слизав болтающихся поблизости попутчиков. Я про астероиды, которые следовали в сотне-другой километров от моего пристанища.

В последнее время я все думаю, что такое эта Волна. Поток субатомных частиц? Вид неизвестного излучения, которое на время поглотило наш сектор? Гамма-всплеск? Или процесс аннигиляции темной материи? Иногда мне приходит в голову, что это могло быть что-то живое, энергетическое, как саранча. Налетело, сожрало все, что попалось на пути, и отправилось себе дальше.

Ну а через семнадцать минут космос вновь заквакал, засвистел, завыл, будто радуясь, что Волна наконец миновала. Только вот оказалось, что на три звездные системы я остался один. Транспорт мой остался один. Приводной маяк дальних варп-переходов, семь баз, ожерелье ретрансляторов, солнечные станции, ремонтные доки, два завода, десяток рудовозов, четыре крейсера, пятнадцать универсальных шлюпов, несколько сотен единиц мелких судов и патрульных робоплатформ ― все исчезло.

Наверное, с час я безуспешно сканировал пространство, забивая сигнатуры кораблей, спутников, ретрансляторов. Бесполезно. Колонии тоже молчали. Единственное, что я поймал, ― это слабый автоматический сигнал от какого-то законсервированного склада. К нему я и отправился».

Щелк.

Это самое длинное аудиописьмо капитана. Я слушаю его чаще других. Не подумайте, не из желания наслаждаться его голосом. Просто я все время пытаюсь представить, почему он ни разу не вспомнил тогда о матери. Один в космосе, где все умерло, почему он не полетел к ней? Пусть чтобы узнать, жива ли она. Это что, любовь? Я думаю об этом так сильно, что к концу записи слова капитана начинают явственно горчить.

«Кенго» взлетает, около двух минут рев стартовых двигателей вынимает из меня душу. Потом, уже в невесомости, когда включаются варп-двигатели, душа возвращается обратно. Отсек общий на всех, ряды кресел упираются в стенку, отделяющую пассажиров от рубки. Об отдельных каютах можно только мечтать. И я мечтаю, потому что Перегудов, сидящий через проход и два ряда впереди, все время оглядывается, видимо, выбирая момент, чтобы забраться ко мне соседом на пустующее девятое место. Он видит во мне собеседника, с которым можно потрепаться о капитане. Конечно, о ком еще?

Я усиленно делаю вид, что сплю. Впрочем, Перегудова это не останавливает. Едва мы начинаем двигаться к точке перехода, он подсаживается ко мне.

– Егорыч, слушай, ― шепчет он мне, топорща белесые брови, ― а капитан вообще какой был?

– Я его ни разу не видел, ― говорю я.

Перегудов открывает рот.

– Как? Он же с твоей матерью… Ты же…

– Заткнись, а?

– А чего?

– А того!

– Не хочешь общаться, так и скажи, ― обижается Перегудов и ползет обратно на свое кресло.

Мне хочется рассмеяться ему в спину. Что-то колкое елозит в горле. Я считаю, лучше рассмеяться, чем расплакаться. Вот же дурак!

От варп-двигателей, выходящих на полную мощность, знобит и тянет зевать. Так можно и челюсть вывернуть. Но спать не хочется. Индрик принимает входящий от матери, но канал перед переходом блокируется.

Значит, не судьба.

«Привет, Ленка! Свою одиссею я, пожалуй, начну с Гериты. У вас, как я понял, разрушения не критичные, главное, что вы запустили реактор, значит, без электричества и тепла не останетесь. Это я с вашими через ретранслятор переговорил, который, собственно, первым делом в секторе и подвесил. Через месяц-другой подвешу еще два. Топливных батарей уже следующим этапом подкину. Раз пока держитесь, то и хорошо.

У меня тут не склад, а мечта клептомана. Большую экспедиционную лохань набили, понимаешь, всем, чем душа пожелает. От упаковочной фольги до биофабрик и экскаваторов. За что люблю экспедиционников, хомяки, каких поискать. Понятно, что стратегия «консервных банок» потом и кровью…

Вот, а у Гериты полный каюк намечается. Так что к ним, прости, в первую очередь. Ретрансляторы ― это попутно. На Герите сейчас, знаешь ли, через полтора месяца начнется сезон. Нет, не так. Сезон! Большой Сезон, который длится половину года. С большой буквы ― Сезон. Местная агрессивная фауна становится гипертрофированно агрессивной, несмотря на то, что ее вроде бы хорошенько повыбило Волной.

Но это ладно ― экраны периметра и автоматизированную защитную систему геритской колонии выбило вообще напрочь. И людей они под восемь тысяч потеряли. Откуда знаю? Они транслируют это на всех доступных частотах. Я перехватил световой пакет.

Так что спешу на помощь.

Если выйду в правильной точке, то, пожалуй, к середке Сезона успею. Может, чуть раньше. Главное, чтобы агрессивная фауна не успела переварить колонистов. Там, правда, Ши Эршан командует, а он мужик грамотный, какую-никакую оборону организует. Хотя, конечно, без энергетической запитки…»

Щелк.

«Кенго» выходит из варп-режима, и пленка искаженного пространства спадает с транспорта, как шелуха. Космос становится самим собой, черным, с точками звезд. Он кажется мне огромным существом, вдруг проявившим любопытство к нашему кораблику. Ничего похожего на капитанский восторг я не чувствую.

На орбите Гериты висит еще не достроенная база, дырчатый бок ее серебрится, освещенный местной звездой, видна щетина балок и трасс, помигивают красным и зеленым маячки. Голос диспетчера врывается в салон:

– Транспорт «Кенго»! Следуйте разрешенным коридором.

Мы следуем.

Герита всплывает откуда-то снизу, желто-зеленым шаром втискивается в экраны, становится все больше и больше, пока, разрастаясь, не пропадает в атмосферной пене. «Кенго» трясет. Посадочные двигатели воют, и я закрываю глаза и сжимаю зубы. Глупая затея. Надо было сразу лететь к месту гибели.

Я вспоминаю о звонке матери и включаю индрик.

– Егор. Ты мог бы поставить меня в известность. Все-таки. Впрочем, ты, как и Саша, склонен к импульсивным поступкам. Однажды…

Я останавливаю запись. Эта мамина фишка, к месту и не к месту сравнивать меня с капитаном, выводит меня из себя. Ей какую-то особенную, бесящую меня радость доставляет находить во мне крапинские черты. Ах, те же глаза! Ах, то же упрямство! Ах, он говорил точно так же, как ты!

Ненавижу!

Впрочем, ладно, ладно. «Кенго» перестает трястись, мы спускаемся ниже облачных завихрений и летим над рябящим океаном, пока впереди пузырем не вздувается причальное поле. Конечно, это только кажется, что оно вздувается, все из-за висящего над ним марева. Зеркальным бубликом проскакивает под днище космопорт.

Мы зависаем. Я снова включаю мать.

–…ты поймешь, что это не лучшая черта характера.

Ну да. Не лучшая.

– С другой стороны, меня радует, ― продолжает мать, ― что ты все-таки переборол себя. Ведь ты ни в какую не соглашался лететь со мной в прошлом году, когда Саше исполнилось сорок. Помнишь? Я, честно говоря, не совсем понимаю этот твой протест, Егор. Ты же совсем не знал его. Когда он успел тебя так разозлить? Чем?

Я мысленно издаю стон.

Да этим же и разозлил, мама! Капитан Александр Крапин ― герой для всех. А индивидуально моей версии Александра Крапина, которого мне можно было бы назвать отцом, не существует в природе. Это же так просто. Твоя есть, пусть в памяти, в аудиозаписях, но есть. Общая есть. А моя? И что, мне принимать на веру чужую? Нет уж, лучше вообще без нее.

«Кенго» мягко встает на амортизационные опоры и замирает, вой двигателей идет на спад, народ вокруг начинает отщелкивать ремни. За экранами распахивается серое поле с темными пятнами форсажных выхлопов, дальше растет зубчатая стена периметра, а еще дальше ― зелеными клочьями, бурыми шапками, сизыми комками ― пытается приблизиться, навалиться на периметр местный лес.

В лесу, понятно, агрессивная фауна.

Индрик находит сеть, активируется, и я отправляю матери короткое сообщение.

– Ты права, ― шепчу я. ― Люблю. Целую. Скоро вернусь.

С опозданием мне приходит в голову, что такое послание очень похоже на одно из капитанских писем (вот еще один повод для сравнения!), но поделать уже ничего нельзя. Сообщение улетает к адресату. Собственно, и плевать.

Робокар нам подают утыканный иглами и забранный в броневые листы. Несмотря на постоянную проверку периметра, на поле нет-нет да и пробираются отдельные твари. Говорят, приятного во встрече с ними мало. Поэтому, пока мы садимся, пилот дежурит на пандусе с тяжелым разрядником в руках. Когда мы отъезжаем, он машет нам рукой.

Даже он, незнакомый мне парень, ближе мне, чем капитан. И это ничем не изменить.

«Это снова я. Не хочу хвастаться, Ленка, но я, похоже, имею свойство появляться как никогда вовремя. Спорим, и эта запись окажется кстати? Сколько вам? Год и два месяца? Растете. Извини, но никак не могу быть рядом. Я же ― единственный трекер, и сделать даже завалящую платформу, чтобы выйти в космос, пока некому.

Следы Волны всюду. В поясе астероидов ― дыра в четыре миллиона километров. В системе Гериты ― вообще кошмар. Ретрансляторы выдают в эфир какие-то шумы. Часто идут испорченные пакеты, где в обрывах и лакунах записаны совершенно посторонние звуки. Где-то в сети, похоже, барахлит гетеродин.

Ладно, я о своем свойстве. К Герите я успел к концу первой трети Сезона. И, знаешь, прибыл бы чуть позже, в живых, наверное, никого уже не застал. Как сообщил мне потом Ши Эршан, они потеряли три линии баррикад и готовились потерять четвертую. Последнюю баррикаду и баррикадой-то, собственно, назвать было нельзя. Я, когда пролетел на бреющем, жидкую какую-то оградку из мусора глазом ухватил.

Твари вокруг прыгают, гривастые, зубастые, многолапые, интенсивно-фиолетового цвета, шустрые, как смерть. За колонистами всего пять или шесть домов осталось, смех один, одно хорошо ― с тыла не подобраться, обрыв, овраг шириной в сотню метров. Но и сесть негде. Причальное поле Волной перепахано, все, что за ним, под тварями, а у меня ― три контейнера с оружием, компактными генераторами и автоматическими турелями. В общем, все, что я в состоянии сделать, это отбомбиться ими максимально близко к баррикадам.

И, знаешь, с первым я не промахнулся».

Щелк.

Вот так. Не промахнулся. Герой! Я стою у Первого Контейнера, взрывшего землю между двух домов ― боковая стенка откинута, днище измазано фиолетовым, стальпластовые ящики с разрядниками высыпались, будто детские игрушки. Каждый, конечно, приклеен, не сдвинешь, художественный натурализм.

Уже темно, но Первый Контейнер подсвечивается прожекторами аж с двух сторон.

Со всеми я сюда не пошел. Выждал вечера, потому что собираюсь сделать кое-что без свидетелей. Вообще, в мои планы не входит попасться в самом начале вояжа. Значит, до того, как я уберусь с Гериты, никто не должен заметить моего подарка. А там уж пусть.

Я выбираю момент, когда почитателей капитана рядом не наблюдается, и залезаю внутрь. Дно контейнера чуть наклонено, оно гладкое, и униботы не держат сцепление. В темноте я скольжу и больно бьюсь плечом о какую-то железку, но мне хватает ума не издать ни звука. Мимо, как нарочно, скрипят шаги какого-то шального любителя истории. Я отвечаю им кривой усмешкой. Уж не Перегудов ли?

Ничего!

Когда шаги, обскрипев памятник по периметру, наконец затихают в отдалении, я достаю флюомаркер, купленный на социальные кредиты в местном магазинчике, и свинчиваю колпачок. В наследство от капитана мне ко всему прочему досталась целая куча социальных кредитов. Я, наверное, мог бы на них приобрести «Кенго» в личную собственность и улететь от всех подальше. Волной клянусь, когда-нибудь я так и сделаю.

В слабом свете флюомаркера видны ребра жесткости и какие-то наваренные черт-те как трубки. Никто внутрь, что ли, не заглядывает? Страшно, чего такого наворотили здесь горе-мастера. Ну, так даже лучше. Я примеряюсь и вывожу маркером вдоль стенки, просовывая пальцы через прутья, два слова. Кривоватые буквы начинают светиться в темноте ядовитым фиолетовым светом. Все очень даже понятно.

«Капитанское дерьмо».

Я оцениваю свою надпись, наклонив голову. Ну, вроде нормально. Капитану ― от благодарного меня. Выбравшись наружу, я еще раз смотрю на стенку. Слабый фиолетовый отсвет, конечно, есть, но утром, пожалуй, приглядываться к нему не станут. А позже ― пожалуйста. Я уже буду на Мо-ро.

Странно, уже в номере гостиницы при космодроме, засыпая, я почему-то не чувствую удовлетворения. Возможно, это потому, что впереди еще четыре этапа. Или же потому, что масштаб сделанного все-таки мелок. Надпись флюомаркером. Нет, надо было выжечь ее лазерным резаком. «Капитанское дерьмо». Насквозь.

Но потом я понимаю, в чем дело.

Дело в том, что я действую исподтишка. Не выступаю против капитана в открытую. Заранее принижаю себя. Словно боюсь соперничать даже с мертвым. Кто я тогда? Так и есть, недоразумение, которое даже в протесте старается казаться незаметным. От этого теснит в груди и хочется кричать.

Решено: на Мо-ро я схвачусь с капитаном в открытую. Вот и посмотрим.

«Что тебе сказать про Мо-ро, Ленка? Два слова: жуткий холод. Зимой средняя температура составляет минус тридцать восемь по Цельсию. Летом может подниматься до минус пяти. В редкий год выдается несколько деньков в ноль и даже плюс три―пять градусов ― жара, колонисты раздеваются, пляжный сезон.

Ледовый панцирь на Мо-ро имеет толщину около пяти километров. Он раздроблен на части, и первые поселения, заглубленные в него на десятки метров, оказались раздавлены подвижками ледяной коры. Оказалось, что самое спокойное место ― это поверхность, промерзший земляной слой в три-четыре метра.

И на нем живут люди. И дикие снежные кауши. И хищные хугу. И еще какая-то живность. А в бесчисленных подледных озерах плавает вкуснейшая рыба хап. Помнишь, мы как-то лакомились ею, еще до?

Волна выела в ледовом панцире планеты жуткую проплешину. Как если бы шарик мороженого слегка ковырнуть ложкой, оставляя продолговатый след. Из космоса это хорошо видно. Планета поворачивается под тобой, и вдруг вместо сплошной белизны навстречу тянется страшное сизое пятно, окаймленное черным, синим, розовым.

Мо-ро застыл на границе этого пятна. Скажешь, повезло? А куда сейчас без везения?»

Щелк.

Я смотрю, как пропадает внизу космодром Гериты. Местные недоумки, похоже, так и не соизволили заглянуть внутрь обожаемого контейнера, и покидаем мы колонию без скандала, по расписанию. Флюомаркер я закопал еще вечером, так сказать, избавился от улики, но все же до того самого момента, как двигатели «Кенго» вздрагивают от стартового импульса, в моей груди нет-нет да и копошится страх близкого разоблачения. Почему-то представляется, как толпа с тяжелыми лицами появляется в салоне, а Перегудов, встав со своего места, показывает на меня пальцем:

– Вот он, он не любит капитана!

Матери я отправляю сообщение, что Герита мне понравилась, красивая, из фауны никого не видел, контейнер довелось попинать. В сущности, оставляю еще одно косвенное свидетельство, что с надписью внутри я никак не связан. Все же мелкий я гнус. Нет, на Мо-ро играю в открытую. Только так. Захотят осуждать, пусть осуждают. Могут быть у меня к капитану свои счеты? Могут. А раз могут, то и не ваше дело.

Я, вообще-то, не собираюсь заниматься этим постоянно. Одноразового путешествия мне хватит. Дань памяти, да? Хотя в моем случае я собираюсь, скорее, отдать дань беспамятству. Ну и напомнить ему, мертвому, о себе.

То, что он сделал для меня, думаю, для него ничего не значит. Наверное, для него это было как отряхнуться. Или закрыть дверь. Или подтянуть капитанские штаны. Но тогда и для меня он ничего не значит. Кто такой капитан Крапин? Трекер-герой, спасший колонии? Не знаю такого. Не помню. Ненавижу.

Я мерзну, несмотря на бортовые плюс двадцать два. Видимо, это скорое прибытие в Мо-ро действует на меня так. А может, это нервное. Поэтому, чтобы согреться, я заворачиваюсь в летную куртку. Достаю из бага и заворачиваюсь. Термоэлементы пытаются что-то там греть. Не беспокойтесь, я ее обязательно сожгу.

Но пока тепло.

«Привет. Кажется, вас с пятилетием. Прости меня за все. Прости, нет времени выбраться. На Герите разбился первый, сделанный почти что на коленке транспорт. Пол Локхарт погиб. Роботележки у них получаются, а вот космос пока не дается. Варперы Уоттса я им, конечно, подкинул, но толку от этих варперов, когда все остальные системы приходится сопрягать с листа, почти вслепую! Стартовые двигатели оказались сложны даже для форм-факторных фабрик. Не хватает компонентов и материалов. Но, думаю, мы выкарабкаемся. Куда ж мы денемся? Люди мы или кто? Человечество обречено развиваться, даже имея на руках лишь палку и кусок обсидиана. Нам еще, знаешь, приводной маяк строить, чтобы к Солнечной привязаться. Потеряли нас с этой Волной, потеряли. Поэтому я и прыгаю то туда, то сюда.

Но за вами слежу. Не думай, что я забыл. Просто у вас ― самая благополучная колония, радуюсь вашим успехам. Только вы смотрите, нос там не задирайте».

Щелк.

Радуется он. После прослушанной аудиозаписи мое раздражение капитаном только крепнет. Благополучные, ага. Ни хрена он не знает, какие мы были благополучные пять первых лет после Волны. Да и потом. Но мать, похоже, и не спешила его разуверить. Летает он, треки прокладывает, колонии спасает.

А у нас ни хлеба нормального не было, ни мяса, одна жижа витаминная, синтезированная, которую, что подогревай, что холодную ешь. У меня из детства только это одно воспоминание ― как мать разливает жижу из бидончика, на сегодня и на завтра, много не ешь, Егорка, иначе будешь голодный сидеть.

Сидишь голодный, в капитана играешь, как дурак.

На Мо-ро зверски холодно, правда. Часть куполов, под которыми ютилась колония, разбита, часть сгинула в пропасти, оставшейся после Волны. Глубина пропасти, наверное, с полкилометра, видно, как лед потихоньку смыкается, заращивая ее, будто рану. Все время дует ветер и жалит крошка, приходится надевать защитную маску на лицо.

Благодарность капитану здесь оформлена в виде памятника. Конечно, здесь его не могли не сделать изо льда. Он пониже антенны ретранслятора, но тоже высок. Метров пять, наверное. А понизу, тоже ледяные, бегут буквы: «Капитану Крапину от жителей Мо-ро». С желтой подсветкой.

Те, кто приехал вместе со мной, даже Перегудов, у памятника не задерживаются. Поохав, повосхищавшись, прослушав короткую лекцию о том, как капитан спас вымерзающие остатки колонии, обеспечив ее генераторами и топливом, они спешат укрыться от ветра, от холода под теплый купол. Видимо, к рыбе хап, которую здесь подают на завтраки, обеды и ужины. А я остаюсь. У меня есть дело. Нам всем выдали по небольшому ледорубу, и сейчас я собираюсь использовать его по назначению.

Капитан Крапин должен потерять одну букву.

Холодно, да. Снег вихрится, летит в маску. Рискуя отморозить пальцы в рукавицах, я успеваю отбить от буквы «К» в фамилии капитана нижний элемент, дугообразную загогулину, которая брызжет крошкой, как искрами, и примериваюсь к верхней, когда на меня налетает какой-то придурок и опрокидывает на землю. Земля твердая, как не знаю что, и даже куртка не спасает от удара. Ух! Я вскакиваю на ноги, стискивая зубы.

Драться!

Напротив меня стоит мальчишка пониже и, наверное, помладше меня. За маской не видно лица. Комбайн, термоботинки, толстые перчатки. Ему теплее, чем мне.

– Что ты делаешь? ― кричит он сквозь снег.

– Не твое дело! ― отвечаю я, ища глазами куда-то ускакавший ледоруб.

– Это же капитан Крапин!

– И что?

– Он же всех спас!

– У меня к нему ― свои счеты.

– Ты ― дурак?

– Сейчас увидим.

Мы одновременно бросаемся друг на друга. Моих курсантских умений хватает, чтобы сделать подсечку, но противник, падая, увлекает меня за собой. Мы катимся по земле, а ледяной капитан равнодушно взирает на нас с пятиметровой высоты, и я почти уверен, что ему и живому-то было бы все равно, кто победит.

– Ты зачем… он же…

Выдыхая обрывки слов, мальчишка яростно мутузит меня. Я отвечаю. Слои одежды и рукавицы превращают нашу битву в потешный бой. Все потуги в результате сводятся к тому, чтобы сдернуть маску с оппонента. Мне, как более сильному, это удается первому. Потом я нависаю, нависаю и не знаю, что делать.

Розовощекое, большеглазое существо глядит на меня в упор. Девчонка.

– Ты совсем дурак?

– Нет.

Я отпускаю ее и отползаю к ледяному капитану, по пути подобрав ледоруб. Девчонка сидит на месте, ветер треплет ее светлые волосы. Она щурится на меня сквозь летящий снег. Пышет злостью.

– Это ― Крапин! ― показывает она на статую.

– Я знаю.

– Он ― герой!

– Не для меня.

Я вытряхиваю снег, забившийся за воротник куртки, и краем глаза посматриваю на девчонку. Работать мне, понятно, она не даст. Впрочем, буква «К», превратившаяся в ствол с одинокой веткой, уже не требует правки. Этого, думаю, достаточно.

Из снежного вихря, туманящего ближний купол, тем временем выныривает еще одна фигура, высокая, в красном, пухлом комбайне с капюшоном.

– Дея! ― кричит она, закрываясь от снега рукой. ― Дея!

Девчонка встает.

– Дея!

Фигура, приблизившись, обнимает ее. Это трогательно. Серьезно. Человек нашел человека. Как капитан не смог найти меня. Что ему, честное слово, стоило? Я отворачиваюсь, смотрю на ледяную капитанскую ногу. Понятно, не ровня я даже капитанской ноге. Не поленились же вылепить, вытесать.

– Ты!

Меня вдруг толкают в плечо.

Опять девчонка. Фигура в красном комбайне тянет ее назад, но не так-то просто удержать человека, когда ему во что бы то ни стало нужно договорить недоговоренное и разобраться с нерешенным. У меня схожая ситуация. Только с капитаном.

– Что? ― Я не поворачиваю головы.

Не хочу терять тепло. В конце концов, было бы хорошо, если б меня оставили в этом снежном покое.

– Ты испортил памятник! ― кричит девчонка.

– Всего лишь надпись, ― говорю я.

– Дея, хватит! ― перехватывает девчонку парень.

Ему удается оттащить ее метров на пять, но этого, как выясняется, мало. Захват ослаблен, снят ― и девчонка снова бежит ко мне.

– Что он тебе сделал?

Я смотрю на нее. В ее серых глазах плещется желание врезать мне в лоб.

– Ничего, ― говорю я. ― В том-то и дело.

– Дея!

Фигура в красном подступает снова и наклоняется так, чтобы слышно было одной девчонке. Но я слышу.

– Это Егор Крапин, ― громко шепчет фигура. ― Сын.

– Тахиро, ― заявляю я. ― Моя фамилия ― Тахиро. Никакой не Крапин.

Усмешка моя ― как рана.

«Ленка, представляешь, похоже, все потихоньку встает на ноги. Сегодня принял на базу первый автоматический челнок с Гериты. Выпало два спокойных дня, подштопался, привел в порядок себя и кубрик, смотрел твое видео. Егорка большой, серьезный. Обижается на меня? Скажи ему, чтоб не обижался. Скажи, есть обстоятельства…»

Щелк.

Ненавижу. Обстоятельства у него. Четырнадцать лет обстоятельств. И огромное последнее обстоятельство ― смерть. Иногда я даже думаю, что он погиб нарочно, только чтобы улизнуть от встречи со мной.

А что? Круто.

Все пялятся на меня, едва я вступаю в космодромный холл. Ах, какие у всех потешные физиономии! Вроде как есть, чем гордиться. Сын Крапина идет! А с другой стороны, они совершенно не понимают, почему я отбил букву родному отцу. Это их смущает, это их напрягает, это ввергает их в тяжелые раздумья о том, насколько я адекватен. Откуда, мол, у такого героя вдруг мог появиться такой сын.

А почему вдруг? Эй, вы! Почему вдруг?

Пассажиры «Кенго» сбились в тесную толпу у стойки, они не хотят принимать меня в свои ряды. Я улыбаюсь. Сколько угодно! Все вы ничто перед капитаном. Вас даже ненавидеть нет смысла. Вы можете породить у меня лишь мимолетное раздражение. Прощайте, никчемные туристы. Прощай, Перегудов. Качнув головой, я с улыбкой перехожу за соседнюю стойку. Меня пропускают без очереди.

– До Шаддата, ― говорю я. ― Одно место.

Индрик с робостюардом обмениваются информацией. Люди смотрят. Весь холл затих. Жужжат только проносящиеся мимо тележки с багажом.

За куполом вьется снег, и порывы ветра то и дело бросают его на прозрачные сегменты защиты. Снежная крошка то взметается вверх, то опадает, и тогда в просвет становится виден пятиметровый ледяной капитан. Как исполин, пришедший с войском и наблюдающий за битвой в отдалении.

– Шаддат, одно место, ― подтверждает робостюард.

Значит, Пальяно пропускаем.

Я оборачиваюсь. Кто-то, застигнутый врасплох, отворачивается. Кто-то уводит взгляд, словно случайно его на мне остановив. Так и хочется им сказать: придурки! Это только между мной и капитаном. Это он и я. А вы здесь лишние.

«Шаддат ― удивительная планета. Представь, под темно-синим небом ― горы, ущелья, узкие долины, уступы, хребты. Все черное. Очень необычно. В атмосфере же периодически происходят электрические бури, и тогда небо светлеет из-за вспышек, становится молочно-белым, с яркими прожилками молний, а пейзаж приобретает сюрреалистические нотки.

Когда-то на Шаддате установили исследовательскую станцию, которая разрослась затем в колонию. До Волны в колонии жило около пятнадцати тысяч человек. Скромно, конечно, но это все-таки Шаддат.

Все дело в том, что на Шаддате есть своя жизнь. Она энергетическая. Собственно, именно из-за нее и появилась станция. Закрой глаза, я нарисую тебе словами. Темно. Черный валун. Отсверкало, ушло в густую синь небо. Чуть помаргивают звезды.

И вдруг на валун с разных сторон забираются светящиеся жгутики, крохотные вольтовы дуги, соединяются, свиваются, формируют похожее на слизня многослойное образование. Искристо-синее или искристо-зеленое, полное внутреннего электричества существо.

Разума в этом существе нет, сидит оно на валуне, поводит усиками, ловит напряжение электрических полей в поисках, где бы подкормиться. Не найдет ― рассыпется, разъединится, исчезнет. Найдет ― начинает медленно перебираться туда.

Представь, после хорошей бури все камни усеяны этими энергослизнями. Красота! А как их влекла станция и люди!..»

Щелк.

– Ты точно хочешь выйти к капитану сейчас? ― переспрашивает проводник.

В тяжелом диэлектрическом балахоне он стоит передо мной, по маске растекается мое отражение, на плече ― свернутый в бухту шнур энергобоя.

Я прячу проигрыватель и киваю.

Такой же балахон я надевать не стал, ограничился лишь штанами, толстыми и резиново поскрипывающими при каждом шаге. Идти в них неудобно, тем более что они составляют одно целое с ботинками. Мои униботы тонут в них, сцепляясь подошвами. Нет, далеко убежать даже от энергослизней не получится.

Капитанскую куртку я менять отказываюсь, а вместо маски выбираю очки. Ну и энергобой ― он при выходе за границы колонии обязателен. Батарея в рукоятке рассчитана на тридцать разрядов, две запасные батареи ― в задних карманах штанов.

– Сейчас опасный период, ― говорит проводник.

Его зовут Энхан. Он знает о моей выходке в Мо-ро, но все же вызывается сопроводить к месту гибели капитана.

– Почему? ― спрашиваю я.

– Прошла сильная буря, ― показывает на светлые участки неба Энхан. ― Слизни будут чересчур активны.

Мы спускаемся по склону черного холма к нагромождению черных камней. Дальше открывается изрезанная трещинами ложбина. На камне впереди с легким шипением начинают собираться, закручиваясь, тонкие волоски разрядов, но проводник не дает им превратиться в слизня ― перешибает электрический рисунок энергобоем, сняв плетку с плеча. Движения его отработаны и быстры.

– Не медли, ― наставляет Энхан. ― Увидел ― бей.

– А капитан, он же тоже после бури по-настоящему виден? ― спрашиваю я, сжав свой энергобой в руке.

– Да, до получаса. Только не сам капитан, а его энергослепок.

– Значит, надо спешить.

– Пожалуй.

Энхан поворачивается и взмахивает рукой. Энергобой шипит, разряжаясь на слизня за моей спиной. Становится вдруг темно. Очки включают подсветку, и местность приобретает слабый серо-зеленый цвет.

– Смотри, ― кивает Энхан на множество искрящихся крапин, усеявших камни и землю на нашем пути. ― Торопятся.

– Куда?

– К капитану, конечно.

Мы забираем выше. Штаны поскрипывают в коленях. Я бью энергобоем по слизню, выползшему из трещины, и промахиваюсь на полметра. Все-таки нужен навык. Энхан перешибает слизня за меня. Электрические завитки разлетаются как пружинки, как детальки какого-то механизма, тают в воздухе.

– Подпустишь близко, получишь разряд. А две-три такие твари выпьют из тебя энергию за несколько минут, ― объясняет Энхан. ― Так погиб твой отец.

Я мог бы сказать ему, что капитан Крапин ― отец мне только номинально, биологически, но почему-то не говорю.

Картина ползущих, возникающих тут и там самособирающихся слизней завораживает.

«Знаешь, Ленка, на следующий год точно махну к вам. Это уже решено. Это уже железно. Вчера на двух транспортных шлюпах прилетели молодые ребята с Пальяно, добрались по приводным маякам до моей экспедиционной базы. Третий выпуск, ага. Смотрю на них, улыбаюсь. Живем! Теперь, пожалуй, они могут взять на себя обслуживание колоний. А там уже, глядишь, и о дальних варп-переходах подумаем.

Так что я ― к вам. Окончательно. Осталось несколько вылетов. Ждите. И пусть Егорка там… Нет, я прилечу, сам с ним поговорю».

Голос капитана звучит во мне без всякого гаджета. Его невозможно выключить. Я помню эту запись наизусть.

«Я прилечу и сам с ним поговорю…»

Но нет, никогда больше. Горечь взрывается во мне, и с минуту я иду почти вслепую. Как это по-капитански: пообещать и не выполнить. Ничего, я отплачу, я обязательно отплачу.

Небольшой взгорок искрит слизнями. Мы оставляем позади рытвины и каменистую осыпь, в которую когда-то зарылся пережеванный бурей челнок. Щелчки плетки в руках Энхана расчищают нам путь. Слизни игнорируют нас. Мы, наверное, не представляем для них особого интереса. Другое дело…

– Вот, ― торжественно произносит Энхан, останавливаясь у валуна со скошенной вершиной. Выдыхает. ― У тебя пять минут. Дольше оставаться опасно. Если хочешь что-то сказать отцу, то это самое время.

Я верчу головой.

– А где его слепок?

– Подними глаза.

Энхан щелкает энергобоем, разбивая в брызги самых ретивых слизней, которые подползают к нашим ногам.

Капитан Крапин…

Я смотрю. Отец прорастает из камня, из воздуха в черноту неба тонкими веточками. Веточки серебрятся, отливают в синеву, поднимаются выше и формируют слегка светящиеся ботинки, штаны, колени. Колени подтянуты к груди, медленно, будто изморосью, из пустоты очерчиваются руки, они скрещены, они обнимают колени, наливаясь электричеством. Мне уже видны пальцы, светлые ногти на пальцах, изодранный рукав летного комбайна, плечи.

Жилки завиваются, будто снег на Мо-ро. Вот шея, вот голова. Растрепанные волосы. Последним складывается лицо. Широкий лоб, заросшие щетиной щеки и подбородок, прямой нос.

Мы смотрим друг на друга, отец и я. Его глаза усталы и добры, на губах его ― мягкая, извиняющаяся улыбка. Человек в конце жизни.

Я тереблю клапаны на куртке.

– Я ненавижу тебя, ― шепчу я. ― Ты ни разу…

Горло перехватывает. Энхан за спиной щелкает энергобоем несколько раз подряд.

– Надо уходить, ― говорит он.

– Сейчас.

Оборачиваясь, я вижу смыкающееся, искристое полукружье. Слизней, наверное, за сотню. Одни ― большие, другие ― маленькие. Третьи, видимо, чтобы казаться больше, изгибаются, пытаясь встать вертикально. Возможно, капитан, сидящий на вершине валуна, представляется им богом.

– Скорее!

Энхан бьет направо и налево, шипящий язык энергобоя поднимает черную пыль. Со звоном вылетает использованная батарея. Электрические пружинки, взвившись, гаснут над моей головой.

Отец улыбается.

– Почему ты никогда!.. ― кричу я.

Дыхания хватает на половину фразы. Глаза режет под очками. Я сдвигаю их, и слезы катятся по щекам.

– Неужели я настолько был тебе неинтересен? ― кричу я.

Понимаю, что ответа не будет, что это не отец, а слепок, нелепая посмертная голограмма, но не спросить не могу. Это самая важная часть путешествия.

– Я же… я же любил тебя! Я все еще…

– Егор!

Энхан хватает меня за руку. Я вырываюсь. Слизень проползает по моей ноге, и я от испуга перерубаю его энергобоем напополам. Ступню словно шилом прошивает.

– А отец? ― кричу я.

– Через неделю или две он начнет собираться вновь. Это Шаддат.

Энхан тащит меня прочь, не выпускника, не взрослого почти человека, а упирающегося, ревущего мальчишку. Энергобой шипит без перерыва.

– Нет!

Я вдруг понимаю, что вся моя обида не стоит и дохлого термоэлемента в отцовской куртке. Уколов сердце, она растворяется во мне без следа. Мне неожиданно становится совершенно ясно, что позови меня капитан Крапин на другой конец Галактики ― и я помчусь к нему, не разбирая дороги.

И не важно, что он сделал или не сделал для меня. Важно, что для него могу сделать я. Только так у меня получится примириться с ним. Пусть он уже мертв, пусть он слепок, пусть он ― электрические ниточки и завитки.

Я вижу, ему нужна помощь. Прямо здесь и сейчас.

– Куда?

Энхан не ожидает моего рывка обратно к валуну. Тот уже облеплен слизнями, некоторые присосались к отцовским ботинкам, один повис на рукаве, вытянулся кишкой. Ну, погоди! Мне весело и страшно. Я подскакиваю ближе, я взмахиваю плетью энергобоя.

– Папка, я здесь!

И бью, бью, бью по слизням. Словно что-то выжигаю в себе.

Эдуард Шауров
Продай слона, купи Луну

Они оставили луносипеды в тени высокого как колонна обломка скалы, в паре сотен метров от границы мормонского участка. Стараясь держаться в чернильной тени каменной осыпи, подобрались поближе и залегли в мелком полуразрушенном кратере. Равиль поднял к шлему изогнутую пластину бинокля, внимательно рассматривая купола из мутноватого старинного армогласа. Купола раскинулись полукругом и отсюда походили на распиленные пополам елочные игрушки.

– Чего там? ― Генка нетерпеливо приподнялся на локтях.

– Да вроде чисто, ― отозвался Равиль, передавая ему гаджет.

– А где вход? ― беспокойно спросила Аришка. ― Я входа не вижу.

– Покажите ей схему, ― попросил Равиль.

Никита и Алик разом задергали клапаны накладных карманов. Никита достал свой мини-ком первым.

– Вот, ― он развернул экран, выводя на него план фермы и окружающей местности, ― здесь центральный купол, а вот здесь, полукольцом, купола теплиц. Эти линии ― галереи переходов.

Три шлема плотно сдвинулись над экраном, на Алькином, чуть выше забрала было выведено черным маркером: «Дикий пес». Равиль втиснулся четвертым.

– Смотри, ― сказал он, показывая на схеме. ― Тут жилой комплекс, к нему мы даже не лезем, вот тут два купола с овощами: картошка там, морковка, разные баклажаны… в этом кукуруза, но она щас зеленая, тут плодовые кусты: слива, айва, тут грядки с клубникой. Здесь мормон держит коз и овец.

– Козы? ― Аришкино лицо сделалось оживленным.

– К козам мы тоже не лезем, ― строго предупредил Равиль.

– Запашок там, ― хихикая, вставил Алик.

– Да, запашок что надо, ― рассеянно согласился Равиль. ― И к овцам не лезем. Нам нужно попасть вот сюда, ― толстый палец перчатки прошелся по переходам, ― тут гидропонные лотки с грибами. Поняла?

Аришка кивнула, внимательно изучая кружок того купола, который с овцами.

– А как мы попадем внутрь? ― наконец спросила она.

Никита торжественно показал ей стандартный радиобрелок.

–Это что?

– Это открывалка. Нажимаешь на кнопку ― и оп-па!.. Равка еще в позатом году взломал шлюзовой код теплиц, теперь мы туда входим как в школьную столовую.

– И выходим, ― добавил Алик.

Равиль хмуро на него покосился.

– Про «выходим», ― сказал он серьезно. ― Как окажемся в теплицах, все время будь начеку, смотри по сторонам, если вдруг появится мормон, что есть мочи ори: «Атас! Полундра! Спасайся, кто может!», хватай руки в ноги и рви к ближайшему шлюзу, а потом к этому камню. Шлюзы вот здесь, здесь, здесь и еще здесь. ― Палец тыкал в схему, отмечая выходы. ― Запомни все. Изнутри они открываются просто кнопкой. Говорить не бойся, мормон все равно нашей частоты не знает, но много не болтай.

Аришка изобразила, что замыкает рот на замок-молнию и тут же поинтересовалась, саркастически улыбаясь:

– А мормон что, такой страшный?

– Ты слушай, что тебе говорят, ― укоризненно сказал Никита. ― Мормон ― еще тот гад. Все время проверяет свой огород, если кого застукает, шутить не станет.

– Он в доисторическом черном скафе с трубками, а на пузе всегда пукалка, ― добавил Алик.

– Какая еще пукалка?

– Ружье, ― пояснил Никита. ― Настоящий «ремингтон»… Вот такая вот дура.― Он показал руками какая. ― Двуствольный дробовик. Прикинь…

– И чем стреляет? ― Аришка презрительно оттопырила нижнюю губу. ― Резиновыми пульками?

– Какашками!.. Дробью. Свинцовой. Поняла?

– Уж прямо так и дробью? ― усомнилась Аришка. ― Прямо в куполе?

– А что ему купол? ― Алик пожал плечами. ― Купол на прямое попадание метеорита рассчитан. Дробь ему ― тьфу.

Аришка хмыкнула.

– И это, между прочим, без шуток, ― вставил Равиль. ― Если сачкуешь, подожди пока здесь, а мы сбегаем и вернемся.

– Сейчас, ― презрительно отозвалась Аришка. ― Давайте сюда рюкзак.

– Держи свой рюкзак, ― сказал за их спиной Генка. ― И вообще, хватит уже болтать. Командир, пора выдвигаться.

* * *

Гидропонные лотки, составленные ярусами по десять―двенадцать штук, поднимались выше человеческого роста. «Интересно, как он обрабатывает самые верхние? ― подумал Генка, задирая голову. ― С лестницы, что ли?» В теплом и тяжелом воздухе пахло влажной землей и прелыми листьями. В некоторых лотках деловито рылись роботы-садовники, похожие на маленьких полевых мышей.

Генка свернул в очередной тупичок, прислушался: где-то позади него шуршали и посмеивались в проходах невидимые отсюда юные грабители. Кто-то сосредоточенно сопел в наушниках. Наверное, Алька. Дикий пес. Ха-ха. Дикий слон… Генка улыбнулся, присаживаясь над понравившимися ему лотками. Россыпи мелких, не больше ногтя, грибов заполняли лотки плотным лепным узором. Лучше всего выбирать синевато-серые, со светлыми тонкими прожилками. Они самые вкусные. Генка развернул термопакет и едва не подпрыгнул от неожиданности. «Атас! ― завопила рация. ― Он в центральном проходе! Спасайся, кто может!»

Одним движением Генка захлопнул забрало шлема и выскочил из своего тупичка. Соображая, к какому шлюзу лучше всего повернуть, он рванул в центральный коридор и едва не налетел на хранителя мормонской фермы. Раньше, раза три или четыре, ему уже приходилось лицезреть грозного хозяина гидропонных грядок, но все больше издалека и на бегу, сейчас же черная с серебряным фигура показалась Генке просто чудовищно огромной. Кряжистый и в то же время высокий, словно людоед из сказки; старинный скафандр заклеен в нескольких местах кривыми заплатами, путаница рыжей волосни за опущенным забралом и вороненые стволы дробовика на сгибе руки…

Издав от ужаса невнятный горловой звук, Генка развернулся и прыгнул…

Кто знаком с техникой «лунного кенгуру», тот в курсе, какую скорость можно развивать даже в тесном проходе или на пересеченной местности. Генка по длинной дуге взмыл вверх, сконцентрировавшись на лету, поймал ногами пол, чтобы толкнуться снова, и вдруг потерял равновесие. Правая ступня резко провалилась куда-то вниз, острая боль пронзила лодыжку, и Генка, охнув, со всего маху вломился в лотки с гидропоникой. «Ой, мама», ― подумал Генка. Обмирая от страха и боли, он перевернулся и увидел прямо перед собой оскаленные желтые зубы в обрамлении рыжей бородищи и тонкую трещину в забрале шлема.

* * *

Задыхающиеся от радостного возбуждения, налетчики допрыгали до высокого камня и сразу кинулись к двухколесным экипажам.

– Стоять! ― заорал замыкавший отступление Равиль. ― А ну стоять, балбесы! Никто уже вас не ловит.

Тихо смеясь, Алик и Никита расцепляли рули своих луносипедов.

– Погодите, ― вдруг со страхом проговорила Аришка, ― а Генка где?

Никита с Аликом разом замолчали. Равиль оглянулся, будто надеялся, что Генка прячется за каким-нибудь камнем.

– Вот гадство, ― пробормотал Никита. ― И что теперь делать?

Пару минут все молчали, беспомощно глядя на подсвеченные желтым полушария теплиц, такие милые и уютные на фоне усыпанного звездами черного неба. Никита поежился.

– Надо Наташе звонить, пока этот урод его не убил, ― малодушно предложил Алик, и с надеждой поглядел на командира.

– Щас, ― отозвался Равиль. ― Ты, Алька, дурак и не лечишься. Мормон тебе что, маньяк с пилой из старого фильма? Нафиг ему кого-то убивать?

Алик растерянно переступил с ноги на ногу.

– Думаешь, он там Генке выписывает благодарность за хорошую учебу и примерное поведение? ― осведомился Никита.

– Нет, мальчики, ― запальчиво проговорила Аришка. ― Если человек в куполе из ружья палит, то он точно псих. Алик прав, нужно звонить Наташе.

– Да, может, он и не стреляет вовсе, ― осторожно проговорил Никита. ― Я тогда в шлеме был и выстрела не слышал, только вспышку видел… Кажется.

– Нужно звонить, ― упрямо повторила Аришка.

– А Наташа сразу побежит к директору, ― мрачно предрек Равиль.

Все замолчали, переглядываясь.

– Хотя, опять же… ― неуверенно проговорил Никита, ― чего он Генке, в конце концов, сделает? Ну, уши надерет, фамилии сказать потребует …

Алик вздохнул. Аришка, зло глядя на Никиту, постучала себя пальцем по шлему.

– Народ, ― решительно проговорил Равиль, ― не надо пороть горячку. Сейчас садимся и ждем, ― он посмотрел на часы, ― четверть часа, а там будет видно. Если через пятнадцать минут Генка не появится, то лично я предлагаю идти туда самим. Ничего этот старый козел с нами не сделает. В крайнем случае, извинимся, похнычем, пообещаем ему год картошку окучивать и за козами дерьмо убирать.

– Я за, ― сказал Алик.

– Я тоже, ― усмехаясь, поддержал его Никита. ― А как внутрь попадем? Мормон сейчас все тепличные шлюзы задраит… Как пить дать.

– А мы через центральный блок, через вход в гараж, ― нашелся Равиль. ― Подключу свой миник к внешнему разъему, подберу код. Как вам такой расклад? Сами вляпались, сами и разберемся.

Никита с Аликом разом кивнули. Аришка скептически скривилась.

– А ты сделаешь, как решит большинство, ― строго сказал Равиль. ― У нас демократия, мать.

* * *

Напряженно согнувшись, Равиль то всматривался в бешеное мельтешение цифр на экране мини-кома, то поднимал глаза на неподвижный щит полимерных ворот.

– Что там у тебя? ― спросил Никита, через плечо Равиля заглядывая в экран. ― Не получается?

Аришка с Аликом ждали чуть поодаль, рядом со сцепленными звездочкой луносипедами.

– Почему не получается? Сейчас все сделаю, ― пробормотал Равиль.

– Может, миник твой глючит?..

Равиль смерил товарища презрительным взглядом, затем поднялся с корточек и, протянув руку, вытащил шнур из настенного разъема. Он осмотрел иглу штекера, вставил его обратно.

– А давай попробуем дернуть, ― вдруг предложил Никита.

– Что?

– Ворота. Кверху.

– Гонишь?

Никита помотал головой:

– А вдруг получится.

Равиль с сомнением посмотрел на ворота и неожиданно кивнул.

Они ухватились за ручки на нижнем притворе и разом потянули наверх.

– Я сейчас! Я помогу! ― крикнул Алик, кидаясь к ним.

Втроем они дернули еще раз, потом еще, и еще… и едва не полетели вверх тормашками. Ворота поддались и начали стремительно поворачиваться. Аришка пискнула, пацанов отнесло прочь от черного гаражного зева, а из этой пещерной темноты, подсвеченное огоньками габаритов, вдруг выдвинулось, подрагивая от неслышного рычания, рыло шестиосного вездехода с каркасной кабиной. На водительском месте весело щерился в рыжую бороду хозяин лунной фермы в своем залатанном черно-серебряном скафандре, а рядом с ним, вытянув вперед ногу, сидел Генка с удивленным и слегка потерянным видом.

Алик запнулся и плавно шмякнулся на задницу.

– Что за фигня? ― потрясенно пробормотал Равиль.

В его шлеме, щелкнув, включилась ближняя связь, и незнакомый надтреснутый голос прорычал на эспере, странно выговаривая слова:

– Эй, воришки, а ну кидайте свои байки в кузов, а сами лезьте в кабину. Да поживее, я не намерен возиться с вами до второго пришествия.

* * *

― Мистер Кэндлесс, вон у того раздвоенного камня сверните налево, ― сказала Аришка с заднего сиденья.

– Знаю, ― отозвался рыжебородый водитель. ― И зовите меня просто Рон. Я уж убился вам говорить.

Вездеход обогнул невысокую скальную гряду, и стали видны корпуса интерната, образующие два полукружья на дне неглубоко кратера. За ними у близкого горизонта висела голубовато-молочная Земля.

– Еще пятнадцать минут, и будем у вашего кемпинга, ― оборачиваясь, сообщил Рон.

– Это не кемпинг, ― гордо сообщил Алик. ― Лунная школа-интернат номер сто двенадцать. Обслуживает три шахты и четыре рабочих поселка. Наши папы и мамы здесь работают, а мы учимся.

«Если не спрошу сейчас, ― подумал Равиль, ― то не спрошу вообще».

– Скажите, Рон, ― проговорил он осторожно, ― а вы давно живете на Луне?

Рон задумался:

– Почти тридцать семь годков, ― сказал он. ― Купил участок с куполом в Лунном Риэлтерском и переехал.

– А почему вы стали мормоном?

Несколько секунд Рон переваривал вопрос, потом радостно захохотал, откидывая голову.

– А с чего вы взяли, что я мормон? ― спросил он, нахохотавшись.

– Ну… вы из Америки, вы сектант, живете тут один, ни с кем не дружите…

Новый взрыв хохота заставил Равиля сбиться и замолчать.

– Вот как это смотрится со стороны, ― отсмеявшись, резюмировал Рон. ― Нет, ребятки, я не мормон, даже рядом не стоял.

– Почему вы тогда уехали с Земли? ― Равиль запнулся, подбирая слово на эспере. ― Живете затворником?

– На Земле слишком много людей и рекламы. ― Рон криво улыбнулся, и Равиль не понял, шутит он или говорит серьезно.

– У нас здесь нет рекламы, ― сказал Алик.

– Потому я и терплю вас под боком.

– Наверное, скучно жить с одними овцами? ― сочувственно спросила Аришка.

Рон недоуменно оглянулся через плечо.

– Почему с овцами? ― проговорил он серьезно. ― Со мной моя жена, Беатрис. У нее синдром Редмейкера, она почти все время лежит, но я о ней забочусь, а она заботится обо мне. Раньше с нами жили сыновья, только оба сбежали, сначала Чарли, за ним Сэмюэль. ― Рон вздохнул. ― Кишка у них оказалась тонка.

Остатки пути они проехали молча.

Недалеко от крайнего блока жилых корпусов Рон остановил машину и объявил, что дальше он не ездок.

– У вашего дружка серьезный вывих, ― сказал он напоследок, ― так что вам придется его тащить. Я запечатал сустав в лангетку, но на ногу лучше пока не опираться… Сейчас не болит?

– Да вроде нет, ― отозвался Генка, осторожно выбираясь из кресла.

– Спасибо вам, ― сказала Аришка. ― Вы такой добрый. Можно мы к вам на ферму еще зайдем? Прополоть что-нибудь или покормить животных…

– А я могу поставить новые прошивки на роботов, ― предложил Равиль.

– Вот еще, ― заявил Рон, пряча улыбку в бороде. ― Мне крысята в курятнике не нужны. Обойдемся без воришек.

– Мы не воришки, ― обиженно сказал Равиль. ― Я всегда оставлял что-нибудь вместо ваших грибов или клубники. ― Парнишка выгреб из кармана и показал фермеру пригоршню конфет в ярко-красных веселых обертках.

– А еще фруктовые консервы… ― добавил Никита.

– Понятия не имею… Никогда ничего такого не находил, ― отрезал Рон. ― Еще раз сунетесь в теплицы, получите заряд дроби в задницу. ― Он похлопал ладонью по закрепленному у сиденья дробовику.

Равиль открыл и закрыл рот. Аришка толкнула его в бок локтем.

– А ну, вываливайте из машины! ― рявкнул мистер Кэндлесс. ― И тарантайки свои выгребайте.

Шестиосный вездеход сдал назад, заложил крутой вираж и тронулся по пологому склону, перемалывая колесами окатыши лунного реголита. Ребята некоторое время смотрели вслед его решетчатой корме, потом Генка неловко подпрыгивая на одной ноге, забрался на сцепленные замком руки Никиты и Равиля, и процессия тронулась. Аришка и Алик катили позади оставшиеся без седоков луносипеды.

– Слушай, ― задумчиво спросила Аришка, ― сколько раз вы лазали в его теплицы?

– Да раз двадцать, ― прикинул Алик. ― Не меньше.

– И сколько раз он вас гонял?

– Ну, может, раз пять.

– А входной код шлюзов хоть однажды менялся?

– Нет…

Алик сделал еще шаг и остановился, с изумлением глядя на спутницу.

– Дошло, ― весело сказала Аришка. ― Рот закрой, а то муха залетит.

* * *

Рон Кэндлесс загнал вездеход в гараж, герметизировал закрывшиеся ворота, стянул залатанный скафандр, повесил его в шкаф, сунул туда же дробовик. Гремя ботинками по рифленым ступеням лестницы, он спустился на нижний этаж и двинулся к спальному блоку своего лунного дома.

Беатрис лежала, откинувшись на высокое изголовье динамической кровати. Рон нагнулся и поцеловал ее в теплый висок. Морщинки в углу глаза расправились, затем вновь собрались многоствольным кустиком.

– Привет, родная, ― прошептал Рон. ― Как спалось?

– Мне снился Чарли, ― сонно проговорила жена.

– Это хороший знак. ― Рон погладил ее по волнистым седеющим волосам. ― А на ферме опять были гости, те самые ребятишки из русского кемпинга. Обещали новые прошивки для роботов… Хочешь конфетку?

– Да, ― прошептала Бэт.

Она подняла ладонь, и муж бережно вложил в пальцы карамельку в ярко-красной веселой обертке.

Сергей Панарин
Рысьи глаза

…вышиб дно и вышел вон.
А. С. Пушкин

Сережа стоял на краю пшеничного поля и бережно ловил ладошкой золотую волну, будто хотел погладить огромного кота, а тот норовил ускользнуть. Теплый июльский ветер качал бескрайние колоски, шелест проникал в уши мальчика и заполнял, заполнял, заполнял голову…

«Сколько здесь колосков? – думал Сережа, глядя на розовеющий горизонт. – И сколько зерен в каждом? Сколько всего зерен? Страшные миллиарды миллионов, наверное…»

Огромное поле восхищало, а вопросы о несметных количествах зерен и колосков довершали ощущение какой-то пронизывающей бесконечности. Сережу захлестывала странная смесь восторга и опасения. Вдалеке, где-то между краем поля и горизонтом, за которым, как знал Сережа, оно продолжалось, виднелся огромный дуб. Было ясно, что дойти до этого дуба можно за несколько часов, потом еще обратно топать… Похоже, поход к дубу не состоится, да и незачем вроде бы.

«Но если не решусь, то никогда нигде не побываю, – подумал Сережа, не отрывая взгляда от далекого-предалекого дерева. – Товарищ Балуев говорит, что когда-нибудь свозит. Но поехать – это немножко не то… Вот дойти бы…»

Привычно вспомнив о том, что каждые два часа нужно возвращаться домой, Сережа отвернулся от дуба и поля и посмотрел на свое жилище – деревянный двухэтажный дом с пристроем. Рядом – сарай, курятник, теплица и поленница. Колодец-журавль. На самом кончике «носа» журавля высоко-высоко мигала лампочка – сейчас тревожным оранжевым светом. Наскучивший до чертиков огород, по сравнению с полем почти отсутствующий, но на самом деле не такой уж маленький. И за высоким бревенчатым частоколом – лес.

Частокол заканчивался на границе поля, то есть, пройди метров сто, заверни за забор и вот тебе вход в лес, в хвойный сумрак и пахучую прохладу. Сережа туда один не ходил. Не потому что боялся (он вообще ничего не боялся, ну, почти ничего), а потому что обещал товарищу Балуеву. Здесь товарищ Балуев был неприступен: лес не место для одинокого героя, пусть ему уже почти двенадцать и он бесстрашен, как воины древности.

И что самое обидное, Ирка Жукова, единственная Сережина подруга, не захотела сбегать в самоволку. Но Ирка – девчонка, с девчонок другой спрос. Даже такая умная девчонка все-таки не пацан.

В то же время, из леса никогда ничего опасного не появлялось. Вот медведь не дурак же – может забор обойти. Товарищ Балуев сказал, улыбнувшись, я, мол, единственный в округе шатун, а остальные медведи обитают далеко и точно сюда не сунутся из-за отпугивающих приспособлений.

И как не верить товарищу Балуеву, если он председатель лесохозяйства? Каждый день он приезжает в гости по дороге, что проходит между полем и лесом. Летит на старом темно-зеленом уазике, подпрыгивает. Пыль столбом. Только фары на ухабах подмигивают. Урчит довольный двигатель. Товарищ Балуев приезжает с севера – там деревня Кордоны. Боевое такое название. А Ирку Жукову привозят из противоположных далей – там село Лепово.

Сережа очень редко наведывается в Кордоны, а в Лепове был всего пару раз и то на несколько минут. Нельзя ему надолго отлучаться.

Вот и сейчас, посмотрев на редкие облака, гонимые ветром куда-то в сторону дуба и дальше, Сережа зашагал к журавлю. Опустил звонкое ведро в таинственное и гулкое горло колодца, достал воды. Перелил в другое. Потащил к дому.

В сенях разулся, стараясь не плескать на пол. Понес воду в дальнюю кладовку.

Там стояла клепсидра.

Конечно, одно название, никакие это не древнегреческие часы. Просто приемный резервуар, вмещающий ровно ведро воды. И каждые два часа вода заканчивается. А ночью каждые четыре. А Сереже во что бы то ни стало надо залить новую порцию, иначе (и вот здесь нет ни малейшего повода для смеха) домовой умрет.

Не странный бородатый человечек, ворующий крошки, конечно. Умрет, остановится, погаснет интеллект дома, питаемый водородным двигателем.

Сережу иногда брало зло: почему тот же товарищ Балуев не раздобудет ему резервуар большей емкости? И почему в хозяйстве нет ничего, из чего можно сделать приспособление для подачи воды? Почему бы просто не поставить насос? Года три назад Сережа задал эти вопросы товарищу Балуеву.

– Извини, брат ты мой, – пробасил председатель лесхоза. – У этой модели такое конструкционное ограничение. Знаешь, зачем?

– Чтобы я не ушел далеко от дома, – хмуро ответил тогда Сережа.

– Соображаешь, – уважительно и сочувствующе сказал товарищ Балуев.

А домового подвести никак нельзя, хоть он и не человек. Домовой Сереже первый друг и даже больше – нет у Сережи ни родителей, ни бабки-дедки. В старые времена кто-то стал бы его жалеть: сирота. Но никакой он не сирота, потому что родители живы, просто в дальней космической экспедиции, плюс поживите с таким-то домовым… И с товарищем Балуевым, который шесть раз в неделю по три-четыре часа учит Сережу всяким наукам и рассказывает такое, отчего хочется быстрее вырасти и отправиться вслед за папой и мамой. А еще – Ира Жукова. Без нее, без их игр и совместных уроков, совсем бы худо сделалось…

«Ладно, пора поогородничать», – вспомнил Сережа. Лентяев здесь не было: парень ежедневно вкалывал на участке, выращивая овощи. Остальное привозил товарищ Балуев.

– К нам гости, – подал голос домовой.

Недовольно так сказал, потому что никого они с Сережей не ждали. Мальчик предположил, что это колхозники – пшеница выглядела уже готовой к жатве.

Сережа не ошибся. С севера припылила легковушка главного агронома. Дядя Ваня, кряхтя, вылез из ее обшарпанного нутра и предстал перед маленьким хозяином заимки во всей красе – долговязый, усатый, морщинистый и в серой кепке, сдвинутой на затылок.

– Привет, малец, – гортанно проговорил дядя Ваня. – Как сам?

– Спасибо, дядь Вань, нормально, – ответил с крыльца Сережа, почесывая кожу, натертую браслетом коммуникатора, и намекая гостю, что тот мог бы просто позвонить. – Уборочная начинается?

– Сечешь! – подтвердил агроном. – Завтра приступим. До тебя доберемся суток через трое. Так что не дрейфь, ну, и водой помоги, как всегда.

– Конечно, дядь Вань!

Поговорили о погоде и видах на урожай, а потом огромный агроном чудесным образом сел в свою маленькую машинку и укатил восвояси.

Сережа глядел ему вслед, предвкушая приятные дни. Во-первых, на бескрайних просторах будет хоть что-то происходить. Во-вторых, он, Сережа, будет к этому причастен.

– Опять греметь и пылить станут, – пробурчал домовой. – Плюс вода не казенная…

Сережа отмахнулся, мол, не начинай, он знал, что домовой все видит через камеры.

На «носике» журавля чинно мигал зеленый огонек.

* * *

До пяти лет Сережа жил с родителями, а потом они отправились выполнять свой долг перед человечеством. Так они сказали. Так говорил и товарищ Балуев. Домовой ограничивался фразой «Время пришло, вот и отбыли». Долги людей перед человечеством машине непонятны.

Сережа хорошо помнил мамины глаза и музыкальный смех, а еще копну волос – золотых и волнистых, как пшеничное поле. Отец запечатлелся в Сережиной памяти исполином: могучим, быстрым и страшно умным. Он подбрасывал Сережу в небо, и пока гравитация возвращала сына в его сильные руки, успевал перемножить в уме трехзначные числа.

Естественно, у Сережи были голографические изображения его родителей. И записи, на которых папа и мама с ним говорили… Это все хранилось в памяти домового. Еще и поэтому никак нельзя пропускать заправку клепсидры.

Раньше домовой был роботом, но к Сережиному восьмилетию робот окончательно пришел в негодность, тогда его блок памяти и встроили в сеть разумного дома. Да… Мальчик помнил: незадолго до отлета родители привезли его сюда, в это одинокое «поместье», и робот был первым и единственным, кто их здесь встретил. Робот питал киберсистему дома, заливая в приемную емкость по ведру каждые четыре часа. Это теперь расход энергии вырос – из-за «мозгов» домового.

Товарищ Балуев любил повторять, что разум – самая жирная статья затрат, но она того стоит.

Одним не очень прекрасным зимним утром товарищ Балуев осмотрел робота и сказал Сереже:

– Отпахался твой Железный дровосек. Придется выключить.

И хотя председатель лесохозяйства не раз предупреждал Сережу о том, что его единственный постоянный спутник и заступник скоро совсем износится, парень безумно расстроился. Тщательно подготовленная новость все равно оказалась внезапной.

– Товарищ Балуев, – медленно, чтобы не вырвался плач, сказал тогда Сережа, – почините его, пожалуйста.

– Не могу, старичок, – печально ответил товарищ Балуев. – Таких давно уже не делают, запчастей в округе нет.

– А самим изготовить? – с надеждой выдавил тогда парень.

– Только молекулярным клонированием, но для этого надо разобрать дровосека-то…

Товарищ Балуев называл робота Железным дровосеком неслучайно: помимо сходства со сказочным героем робот иногда брался за топор и приносил к дому дрова. Но ближе к своей полной остановке он совсем перестал ходить в лес. Старость.

Сережа так и не дал роботу имени. На этом настоял отец. Он не хотел, чтобы Сережа обманывался насчет машин. В более поздних записях, которые постепенно разблокировались по мере Сережиного роста, отец не раз возвращался к этой теме.

А Ира Жукова свою робокомпаньонку называла Мамми – в честь героини какого-то древнего романа про чужую войну.

Так вот, робота было неимоверно жаль, и Сережа ощутил, что остается совсем один в этом доме. Сначала родители, теперь дровосек… Тогда он впервые захотел сбежать куда глаза глядят. Но лучше в погоню за мамой и папой, хотя глупо, глупо… За несколько лет они успели улететь слишком далеко.

От них остались изображения и голоса. От робота только голос. Постепенно Сережа свыкся.

Он помнил, как из района приехали молчаливые техники и после серьезной доработки сопряжений квантовые «мозги» робота разместились в блоке памяти дома. Дом стал еще умней.

Техники увезли останки Железного дровосека. С тех пор Сережа носил ведра сам.

За стандартный год, как он посчитал, водородный двигатель «выпивает» три тысячи пятьсот ведер воды. Тридцать шесть с половиной тысяч литров! Тридцать шесть с половиной кубометров.

Если взять куб со сторонами длиной чуть меньше трех с половиной метров, то получится как раз годовая потребность. Однажды Сережа представил этот куб во дворе. Впечатляюще.

* * *

К вечеру, как обычно, приехали с разных сторон Ирка и товарищ Балуев.

Вообще, Ирка не была привязана к своему дому так, как Сережа, и потому он ей слегка завидовал.

Ирка, чернявая гибкая девчонка, лазающая по деревьям едва ли не ловчее Сережи, обладала кошачьей грацией и несносной манерой резко менять тему разговора.

– Смотри, чё умею! – выпалила она вместо «здрасьте», едва выскочила из машины.

Стремительно побежала к дому, подпрыгнула и в пару шагов по стене оказалась чуть ли не у самой крыши, оттолкнулась, сделала восхитительное сальто и приземлилась на ноги.

– Здорово! – выдохнул Сережа.

– Вчера научили. А я тебя научу. Позже, если захочешь, – пообещала Ирка.

Мамми, сидящая за рулем машины, и товарищ Балуев, чей уазик как раз вкатился в Сережин двор, демонстративно морщились. Им сумасшедшие прыжки и беготня по стенам явно не понравились.

Домовой тоже высказался:

– А следы кто затирать будет?

Впрочем, никаких отпечатков не осталось. Ворчун, он и есть ворчун.

Начался традиционный трехчасовой учебный цикл с перерывами каждые тридцать минут. Товарищ Балуев сначала разбирал с Сережей и Иркой системы квадратных уравнений (тут Сережа оказался сообразительнее Ирки), потом был диктант (здесь традиционно чемпионствовала Ирка), а третий час посвятили истории. Сереже история не очень нравилась, он не понимал, зачем нужно знать, кто в дремучем прошлом кому приходился вассалом, врагом или потомком, как были устроены давно исчезнувшие государства и в каком году произошла битва при очередной речке.

Товарищ Балуев добродушно и не без грусти говорил на это:

– Настанет время, сам поймешь… наверное…

Сережа чувствовал, что это цитата, но не знал, откуда.

После занятий Мамми традиционно накрыла в гостиной стол и вся честная компания с удовольствием почаевничала, обсуждая и предстоящую уборочную, и начинающийся чемпионат Мира по футболу, и способы выживания в лесу, и даже какие косички лучше заплести Ире Жуковой, если на дворе июль, а модные тенденции далекой столицы вновь тяготеют к африканским мотивам.

В вечернем воздухе пахло отступающим зноем.

– Завтра утром английский и литература. Не опаздываем, – сказал товарищ Балуев и упылил в сумерках домой.

Ирка упросила Мамми не торопиться, и у ребят появились свободные полчаса. Нянька пошла в дом смотреть очередную передачу для тех, кому до всего есть дело, а Ирка принялась учить Сережу бегать по стене.

Чтобы не злить домового, отправились к сараю.

Сначала выходило так себе, но потом парень разобрался и понеслось. Они даже успели отрепетировать синхронный трюк.

– Прикинь, а раньше редкий человек мог выше головы прыгнуть, – сказала Ира. – Чё они с этим делали, ума не приложу!

Проводив Ирку, Сережа сел на крыльцо и задумался. В который раз ему стало грустно: все разъехались, он снова остался один. Несправедливо.

Да, можно когда угодно соединиться из гостиной с любым человеком, если тот не занят, и говорить с ним, будто нет расстояний – голографическая технология последнего поколения. Но это все не то…

С другой стороны, родители сейчас летят где-то в бескрайней пустоте. Сидят в космическом корабле, и никого больше. Миллионы километров от Земли. Бесконечность, не помещающаяся ни в какое воображение.

Сережа поежился, растер плечи, чтобы согнать гусиную кожу, и пошел внутрь. Английский сам себя не выучит.

Правда, после английского рука сама собой потянулась к кубу с последней разблокированной родительской записью.

– Здравствуй, Сережа, – сказала мама, улыбаясь. – Папа сегодня в отъезде, поэтому я поговорю с тобой одна. Ты получишь это послание, когда мы будем на подлете к Альфе Центавра, наверняка мы уже почти схватили Кентавра за ногу, как говорит твой отец. Я уверена, что тебе непросто, но ты сильный товарищ, по-хорошему упорный. В общем, не квасишься… И… Я тебя очень-очень люблю…

Сережа поспешно выключил запись и прошептал:

– Я тебя тоже люблю, мама.

* * *

Ни свет ни заря на горизонте запылили комбайны – началась уборочная. До Сережиного жилища этим полностью автоматизированным системам было еще дня четыре непрерывной круглосуточной работы. Скорее всего, на четвертый-пятый день они начнут приезжать к нему на заправку, и колодец станет поить несколько водородных двигателей.

До занятий науками оставалось сто три минуты, и Сережа отправился в ежедневную пробежку. Обычно маршрут пролегал по периметру Сережиной вотчины – по ту сторону частокола.

Ближние пределы Сережа изучил досконально. Здесь все было привычно: каждый изгиб тропинки, пара поваленных сосен, причудливые пни, муравейник… Сегодня Сережа отчетливо почувствовал, насколько ему наскучил этот маршрут. Здесь он подмечал лишь редкие небольшие изменения, иногда останавливался рассмотреть дятла или другую птицу, пару раз натыкался на оленей. Жизнь текла в своем непререкаемом ритме: от сезона к сезону, от дня к ночи, от двухчасовки номер один к двухчасовке номер десять… Круг за кругом…

Невыносимо!

Сережа решительно свернул с тропинки и побежал вглубь леса. Только на экран коммуникатора привычно глянул, чтобы не потерять счет времени. Хотя он и так отлично чувствовал время.

Четверть часа бежалось легко и интересно: тот же лес, но совершенно новые места.

Вдруг какое-то шестое чувство остановило Сережу. Он замер, вслушиваясь в шум ветвей и листвы. Сзади хрустнула ветка.

Сережа обернулся.

Неподалеку стояла рысь. Большая кошка пристально смотрела на бегуна. Бегун глядел на рысь.

Они стояли несколько секунд, не мигая и не шевелясь.

Почему янтарные рысьи глаза с черными чечевицами зрачков так напоминали мамины?.. Может, потому что они норовили заворожить Сережу, но и он мысленно посылал хищнице предупреждение: «Не связывайся со мной, я тебя не боюсь!»

Сереже показалось, что все звуки погасли, и окружающее пространство свернулось в причудливый коридор между ним и хищницей. Рысь фыркнула и скрылась в кустах.

Только теперь вернулся привычный лесной шорох. Сережа осознал, что зверь был рыже-серый, больше полуметра в холке, и с милыми кисточками на ушках.

– Мур прямо-таки, – пробормотал Сережа, попятился, на всякий случай не отрывая глаз от кустов, а потом побежал дальше, чуть забирая в противоположную от хищницы сторону.

«Рысь захотела и пошла вглубь леса, – думал он. – Потом захочет и выйдет не спеша к какому-нибудь Лепову. Добудет курочку. А Сережа будет таскать ведра и следить за огонечком на журавле».

Тут его и ударили в спину.

Сережа перегруппировался в падении и кувырком покатился к ближайшим деревьям.

Спину жгло: рысь когтями разорвала майку и кожу под ней.

Сережа успел увидеть, что хищница изготовилась к новому прыжку.

Потом заметил палку и метнулся к ней.

Рысь прыгнула.

Сережа, лежа на спине, выставил палку, словно шпагу, навстречу рыси.

Кошка была тяжелой. Она коротко мявкнула, напоровшись грудью на палку, и отлетела куда-то вправо, а Сережа тут же вытянул палку в ее направлении.

Нет, рысь передумала геройствовать и убежала.

Приподнявшийся на локти Сережа проводил ее взглядом, полежал еще немного, поднялся, сориентировался и, опираясь на свое оружье, побрел домой. Боль пронзала левую часть его спины при каждом вдохе.

Сережа осознавал, что теряет силы.

* * *

Он очнулся в собственной кровати, когда солнечный луч упал на его лицо.

Рядом в усталом оцепенении сидели товарищ Балуев и Ира Жукова. Особенно Сережу удивило Иркино спокойствие: никогда эта егоза не была такой кроткой и тихой.

Товарищ Балуев заметил, что Сережа в сознании.

– Очнулся, старичок! – обрадованно пробасил он, потирая руки, как перед партией в шахматы. – Ну, и напугал ты нас! И что характерно, рыси так нападают очень редко, очень… Но ты молодец!

Ира тоже ожила: коротко сжала Сережину руку, поправила одеяло, снова схватила его за кисть.

Говорить не хотелось.

– Сколько я?.. – просипел Сережа и сморщился от боли в спине и груди.

– Да, считай, пятые сутки, – ответил товарищ Балуев. – Она ж тебе ребра сломала, одно из них проткнуло легкое. Внутреннее кровотечение, не шутка… Но ты настоящий боец, Сергунь! Дополз почти до дома. А тут и я по тревоге приехал.

Товарищ Балуев постучал пальцем по браслету коммуникатора, который висел на Сережиной руке.

– Великая вещь! Только ты зря помощь не вызвал. Я бы быстрей прибыл.

– Я не догадался, – соврал Сережа и закрыл глаза.

Сквозь полудрему Сережа слушал, как товарищ Балуев рассказывает Ире, что за герой тут перед ними лежит, а потом негромко поет на мотив песни «Все хорошо, прекрасная маркиза!» совсем другие слова:

Ко мне он кинулся на грудь,
Но я в него успел воткнуть
И там два раза провернуть
Свое оружье. Он завыл,
Рванулся из последних сил,
И мы, сплетясь как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали разом, и во тьме
Бой продолжался на земле,
А в остальном, прекрасная маркиза,
Все хорошо, все хо-ро-шо!..

За окном слышались знакомые звуки: к колодцу подъезжали комбайны, коммутировались к временному насосу и заправлялись. Комбайны шли на водопой организованной толпой.

«Вот так бы и погиб, мира не посмотрев», – подумалось Сереже, и наконец-то стало по-настоящему страшно.

Сережа рассердился на себя, затем принял важнейшее в жизни решение и – заснул.

* * *

На вершине журавля мерцал красный огонек, отчаянно привлекая к себе внимание, но смотреть на него не хотелось.

Сережа сидел на крыльце, на самой верхней ступеньке, барабанил пальцами по рюкзаку, лежащему на коленях, и смотрел на поле, щетинящееся «пеньками» пшеничных стеблей. Казалось, что дуб расположен еще дальше, чем обычно. Сережа мог бы отправиться к дубу два часа назад, но это было бы слишком подло по отношению к домовому.

– Сережа, – грустно и тревожно позвал домовой.

– Что?

– Если ты не нальешь воды в течение ближайших пятнадцати минут, я перестану существовать.

– Я знаю, – прошептал Сережа.

– Выключатся системы жизнеобеспечения дома, сотрутся все квантовые данные… В том числе учебные курсы, библиотека и… сеансы твоих родителей.

Сережа кивнул.

Он снова был здоров. И впервые по-настоящему готов.

Сережа снял с руки браслет коммуникатора и аккуратно положил на ступеньку, поднялся с крыльца, устроил на спине рюкзак и зашагал к дубу.

В рюкзаке ничего лишнего: сухой паек, вода, самая нужная одежда, кое-какие мелочи и самый емкий блок внешней памяти ― с несколькими записями папы и мамы…

Домовой что-то говорил ему вслед, но Сережа шел, не оборачиваясь и не стирая слез с лица.

Если не решишься, то никогда нигде не побываешь.

* * *

Двадцать долгих минут Сережа бездумно, как сомнамбула, шел, глядя на далекие размытые очертания дуба. Благодаря многолетнему «водному» режиму Сережа хорошо чувствовал время. Да, двадцать минут.

Теперь его захлестнула волна непобедимого сожаления: зря он это все, зря!..

Сережа резко развернулся и побежал обратно, к дому. Да, далеко успел… Слезы мешали рассмотреть родное «поместье», контуры расплывались, но через несколько шагов Сережа остановился.

Огонек на журавле не горел.

Протерев глаза, Сережа увидел дом и двор как есть – резко и ясно. Сомнений не осталось: все обесточено.

Сережа несколько раз ударил себя кулаком в лоб, зажмурившись и неистово сжимая зубы.

Затем отвернулся от дома и снова зашагал к дубу.

Мир опять потерял резкость. Сережа с досадой подумал: «Только и делаю, плачу, как девчонка!», но ошибся. Глаза оставались сухими, зато с окружающей действительностью творилось неладное: куда ни смотрел Сережа, везде перед его взглядом пробегал муар, переходящий в рябь, как на поверхности воды.

Он все же не переставал шагать, хотя становилось все тревожней и тревожней.

Воздух вокруг него сгущался и холодел. Движения давались с трудом, но дышалось нормально. Когда Сереже показалось, будто он вовсе идет каким-то волшебным способом по дну моря, сопротивляясь водной толще, все вокруг словно обрушилось водопадом нереальных масштабов, и стало темно.

А потом под ногами начало постепенно светлеть…

Существо было большим – примерно с Сережину теплицу. Существо напоминало детский рисунок человека: непропорциональное, с толстыми руками и ногами, совсем без шеи, но с огромными глазищами и тонким, будто линия, ртом, а само розовато-серое. Существо сидело на своеобразном диване, и казалось, что сейчас оно стечет на матовый пол, испускающий ровный желтоватый свет.

Сережа опасливо поежился, но все же не испугался.

Откуда-то сверху (а потолка не было видно, все терялось в темноте) раздался голос – грудной и какой-то теплый, напоминающий тембр Сережиного отца:

– Ты покинул эмуляцию раньше, чем мы рассчитывали, лягушонок.

При этом существо сохраняло фундаментальную неподвижность.

«Телепатия», – решил Сережа.

– Мы договорились с твоими родителями, что ты отправишься домой, как только покинешь кокон детства.

– Домой?! – сипло спросил он.

– Да, на Землю. Ты далеко от своей системы. У тебя много вопросов, поэтому сначала выслушай, потом задашь. Хорошо?

Сережа кивнул.

– Ты родился в космосе, по пути к рукаву галактики, соседнему с вашим. У вас, землян, весьма развитые технологии, нам было чему поучиться. Вам, в принципе, тоже пригодился бы наш опыт. Но ваш корабль попал в аварию, когда тебе было пять земных лет. Ты находился в самой защищенной части корабля, в так называемой капсуле безопасности, и почти не пострадал. К сожалению, твои родители работали в периферийных отсеках. Отец погиб сразу, а мать получила ранения, не совместимые с жизнью.

– А как же?.. – вклинился Сережа.

Существо подняло руку, дескать, не перебивай.

– Ваши корабли имеют завидную связь с мозгом человека. В распоряжении бортового компьютера остался пусть обедненный, но слепок личности твоего отца, а мать, которую ваши роботы поместили в реанимационную камеру, пришла на несколько дней в сознание и с помощью виртуального интеллекта твоего отца тщательно подготовила программу твоего развития. Для этого не надо было покидать камеру…

– И она успела это вот… все? С домом?.. С Иркой и товарищем Балуевым?! – не выдержал Сережа, не сводя глаз с существа.

Существо стремительно порозовело, серый цвет почти исчез.

– Мы… Я помог твоей матери. В некотором смысле, наша встреча в космосе стала причиной аварии вашего корабля. Подготовка эмуляции была насыщенной и рассказала о вашей цивилизации больше, чем любые другие данные. Наблюдение за твоим ростом – тоже.

Существо глубоко вздохнуло и сделалось чуть менее розовым, но Сережа нутром ощутил исходящие от существа волны скорби.

– Твои родители – подлинные герои. Что по вашим, что по нашим меркам. Те недолгие дни, что оставались твоей маме, она прожила ради тебя, лягушонок. И затем стерла свой слепок и отца… Все вычислительные мощности перенаправила на эмуляцию.

Сережа опустился на белый пол и потрогал его руками. Эмуляция… Не было ничего настоящего? Или все настоящее?

– Где я был? Где я сейчас? Я сплю? – тихо спросил он.

Существо подалось вперед.

– Ты находился в психофизической эмуляции. Все твои физические действия от поездок в Кордоны до поединка с роботом-рысью – настоящие. Ты передвигался внутри вашего корабля. Он и был очень… вместительным, но мы пристроили немаленький дополнительный отсек. Корабль дрейфует в космосе, мы и сейчас внутри, а я тут гость с позволения твоей мамы. Это что касается физического аспекта. А вот твои ощущения были дополнены. Огромная перспектива пшеничного поля, бескрайний лес, смена погоды – это все деликатно скорректированные ощущения.

– А Ира? Товарищ Балуев? – спохватился Сережа. Ему очень хотелось, чтобы это оказались члены экипажа.

– Ира Жукова и товарищ Балуев – персонажи, придуманные твоей мамой, – ответило существо. – Она создавала ситуацию в крайне стесненных условиях: ни времени, ни ресурсов. Поэтому тела Иры и товарища Балуева принадлежат бортовым андроидам, а основы для личностей взяты из коллекции персонажей, запасенных в бортовом компьютере корабля. Представители вашего вида терпеть не могут долгого одиночества… Твоей маме был присущ не до конца понятный нам юмор: Ира Жукова создана из сбойного программного психомодуля, она, по выражению твоей мамы, баг. Баг Ира. И товарищ Балуев. Багира и Балу.

Сережа, конечно же, знал сказку древнего земного автора. И теперь понял, почему существо назвало его лягушонком.

Маугли.

* * *

Через несколько земных месяцев корабль с Сережей на борту отправился к Солнечной системе.

Тот, кого Сережа мысленно называл существом, сделал все, что от него зависело: подробно рассказал мальчику, кто он и откуда, подготовил корабль и пассажира к долгому пути домой и записал послание для человечества.

Теперь существо возвращалось в свою систему, анализируя накопленные знания и изредка переслушивая свое обращение к землянам:

– Мои дорогие братья! Жители прекрасной голубой планеты! Я никогда не увижу ваши поля, леса, реки… Но мне показали их ваши посланники… Прежде всего, искренне прошу у вас прощения, потому что я по недоразумению атаковал ваш корабль. Кодекс чести предписывает мне минимизировать нанесенный ущерб. Поэтому оставшийся в живых человеческий детеныш рос и воспитывался, пока не достиг психической готовности к…

Владимир Марышев
Праздник для Светлика

Анка привычно возилась со Светликом. Тим нашел себе занятие поинтереснее: он лихо рассекал на скутере виртуальное море, полное зубастых чудищ. Тревожное утро уже казалось далеким, почти нереальным. Ну, возникла очередная проблема, с ней, как всегда, справятся. Подумаешь!

Тут-то и включился коммуникатор. Сигнал, как всегда, пропел бодро, а вот картинка не радовала. С экрана на ребят смотрела мама в костюме химзащиты, и по ее лицу под прозрачной маской было видно: случилось что-то очень-очень плохое. Позади, в клубах ядовито-зеленого дыма, смутно виднелись несколько мужских фигур. Узнать среди них папу можно было только по фамилии, крупными буквами написанной на спине.

– Невозможная планета, – говаривал папа в самые неудачные дни, когда напасти начинали сыпаться одна за другой. И, чуточку помедлив, неизменно добавлял: – Все, с меня довольно. Собираемся!

Сколько раз он грозился схватить свое семейство в охапку и перебраться в другой более или менее освоенный мир! Пусть серый, невзрачный, зато безопасный и предсказуемый. А жить можно везде, были бы руки и голова…

Мама над этими угрозами только посмеивалась: знала, что папа покипит да остынет и все пойдет по-старому. Да, кому-то на Лонгине пришлось невмоготу, но они давным-давно улетели. Тех, кто остался в поселке, так просто с места не сдвинуть: обжились, обросли хозяйством. Правда, ребятишками больше пока никто не обзавелся, но это, как говорил папа, лишь вопрос времени. Что, на Земле первопроходцам легче приходилось?

Однако сегодня Лонгина наслала на людей новую беду. Утром система охраны периметра сообщила, что к поселку приближаются огромные полчища мирмоидов. Эти насекомые чем-то напоминали земных бродячих муравьев, только были в несколько раз крупнее, гораздо свирепее и многочисленнее. До сих пор, как и в начале колонизации, против них применяли ручные плазмометы и химраспылители. Но, если эти твари успевали добраться до человека, спастись было почти невозможно.

– Тима, Аня! – Голос мамы с трудом пробивался сквозь хаотичный шум и треск. – Вы меня слышите? Немедленно уходите!

– Как это? – всплеснула руками Анка.

– Мы сдерживаем мирмоидов, но один поток отклонился и движется прямо к нашему дому. Мы не можем перекрыть ему путь: не хватает людей. Уходите!

– Куда? – вытаращил глаза Тим.

– В доме вам не укрыться: там есть слабые места, они прогрызут и просочатся. Поэтому бегите в лес.

– В лес?! – выдохнула Анка, и даже Тим, считавший себя смельчаком, зябко поежился.

– Там же… – сказал он, вспомнив, чего насмотрелся за время поездок с родителями в вездеходе. – Там же такие!..

– Да, – еще тише ответила мама. Казалось, она вот-вот заплачет. – Но другого выхода нет.

– А в поселок?..

– Они движутся так, что отрезают вас от поселка. Только в лес, больше некуда! Вы продержитесь, я знаю. Будьте на связи, и, как только у нас все закончится, мы вас найдем.

Тут папа на экране обернулся и замахал маме рукой. Она попыталась еще что-то сказать, но шум усилился и окончательно перекрыл ее голос. Сразу вслед за этим картинка «поплыла», рассыпалась на множество темных точек, а в следующее мгновение исчезли и они.

Анка непроизвольно дернулась вперед, словно хотела запрыгнуть в экран и перенестись к родителям. Опомнившись, повернулась к брату:

– Что скажешь?

– Мама дело говорит. Наш дом на отшибе, побежим к поселку – упремся в этот поток. Собирайся!

Тим отыскал рюкзак, распахнул холодильник и принялся сметать с полок еду.

– Куда столько? – удивилась Анка.

– А ты знаешь, сколько мы в лесу проторчим? Может, неделю придется на деревьях жить!

– Да ну?

– Вот тебе и «ну»… Сама-то что – ничего не берешь?

– Как это ничего? Я Светлика беру!

– Дура, что ли? – Тим покрутил пальцем у виска. – Как ты с ним собираешься сквозь чащу продираться?

– Сам дурак! – взвилась Анка. – Хочешь, чтобы его тут съели?

Тиму стало совестно.

– Не съедят, – чуть сбавил он обороты. – Ну, если хочешь, давай донесем его до опушки. А там пусть сам решает. Захочет – уйдет в лес, захочет – вернется в дом, когда станет безопасно. Согласна?

Словно почуяв, что говорят о нем, Светлик возмущенно щелкнул клювом и, встопорщив чешуйки, зашуршал ими друг о друга.

Год назад его еще совсем маленьким подобрал в лесу папа. Знал, что в таком возрасте детенышу одному не выжить, ну и принес домой. А там Анка вцепилась в находку руками-ногами…

Ее питомец принадлежал к удивительным существам. Они походили на птиц, но вместо перьев были покрыты длинными расписными чешуйками. При этом самки умели летать, а самцы – лишь искусно лазать по деревьям, цепляясь за стволы и ветви коготками на недоразвитых крыльях.

А еще Светлик, полностью оправдывая свою кличку, мог ослепительно засиять! По словам папы, это позволяло его сородичам издалека приманивать подруг. В общем, настоящее сокровище. Могла ли Анка перед ним устоять?

Она вызывающе вздернула носик:

– Ты себе рюкзак набил? Вот и тащи, а я Светлика не брошу!

Порой Тима бесило то, что они с Анкой двойняшки. Как, наверно, здорово быть старшим братом и постоянно указывать мелочи пузатой ее место!

– Ну и ладно! – разозлился он. – Пошли!

Вскоре они окунулись в другой мир. Лес окутал их душной волной пропитанного влагой воздуха, тяжелым запахом испарений, обилием звуков. Местные птицы не умели петь, поэтому самовыражались криками, трещанием, сипением и бульканьем. Эту какофонию дополняло пиликанье прячущихся в траве насекомых.

К древесным стволам прилепились похожие на губки колонии сидячего мха, с ветвей спускались, доходя чуть ли не до земли, густые бороды мха висячего. В зеленых прядях сновали букашки, некоторые из них – довольно устрашающего вида.

Ребята двигались медленно, всматриваясь чуть ли не в каждую веточку, и все же Тим не уберегся.

Откуда-то из-под ног выстрелил длинный побег и, угодив в руку, обвил ее тугой пружиной. Тим заорал благим матом, дернулся, поскользнулся и полетел вверх тормашками. Вскочив, обнаружил, что уже обмотан зеленой плетью с ног до головы. Попытался ее стащить, но она поддавалась с трудом.

– Анка, помогай!

– Ага! – воинственно закричала Анка и обеими руками вцепилась в плеть. – Слушай, это же прилипушка!

– Тьфу ты, точно ведь…

Прилипушка только казалась кровожадным растительным удавом. На самом деле она всего лишь заботилась о продолжении рода: цеплялась к незадачливой животине, а та потом рассыпала ее семена из маленьких плодов-коробочек. Надо думать, самой ценной находкой для хитрой лианы была нога ходульника: он может далеко ушагать…

Вдвоем они кое-как справились с приставучим побегом. Тим тут же схватился за висок, где был прилеплен личный комм, но нащупал лишь свежую царапину и поморщился от боли.

Поиски приборчика ни к чему не привели.

– Плохо дело, – вздохнул Тим. – Твой-то комм на месте?

– Ой, – сказала Анка и на всякий случай отодвинулась подальше. – Я его, кажется, дома оставила.

– А голову не оставила? – страшным голосом спросил Тим. – Светлика своего не оставила?

– Светлика не трогай! – ощетинилась Анка.

Какое-то время Тим боролся с распирающими его чувствами. И победил.

– Ладно, – выдавил он наконец, – что с тобой поделаешь… Пошли!

– А куда мы вообще идем?

– Подальше от опушки. Если мирмоиды накатят широкой полосой, то могут захватить край леса. Поняла?

– Ага.

Им пришлось пробираться сквозь заросли высокой жгун-травы – с опаской, подняв повыше руки. Хорошо, что оба додумались надеть длинные брюки: эта симпатичная с виду травка жалилась нещадно. Потом обошли стороной черную дыру в земле: из таких любили выскакивать прыгуны-вампиры. По счастливой случайности разминулись с жабоидом: наступишь на него – и струйки яда из спинных желез брызнут в лицо…

А потом, досыта насмотревшись на бегающую, ползающую и летающую живность, они повстречали подлинного хозяина леса.

Сперва послышалась тяжелая поступь, словно у существа, пока еще скрытого в чаще, были не ноги, а бревна. Потом где-то наверху затрещали сучья, и, бесцеремонно раздвинув сомкнувшиеся кроны, явился он – Его Величество Ходульник.

Ростом он был почти вровень с макушками деревьев. Четыре чудовищные ноги возносили на десятки метров все остальное, закованное в похожую на бочонок хитиновую капсулу. Из «бочонка» росли две могучие трехпалые руки. Чем-то они напоминали манипуляторы робота. Когда ходульник стоял, его ноги походили на столбы, когда двигался – переламывались в нескольких местах.

– Ух ты-ы-ы… – протянул Тим. А Анка вообще онемела. Так уставилась, что даже забыла гладить Светлика.

Тем временем ходульник занялся делом. Высмотрев что-то в кроне одного из деревьев, он подошел к нему вплотную, запустил ручищи в листву – и выхватил оттуда большой серый шар. Поднес его к ротовому отверстию в верхней части «бочонка», прокусил и, издавая хлюпающие звуки, начал высасывать содержимое.

Из листвы с надсадным гудением вырвался густой рой насекомых. Они облепили ходульника, явно собираясь зажалить до смерти, но на него эта атака не произвела ни малейшего впечатления. Даже отмахиваться не стал: продолжал преспокойно уплетать лакомство, а насытившись, смял пустую оболочку в комок и швырнул на землю.

У Анки наконец-то прорезался голос.

– У, обжора, – осуждающе сказала она.

– Радуйся, что девчонками не питается, – не упустил случая съязвить Тим. И тут же схлопотал за это легкий шлепок по макушке.

…Они снова шли, шли и шли. Вдруг один из стволов сбросил кору – словно кто-то вспорол ее сверху вниз и развернул, как рулон. Ребята отпрянули, и если Тим на этот раз устоял, то Анка, споткнувшись о корягу, шлепнулась в траву.

Бурое полотнище то собиралось в складки, то вновь распрямлялось. Наконец, приняв решение, трусливо скользнуло в кусты.

– Плащевик… – облегченно сказал Тим. – Он безвредный, не бойся.

– С-с-сама з-з-знаю, – одной рукой отряхиваясь, а другой прижимая Светлика к груди, буркнула Анка. – Ой, а это кто? Сторки?

Из чащи донесся протяжный хриплый звук. Ему вторил совсем другой – высокий, похожий на визг.

– Парочка, – упавшим голосом сказал Тим. – Только их нам не хватало…

Сторки числились среди самых опасных хищников Лонгины. Эти длинные звери с короткими мощными лапами не отличались быстротой, но могли целыми сутками преследовать добычу, а настигнув, валили и мгновенно перекусывали ей горло.

– Что же делать? – беспомощно спросила Анка.

Тим осмотрелся.

– На эти деревья нам не залезть, – со знанием дела сказал он. – Стволы толстые, а ветки слишком высоко. Но что-нибудь найдем. Пойдем быстрее, уже темнеет!

Они успели.

Раздвинув заросли, Тим чуть не уткнулся в темную ребристую колонну. Скользнул по ней взглядом – и обмер. Это оказалась нога ходульника – невероятно большого, куда выше первого!

Надо было спасаться, пока глядящий по верхам гигант случайно не растоптал двуногих козявок. Но Тим не шевелился.

– Ты чего? – заорала Анка и схватила его за руку. – Бежим!

– Постой, – сказал Тим. – Посмотри-ка получше. Видишь?

И она увидела.

По всем четырем ногам ходульника расползались зеленые губки мха, а в «бочонке» зияли такие дыры, словно их, вызвав соперника на бой, пробил кулачищами неведомый великан.

– Вот-вот, – кивнул Тим. – Помнишь, что нам папа рассказывал? Когда ходульник умирает от старости, он не падает, а продолжает стоять. И десять лет продержится, и двадцать, и тридцать, а то и сто. Капсула уже сгниет, останется одна скорлупа, а ноги очень прочные и так крепятся друг к другу, что им все нипочем. Короче, сейчас мы заберемся по ним в «бочонок» и переночуем.

– С ума сошел? – уставилась на него Анка. – На такую высоту?

– А это ты видела? – Тим похлопал рукой по замшелой колонне. – Она вся в выступах! Ставишь ногу, потом другую – и вперед. Если устала – упираешься в них и отдыхаешь. Главное – руки не отпускай. Сцепи пальцы в замок. Сможешь?

Анка молча ковыряла ногой в траве. Тим посмотрел вверх, увидел первые звезды и понял, что сестру надо подгонять.

– Хорошо, – сказал он. – Твой Светлик отлично лазает. Пусти его перед собой и прицепись. Здорово придумал, да?

– Придурок! – зашипела Анка, сажая Светлика на плечо. – А ну, полезли! Только ты первый, ладно?

– Ладно. – Тим зачем-то пнул ножищу ходульника, словно проверяя на прочность. Та, разумеется, даже не шелохнулась. – Только ни в коем случае не смотри вниз: голова закружится – и… Слышишь?

Анка кивнула. И Тим полез.

Это далось ему нелегко. Преодолев чуть больше половины пути, он замер, чтобы отдохнуть.

Лес наполняли крики, стоны, завывания, и некоторые из этих звуков вызывали оторопь. В воздухе мелькали то ли мотыльки, то ли летучие мыши. Внезапно какая-то мохнатая тварь села Тиму на шею, и он сжался, ожидая укола ядовитым жалом. Но тварь оказалась безобидной, а может, двуногие были не в ее вкусе. Вскоре она вспорхнула и растворилась в ночи.

Тим представил, каково сейчас приходится Анке, но так и не смог заставить себя посмотреть вниз. Мало ли чего…

Наконец он добрался до капсулы ходульника. Сделав последнее усилие, вполз в пролом и… с головой погрузился во что-то мягкое, шуршащее. Забарахтался, вынырнул, чихнул и, захватив это шуршащее в горсть, поднес руку к лицу. Судя по тому, что удалось разглядеть при свете звезд, добрую треть «бочонка» заполняла растительная труха вперемешку с птичьим пухом и перьями.

Спустя минуту вслед за ним в пролом ввалилась Анка.

– Ой! – пискнула она. – Что это?

– Наверно, тут была птичья колония, – предположил Тим. – Устроили гнезда, вывели птенцов, а потом улетели и оставили нам все это добро. Если немного утрамбовать, можно хорошо выспаться. Только давай сначала перекусим.

Они так и сделали.

– Как там, интересно, папа с мамой? – крутя в руке длинное полосатое перо, вздохнул Тим. – Наверно, с ног сбились нас искать. Все из-за тебя! Вцепилась в своего Светлика, а про комм и не подумала…

– Не ной! – огрызнулась Анка. – Мой Светлик сейчас такую иллюминацию устроит – никакой комм не нужен!

Она утоптала площадку возле самого большого пролома, поставила туда своего любимца и принялась его тормошить. Сначала Светлик никак не реагировал, но потом заворковал, несколько раз переступил с ноги на ногу – и вдруг ощетинился растопыренными во все стороны чешуйками. Кончик каждой из них тут же зарделся, как раскаленный уголек. Сияние все нарастало, и вскоре Светлик запылал, превратившись в диковинный не греющий костер. Подчиняясь таинственному природному ритму, чешуйки то притухали почти до полного угасания, то вновь празднично вспыхивали.

Тим уже не раз видел Светликову иллюминацию, но эта была самой яркой из всех, просто волшебной. Может, потому, что случилась ночью?

Он зажмурился, однако свет упрямо пробивался и сквозь сомкнутые веки. Тогда Тим накрыл глаза ладонью, отполз к самой стенке «бочонка» – и спустя несколько мгновений ухнул в сон.

Он проснулся от того, что его приподняли сильные надежные руки. Не узнать их было невозможно.

– Пап… – все еще не открывая глаз, прошептал Тим. И не услышал себя: голос потонул в ровном басовитом гудении, словно ходульник приманил огромного жука. Конечно же, это был никакой не жук, а зависший в воздухе глайдер.

– Ну, давай, герой. – Папа бережно уложил Тима на сиденье рядом с Анкой. – Вы молодцы, со Светликом здорово придумали. Иначе хоть весь лес обшаривай!

Пилот подал глайдер вверх, чтобы поднять над лесом. Гудение стало мягче, но от толчка Тим проснулся окончательно.

– Это Анка – голова, – кивнул он на тоненько посапывающую во сне сестру. – А где мама? И как там у вас… с мирмоидами?

– Нормально, – ответил папа. – Основную массу остановили, а тот поток таки прокатился через наш дом, потом двинулся дальше. Мама сейчас там порядок наводит. Если бы вы не успели… – Он замолчал, и, словно договаривая за него, зловеще крикнула ночная птица.

– Постой, – сказал Тим. – А где Светлик? Что-то не вижу.

– Там. – Папа неопределенно ткнул пальцем вниз.

Тим от удивления раскрыл рот.

– Как? Остался в «бочонке»?!

– Ты не поверишь, но к нашему Светлику на огонек прилетела подружка. Я подумал, что это судьба, и решил им не мешать. Пусть у него будет праздник.

– Ничего себе! Представляю, что скажет Анка…

– Она поймет, – тихо, но уверенно ответил папа.

Наступило молчание.

– Па-а-ап… – протянул Тим. – Мне нравится, когда ты говоришь: «Невозможная планета». Скажи снова, а?

– Невозможная. – Папа улыбнулся, но не легко, как обычно, а через силу, и лишь теперь стало видно, что он ужасно устал. – Только мы отсюда все равно никуда не уйдем. Верно, сын?

Олег Мушинский
Конкистадор и феи

Из космоса на поляну упала капсула. Внешне она походила на яйцо, только, конечно, на очень большое яйцо. Аж целых два метра от острого конца до тупого.

Полежав немного, оно вдруг все разом покрылось трещинами. Части капсулы, прикрытые раньше металлической скорлупой, выдвинулись в разные стороны и пришли в движение, изменяясь и перестраиваясь. Яйцо трансформировалось. Разогретый металл обшивки тихонько потрескивал. Снизу выдвинулись две ноги. Космический гость медленно выпрямился и стал похож на тощего механического цыпленка.

Вместо клювика вперед торчали три ствола. Средним был бластер, по бокам ― раструбы сканеров. Для разведчика, а космический гость именно им и был, сканеры нужнее. Бластер ― это так, на самый крайний случай. Сканеры обшарили местность вокруг и доложили пилоту, что крайний случай пока откладывается.

Пилотом оказался щуплый на вид мальчишка лет двенадцати. Никто крупнее него попросту не поместился бы в тесной кабине. На сером комбинезоне белел символ, одновременно похожий на парус и на плавник акулы. Короткие светлые волосы стояли дыбом, будто бы пилот только что увидел привидение, однако лицо выражало, скорее, восхищение.

Если не считать прожаренной полянки, вокруг лежал идиллический пейзаж. Высокие ветвистые деревья, казалось, упирались макушками прямиком в синее небо, а под ногами шагающей машины лежал ковер из трав всех оттенков зеленого. Алые и голубые цветы сияли столь ярко, что даже под сенью деревьев не оставалось ни единого темного уголка. Спроси кто-нибудь у пилота, каково его впечатление, и он бы ответил, что после выжженных джунглей Барнарды эта планета ― настоящий рай.

Прозрачная крыша кабины бесшумно съехала назад. Пилот осторожно вдохнул местный воздух. Сканеры утверждали, что он абсолютно безопасен, но голова закружилась ― безопасность одно, а богатство ароматов ― совсем другое.

– Привет, ― прозвенело у него под самым ухом.

Пилот подскочил в кресле как ужаленный. Вокруг зазвенел смех, словно бы переливались тысячи колокольчиков. Затем смех обрел форму и оказалось, что вокруг машины кружатся призрачные существа. Размером каждое было с ладонь мальчишки в кабине, а выглядело как девчонка в коротком платьице и с крылышками за спиной. Большинство было ярко-фиолетового цвета, но пилот заметил и синих, и оранжевых, и одну благородного изумрудного оттенка. Он мысленно окрестил их феями, и это название осталось за ними по сей день.

Пилот осторожно протянул руки к панели управления. Феи тотчас со смехом разлетелись в разные стороны. Пилот пытался просветить хоть одну сканером, но в последнюю секунду фея неизменно ускользала, оставив на экране монитора слабый блик, который компьютер трактовал как дуновение ветра.

– А я здесь! ― раздавалось за спиной и словно бы чуть ли не в кабине.

Шагающая машина стремительно разворачивалась, но только для того, чтобы в очередной раз упустить добычу и услышать ее смех.

– Вам игра, а я тут, между прочим, на задании, ― ворчал пилот.

Сконцентрировавшись, он все же сумел подловить изумрудную фею, когда та облетала дерево. Признавая свое поражение, она подняла руки и зависла прямо перед левым сканером. Сканирование подтвердило, что существо существует, хотя существование подобных существ и отвергается наукой. Гражданский сканер бы его и вовсе проигнорировал, но военному прибору эти штатские заморочки не указ. Что зафиксировал, о том и доложил.

– Эй, а ты кто? ― спросила фея.

Ее звонкий голосок эхом отдавался в голове. Собственно, именно это эхо пилот и понимал, тогда как те звуки, что издавали феи, больше походили на перезвон колокольчиков.

– Мой позывной ― Воробей, ― осторожно ответил пилот.

Его позывной тотчас звенящим эхом прокатился вокруг, постепенно угасая в шелесте листвы. Цветы вокруг засияли еще ярче, словно бы приветствуя Воробья.

– А мое имя ― Ёнь, ― отозвалось эхо в голове мальчишки. ― Давай дружить!

– Ну, я, в общем, не против, ― произнес Воробей, оглядываясь по сторонам. ― Но вообще-то я тут по делу.

– Я тебе помогу, ― пообещала Ёнь. ― Что у тебя за дело?

– Я ищу цивилизацию на этой планете, ― сказал Воробей.

– Ты ее нашел! ― радостно объявила Ёнь. ― А теперь давай еще поиграем.

Она вихрем взвилась вверх, и Воробей едва успел ее остановить.

– Погоди! ― воскликнул он. ― Летающие девчонки ― это еще не признак цивилизации. Даже если их можно понимать без переводчика. Нужно что-то посерьезнее. Города, космопорты, военные базы. Это у вас есть?

– Города есть, ― отозвалась сверху Ёнь. ― Иди за мной, я покажу.

Она полетела вперед. Шагающая машина топала следом, поводя сканерами из стороны в сторону, словно собака, вынюхивающая след. Ёнь болтала без умолку, расписывая, какой прекрасный у них город. Воробей быстро подстроился под эхо в голове и воспринимал его почти как речь. Остальные феи вились вокруг, то исчезая за деревьями, то снова появляясь.

– А космический порт у вас есть? ― спросил Воробей, когда удалось вставить слово.

– Не-а, ― ответила Ёнь.

– В космосе темно и холодно, ― добавила другая фея и выразительно поежилась.

– И страшно, ― добавила третья.

– Ну да, ― согласился Воробей. ― Но без поддержки из космоса трудновато воевать.

– Так мы и не воюем, ― беспечно откликнулась Ёнь.

– А как вы будете защищаться, если на вас нападут? ― спросил Воробей.

– Пусть сначала найдут нас! ― с вызовом ответила Ёнь.

– Уже нашли, ― прошептал Воробей.

В ту же секунду Ёнь объявила:

– А вот мы и пришли!

Первым взору Воробья предстал водопад. Его окружал лес, гораздо более густой, чем тот, через который он прошел.

– И куда дальше? ― спросил Воробей, высматривая в зарослях проход, который подошел бы для его машины, и вдруг осознал, что перед ним вовсе не заросли.

Стволы деревьев соседствовали с высокими башнями. В закрытых бутонах цветов Воробей заметил крошечные окошки. Свисающие сверху лианы не колыхались на ветру, как показалось поначалу, а аккуратно перемещали с места на место грузы. Город фей так искусно переплетался с лесом, что казался с ним единым целым. Даже военные сканеры классифицировали его как «непроходимые заросли, рекомендуется обходной путь».

– Да вы просто мастера маскировки, ― признал Воробей.

Ёнь буквально сияла от удовольствия.

– Но я бы, конечно, хотел увидеть ваших военных, ― добавил Воробей. ― Если, конечно, это не секрет.

– Чего нет, того нет, ― признала Ёнь и развела руками. ― А чем тебе город не цивилизация?

– Всякая цивилизация только тогда чего-нибудь стоит, когда умеет защищаться, ― ответил цитатой Воробей. ― А что у вас есть для защиты? Армия, флот, вооруженные силы?

– Крепкие крылья, ― со смехом отозвались феи.

В следующую секунду они дружно взмахнули крыльями и мгновенно исчезли из виду. Воробей оглянулся по сторонам. Никого! Затем раздался смех и феи снова закружили вокруг него. Воробей нахмурился. На приборной панели замигала синяя лампочка. Воробей нахмурился вдвое сильнее.

– Спрячьтесь пока, ― сказал он феям.

Те с веселым смехом разлетелись кто куда, словно бы предвкушая новую игру. Воробей ткнул пальцем в кнопку под лампочкой. На экране перед ним появился седобородый старец в такой же серой форме.

– Докладывайте, агент Воробей, ― прозвучал из динамиков безжизненный голос.

Картинка на экране не двигалась. Передавать изображение по межзвездной связи было слишком дорогим удовольствием, а Земле приходилось экономить ресурсы. Сразу две космические войны ― это вам не шутки!

– Планета отличная, командор, ― бодро отрапортовал Воробей. ― Практически земного типа.

– Это мы уже знаем, ― слегка ворчливо отозвался командор. ― Но она слишком далеко, чтобы имело смысл ее колонизировать. Что там с цивилизацией? Есть кого завоевать?

Воробей еще раз взглянул на приборы, на город за бортом и ответил:

– Никаких следов, командор.

– Хм… А ваш контролирующий агент Ворон сообщил, что ему удалось обнаружить нечто похожее, ― возразил с экрана командор.

– Где он? ― спросил Воробей.

На экране перед ним вспыхнули алые цифры, складываясь в координаты. Бортовой компьютер соотнес их со своими, и желтая стрелка указала направление движения.

– Я проверю, ― сказал Воробей. ― Конец связи.

Экран погас. Рядом тотчас появилась Ёнь.

– Это почему это у нас нет никакой цивилизации? ― возмущенно спросила она, уперев руки в боки. ― А наш город? Это тебе не цивилизация?!

– Так надо, Ёнь, ― сказал Воробей. ― Просто поверь мне.

Шагающая машина направилась в обход города. Ёнь порхала впереди, показывая, где можно пройти быстро, ненароком ни на что не наступив. Она и желтая стрелка привели Воробья на другую сторону водопада. Отсюда город просматривался не так хорошо, но, зная куда смотреть и что высматривать, разглядеть его было можно.

На самой окраине стоял еще один «механический цыпленок». Его сканеры и бластер нацелились на город. Над ним вились феи, и вид у них был встревоженный. Подойдя ближе, Воробей разглядел за стеклом его кабины темноволосого мальчишку в таком же, как у него, сером комбинезоне. Тот не отрывал взгляда от города, но Воробья заметил.

– Я обнаружил цель, ― раздался из динамиков его резковатый голос.

– Нет, Ворон, ― ответил Воробей. ― Это мирный народ. Никаких признаков вооруженных сил.

– Тем хуже для них, ― сказал Ворон. ― Завоюем их без потерь. Маленькая победоносная война ― это как раз то, что нам нужно.

– Завоюем? ― повторил Воробей. ― А вот и нет, Ворон! Я только что говорил с командором. Он сказал, что колонизировать планету не будут. Значит, попросту пригонят флот и все тут сожгут.

– Сожгут?! ― вскинулась Ёнь. ― Наш мир?! За что?! Что мы вам сделали?!

– Ничего, ― быстро ответил ей Воробей. ― Спокойно, Ёнь.

Ворон невозмутимо пожал плечами.

– Это их проблемы, ― сказал он, указывая рукой на город. ― Помнишь, как говорил командор: жалость не входит в комплект снаряжения разведчика.

– Что, так не терпится получить орден? ― зло спросил Воробей.

– Во-первых, за эту мелочь и медаль не дадут, ― спокойно ответил Ворон. ― А во-вторых, что ты от меня-то хочешь?

– Хочу, чтобы ты подтвердил мой доклад, что планета чистая, ― тотчас сказал Воробей. ― Что здесь нет ничего, достойного завоевания.

– Соврать командору? ― удивленно переспросил Ворон. ― Воробей, у тебя совсем мозги поплыли? А если проверят записи со сканеров?

– Мы их сотрем, ― сказал Воробей. ― Неполадки оборудования ― обычное дело, поэтому нас и посылают вдвоем.

Ворон покачал головой.

– Нас посылают вдвоем на случай, если один из нас распустит нюни, ― сказал он. ― И забудет, что интересы Земли превыше всего. Поэтому если не доложишь ты, то я как твой контролирующий агент сделаю это за тебя. Так что подбери сопли и вызывай командора.

– Нет.

– Как хочешь, ― сказал Ворон и протянул руку к приборной доске.

Руки Воробья легли на рычаги. Ствол бластера нацелился на машину Ворона. Тот среагировал мгновенно, но позиция у него оказалась уж больно невыигрышная. Бластер на машине Ворона только начал разворачиваться, и тут же ей в борт прилетел алый разряд. Броня выдержала, хотя выстрел был практически в упор. Машина лишь опрокинулась на бок. Второй разряд снес с нее бластер. Третьего разряда не последовало. Машина Воробья стояла над поверженным врагом, а ее бластер нацелился прямо в лоб Ворону и никто бы не поручился, что стекло, пусть и бронированное, выдержит этот третий разряд. Ворон медленно убрал руки от рычагов.

– Ну и что теперь? ― спросил он. ― Пристрелишь меня и доложишь наверх, что здесь все чисто?

– Как ты сам только что сказал, жалость ― не наш метод, ― ответил Воробей.

Во взгляде Ворона промелькнуло нечто, похожее на страх, но он быстро взял себя в руки.

– Только имей в виду, что смерть разведчика всегда вызывает вопросы, ― сказал он. ― Будет расследование, а твои новые друзья не слишком-то осторожны…

– Эй-эй! Вы чего?! ― Ёнь встряла между ними, размахивая руками. ― Разве мы все не можем быть друзьями?

– Нам не нужны друзья, ― ответил ей Ворон, но глядел он при этом на Воробья. ― Нам нужны враги.

– Враги? ― хором удивились феи. ― Зачем?!

– Ну, видите ли, враг нас объединяет, ― виновато, словно бы извиняясь, произнес Воробей. ― Без него мы начинаем воевать друг с другом.

– Вот как он, ― хмуро добавил Ворон, кивком указав на Воробья.

Феи вокруг них обменивались изумленными взглядами и быстрыми звенящими фразами. Воробей не слышал эха в голове, но удивление и тревога буквально витали в воздухе.

– Послушайте, ― сказала Ёнь. ― Я правильно поняла, что вам всё равно с кем воевать?

– Абсолютно, ― ответил Ворон.

– Но надо, чтобы это был достойный противник, ― уточнил Воробей.

– Просто недостойного надолго не хватит, ― добавил Ворон.

– Тогда не убивайте пока друг друга, ― попросила Ёнь. ― Я скоро вернусь.

И она действительно вернулась очень быстро. С ней прилетела еще одна фея. Она была на голову выше Ёнь и такая светлая, словно бы ее сделали из горного хрусталя. А еще над ее головой сияла золотом призрачная корона. Не иначе ― королева.

Перезвон фей тотчас стих. Воробей на всякий случай держал Ворона на прицеле. Тот откинулся в кресле и хмуро смотрел перед собой. В голове обоих землян эхом прозвучало:

– Здравствуйте, гости из космоса.

– Здравствуйте, ваше величество, ― вежливо ответил Воробей.

Ворон хмуро кивнул. Королева с интересом разглядывала обоих.

– Ёнь сообщила мне, что вам очень нужны враги, ― произнесла она. ― Странное желание. Обычно ищут друзей.

– Ну а вот мы ищем врагов, ― хмуро заявил Ворон. ― Чтобы самим остаться друзьями.

– Любопытно, ― произнесла королева. ― А иначе никак?

Воробей пожал плечами.

– Да вроде по-другому не получается, ― не вполне уверенно ответил он. ― Насколько я помню историю, мы всегда с кем-то воевали. Вначале между собой. У нас на Земле разные народы жили. Китайцы там, русские, американцы всякие, и все они враждовали друг с другом.

– Но потом-то подружились? ― с надеждой в голосе спросила Ёнь.

– Угу, ― хмуро ответил Ворон. ― Когда с марсианами воевали.

– А кто такие эти марсиане? ― спросила королева.

– Ну, это тоже земляне, ― пояснил Воробей. ― Только бывшие. Мы когда в космос вышли, первым делом Марс заселили. Потом он, как водится, отделился. Земля за это объявила Марсу войну, и вот когда люди Земли объединились против марсиан, они, наконец, почувствовали, что они все ― земляне. Потом заселили Венеру.

– Дай угадаю, ― с улыбкой сказала королева. ― Эта Венера тоже отделилась, и ей тоже объявили войну.

Воробей кивнул.

– В общем, да, ― сказал он. ― А с Марсом пришлось подружиться, потому что без их продвинутых сканеров земляне не могли бороться с венерианским москитным флотом. Потом еще была война с федерацией внешних планет, но это так, ― он пренебрежительно махнул рукой. ― Больше ругались, чем стреляли. А потом к нам вторглись космические жуки и тогда человечество, наконец, объединилось.

– Поздравляю! ― воскликнула королева.

– Не с чем, ― отозвался Ворон. ― Мы их победили, и колония на Барнарде тут же заявила о своей независимости. Им, конечно, мозги вправили, но это ненадолго.

– Какие вы странные. ― Королева покачала головой. ― Как вас вообще с родной планеты-то выпустили?

Воробей с Вороном переглянулись в недоумении.

– Да мы сами вышли, ― не совсем уверенно сказал Воробей.

– Беспризорники, ― тихо произнесла Ёнь и вздохнула.

– А не вышли бы, так сами себя уже бы истребили, ― добавил Ворон. ― Лучше уж истреблять кого-то другого.

Он не добавил: «например, вас», но это и без того отчетливо подразумевалось.

– У нас пока еще в запасе есть война с Сириусом, ― сказал Воробей. ― Мы раньше вместе с ними воевали против роботов, но потом псионический шторм выжег им все заводы и роботы остались без новых кораблей, а старые мы повыбили. Вот только Сириус сильно пострадал от бомбардировок. Надолго их не хватит. ― Он вздохнул и виновато развел руками. ― Поэтому нам нужен новый враг.

Королева на секунду задумалась, потом спросила:

– Роботы были такие?

Теперь, когда она проводила пальцем в воздухе, за ним тянулся след ― тончайшая линия, сияющая ярко-синим. Королева быстро начертала схематичный силуэт корабля. Воробей с Вороном тотчас признали в нем «Мародера». Во флоте роботов эти корабли часто служили перехватчиками и были первыми врагами разведчиков.

– Тогда вы рано отпраздновали победу, ― заявила королева. ― Псионический шторм был два года назад, а эти корабли последний раз посещали нашу систему дня за три до вас. Они у нас вообще частые гости.

– И как же вы с ними боретесь, ваше величество? ― спросил Ворон.

Его тон был предельно вежлив и даже можно сказать ― вкрадчив, но за ним сквозило откровенное недоверие.

– Мы с ними не боремся, ― ответила Ёнь. ― Мы от них прячемся.

– Это все, что мы можем сделать, ― с печалью в голосе добавила королева.

– Мы защитим вас! ― тут же пообещал Воробей.

– Тоже мне, рыцарь нашелся, ― тихонько проворчал Ворон.

– Надеюсь, что сможете, ― ответила королева. ― Или хотя бы отвлечете этих роботов на себя.

Ворон тихо хмыкнул.

– Вы ведь все равно ищете себе врагов, ― продолжала королева. ― А нам пригодятся хорошие защитники. Почему бы нам не пойти навстречу друг другу?

Ёнь просительно взглянула на Воробья и сложила ладошки вместе: мол, ну давай же, соглашайся!

– А какая нам выгода защищать вас? ― спросил Ворон. ― С роботами мы и сами справимся. Не впервой.

– Роботы хорошо умеют прятать свои корабли, ― ответила королева. ― Но наши наблюдатели видят абсолютно всё, что происходит в нашей системе.

– Да ну? ― совсем по-мальчишески удивился Воробей.

Ворон только тихо присвистнул, а в глазах его читалось: «круто, если не врешь». Для того, чтобы держать под контролем звездную систему, землянам приходилось размещать там целую сеть спутников и следящих станций, и то отдельные корабли противника умудрялись прошмыгнуть незамеченными. Особенно это хорошо у жуков получалось.

Ёнь уверенно закивала. Мол, для нас это вообще семечки.

– Тогда договорились! ― сказал Воробей.

– Вообще-то, подобное решают в правительстве, ― проворчал Ворон.

– Правительство на этой планете ― это я, ― строго ответила на это королева. ― И я уже все решила.

Пожать друг другу руки человек с феей не имели, конечно, никакой физической возможности, но когда двое действительно хотят договориться ― такие мелочи их не остановят. Воробей изобразил салют космического скаута. Королева повторила этот жест. Так они потом и вошли в учебники истории, а тогда просто договорились помогать друг другу.

Как и надеялся Воробей, земное правительство незамедлительно подтвердило договор с феями. Ворон подал руководству рапорт, больше похожий на донос, однако, как известно, победителей не судят. Руководство, конечно, строго отчитало Воробья, но сразу после этого назначило его специальным представителем Земли у народа фей. Ну а Ворона отправили на разведку в другой сектор, где он и сгинул. Никаких вопросов ни у кого не возникло. Разведчики, увы, погибают слишком часто. Особенно те, кто получил только базовую подготовку.

На орбите планеты фей земляне развернули мощную боевую станцию. Той же ночью ее атаковал флот боевых роботов. Феи заранее предупредили своих новых друзей о нападении, и те задали врагам жару! В ночном небе сверкали изумрудные и рубиновые лучи. Бело-золотые вспышки отмечали очередную уничтоженную цель. Обломки сгорали в атмосфере, расчерчивая небо огненными полосами.

Три феи наблюдали за битвой с самого верхнего листа самого высокого дерева. Ёнь сидела на самом краю листа, болтая ногами. Рядом стояла королева. Позади них устроилась фея сапфирового цвета. Перед ней парили в воздухе развернутые свитки. Они были такие же призрачные, как их хозяйка, но только идеально белые, словно бы сотканные из горного тумана. Фея то заглядывала в свитки, то снова устремляла взор вверх.

– Эти земляне ― отличные воины, ― заметила королева. ― Храбрые и умелые. Если роботы не отступят, земляне переколотят весь их флот.

– Не страшно, ваше величество, ― отозвалась синяя фея, заглядывая в крайний справа свиток. ― Пять заводов могут собирать такой флот каждый месяц, а ресурсов роботы накопили на сотню лет вперед.

– Но земляне наверняка будут их искать, ― возразила королева. ― Активируйте еще два завода.

– Будет сделано, ваше величество.

Синяя фея взглядом выжгла себе пометку в крайнем слева свитке. Королева тем временем повернулась к Ёнь:

– Помнишь того космического странника, который искал фрагменты пророчества? Он еще рассказывал про Великого пожирателя.

– Помню, ваше величество, ― отозвалась Ёнь. ― Про пожирателя, простите, не запомнила, но он объяснил, как с ним связаться, если вдруг узнаем что-то новое про его пророчество.

– Отлично, ― сказала королева. ― Немедленно свяжись с ним и выспроси все про этого пожирателя. Пусть будет в резерве. На всякий случай.

Отражения миров

Генри Лайон Олди
Спасатели

И пожалел седого малыша

Симург, царь птиц, великая душа…

Фирдоуси. Шах-наме

Сегодня мы опять идем спасать мир. Мы ― это Ленка, Жорик, Вась-Вась (который вообще-то Алпамыс, но «Вась-Вась» ему очень подходит) и я, Дум-Дум. По документам меня зовут Сергеем. А «Дум-Дум» ― кличка. Я оружие люблю. Убивать не люблю, а оружие люблю. Пули такие есть, «дум-дум». Вот меня в их честь и прозвали.

Будем проникать в секретный институт. Надо добыть там один диск. А информацию на винчестере они стерли сами. Боятся, что украдут. Это облегчает нашу задачу. На диске записана очень опасная штука. Хорошо, что диск у них один, а тот, кто опасную штуку придумал, вчера умер от старости. Так нам передали. За институтом мы следим уже неделю. Надо бы еще пару дней, но завтра диск увезут. Далеко. Приходится спешить. Это плохо. Спешка ― это всегда плохо. Если спешишь, что-нибудь обязательно пойдет не так. Я смотрю, как Вась-Вась дожевывает свой хот-дог. Последний кусок он глотает смешно: кадык дергается лягушкой.

– Пошли, ― говорит Вась-Вась, утирая губы ладонью.

Здание института ― самая обычная шестиэтажка. Похожа на общежитие. Только вывеска другая. Странно: когда я на нее смотрю, я все понимаю, что там написано. А стоит отвести взгляд, и уже ничего не помню. Один номер помню.

Двадцать три.

Институт такой секретный, что на входе даже охраны нет. Дядька-вахтер, и все. Сейчас обеденный перерыв, народ снует туда-сюда, и мы смешиваемся с толпой. Проходя мимо вахтера, Вась-Вась солидно кивает ему, как старому знакомому. И смотрит на часы, будто торопится. Вась-Вась умный. У него такой метод. Смотришь на часы, хмуришься, и вахтер думает, что ты свой. Что опаздываешь к директору. Или еще куда. Вась-Вась у нас самый старший, ему тридцать семь. Поэтому он идет впереди. Хотя на самом деле главного у нас нет. Каждый знает свое дело. У каждого ― специализация. А вместе мы ― команда. Вроде пальцев на руке: каждый сам по себе, а если сжать ― кулак получится. Таким кулаком можно о-го-го как врезать!

Сейчас нам вверх по лестнице и направо. Вась-Вась заранее рассказал. Он тут никогда раньше не был, как и мы все. Но Вась-Вась ― видун. Может сквозь стенку видеть. Не всегда, правда. В воскресенье не может. И по средам, с десяти утра до двенадцати.

Ступеньки. Длинный коридор с дверями. Идти надо быстро, но не бежать. Чтобы не привлекать внимания. В конце коридора будет железная дверь. Она заперта. Жорик ее взломает. Он что хочешь взломает. Хоть дверь, хоть пароль в компьютере. Потому что Жорик ― взломщик. У него есть маленькая блестящая отмычка. Щелк! Готово. Это старая раздевалка для рабочих. Зачем в секретном институте рабочие, я не знаю. Наверное, поэтому раздевалка заперта, и тут никого нет, одни шкафчики. Здесь мы будем ждать. Не люблю ждать, но ничего не поделаешь. В институт можно попасть в обеденный перерыв. А в подземные этажи ― вечером, когда сменяется охрана. Там, на подземных этажах, охраны много. Это только на входе один вахтер, чтоб никто не догадался. Наверное, те, кто здесь работает, тоже не все знают, чем они занимаются. И мы бы не догадались. Нам Симург сказал. Симург дает нам задания. Я вижу его у себя в голове и могу с ним разговаривать.

Я ― связник.

Выслушав Симурга, я рассказываю задание остальным. И мы отправляемся спасать мир. Нам это нравится. Потому что мы ― Спасатели. «Чип и Дейл спешат на помощь!» ― смеется Ленка. Ведь нас как раз четверо. Вась-Вась ― это, конечно, Роки. Он тоже большой, толстый, и все время жует бутерброды. Ленка, понятно, Гаечка. А мы с Жориком ― Чип и Дейл. Вот только кто из нас Чип, а кто Дейл, я никак не пойму. Я и в мультике их все время путаю.

Ленка из нас самая маленькая. Ей двадцать три года. «Двадцать три с половиной!» ― любит уточнять Ленка. А выглядит на восемнадцать. Или на пятнадцать, если захочет. Жорику четвертак. Я смотрю на него чуть-чуть свысока, потому что мне тридцать один. Жорик ― Ленкин жених. Уже давно. Года два, наверное. Не знаю, почему они никак не поженятся. Мне, между прочим, Ленка тоже нравится. Я с ней целовался. Три раза. Думал, после будет стыдно, а стыдно не было. Ни капельки! Наоборот, было хорошо. Жорик знает, но не сердится. Ему тоже другие девушки нравятся. Иногда.

Ждать нам долго. Я усаживаюсь на скамейку, прислоняюсь к железному шкафчику для одежды и засыпаю.

Дракон застрял. Здесь пещера слишком узкая, ему не пролезть. Одна шея с головой торчат из прохода. Пасть дымится, глаза отливают багровым блеском в свете фонаря. Красиво! «Скорее! ― кричит Ленка.― Надо расширить проход!» Она права: лишь дракон может справиться с Черным Колебателем. Я уже слышу, как он топает внизу, приближаясь. Где-то рядом должна быть каморка со старым шахтерским инструментом. Симург говорил, когда давал задание… Вот она! Вась-Вась с Жориком шли позади дракона, и теперь им до нас не добраться. Двумя кирками мы с Ленкой отчаянно долбим стену. Ленка ― она только с виду хрупкая. Если надо, работает, как заведенная. Не всякий мужик так сумеет. Камень мягкий, слоистый, отлетает целыми пластами. Проход расширяется на глазах. «Быстрее!» ― торопит дракон, фыркая дымом. Пот катится с нас градом, от каменной крошки першит в горле, слезятся глаза. «Ай!» Словно тысяча рыболовных крючков впивается мне в задницу! С криком роняю кирку себе на ногу. Пещерный крысобраз! Пускай это всего лишь детеныш… В следующий миг с грохотом обваливается огромный кусок стены. Походя отшвырнув крысобраза, дракон устремляется вперед, в глубину громадного зала. Словно в пасть чудовища с клыками-сталактитами. Детеныш крысобраза отчаянно визжит где-то в углу. Он насмерть обижен. Из прохода выскакивают Вась-Вась с Жориком, светят фонарями. В лучах возникает большущая черная фигура. Я сбиваю Ленку с ног, падаю сверху, закрываю…

– Пора.

Я всегда просыпаюсь мгновенно. Жорик трет глаза кулаками, а я уже проверяю снаряжение. Сначала ― одежда. Отлепить от футболки рисунок-самоклейку и надпись. Надеть поверх синюю куртку, извлеченную из сумки. Очень похоже на одежду здешних техников. Вась-Вась видел. Теперь ― оружие. Пистолеты у нас особенные. С такими даже если полиция остановит, ничего нам не будет. Во-первых, Вась-Вась может сделать так, чтобы пистолеты никто не увидел. Гипноз. Я тоже так могу, но не всегда получается. А во-вторых, пистолеты на вид ― как игрушки. Пластмассовые. Нажмешь на курок ― из дула брызнет струйка воды. Ребенку купил, в подарок. Но если знать, где фиксатор… и снять верхнюю накладку с баллончиком для воды…

Крутое оружие. Мне нравится.

– Готовность ― одна минута.

Вась-Вась смотрит на часы. Беззвучно шевелит губами. Должно быть, считает.

– Пошли!

Спускаемся по другой лестнице. Один пролет, второй, третий. На стене ― электрический щит. Жорик снимает крышку, вырывает какие-то провода. Свет на лестнице гаснет. Проходит минуты две. Внизу лязгает дверь, слышны голоса. «Опять фазу выбило! Схожу за электриками…» Удаляясь, голос ругается. Очень плохо ругается. Я понимаю, что это значит, но повторять стыдно.

– Включить фонари! ― шепчет в темноте Вась-Вась. Три луча света рвут темноту, и она спешит удрать вниз, вниз… Нам туда. Ленка фонарик не включает. Она идет позади меня и сопит. Ленка всегда сопит, когда злая или сосредоточенная.

Навстречу громко топают шаги.

– А, вы уже… Быстро!

– В первый раз, что ли? ― пожимает плечами Вась-Вась.

Охранник кивает, спускаясь впереди нас. Вась-Вась спрашивает в спину:

– Где тут у вас фаза?

Фазу мы находим за углом, в распределительной коробке. Дальше по коридору и налево будет комната, где хранится диск. Охранник возвращается на пост у входа в подземный этаж. Остальная охрана сейчас сдает смену этажом выше. Там свет не отключался, и они ни о чем не подозревают. Переодеваются, складывают автоматы в специальный шкаф, начальник расписывается в журнале. На постах стоят три человека. Или четыре: Вась-Вась точно не уверен. Будь у нас еще пара дней…

Под потолком вспыхивают лампы аварийного освещения. Багровые, как глаза дракона. Надо спешить. Хорошо, что коробка ― за углом, и охранник со своего поста нас не видит.

– Жорик, остаешься здесь. Делаешь вид, будто чинишь фазу. Следи за коридором. Если что, мы пошли менять перегоревшие лампочки. За мной!

Это Вась-Вась для порядка. Любит командовать. Мы и так знаем, что делать.

Достаем пистолеты и идем следом.

Низкие потолки. Под потолком ― толстые трубы. От одной пышет жаром. Отопление? Зачем летом отопление? А вон вода капает. Совсем как в обычном подвале. И ничуть непохоже на секретный институт. Я все себе иначе представлял. Шкафы с приборами, колбочки разные, что-то булькает, индикаторы мигают, люди в белых халатах…

Поворот. Нужная дверь приоткрыта. На ней замок электрический, а электричество-то мы вырубили!

– Эй, вы куда?! Стой!

Из боковой дверцы выныривает охранник. Эх, зря мы заранее пистолеты достали. Не подумали. Так, может, сошли бы за электриков… Не люблю стрелять. Вернее, не так: не люблю никого убивать. Стрелять-то я как раз люблю. Но дело обходится без пальбы. Вась-Вась наставляет на охранника пистолет. Охранник пятится в дверь, откуда выскочил. Запирается там и трясется от страха. Стрелять или звать подмогу он боится. Это хорошо.

– Действуйте! ― продолжает командовать Вась-Вась.

А то мы без него не знали…

Сейф открыт. Над сейфом, спиной к нам, склонился толстый лысый дядька в костюме. Пиджак задрался, круглый, обтянутый брюками зад смешно оттопырен. Хочется пнуть в этот зад ногой. Я с трудом сдерживаюсь, а Ленка пинает. Она известная хулиганка.

– Диск! Быстро!

Дядька белеет. Это видно даже в мигании аварийных ламп. Блестящие бисеринки пота выступают на лбу.

– Я… я не имею права!

– Имеешь! Скажешь: тебе оружием угрожали.

– Помогите! Террористы! ― взвизгивает дядька, пятясь в дальний угол комнаты. Сейчас он очень похож на крысобраза.

Ленка грозит ему пистолетом:

– Не ори! Все равно не услышат. Мы дверь закрыли. Давай диск ― или…

– Там! В сейфе… Вторая полка сверху…

Лысого трясет. Он очень боится за свою жизнь. Зря боится, мы не убийцы. Но ему об этом знать ни к чему.

– Есть! Идем.

– Подожди. Надо его связать и рот заткнуть. Чтоб не поднял тревогу раньше времени.

Ох, накаркал!

На нас обрушивается вой сирены. Я быстро оглядываюсь по сторонам, ища коробку сигнализации, чтобы ее разбить. Как в компьютерной игре. Коробки нигде нет, а связывать лысого уже не имеет смысла.

– Уходим!

Лампы вспыхивают, едва мы оказываемся в коридоре. Кричат динамики: «Караул! Проникновение на минус второй уровень! Четверо вооруженных террористов в одежде технического персонала! Охране принять меры к задержанию!»

– За мной!

Я очень надеюсь, что Вась-Вась знает, куда нас ведет. Поворот. Один, другой. Да тут настоящий лабиринт!

– Ленка, диск у тебя?!

– Да.

Вась-Вась довольно пыхтит.

Повороты, железные двери, трубы, штабеля жестяных бочек, деревянных ящиков с грифом «Секретно»… Лестница! Вроде пожарной. Ступеньки влажные, скользкие. Не сорваться бы… Минус первый уровень. Заброшенный холл: пыль, горы хлама. Снова лестница: обычная, каменная. Перила отполированы касаниями многих рук. По таким хорошо съезжать. Только нам не вниз, а наверх! Там светло, там солнце, свобода! Бежим, торопимся. Я люблю приключения. Но мне не слишком нравится, когда за мной гоняется толпа здоровенных охранников. С автоматами и в бронежилетах.

– Уходим через окна второго этажа. На первом ― решетки.

Главное, добраться до ближайшего кабинета или лаборатории. Для Жорика любую дверь взломать ― раз плюнуть. Но за углом взрывается топот, крики. Опоздали! За всех принимает решение Ленка. Молниеносный стриптиз, я краснею, не успев отвернуться… Мелькает одежда. И вот перед нами ― строгая «училка» в белой блузке с кружавчиками, старомодной юбке, в очках и с узлом волос на затылке. Эта… «синий чулок». Никогда не думал, что Ленка может выглядеть такой старой. Лет на сорок! С половиной.

– Охрана! Сюда! Я их видела!

Здорово вопит. Оглохнуть можно. И голос дрожит правильно.

– Они побежали вон туда! Туда!

Вжимаемся в стену. Не дышим.

– Спасибо! ― рявкает Ленке старший, с грохотом проносясь мимо. За ним топочут остальные. Молодец, Ленка. У нее специализация ― отвлекала. Умеет.

Снаружи доносится вой полицейских сирен.

– Окна отменяются. Полиция окружает здание.

– Канализация?

– Верно мыслишь, Дум-Дум. Пошли.

Приятно, когда Вась-Вась тебя хвалит. Но в канализацию лезть совсем не хочется. Лазил однажды.

Даже если сам придумал, все равно не хочется.

Нас настигли, когда Жорик с Вась-Васем выламывали решетку стока. Ленка замешкалась, стрелять пришлось мне. К счастью, на охраннике был бронежилет. Он просто упал, а потом его отвезут в больницу и вылечат.

– Уходим!

Под ногами хлюпает грязная вода. Очень сильно воняет.

– Снимайте ботинки. И брюки. Нам потом наружу выбираться.

Хлюпаем босиком. Обувь и брюки держим в руках. Ленка юбку тоже сняла, сверкает белыми трусиками. Хочется все время посветить на нее, но я сдерживаюсь. Труба расширяется. Это уже не труба: кирпичный свод, кладка явно старая. В разные стороны расходятся три коридора. Вода доходит до колен. Вась-Вась зажмуривается, молча стоит несколько секунд. Мы стараемся ему не мешать.

– Туда! ― Он машет рукой вправо.

Идем долго. Кирпич сменяется потрескавшимся бетоном, бетон ― ржавым железом, железо ― полупрозрачным пластиком. Светлеет. Запорные вентили сверкают хромом в свете наших фонарей. Никакой ржавчины, потеков на стенах, даже вонь стала слабее. Колпаки из пластмассы, в баках пузырятся цветные жидкости. Я уверен, что так и должно быть. Если мы близимся к спасению, значит, делается светлее и чище. Нормально.

Последняя лестница.

Карабкаемся наверх. Вась-Вась упирается в крышку люка, с усилием сдвигает…

Пустующий общественный туалет оказался кстати. Мы привели себя в порядок. Смыли грим, отклеили: я ― накладную бороду, Вась-Вась ― усы. Ленка выбросила в урну парик. Теперь нас не узнать. Побрызгались одеколоном, чтоб не воняло. На улице сели в трамвай, честно взяли билеты у кондуктора. Только штрафа нам не хватало! Проехали мимо секретного института. Сирены, сполохи мигалок. Снова не могу прочесть вывеску. Кроме цифры: 23. Вокруг полно полиции. Но до ползущего мимо трамвая и глазеющих в окна пассажиров им нет никакого дела. Ловят неуловимых террористов. Обманули дураков аж на восемь кулаков!

– Дум-Дум, свяжись…

– Сейчас.

Закрываю глаза. Ответ приходит быстро. Симург, как всегда, в костюме, при галстуке, гладко выбрит. Скулы у него такие острые, что о них, кажется, можно порезаться. Иногда я думаю, что это у него не лицо, а маска. Никогда не видел Симурга «живьем». А в моей голове он может показывать себя таким, каким захочет. Интересно, кто он вообще? С какой планеты?!

– Спасибо, ― говорит Симург.

– Вы опять спасли мир, ― говорит Симург.

– Возвращайтесь, вас ждут, ― говорит Симург и улыбается.

Улыбаюсь в ответ.

* * *

Закончив сеанс, Симург встал с кушетки. Отошел к окну, слегка согнув колени, присел. Смешно растопырил руки и закрыл глаза. Этой дурацкой процедуре он якобы научился у какого-то ламы с Тибета, пьяницы и святого. Врал, пожалуй. Анна Николаевна наблюдала за ним, стыдясь своей детской влюбленности. Попасть в интернатуру к Симургу было для нее безумным везеньем, даром судьбы, который молоденькая «тетя доктор» никак не заслужила. Об этом человеке рассказывали легенды и анекдоты. Он работал без шлема: начинающие психопомпы записывались в очередь на блиц-тесты, надеясь, что комиссия позволит и им выходить на контакт без адаптеров ― голова потом раскалывалась от боли, а председатель комиссии механически подписывал отказ за отказом. Ну и наконец, Симург был учеником Деда Мазая.

Любимым учеником.

Того самого Деда, чей бюст стоял у ворот интерната.

Анна Николаевна подошла сзади, легонько тронула пальцами виски Симурга. Очень стараясь, чтобы жест был деловитым, в рамках обычной процедуры считывания. Как всегда, ничего не получилось. И как всегда, Симург остался доброжелательно-равнодушным, помогая «выйти на тропу».

– Я очень устал, Анечка, ― счастливо сказал он. ― Очень.

– Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович.

Она еле удержалась, чтобы не ахнуть. Считка шла легко, но результаты!.. базовая коррекция за шесть недель?!

– Обязательно, Анечка. Доведу этих архаровцев и уеду в Крым. Дикарем. В самый разгар сезона. Сниму сарай в Судаке и буду делать глупости. Сгорю на пляже, густо измажусь кефиром… поднимусь в Генуэзскую крепость, на Алчак…

– Врете вы все. Никуда вы не поедете.

– Анечка, обижаете! Пальцы держите ниже, на ямочках, так вам будет удобнее. И не бойтесь дышать мне в затылок. В моем почтенном возрасте это входит в число маленьких радостей, еще оставшихся старому мизантропу.

В его возрасте… Анна Николаевна отступила назад, до сих пор не веря результатам. Ни одного убийства на второй месяц коррекции. Ни единого. Даже раненых не было.

– Вы тоже заметили? Ах, архаровцы, ах, молодцы… Помните первые три сеанса?

Еще бы она их не помнила. После считки ее тошнило. Нет, она знала, как спасают мир эти несчастные, озлобленные на всех дети, знала из учебников, из лекций, из лабораторных работ ― но когда пациенты днем бегают наперегонки под твоим окном, смеясь, а потом сеанс, и кровь, кровь, смерть… Месть за причиненное зло ― проклятый, безусловный рефлекс. Анна Николаевна ненавидела формулировку: «Интернат для детей, пострадавших от насилия». Ей больше нравилась шутка Деда Мазая: «Лодка для зайцев».

И еще ей нравился Симург.

– Вам надо в отпуск, Дмитрий Ильханович, ― повторила она. ― Вы устали. Архаровцев я доведу сама, если позволите. Тут осталось всего ничего. Я до сих пор не понимаю, как вы это выдерживаете. С вашей интенсивностью контакта… Вы этому учились у Деда? То есть я хотела сказать: у академика Речицкого?

Симург выпрямился. С хрустом потянулся.

– Учился? Анечка, милая, я лечился у Деда. Около года. Мне тогда было… э-э-э… мало мне было. Очень мало. Димка Симург, отпетая душа… У меня мир спасался такой кровью, такой оглушительной местью всем и вся, что архаровцы ― ангелы в сравнении со мной, грешным. Разве что эта, Ленка… С ней пришлось повозиться. Трудно мне с женщинами, Анечка. По сей день трудно.

Что он имел в виду, Анна Николаевна не поняла.

В окно влетела мохнатая бабочка-ночнушка и стала кружиться под лампой.

* * *

―…Подъем!

Вставать не хочется. Глаза слипаются. Почему я там всегда просыпаюсь сразу, а здесь ― нет? Почему там я взрослый, а здесь… Ничего, здесь я тоже вырасту! И тогда…

Еще месяц назад я знал: что тогда. Знал так, что в животе все слипалось от ненависти. А сейчас я знаю совсем иначе.

– Вставай, Серый. Завтрак проспишь.

Бреду в умывальную. Вода, как всегда, будет ледяная и слишком мокрая. Ладно. Вообще-то здесь неплохо. Это я просто сонный. Если б еще не заставляли вставать так рано. И если б не приходилось есть на завтрак эту манную кашу! И пусть чаще дают поиграть на компьютере. А уколы ― ерунда. Я уколов не боюсь. Тем более что их с прошлой недели отменили. Только Ленку колют и таблетки дают. Одну желтенькую раз в три дня, на ночь.

Сейчас лето, занятий нет. После завтрака мы пойдем строить крепость. А после обеда поиграем в ее штурм. И книжки тут всякие, в библиотеке. Оказывается, книжки бывает интересней читать, чем играть на компе. Там за тебя уже все нарисовано, а тут читаешь, и сам рисуешь. Воображаешь. Но не так, как Ленка воображает, а по-другому. Ленка так не умеет. Она книжки редко читает.

Но спасать мир интереснее всего!

Мы ― хорошая команда. Сыгранная. А еще нам везет. Так Симург сказал. Он сказал: «Вам очень, очень везет!» Я все наши задания помню. Там почти все забываешь, а здесь сразу вспоминаешь. Главное, никому из взрослых не рассказывать про Симурга с его заданиями. Даже Аннушке, хотя ей очень хочется рассказать. Она добрая. Но глупая, как все взрослые. Решит еще, что у нас крыша поехала… Я, если честно, поначалу тоже так думал. Даже испугался немного. А потом с нашими поговорил: с Жориком, Вась-Васем, Ленкой. Они говорят ― с ними то же самое. Вот скажите: разве так бывает, чтобы у четырех человек сразу одинаково крыша поехала? Значит, с нами все в порядке. Нас Симург куда-то переносит, пока мы спим, и мы там по-настоящему спасаем мир! Можете не верить, но это все не понарошку. И не глюки. Потому что мы ― настоящая команда. Спасатели. А никакие не психи.

Когда я из умывальной выходил ― ну, из нашей, мальчишечьей, конечно! ― из девчачьей Ленка как раз вышла. Подмигнула мне. И я ей тоже. Мы с ней вчера опять целовались. Забрались в кусты, сидим, смотрим друг на друга. У обоих ― улыбки до ушей. Жорик знает, но он не обижается. Он сам с Надькой и с Викой уже целовался. И Ленка тоже не ревнивая. Надо будет научить ее книжки читать.

После завтрака будем крепость строить… А, да, я уже говорил. Хотите с нами? После обеда я крепость поштурмую, а после ужина, наверное, книжку почитаю. А потом ― отбой. Мы ляжем спать, и снова придет Симург. Даст нам новое задание. И мы опять будем спасать мир. Только не тот, что в прошлый раз. Другой. Тот мы уже спасли, и теперь там все будет хорошо. Иногда мне хочется вернуться туда, где я успел побывать. Насовсем? Нет, насовсем не хочу. Тут лучше. Я только недавно начал понимать, что тут лучше. Хотя и там хорошо. Симург обещал, что время от времени будет давать нам «отпуск». Тогда мы сможем попасть, куда захотим. Меня дракон из пещеры, кстати, покатать обещал. Как только Симург нам отпуск даст, я сразу ― к нему в гости. Обещал, мол ― катай! И вообще, дракон хороший. Добрый. Симург тоже добрый. Был бы злой, стал бы он нас отправлять миры спасать?! Вот и я думаю, что не стал бы. А еще он говорит: не волнуйтесь. Никого вы не убили. Даже когда стреляли и попадали. Раненые, и те выздоровели. Это он раньше говорил. А сейчас не говорит. Незачем сейчас такое говорить. Вот сами подумайте, разве может такой человек быть злым?! И я говорю: не может. А пусть даже и не человек, все равно.

Ладно, мне на завтрак пора. Наверное, я сегодня даже манную кашу съем. Думаете, это легко ― мир спасать?!

Карина Шаинян
Величайший в мире зеркальный лабиринт

Они появились в городе в среду перед рассветом; незамеченные, насквозь прошили улицы чередой расписных фургонов и автобусов, словно ниткой, когда-то яркой, а теперь засаленной и потертой, – и ушли в сторону моря по старой дороге. Некоторое время спустя Заяц, проснувшийся почему-то в невообразимую рань, по обыкновению застыл перед кухонным окном с отцовским биноклем, направленным на берег, – привычная отсрочка, точка покоя перед прыжком в круговерть нового дня.

Но сегодня равновесие холмов и воды было нарушено. Стадо пестрых машин сбилось в кучу на пустыре у обрывистого берега. Крошечные фигурки суетились, тянули, размахивали руками, – и вдруг в стороне от фургонов взвился пузырем шатер. А рядом другие люди уже таскали что-то плоское, тяжелое. В глаза Зайцу ударил солнечный лучик, будто кто-то сигналил небесам, да промахнулся и отправил послание случайному мальчишке. Это разгружали, бережно укладывая на песок, огромные зеркала. Холодное блеклое солнце плавало в стекле, как задохшаяся рыба.

А еще через пару часов продравшие глаза жители города видели на улицах карлика, который расклеивал афиши. На них летали под куполом любовно выписанные гуашью акробаты в разноцветных трико; рукописный текст обещал грандиозное представление, прославленное в Европе и обеих Америках, – только одно, только в субботу, – и самый большой зеркальный лабиринт в мире. Восклицательных знаков было так много, что они походили на штакетник. Они пронзали строчки, будто колья. Приклеив афишу, карлик отступал на шаг и мгновение рассматривал объявление, склонив голову набок, как художник, оценивающий новый шедевр, а потом, ядовито ухмыльнувшись, переходил к следующему столбу. Так он двигался сквозь город, приметный и в то же время невзрачный до невидимости; пачка в его руках постепенно таяла.

А там, где окаймляющая город бетонка выстреливала к морю пыльный хвост грунтовой дороги, по которой никто никогда не ездил, уже стоял облезлый автобус в разноцветную полоску, готовый бесплатно отвезти к цирку всех желающих. Ветхая обивка кресел пахла корицей, жареной кукурузой и нечищеными клетками с большими зверями. За рулем некто в маске птицы терпеливо ждал пассажиров – и, видимо, не собирался двигаться с места до самой субботы, когда жители города, отбросив наконец повседневные дела, отправятся посмотреть единственное представление.

В такой день совершенно невозможно идти в школу – Заяц и не пошел. Вместо этого он оказался на тихой улице, где прятался за высоким забором старый пряничный особнячок. Охранник у ворот смерил Зайца театрально-подозрительным взглядом и неохотно впустил во двор. Заяц вприпрыжку пересек узкий газон и забарабанил в дверь.

В городе говорили – шепотом, по секрету, – что их мэру не повезло в детях. Сын у него был рыжий, а дочь – и вовсе дурочка, по голове ударенная. Мэр города ненавидел цирк.

Рыжий был лучшим другом Зайца. Они знали все секреты друг друга. Все-все.

– Филонишь? – одобрительно просипел Рыжий и почесал шею, обмотанную колючим шарфом. – Заходи, никого нет. Домашку принес?

Заяц прошмыгнул в прихожую.

– Цирк приехал, – шепнул он, – я сам утром видел. Погнали? От Швабры отболтаешься как-нибудь.

– Не отболтаюсь, – помрачнел Рыжий. – Нет ее, выходной. Я сам с Сонькой сижу.

Сестра Рыжего сидела у окна – вырезанный из черной бумаги силуэт на бледном фоне. Заяц привык видеть ее так – тонкой тенью, склонившейся над альбомом. У Сони были спутанные медные волосы, высокий бледный лоб и прозрачные глаза, почти черные из-за огромных зрачков, а руки такие тонкие, что просвечивали жилки. Зайцу она нравилась, хотя он и робел перед ней немного, не понимая, как себя вести: вроде как старшая, но все-таки дурочка. А с другой стороны… Тут Заяц обычно совсем терялся и переставал думать. Соня хотя бы не дразнилась и не хихикала, как другие девчонки. Она просто сидела себе тихонько, не обращая ни на кого внимания, и рисовала разноцветных человечков, – раз, два, много, целая толпа, целое царство веселых человечков всех цветов радуги. Стопка изрисованных листов на подоконнике росла и сползала на пол; перед сном домработница Швабра убирала их, а с утра Соня начинала снова.

На пятнадцатилетие ей подарили огромную коробку гуаши, и какое-то время человечки выходили еще радужней, еще ярче. Вскоре Швабра начала жаловаться: непросохшая краска пачкала полы и подоконник, а платья Сони покрывались пятнами. Краски убрали, заменив на старые карандаши. Похоже, Соня даже не заметила этого, но иногда Зайцу казалось, что карандашные человечки стали как-то… грустнее, что ли.

Альбомный лист, испещренный человечками, с шелестом спланировал на пол. Мальчишки проводили его мрачными взглядами.

– Не могу же я ее одну оставить, – уныло проговорил Рыжий.

– А давай с собой возьмем! – предложил Заяц.

– С ума сошел? Ты же знаешь, папка не разрешает ей на улицу…

– А он не узнает. Она же не скажет? Соня, ты не скажешь?

Девочка, не поднимая глаз, кивнула.

– Вот видишь, – обрадовался Заяц. – Мы тебе сахарной ваты купим…

– Увидят, – безнадежно покачал головой Рыжий. – Кто-нибудь обязательно папке расскажет. И вообще я болею.

– Ее же никто не узнает, – подумав, возразил Заяц. – Она же давно… ну, это… – Рыжий сжал зубы, отводя глаза, и Заяц затараторил: – Ну, расскажут, что мы с какой-то девчонкой гуляли… – Он покраснел, потом решительно тряхнул головой. – Но цирк же! Там зеркальный лабиринт… – Рыжий вдруг вскинул голову и прищурился, и Заяц поспешил выложить козырь: – Говорят, афиши настоящий карлик расклеивал.

Человек-птица быстро кивнул первым пассажирам, – будто клюнул руль, – и полосатый автобус, побрякивая, двинулся по дороге к морю. Соню усадили на двойное сиденье, сунули ей альбом с карандашами – на всякий случай, чтоб не разнылась. Заяц прилип к стеклу, глядя на холмы. Он гулял здесь много раз, но впервые видел дорогу из окна автобуса. Рыжий молчал, глядя прямо перед собой, и все щурился. В приоткрытую форточку бил холодный ветер, колючий от подхваченных песчинок; человек-птица вел автобус на удивление плавно – их почти не трясло, будто автобус не катился по колдобинам и ухабам старой грунтовки, а плыл над ней. Соня рисовала своих человечков – один, два, много, – и на полу уже лежало несколько покрытых радужными линиями листов. Запах полыни и нагретой солнцем лиственницы становился все солонее, и впереди уже дрожало в мареве свинцовое стекло моря.

Ветер таскал альбомные листы по песку, и разноцветные Сонины человечки выгорели, будто их нарисовали много лет назад да и бросили под злым солнцем. Радуге здесь было не место. Бледная синь, белесый желтый, поблекший зеленый – полотно Сезанна, забытое на морском берегу, занесенное песком, затянутое кристалликами соли. Тонкая стежка муравьев маршировала к брошенной под ноги сахарной вате.

Заяц и Рыжий торчали над Соней уже целых полчаса. Человек-птица, выйдя из-за руля, извлек будто из пустоты три порции сладостей, вручил их и, не взяв денег, исчез. Больше никого вокруг не было – то ли циркачи отсыпались в своих фургончиках, то ли прогуливались по городу. Шатер отбрасывал чернильную тень. Мальчишки заглянули туда первым делом – но не нашли ничего, кроме песчаного круга и высоченной стремянки в жутковатых темных пятнах. Сахарная вата приклеила язык к нёбу – Заяц слопал свою порцию и остатки Сониной, а Рыжий, едва надкусив, бросил пушистый шарик в песок. Тогда Заяц на него разозлился – не хочешь сам, так отдай другу, – но теперь думал, что приятель поступил умно. Страшно хотелось пить, и вообще становилось уже как-то не по себе от этой пустоты и тишины, наполненной тонким воем ветра. Но – признаться Рыжему? Никогда. Ближе к морю сверкали гигантские стеклянные призмы; они почему-то пугали Зайца до мурашек, но он твердо намеревался попасть в самый большой в мире зеркальный лабиринт.

– Ну, Соня, ну пойдем уже, – в который раз позвал он и потянул альбом. Девочка замотала головой, вцепилась в бумагу покрепче и скривилась, приготовившись рыдать. На ее щеках перламутрово поблескивали дорожки уже подсохших слез.

– Я же говорил, – сказал Рыжий и с непонятной злостью добавил: – Попрятались… Зря мы все это затеяли.

– И вовсе не зря, – проскрипел вдруг кто-то за спиной, и мальчишки подпрыгнули от неожиданности. За спиной у них стоял карлик; и без того сутулый, он еще больше сгорбился под тяжестью этюдника на плече. Рыжий вдруг залился малиновой краской и открыл рот, хватая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он явно хотел что-то сказать – но не мог найти слов. Карлик ухмыльнулся и, не обращая внимания на муки Рыжего, предложил: – Давайте сделаем так: Соня останется здесь рисовать, а я останусь рисовать ее. А мальчики пока прогуляются, посмотрят на тигров в клетках – они вон там, за большим красным фургоном, – и побывают наконец в зеркальном лабиринте. – Заяц подозрительно насупился, и карлик кивнул: – Знаю, знаю. Но я старый друг ее отца. Поверь, он не будет против.

– Как вас зовут? – спросил Заяц.

– Друзья зовут меня Тэ-Жэ.

– Что-то папа не рассказывал мне про такого друга, – выдавил Рыжий.

– Ну конечно, рассказывал, – развеселился карлик. – Просто чуть-чуть изменил историю, чтоб все было правильно.

– Что-то здесь не то, – гулко сказал Заяц, и эхо подхватило: «То… То…»

Рыжий ошалело завертел головой. Заяц протянул к нему руку – прикоснуться к плечу, успокоить, – но пальцы нащупали только гладкое стекло. Зеркальные стены нависали над ним, дыша холодом, как торосы. Чтобы увидеть небо, пришлось задрать голову так, что заломило в шее, – но белесый, затянутый дымкой клочок лишь растревожил. Громко захрустел песок – все чаще, все нервознее. «Рыжий!» – окликнул Заяц почти шепотом: кричать здесь было страшно. Он видел отражение друга, то четкое, почти неотличимое от реальности, то туманное и размытое, – но сориентироваться не мог. Он не знал, где искать выход, и, хуже того, не представлял, как они с Рыжим очутились в лабиринте: вроде бы только что разговаривали с подозрительным художником, и вот… А как же Соня? – спохватился Заяц. Осталась с этим типом… Зря они все это затеяли, прав Рыжий.

Отражение Рыжего вдруг замерло и нахмурилось.

– Смотри, – сказал он растерянно, – мой папа.

Заяц повернул голову и шарахнулся, крепко приложившись затылком о стекло. Пустой лабиринт наполнился людьми. Большинство из них ничем особо не отличались от жителей города, но за ними тенями просвечивали другие, в старомодных, а то и старинных одеждах, светловолосые и курчаво-черные, нарядные и оборванные, как последние бродяги. Воздух наполнился призрачным шепотом – то ли волна поднялась на море и шуршит о песок, то ли голоса отражений несутся из невообразимой дали… Рыжий смотрел, не отрываясь, и Заяц наконец сумел разглядеть в этой толпе человека, которого увидел его друг.

…Молодой мужчина идет через лабиринт, крепко сжимая руку маленькой девочки с медными кудряшками и бледным кукольным личиком. У него гордая осанка человека, знающего, что ему не в чем себя упрекнуть. Он выглядит лет на тридцать моложе себя нынешнего – но девочка рядом с ним может быть только Соней, а значит, прошло не больше десяти лет. Мужчина одобрительно смотрит на тысячи отражений: вот он, будущий мэр города, честный человек и прекрасный отец очаровательной дочки. Соня кривляется и радостно приплясывает; она визжит от восторга – звук доносится до Зайца, будто из-под исполинской подушки. Ее отец слегка хмурится и грозит пальцем: хорошие девочки так себя не ведут. Он смотрит только на отражения, всегда и все время – только на отражения, и это почему-то пугает Зайца настолько, что ему хочется в туалет.

…Толпа отражений исчезает, их сменяет темная внутренность шатра. Пахнет опилками и кошачьей мочой. У дальней стены стоит на руках человек в маске птицы; мэр же совсем рядом – кажется, вот-вот ударится локтем о стекло. Он одобрительно кивает, слушая карлика, потом говорит сам. Заяц почти слышит его, – тихий, но отчетливый звук пробивается сквозь зеркало. Вот они пожимают руки… За спиной у них – стремянка, уходящая под самый купол, где путаются в трапециях и канатах смутные тени. А на ее вершине…

Звук, с которым тело ударяется о песок, слышен так четко, будто и нет никакого зазеркалья.

– Нет! – кричит Рыжий; стекло гудит от удара, и мальчишка падает на песок, зажимая разбитый нос.

Заяц закусывает губу. Одно дело – знать, что Соня в шесть лет разбилась насмерть. Другое дело – видеть это своими глазами.

Будущий мэр корчится над переломанным тельцем; Заяц слышит его рыдания.

– Хорошо, что вы успели пройти через лабиринт, – говорит Тэ-Жэ.

Рыжий протянул руку, и его мокрая пятерня уперлась Зайцу в лицо. Рыжий ревел, как маленький, и Заяц пообещал себе, что никому об этом не скажет: на то и лучшие друзья, чтобы знать и хранить все секреты друг друга. Они пока всего лишь мальчишки, им можно. То ли дело – взрослые, которым приходится таить секреты даже от самих себя.

– Он говорил, что врачи…

Заяц кивнул. Это был самый большой секрет Рыжего, главная тайна мэра: Соня погибла, но врачи из секретной лаборатории смогли вернуть ее. Новость сама по себе не из тех, что понравилась бы жителям города. Но что-то не заладилось. Поэтому Соня никогда не болеет. Поэтому она – дурочка, которая может лишь целыми днями рисовать цветных человечков…

– Значит, нет никакой лаборатории? – спросил Заяц, тупо глядя перед собой, и Рыжий дернул плечом. Нет. Есть только цирк, и стремянка, уходящая под купол, и бесконечные, бесконечные отражения в глазах обезумевшего от горя отца, и страшный карлик, который сшивает их воедино.

– Сонька там осталась… с этим гадом, – сказал Рыжий.

От отражений болят глаза, солнце добралось до зенита и дробится в кварцевых песчинках. Рыжий с Зайцем держатся за руки, как детсадовцы, чтобы не потеряться, – это тоже станет их секретом. Заяц смотрит на отражение, на Рыжего, на отражение, – разница неуловима, но она есть, и в ней все дело. Все дело в этой разнице. Он закрывает глаза и представляет себе Соню – как она сидит у окна и рисует человечков, раз, два, много, очень много…

– Смотри, это внешняя стена, – говорит Рыжий, и мальчишки ложатся животами на песок и выворачивают головы, пытаясь выглянуть наружу, а в узкую щель рвется рев моторов, и кто-то сердито лает в мегафон. Не сговариваясь, они начинают выгребать ладонями рыхлый песок. Они всего лишь тощие мальчишки, и рыть придется недолго.

– Ты даже не поменял стремянку, – говорит мэр.

– Не поменял, – легко соглашается карлик. – А что, каждый раз менять? Ты бы знал, сколько детишек с нее падало. Хоть раз в сто лет да кто-нибудь залезет, куда не надо.

Три полицейские машины стоят у лагеря циркачей. Человек-птица нависает над сержантом, изучающим замысловатый документ, лишь отдаленно напоминающий паспорт.

– Ты нарушаешь договор, – говорит Тэ-Жэ. – Ты обещал нам право давать представления в этом городе.

– Ты первым его нарушил. Я водил ее к лучшим врачам…

– И что? – внезапно оживляется карлик.

– Мне сказали, что технически она мертва.

– Но она живет, – роняет карлик, иронически двинув бровями.

– Она не живет. Она сутками напролет сидит и рисует человечков…

– И ты их, конечно, никогда не рассматривал.

– Это детские каракули!

– Никто никогда не смотрит, – кивает Тэ-Жэ. – Ни разу еще не получилось.

Мэр его не слышит.

– Она была такой славной девочкой, – говорит он. – Такой хорошей девочкой…

Тэ-Жэ ухмыляется и пожимает плечами. Он видит то, чего не видит мэр: двух мальчишек с воспаленными, покрасневшими глазами, что крадутся за его спиной к девочке. Отвлекая мэра, он извлекает из воздуха написанный маслом портрет. Краски еще не просохли, и карлик бережно придерживает картину за края, – там уже налип вездесущий песок.

– Вот такой она должна была быть, да? – говорит он; из горла мэра вырывается сухое рыдание, и он вырывает портрет из рук Тэ-Жэ, прижимает к себе. Краска смазывается, оставляя на пиджаке бурые маслянистые пятна.

– Вообще не похожа, – презрительно шепчет Рыжий, и Заяц кивает. Они ползают на четвереньках, собирая разбросанные альбомные листы. Набрав небольшую стопку, Рыжий с непривычной робостью подходит к Соне. Заяц не мешает им – ветер разметал рисунки, раскидал их по чахлым кустикам; Соня, конечно, нарисует еще, но лучше бы собрать больше, как можно больше. Заяц ползает на четвереньках. В ботинки забивается песок; ветер ерошит волосы, свистит в ушах, и Заяц склоняет голову, чтобы лучше слышать друга.

– Это ты, Соня? – спрашивает Рыжий, и Соня кивает, не поднимая глаз.

Зайцу хочется засмеяться, и он закусывает губу, чтобы не сбить Рыжего. Соня снова кивает, глядя под ноги, но Заяц знает, что рано или поздно она оторвется от альбомного листа и посмотрит на брата – а потом, может, и на него.

Человек-птица избавился от полицейского и стоит над мальчишками. В нос Зайцу бьет запах перьев и древней пыли, что веками копилась под куполом шатра.

– Нам нужны акробаты, – клокочет человек-птица. Рыжий, оторвавшись на мгновение от рисунка, кивает радостно, но небрежно: сейчас у него есть дело поважнее. Он показывает на нового человечка:

– Это ты, Соня?

Они втроем пьют чай в фургончике, на бортах которого Тэ-Жэ нарисовал цветы, похожие на глаза, и глаза, похожие на цветы. Кажется, время остановилось. Они пьют чай за заставленным грязными чашками столом, и Соня все рисует своих человечков – но в другой руке держит кружку и не забывает из нее прихлебывать, и это хорошая новость для всех, кроме, пожалуй, мэра: лицо Сони перепачкано вареньем, и она совсем не похожа на свой портрет.

Заяц думает: если Рыжий упадет из-под купола цирка и Тэ-Жэ придется собирать его из отражений, превратится ли он в дурачка, рисующего человечков? Заяц думает: вряд ли. Я не дам. Он закрывает глаза и смотрит: вот Рыжий веселый, а вот – злой, вот – списывает контрольную, а вот – ест варенье… А вот Рыжий, который любит Соню и доверяет Зайцу главный секрет. От шерстяного шарфа у него чешется шея. А сахарную вату он выкинул.

В усталых глазах под закрытыми веками дробятся на радужные призмы зеркала – раз, два, много, очень много…

Владимир Венгловский
Водопады Небесной страны

Впервые я встретил Валерку месяц назад возле скалистого обрыва на Замковой Горе. Мальчик одиноко стоял за мольбертом и водил кисточкой по холсту. Мне стало интересно. Я затормозил машину невдалеке и осторожно подошел к маленькому художнику.

Когда-то здесь возвышался старинный замок, от которого осталось лишь название места над рекой. Древница шумела где-то внизу, под нагромождением выступающих камней. На противоположном берегу начинался густой лес. Возле самой реки старые березы опускали длинные ветви в белую прибрежную пену.

Эти березы росли и старели вместе со мной.

Почему-то, когда я оказываюсь на Замковой Горе, мне все время вспоминается картина Левитана «Над вечным покоем». Хотя ничего грустного на Горе нет. Может быть, такие мысли навевают огромные облака, которые часто можно увидеть над местом, где стоял замок? И бескрайнее небо, уходящее далеко-далеко, за зеленые густые кроны деревьев.

С детства я помню, как вместе с отцом мы приходили сюда и любовались открывающимися видами, слушали крики неугомонных ласточек.

А потом все закончилось. Я вырос. По Замковой Горе пролегла автострада.

И романтика этого места куда-то ушла. Остались лишь шум машин и маленький клочок нетронутой природы.

Мальчишка никак не отреагировал на мое приближение. Он меня не слышал и не видел. Он был весь там ― в картине. В своем воображении. Нижняя губа была прикушена, рука с кисточкой совершала отрывистые лихорадочные движения. Я подходил к юному художнику в полной уверенности, что он рисует пейзаж, открывающийся перед ним. Но когда я бросил взгляд на картину, удивился: ничего общего. Зачем приходить в такое место, чтобы вместо прекрасной натуры малевать какие-то свои фантазии? С тем же успехом он мог бы это делать и сидя дома: на холсте были наляпаны разноцветные беспорядочные мазки акварели, бог знает, что означавшие. «Детская мазня», ― подумал я.

Я уже было повернулся, чтобы уйти, но вдруг ― увидел.

Это не было мазней. Там, на холсте, с высоких гор падали вниз водопады. Величественные, огромные водопады, в которые превращались горные реки. Казалось, что от полотна исходит шум воды, грохот бесконечно ударяющихся о камни потоков. Словно наполовину созданная картина уже жила своей жизнью, вибрировала под кисточкой, наносящей все новые и новые мазки.

Как?! Как мальчишке удалось добиться такого эффекта?

Я стоял пораженный.

– Вам нравится?

– Что? ― очнулся я.

– Вам нравится моя картина? ― переспросил мальчишка. ― Это водопады Небесной страны.

Так началось наше с Валеркой знакомство.

* * *

Загородный дом, в котором жил мой друг, был старым. Громко скрипнули входные металлические ворота. Мне всегда казалось, что Сергей нарочно не смазывает петли, чтобы скрип придавал усадьбе определенное очарование.

– Что это ты мне сегодня притащил, Серж? ― спросил Сергей, встретивший меня во дворе, шутливо раскрыв объятия.

Мы с ним тезки, поэтому с самого детства, чтобы отличаться, он был просто Сережка, а я Серж. И легко догадаться, кто мне придумал такое имя.

– Да вот, хочу, чтобы ты кое на что взглянул. ― Я с ходу раскрыл папку, решив воспользоваться ярким дневным светом, смягченным лишь кронами яблонь.

Собираясь к старому другу, я захватил с собой один из Валеркиных эскизов. Сергей был реставратором и кое-что в живописи понимал. Как и я, впрочем.

Он бросил заинтересованный взгляд на рисунок и замер.

– Откуда ты взял это? Кто художник?

– Ты не поверишь, ― ответил я, ― обыкновенный мальчишка.

– Твой ученик? ― Сережка жадно схватил альбомный листок.

– К сожалению, нет.

– Тогда предложи ему! Тащи в свою школу! Обязательно. Не упускай такой талант!

– Думаешь, я не предлагал? Да тысячу раз уже. Он отказывается.

– Как?! Почему?

– Долго объяснять…

Да я и не знал, как рассказать Сергею то, что сам понимал очень смутно. Если вообще понимал. Как Валерка ежедневно стоит на Замковой Горе и одержимо рисует свои эскизы. Один за другим. Каждый день. Всегда только на этом месте.

Как я каждый день, возвращаясь домой, останавливаю машину и выхожу ими любоваться. Альбомные листы торчат из его школьной сумки. Свежие работы, с еще не высохшей краской, разложены вокруг на камнях.

И на всех изображены водопады Небесной страны.

Холст с картиной у мальчика был только один. Валерка время от времени доставал его, раскрывал затрепанную обертку, тщательно устанавливал на мольберте и, сверяясь с эскизами, пытался добавлять к пейзажу что-то, ведомое лишь ему одному. В эти минуты я предпочитал не мешать.

Но когда он прерывал работу, я расспрашивал.

«Почему ты рисуешь только здесь? Почему не хочешь ходить заниматься ко мне в школу?» ― «Вы не понимаете, я не могу… У меня не получится рисовать в другом месте. Ведь это его сны». ― «Кого? Какие сны? Это ты не понимаешь, какой у тебя талант. Ты обязательно должен учиться дальше». ― «Я не могу! Не могу». ― «Валера, я должен поговорить с твоими родителями».

Валерка тогда опять прикусывал губу и чуть не плакал.

«Пожалуйста, не надо. Они и так думают, что я учусь в художественной школе. А я должен здесь… Рисовать… Я должен успеть, пони?маете? Мне обязательно надо успеть нарисовать так, чтобы получилось очень похоже».

Мы с Сергеем прошли внутрь, в кухню ― собирался дождь.

Теперь я смотрел в сад через большое окно. Сад был такой же старый, как и дом. Холодный ветер шелестел в траве, качал ветви яблонь, сдувал начинающую желтеть листву, подхватывал ее и, играючи, проносил сквозь решетку ограды. Ворота ворчливо скрипели. Небо потемнело в ожидании ненастья. На стекло упали первые тяжелые дождевые капли.

Я вдруг представил, как на Замковой Горе под дождем стоит и мокнет мальчишка, который хочет успеть нарисовать свою картину. В это время он всегда бывал там. Я подумал, что Валерка упрямый и ни за что не уйдет.

Друг заварил чай, накрыл старинный никелированный чайничек смешной лоскутной куклой. Тикали ходики.

К их звуку все громче примешивался шум дождя ― и вдруг совсем заглушил. Я взглянул: ливень рухнул с небес сплошной стеной. Лужайка перед домом через пару минут стала похожа на рисовую плантацию.

– Серж, ты куда?

– Извини, мне надо срочно уехать.

– А чай?..

– Точно! Чай! ― Я сбегал к автомобилю и принес термос, оставляя мокрые следы на полу: ― Давай сюда!

Дождь неистово барабанил по крыше, скрывал мчащиеся навстречу машины, размазывая свет их фар в подобие импрессионистских мазков Ренуара. Дорога петляла. В потоках воды я не сразу заметил одинокого Валерку, все так же стоящего возле мольберта.

Он был без куртки ― накрыл ею сумку с работами. Вода текла по незаконченному эскизу, смывая краски с альбомного листа. Настоящая вода, а не нарисованные горные водопады. Она стекала по Валеркиным волосам, бежала по лицу крупными каплями.

А, может быть, это были его слезы?

– Господи! Что же ты делаешь? Зачем?

– Се… Сергей Петрович, сегодняшний рисунок пропал… Погодите, дождь кончится, я тогда заново…

– Какой «заново»! С ума сошел, заболеешь ведь!

Я набросил на Валерку свой плащ и затащил в машину. Схватил и закинул следом мольберт и сумку с курткой. Акварель потекла разноцветными потоками на коврик. Ерунда. Это все ерунда.

– Скажи ты, наконец, зачем?! ― Я схватил Валерку за плечи.

Его колотила крупная дрожь.

– Я н-не-не м-могу сказать.

– Глупый маленький человек! Можешь!

Я достал термос и налил горячего чая в его металлическую крышку-кружку.

– Пей.

Кружка дрожала в его руках, зубы выбивали на ней дробь.

– Я не рисую сам. Я лишь повторяю его сны.

– Кого его? ― Я решил быть терпеливым и докопаться.

– Он там, в глубине Горы, ― словно не слыша меня, повторял Валерка, ― спит. А я вижу его сны, понимаете?

– Да кто спит-то?!

– Он спит! Он! Дракон! ― выкрикнул Валерка и дальше затараторил, захлебываясь, словно своим ответом переступил какую-то черту, после которой его словесный поток уже ничего не сдерживало.

– Много сотен лет… нет, наверно ― тысяч лет, он там, дракон, спит в своей пещере. Она была всегда, или очень давно… Даже горы столько не живут, вот Замковая раньше была высоченной, и замка на ней никакого не было, а его построили потом, сильно позднее. А еще потом замок тоже рухнул. А он под низом, внутри, все спит! И ему снятся сны про Небесную страну драконов. Там хорошо… Там все время солнце и радуга, и водопады! А маленькие драконы, чтобы стать взрослыми, обязательно должны подняться вверх по течению. Как лососи, видели по телевизору? Только там были маленькие пороги, а тут ― огромные водопады. Потому что драконьи детеныши, хоть и маленькие, но большие, если по правде. А взрослые драконы еще больше ― как дом, или нет, как замок! И такие красивые, как я просто сказать не могу! А он спит и боится. Он видит во сне свою Небесную страну и боится. Вдруг он все забудет, когда проснется! И тогда он никогда-никогда не вернется домой, представляете?! Драконы, они же теряют память после спячки, особенно когда так долго. Ничего не помнят и становятся дикими зверями. Должен быть кто-то, кто ему напомнит. Ну, как проводник… И вот он меня нашел. А я не успеваю!

Валерка замолчал и обхватил лицо ладонями. Его плечи вздрагивали.

Я молчал.

Наконец Валерка опустил руки и затравленно посмотрел на меня.

– Я верю тебе, ― тихо сказал я.

– Верите? ― робко спросил он.

– Да. Не на сто процентов, конечно, но сумасшедшим я тебя не считаю. Расскажи все, пожалуйста.

И Валерка рассказал. Про то, как около месяца назад он услышал чей-то голос, когда гулял здесь, на Замковой Горе. Вернее ― увидел голос. Сны. Отголоски снов. Увидел небесные водопады и купающихся в них драконов. Почувствовал страх и тоску за каждой картиной-сном. И понял, что это такое ― одиночество существа, чей сон должен длиться не одну тысячу лет. И что такое потерять память после этого, проснуться необузданным, ничего не помнящим диким существом.

У каждого дракона должен быть проводник, который видит его Небесную страну… Проводник, который сможет заставить дракона вернуть воспоминания.

Он, Валерка, взвалил на себя эту ношу. Он рисовал водопады. Рисовал такими, какими они являются дракону в его снах. Ведь если дракон увидит картину после того, как пробудится, он же обязательно вспомнит свою волшебную страну.

– Я уверен, что вспомнит, ― добавил Валерка. ― Уверен. И он вот-вот проснется, я чувствую. Мне надо успеть… Всего одну картину! Но она должна быть совсем похожей. Чтобы дракон увидел ее и стал таким, как и прежде, до сна. Я покажу ему…

– Значит, дракон просыпается… ― Я в замешательстве потер лоб. ― Хм. Раньше я как-то не думал об этом образе… столь буквально. Конечно, в искусстве встречается такая аллегория, но… ― Я собрался с мыслями и продолжил, тщательно выбирая слова: ― Обещаю, что поразмыслю над твоим рассказом. А ты обещай, что постараешься быть разумным. В конце концов, если ты простудишься, то совсем не сможешь сюда приходить, правда? Поехали, я отвезу тебе домой. Уже поздно.

В эту ночь мне снились чудесные сны. Огромные драконы резвились в играющей на солнце радуге и стремительно бросались в искрящийся водопад. И маленький мальчик, который стоял и рисовал этих прекрасных величественных созданий. Возле него толпились драконы-малыши. Отталкивая друг друга, они заглядывали в мольберт, любуясь рождающейся картиной.

Или это была только подслушанная мною Валеркина мечта?

* * *

― Сергей Петрович, вас к телефону.

– Да, хорошо, спасибо. Витя, не мажь по одному месту ― акварель должна быть прозрачной. Делай пока передний план, а потом я покажу, как аккуратно смыть ошибочный мазок… Иду-иду!

Я очень не люблю, когда меня отвлекают во время занятий, но, едва я услышал в телефонной трубке Валеркин голос, как раздражение вмиг исчезло.

– Валерка! Что случилось?!

Его голос был далеким и еле слышным.

– Он просыпается! Я иду на Замковую Гору. Мне нужно срочно! Вы приедете?

– Да! Валера…

Но связь прервалась, и раздались короткие гудки. Я в сердцах бросил трубку.

До конца занятий оставалось еще около часа.

Сегодня снова был ливень ― не успевал прекратиться, как начинался вновь с прежней силой. Второй день подряд природа не давала людям поблажек, проливая на землю всю накопившуюся за сухое лето влагу. Более неподходящего дня нельзя было и представить! Я гнал машину по темнеющей вечерней дороге. На поворотах заносило, я чертыхался, с трудом выравниваясь; пару раз только чудо уберегло от столкновения с такими же торопыгами, несущимися по скользкому асфальту встречной полосы.

Когда я подъехал к Горе, то Валерки на ней не было. Еще издалека я заметил какие-то белые лоскутки на траве у обочины. Как пятна пролитого молока на зеленой скатерти.

Это оказались не лоскутки…

Валеркины размокшие эскизы сиротливо и в беспорядке лежали на земле, подрагивая от ударов дождя. Коробку складного мольберта я заметил не сразу ― в сумерках он слился с песком обочины, я чуть не споткнулся об него. Крышка оказалась сорвана, часть красок потерялась. Подрамника с картиной тоже не было. Может быть, в сумке…

Но потом я увидел. Холст лежал на асфальте, вдавленный в мокрую грязь десятками колес.

Я не могу точно сказать, что я испытал. Обреченность? Страх? Опустошение? Я стоял и смотрел, как проносятся мимо тени автомобилей с горящими глазами-фарами. Их колеса все ехали и ехали по холсту, и мне чудилось, что это сам Валерка лежит там, посреди дороги.

–…машина сбила, ― не сразу услышал я обращенные ко мне слова.

– Что?

Возле меня стояла молодая женщина и держала за руку малышку детсадовского возраста.

– Говорю, под машину бедняга попал. Да вы не пугайтесь. Жив мальчишка, жив. Вот, прямо так стал переходить, а ведь тут нельзя, еще и в такую погоду! Вот он пошел, так она его, значит, и сбила. А я Настю все время учу ― переходи дорогу, как положено…Хорошо, что я сразу скорую вызвала. Ой, а это его вещи? А и не заметили, сумку-то забрали, а это не заметили…

– Куда увезли?!

– Как куда? В Первую краевую, конечно, куда всех. Потому что…

Я не дослушал. Я рванул с места в нарушение всех дорожных правил.

«Жив мальчишка…»

Жив.

* * *

― Вы кто ему будете? ― спросил врач.

– Учитель. Я его учитель рисования. В школе… Художественной. Это мой лучший ученик.

Сердце громко стучало в такт звонким шагам по больничному линолеуму.

Валерка казался совсем маленьким на большой кровати. Через валик на металлической спинке переброшена гиря, растягивающая его перевязанную ногу. Лицо было до неузнаваемости бледным.

– Всего лишь трещина, ― слабо улыбнулся Валерка. ― В бедре. Могло быть и хуже. Я сам виноват.

– Как же ты так?..

– Ну так ведь спешил же! Скоро приедут мои родители, вы не волнуйтесь ― у меня все будет хорошо. Но он вот-вот должен проснуться. А я ― здесь! А картина… Пожалуйста, возьмите мою картину. Врач сказал, что моя сумка, в которой картина, цела.

Бесконечные колеса едут, рвут холст на клочки. И шум небесных водопадов больше не слышен.

Я прогнал навязчивое видение.

– Хорошо, Валера, я возьму твою сумку.

– Вы говорили, что верите. Это была правда? Тогда помогите ему. Пожалуйста.

Валерка с мольбой посмотрел на меня.

– Я встречу твоего дракона, ― тихо произнес я.

Он окликнул меня, когда я уже был возле дверей.

– Сергей Петрович! Спасибо!

* * *

«Спасибо…» Что я мог ему сказать? Неужели я должен был сообщить, что картины больше нет, разрушив Валеркину мечту?

Когда я подъехал к Замковой Горе, уже почти стемнело. Небо было затянуто свинцовыми тучами, но дождь прекратился. Где-то на горизонте вспыхивали далекие молнии. Медленно-медленно я вышел из машины. Подошел к краю обрыва. Древница скрывалась в чернильной тьме, лишь слышно было, как бурлит вода над камнями ― от обильных дождей река вышла из берегов и полностью покрыла пороги. По словам Валерки, где-то там внизу, среди этих скал, просыпается древнее чудовище.

Дракон.

Верил ли я? Не знаю.

Да что я говорю… Нет! Не верил, конечно! Черт возьми, я же взрослый человек! Сказки для меня давно закончились. Ушли вместе с детством.

Но если предположить на секунду… На мгновение представить, что это правда? Я невесело рассмеялся собственным мыслям. Нет, этого просто не может быть.

Я достал из багажника свой «дежурный» мольберт. Укрепил холст. Автомобильные фары давали резкий, неестественный свет. Но я же опытный художник, я могу сделать поправку… может быть…

«Что ты собираешься делать? Неужели это ты всерьез?» ― «Но… я ведь обещал Валерке». ― «Ты собираешься сотворить учебное пособие для дракона?» ― «Неплохая творческая задача, не так ли?!»

Мой внутренний оппонент пожал плечами и растворился в ночи.

Я обмакнул кисть в краску. На холсте появился первый мазок. Вот так… И еще… Через пару минут будущая картина начала обретать очертания. Через полчаса появились детали и глубина… Я отступил на шаг, стараясь не заслонять себе свет.

Это было все не то… Совсем не то… Почему? Мне казалось, что я точно восстанавливаю по памяти Валеркину картину. Но получившийся набросок был безжизнен, словно дешевая поделка на провинциальном базаре.

Валерка не писал картину ― он «рисовал», как это делают дети, никогда не учившиеся живописи, рисовал душой, не задумываясь, как правильно держать кисть, как накладывать краску. Он делал все неправильно, но он видел, как должно быть.

Может, мне тоже стоит делать все неправильно? Ну-с, как они рисуют, эти малыши на первом занятии ― что я вижу на листе, когда, взрослый и умный смотрю с высоты своего опыта и готовлюсь дать первое наставление? Я же видел сотни таких работ. Не все они были талантливы… Как понять, что именно нужно?.. Да полноте ― не обманываю ли я себя? У меня, наверное, так уже никогда больше не получится. Мне никогда не вернуться в детство.

«Ну, почему же… Вспомни. Совсем недавно ты был ребенком, там, во сне, возле водопадов Небесной страны». ― «Я? Разве я был ребенком?»

Какой глупый вопрос. Ведь я им когда-то, точно, был. Когда-то тоже первый раз пришел на занятие. С увлечением пачкал альбомный лист и смущался от понимающей улыбки преподавателя, и ― все-таки я оказался небездарен, потому что меня приняли. Как бы я тогда стал рисовать водопад?

Моя рука сама сделала новый мазок поверх прежнего эскиза. И еще, и еще… Что я делаю? Неграмотно, краска плохо ляжет… какого черта, я ребенок, я не знаю, как она должна лечь! Продолжаем!

Я почувствовал азарт. Высунул кончик языка, уделал манжету краской, забывшись и вляпавшись в свежевыдавленный на палитру ультрамарин. Мои глаза, наверно, горели от воодушевления не хуже фар…

Я создавал свою картину. Свою страну Небесных водопадов.

Ноги ощутили сильный толчок. Земля вздрогнула. Где-то совсем рядом ударила молния, и через секунду грянул оглушительный гром. Я оказался сидящим на мокрой траве.

Быстрее! Я же могу не успеть!

Я вскочил на ноги и лихорадочно заработал кистью.

Над моими водопадами взошла радуга; мне показалось, что искрящаяся водяная пыль летит в лицо.

Замковую Гору окутала ватная тишина: словно все окружающее накрыло черным глухим колпаком.

Я удивился ― ведь только что в ушах стоял рев водопадов!

Ах да… Не сразу смог отделить реальность от воображения. Но реальность оказалась какой-то странной.

Исчез шум машин. Перестали мелькать пролетающие фары. Я вдруг понял, что и моей машины нет рядом, во всяком случае, фары ее больше не горели. Я не успел встревожиться и сформировать будничную мысль «Неужто угнали!» ― как забыл и думать про это.

Остались лишь черная скала и темное небо над головой, но все это теперь казалось естественным. Будто я очутился в накатившем, как морской прилив, пласте древнего времени.

Во тьме вставали, шевелились титанические тени, дремавшие здесь со времен сотворения. Древнее людей, древнее первой жизни, появившейся на Земле. Они сплетались в таинственные знаки, складывались в причудливые изменяющиеся фигуры, протягивающие пальцы или щупальца к моей законченной картине. Прикасались туманными вихрями и откатывались назад, будто узнали все, что хотели, и более не интересовались. Я не обращал внимания, так как смотрел лишь на одну тень, огромной змеей выползающую из пропасти.

По краю провала заскребли когти. Вытянулась на длинной шее рогатая темная голова. Дохнул ветер, пахнущий раскаленным металлом. Я смотрел в большие желтые глаза с черными штрихами зрачков, горевшие в темноте яркими фонарями.

Страх. Он пронзил меня, сковал невидимыми цепями.

«Ты не должен бояться. Ты же знал… Чувствовал, что так и будет. Только не признавался в этом никому. Даже самому себе».

Я выставил картину перед собой на вытянутых руках, приподнял над головой.

Вновь хлестнула молния, на миг осветив хозяина желтых глаз. Шкура чудовища вспыхнула невероятной мозаикой ― алмазы, сапфиры, изумруды…

Мне показалось, что я снова услышал шум водопадов ― он исходил от моей картины. И страх пропал, сменившись радостным спокойствием.

* * *

В хлипком домике неподалеку маленькая девочка прильнула к запотевшему стеклу и с интересом смотрела в вечернюю мглу.

– Мама, мама! ― вдруг закричала она. ― Посмотри, как красиво!

Над Замковой Горой тучи разошлись в стороны. В образовавшийся просвет заглянуло яркое голубое небо, и ринулись вниз сверкающей короной солнечные лучи. Словно там, над черными тучами, была прекрасная волшебная страна, на секунду позволившая себя увидеть.

– Мама! Я видела настоящего дракона! Он летел к облакам.

– Настя, сказочница ты моя! ― Мама подхватила дочурку на руки и закружилась с ней по комнате.

– Мам, я лечу! ― смеялась девочка, раскинув в стороны руки, как птица. ― Мам, а давай, я буду драконом? Давай, кабута взаправду! И ты драконом! Ну давай, сделай у-у-у-у!

Но мама только улыбалась в ответ.

Татьяна Тихонова
Лемминг в короне

Тимофей Ильич вошел быстрыми шагами, сдвинул шапку на затылок и крикнул, обращаясь к дочери и жене, голос его был слышен далеко по дому:

– Еся, Влада! Где вы? Едем! Завтра же и трогаемся. Не мог дождаться!

Еся сбежала с лестницы со смешным воплем и закружила вокруг отца, спрашивая: «Когда, долго ль ждать, а меня возьмешь?» Была она как цапля длинноногая в своем коротковатом васильковом платье, четырнадцать лет, в глаза заглянешь – непонятно, о чем думает, будто она звезды в небе рассматривала, а ты ее оторвал.

Тимофей Ильич покружил, поставил дочь на ноги, а сам все говорил, радостно вышагивая по большой комнате, залитой вечерним солнцем, по дорожкам полосатым самотканым:

– Поедешь со мной до бабушки с дедом. Зовут они тебя. Там будешь гостевать лето до осени, меня дожидаться. На обратном пути заберу. – Тут он обернулся к жене и неуверенно рассмеялся, будто пытаясь разогнать ее и свои сомнения и страхи, сказал: – По всему должны вернуться до холодов. Зимовать там опасно. Путь наш лежит до самого Холодного моря, переправимся на остров. Едет с нами рисовальщик знатный Ваня Лихов, ему поручение от меня – ничего не упустить и нарисовать диковинного древнего зверя и карту.

Еся села за стол, уперлась по самый веснушчатый нос в кулачки и слушала, радостно следя глазами за отцом.

– Все торговые дела к этому сроку я уладил, со мной пойти вызвались охотники и следопыты, шесть человек собрал. Ваню вот на ярмарке нашел, сидит, гончара нашего Кузьму рисует. И ведь похож! Ну, думаю, на ловца и зверь бежит. Мне рисовальщик в нашу артель нужен. Небывальщин много ходит про те места. Большая часть острова – скалы. Как рассказывают, сверкают они жилами яшмы, малахита и горного хрусталя. Звери огромные живут на острове, лохматые, с клыками с тебя ростом, Еся. Про тот остров мало кто знает. Загадочный он. Говорят, иногда его теряют. То ли он есть, то ли нет. Край неведомый.

– Как же можно потерять целый остров? – улыбнулась жена, с тревогой следившая за мужем.

Опять в путь, в прошлый раз его привезли на санях, в беспамятстве. Потом рассказывал, что у стоянки обнаружил след лося лохматого, пошел по следу, и началась метель. Отыскали его через двое суток, еле выходили тогда. Но все равно сорвется и уедет. Как услышит что небывалое, не успокоится, пока не увидит.

– Поэтому и надо идти, все горазды сказки сказывать, а кто его знает, как на самом деле обернется. Однорогого оленя я так и не нашел, как охотники ни распевали мне песни про него. Главное, в прошлом году, как сообщал Мирослав Ухин через человека своего, остров был виден, – рассмеялся Тимофей Ильич.

Он говорил, а сам приказы помощникам раздавал.

– Петьша, ступай с конюхами к купцу Седову, он выделяет нам десять своих рысаков. Обменялись мы с ним на шелк, да в придачу лукошко чаю из Китая.

– Боброга, отправляйтесь в кладовые, собрано в дорогу муки, круп, солонины, рыбы вяленой, сухарей, лука и чесноку, да прочей снеди, в ларях от сырости и мороси уложено. Не повреди, торопыга!

– …пороху и пищалей новых заберешь у братьев Гусевых!

– …попон да волосяных накомарников от швей!

Голос его до самой ночи раздавался то с крыльца, то сверху, из окна матушки. Еся слушала, свиснув с подоконника, да спохватывалась, что забыла что-нибудь положить. Ее ларь, небольшой и узорчатый, стоял на полу распахнутым до утра.

Вышли на рассвете. Ехать было хорошо, лежать в повозке под плетеным ивовым пологом или трусить рысью на Белом вдоль ползущих в пыли телег. Отец, мелькавший впереди обоза на своем мохноногом красавце Быстром, посылал дочери то корзину земляники, купленной по дороге, то калач медовый, то кувшин молока. Дождей давно не было. Пыль висела над дорогой. Коршуны падали в траву и вновь поднимались высоко, унося добычу.

Иногда подъезжал Ванька-маляр. Так называла его нянюшка, бабка Павла, ехавшая здесь же, в повозке с Есей. Ванька Лихов держался очень строго, кафтан его был вечно перепачкан красками и углем, а за спину перекинута походная сумка с рисунками, с кистями, лохматыми и тонкими, всякими. Еся каждый раз, как он подъезжал, просила рассказать про Северную страну, и Иван рассказывал про народ, живущий в снегах, и про сияние в небе, а то вдруг краснел и сбивался, когда Еся вдруг переспрашивала непонятное слово и он встречался с ней глазами. Пришпоривал Звездочку и улетал в поле.

– Ишь полетел, важный какой, пыли-то поднял, – ворчала, улыбаясь, нянюшка.

– Он хороший рисовальщик, баб Паша, – говорила Еся. – Ты не видела. Там такая сова, а Звездочка Ванина, как живая, воду из реки пьет.

Баба Павла искоса смотрела на нее. «Девка ветер, а Ванька этот балагур, так и заливается соловьем…»

– Так ить, работа у него такая, – громко зевнула нянюшка, крестя рот, – не нарисует, хозяин разгневается. Вот и малюет. Старательный, это да-а.

Еся замолчала, засопела. И стала выбираться из повозки, перемахнула ногу через трусящего рядом на привязи своего Белого. На ходу отвязала его. Пришпорила, привстала в стременах и понеслась вдоль обоза, свернула в полегшую траву.

– Евсея-я! Вернись, вернись, кому говорю! – кричала ей вслед баба Паша.

Еся летела по полю, по дорожке в поваленной траве, увидела, что Звездочка пасется в одиночестве, а поле дальше колышется разнотравьем до самого горизонта. Спешилась, пошла, отпустив Белого. В конце проложенной лихо просеки увидела торчавшие из травы сапоги Ванькины. Вытянула шею.

Ванька лежал в траве и рисовал.

В старом пне, в гнезде маленьком, не по росту, сидел кукушонок, растопырив крылья.

Иван оглянулся, прищурился на солнце, тихо рассмеялся:

– Всех повытолкал, злыдень. Шелуха яичная, видишь, внизу?

Еся кивнула. Иван на четвереньках выбрался из зарослей.

– Надо наперерез, обоз вперед ушел, – сказал он, взлетел в седло, забрасывая сумку с рисунками за плечо. Пустил Звездочку в галоп.

Двигались день за днем, все время на север. Ночевали в поселениях, останавливались в давно выбранных отцом дворах. Под вечер засылали вперед гонцов, и обоз уже ждали. Не тратя времени на поиски ночлега и еды, люди разбредались по домам. Еся видела отца только глубокой ночью. Слышала сквозь сон его усталый голос в кухне, шаги. Вспоминалась дорога. Как вчера пришлось ночевать в лесу и ухал филин, потому что весь день поливал дождь и несколько раз вытаскивали телеги из глубоких колдобин. Темнело быстро. Наскоро поели солонины, сухарей, легли спать прямо в повозках и телегах, укрывшись пологами шатров. Миновали Красное только к обеду.

Дорога становилась все хуже. Через три недели пошли тощие и кривые перелески. Болота. Деревца, голые и безлистные, торчали тут и там.

Дед с бабушкой жили возле широкой реки. В низинах стояли топи непроходимые.

– Здесь без проводника не пройти, Еся, от бабки и деда ни на шаг, – говорил отец.

Он ехал рядом, покачивался в седле. Полушубок распахнут. Утром туманище, холод, днем солнце выкатится, и становится тепло.

Деревня большая, на сто дворов. Сплошь охотники, рыбаки. У пристани толклось множество лодок, проплыл плот с лесом. Обоз простоял два дня, дольше обычного. Тимофей Ильич попрощался с Есей вечером.

– Завтра на рассвете снимемся, ты спи, не провожай. Вернусь с первым снегом, отдохнем немного и, как санный путь наладится, поедем домой…

Утром обоз ушел. А бабушка с няней не нашли внучку, лишь записку:

«Поехала с отцом в Ледяную страну».

Поднялся переполох в доме, гонца отправили вслед за обозом.

– Ну девка, – качала головой нянюшка, глядя на дождливую морось за окном, на ползущие тучи над лесом, на дорогу, на удаляющегося всадника, сгорбившегося под порывами ветра, – без Ваньки тут не обошлось. Ну да с отцом едет, не одна по лесу, чай, бежит…

Уже к обеду гонец догнал обоз, Есю нашли спящей в дедовом огромном тулупе, в телеге с овсом для лошадей. Она упрямо молчала, когда отец выговаривал ей за побег от деда с бабкой. Молчала, когда он кричал, что «Север – не место для девчоночьих прогулок», и расплакалась, когда он выкрикнул ей в сердцах бабушкины слова «Привези внучку, до следующего лета не дожить мне». Прошептала:

– Ты меня на обратном пути у бабули оставь!

Отправлять назад ее отец не стал, но и не разговаривал с Есей три дня. Потом отмяк и прислал ей зайца. Заяц был совсем молодой, сиганул на дорогу, запетлял под копытами и замер, распластался по земле. Новый попутчик прядал ушами, шевелил смешно носом и так и не спрыгнул с повозки, когда его отпустила Еся. То ли движение завораживало косого, то ли задело его крепко копытами, но он все припадал лапами к дощатому полу и жевал репку. Так и ехали.

На стоянках Еся бежала помогать по кухне. Тетка Марья издалека ей кричала:

– Захвати, Евсеюшка, в том коробе масло. И хлеба четыре каравая, а то и пять прихвати. Холодно, ишь как, на морозе-то и все десять проглотишь, не заметишь!

Потом она говорила:

– Иди уж, пока не стемнело. Скучно тебе тут у кухни, погрейся только хорошенько, чтобы не озябнуть.

– Не озябну, – отвечала Еся, а сама уже отломила горбушку от каравая, разделила пополам, посолила, откусила от одного куска и пошла побежала в сторону Вани.

Тот собирался рисовать. Мешок с кистями, с листами толстой бумаги в кожаном чехле.

Еся отдала ему кусок хлеба с солью, свой сунула Звездочке, ткнувшейся мордой ей в ладонь. Еся была в полушубке, в теплых охотничьих штанах, в сапогах кожаных, платок тонкий шерстяной в мелких цветках повязан слабо, и волосы русые прямые рассыпались прядями. Серые глаза смеялись.

– Кого же ты сегодня будешь рисовать? Вечер ведь уже. Темнотища!

– Леммингов. Смотри, как нор много!

Маленький зверек вынырнул будто из ниоткуда и опять скрылся в пожухлой траве.

Дождь заморосил и перестал. Серая равнина тянулась, сколько хватало взгляда.

– Местные говорят, лето нынче холодное, ледяные дожди частые. Травы пожелтели, едва поднялись, – говорил Иван, – зверю кормов мало. А на острове, должно быть, и того меньше. Но самое плохое, что остров в этом году так и не появился. Льдами укрыт.

Они шли по степи, сзади виднелся обоз дымами, впереди – лишь сумрачный горизонт. Там, где-то уже недалеко, ворочается Ледяное море. Еся смотрит в ту сторону.

– Возле норы встать, подождать, он и высунется, – говорил тем временем Иван, прижимая палец к губам и говоря все тише.

Еся замерла, как цапля, на одной ноге. Вытянула шею, пытаясь заглянуть в нору.

Но время тянулось, и ничего не происходило.

Еся поставила осторожно ногу и посмотрела в сторону моря. Отец говорил, что там, где-то у берега, их уже ждет странная кожаная лодка-байдара, но до самого острова на ней пройти не удастся. Чем дальше к северу от берега, тем больше льда.

– А мы на лыжах пойдем, – сказала тогда нерешительно Еся.

– Где-то на лыжах, где-то на упряжке. А ты останешься с женщинами и обозом, сам байдару проверю, чтобы нигде не спряталась, – ответил очень серьезно отец. И добавил: – Это опасно, Еся, останься на берегу…

Высунулся зверек. Покрутился. На голове что-то блеснуло.

Еся бросила руку, чтобы поймать. Едва не схватила. Зверек спрятался.

– Что-то на голове, – сказала она, вскинув глаза.

– Тебе показалось, – пожал плечами Иван.

Становилось совсем темно, посыпалась, застучала по пожухлой траве снежная крупа…

– Пещерные люди чуть не захватили короля леммингов, – задумчиво сказал Егор. – Но кажется, она Ваньке поверила.

– Сам ты пещерный человек, Горя. Зачем ты корону нацепил?! – почему-то шепотом ответил Веня.

– Да это я прогнал, – пробормотал Егор. – Но почему она меня видит?

Они уставились друг на друга. Егор – тощий, неулыбчивый и смуглый, будто высушенный дубовый лист, Веня – длинный, нескладный, с вечно сонными глазами.

– Ваньку чуть не подвели, а все ты со своими мамонтами! – возмущенно выпалил Веня.

– Я думал…

– Думал он!..

Но думали они так оба. У Ваньки Лихова была мечта жить тогда, когда мамонты жили. И вообще он мечтал жить в прошлом, далеком-далеком. Чем дальше, считал он, тем люди счастливее были, а лучше совсем без людей, потому что все войны от них. Вот Горя-Егор со своими экстрасенсорными способностями мечтал космические дали осваивать, Веня, чувствовавший себя в воде как рыба, готовился стать архитектором подводных городов, а Ванька из исторических архивов не выбирался. И ничего не умел. Нет, умел рисовать.

– Рисуешь ты, Ваня, удивительно, чирк-чирк, непонятно ничего, и вдруг понимаешь, что вот оно что, – как загадочно говорил об этом Петруша, Петрушин Валерий Георгиевич, их преподаватель.

В их интернате на Марсе больше никто так не рисовал, а необычностей там хватало.

И самой известной необычностью был Горя. У Гори родители погибли после последней своей экспедиции. Возвращались на Венеру, из-за аварии звездолет потерял управление и врезался в астероид. Горя на Венере попал в чужую семью, бежал в восемь лет, бродяжничал, оказался в трущобах и в десять лет проиграл в джонго печень в обмен на больную печень двухсотлетнего катаканца. Операцию назвали гуманной, потому что свершился обмен, говорили, ты дурак, парень, ведь могли просто отобрать, и проводили ее тут же, в одной из каморок казино. Во время операции, говорит, сразу улетел под потолок, и никто не ожидал, что он очнется. «Очнулся и ушел в мир таких идиотов, как я», – так он это называл.

– Просто встал и пошел. И цветы, и трава эта, и небо, никогда не видел такого неба. Подумал, что хочу, чтобы был шалаш, и появился шалаш. А я не знал, что это такое, слышал про него. Всю ночь шумели деревья над головой. Шелестели листья, почему-то слышал каждый из них. Слышал, как кто-то ползет по траве, кто-то летит, легкий и не страшный. Пробыл я там долго. Ел орехи, ими в меня бросалась какая-то птица.

Рассказывать про свою страну Горя мог бесконечно, и непонятно было, что правда, а что он придумал, но потом Петруша сказал:

– Да это ведь Земля, братец ты мой!..

А Веню решили воспитывать как жителя водного Хикса. Отец с матерью развелись, и отец-хиксианин не отдал Веню. Но Веня так и не сумел жить на самом дне океана.

– Я всплывал на поверхность время от времени, «земной кит» – называл меня отец, – рассказывал он.

А потом отец сказал, что Веня уже взрослый, но недоразвитый, что он, отец, ничего в этом не понимает, и просил прощения, что забрал его у матери, говорил, надо было ему расти на Земле. Дал денег и отправил к матери. Денег хватило до Марса, мать его так и не нашли, и определили мальчишку в интернат. Дети на Хиксе считаются взрослыми в земные десять лет.

Ваня Лихов жил в колонии на Прометее. Работал с бабушкой в саду, в оранжерее. Помнил вечнозеленые деревья и яблони, и счастливых отца с матерью, и бабушку, рассказывавшую про мамонтов. А потом началась война. Ваню отправили первым рейсом, всех детей отправили. И больше никто не спасся, маленькую колонию уничтожили одним случайным взрывом.

Ваня долго не разговаривал, молчал, читал и рисовал. Все подряд, что видел.

Потом нарисовал Горю. Вернее, только его глаза в зарослях травы. Но все поняли, что это Горины глаза. Старые-престарые. Они у него такие и есть. Мороз по коже от этих глаз. Горя хмыкнул и спросил:

– А чего в траве?

– А так.

– Понятно.

Ваня сказал:

– Отправь меня туда, Горя, я траву не обижу, жука не прогоню. Отправь.

– Хах! Буду я всякого Лихова туда пускать. Жди, я подумаю.

Так и вышло, что на Ванькино пятнадцатилетие Горя с Веней решили отправить друга к его мамонтам. На неделю. И вот уже четвертый месяц, как Ивана оттуда вытащить не могли, не хотел тот возвращаться. Однако исправно выходил на связь. Связь Горя называл телепатической, потому что слышал и видел Ваньку только он. Тот сообщал, что все хорошо, и пропадал…

Мело снежной крошкой, дымы поднимались над круглыми домами, крытыми шкурами. Поодаль встали три походных шатра. Лошади сбились в кучу. Иван помогал укрывать лошадей попонами от надвигавшейся метели. Потом побежал на берег, туда, где Тимофей Ильич разговаривал с каким-то стариком в оленьих штанах и широкой оленьей же рубахе. Старик был невысок, коренаст, темен и груб лицом и казался частью этого берега, каменистого, неприветливого и холодного. Но Тимофей Ильич слушал его внимательно и почему-то согласно кивал.

Волна била о берег шугу, выбрасывала льдины покрупнее. Лодки, кожаные и необычные, лежали перевернутыми дном к свинцовому небу, только одна, с широкими бортами и крытой шкурами носовой частью, болталась в воде. А старик тыкал пальцем то в небо, то куда-то вдаль и качал головой.

– Нельзя идти… небо ледовое… там и там… лед, – выкрикивал он, пересыпая свои слова чужими и непонятными.

– Столько шли сюда, подарки тебе привезли, Кунлелю, кто же знал, что погода так обернется. Не может быть, что зря! – крикнул Тимофей Ильич сквозь ветер и шум волн. Щурился на снег и брызги, потирал застывшие руки, кутался в тулуп, но смеялся. – Хоть одним глазком остров увидеть!

Ваня вслушивался в разговор. Неужели могут повернуть назад, вот здесь, у самого края света… отсюда рукой подать. Ведь они только здесь остались. Добраться до крепкого льда, пройти… сколько там пройти… пройдем, не можем не пройти.

– Сегодня все лето никто не дойти, и ты не дойти, приходи завтра летом! – ругался Кунлелю.

Серое небо нависло над морем, глушило все звуки, будто обложило ватой. Старик размахивал руками. А вдруг он ошибается, все когда-то ошибаются.

Тимофей Ильич растерянно смотрел на белесый горизонт.

– Так кто же знает, что будет завтра летом, – сказал он уже тихо, и Иван понял, что решение принято. Тимофей Ильич повернулся к Ивану и покачал головой. – Прав старик, Ваня, людей жалко на погибель вести. Так и не увидел я остров. Ваня вот не увидел зверя.

Старик слушал, переводя взгляд с Ивана на Тимофея Ильича. Лицо Кунлелю походило на маску, коричневую и с одним усом. Глаза узкие и холодные в тяжелых складках кожи вдруг стали еще уже. Губы растянулись. Руки хлопнули по коленям, и шаман этот расхохотался. Ваня обиженно дернулся.

– Есть зверь! – крикнул Кунлелю. Махнул рукой и заковылял по галечнику к круглым домам.

Тимофей Ильич и Ваня переглянулись. Рванули за стариком.

Тот выбрался из яранги на четвереньках, выпрямился. В руках его была оленья лопатка, на ней вырезан мамонт, лохматый, с бивнями до земли.

– Завтра идти, ты и ты, еще пять, мои люди, – вдруг сказал, как отрезал, Кунлелю и выставил руку с растопыренными пальцами. – Собаки пойти, ледянка, еда собаки, место надо лодка.

Уснули уже под утро. Собирали все самое необходимое. Еся ходила вокруг отца, жалобно приговаривала:

– Одно местечко, одно, половину местечка, четвертину, я умещусь.

– Да нет, – отшучивался между делом Тимофей Ильич, хоть и было ему не до шуток, вдвоем идти на остров он не рассчитывал, – ноги, ноги, Еся, твои не влезут. Ишь, какая вымахала, дочь у меня красавица. Жди, мы вернемся и все расскажем…

Байдара тяжело отчалила, пятясь, прошла по шуге полосу прибоя и стала удаляться. Провожавшие расходились, две старые псины крутились тут же, надеясь, что еще могут полететь такие вкусные пироги и шанежки, каких они никогда в жизни не видали. Еся вытерла слезы, подышала на застывшие на ледяном ветру руки, вытащила из кармана шаньгу, разломила. Серый лохматый пес, наклонив крупную башку, пошел к ней. Ухватил кусок. Еся ойкнула, когда пес прикусил руку и зарычал. Рассмеялась. Пошла, пиная гальку, к шатрам. Долго бродила по застывшему побережью. Прыгнула в сторону от выскочившего на нее песца. На земле валялся придавленный песцом лемминг. Лемминг был в маленькой блестящей короне. Корона исчезла на глазах.

– И что делать? – спросил Венька.

– А я знаю? – буркнул Горя. – Пока Ванька помнит про нас, я его слышу.

– Ты дурень?! Что это за страна? Это прошлое?

– Это… – Горя скривился, будто съел неспелую хурму, он очень любил хурму. – Мамонты были? Были! А на острове этом, Врангеля, они были тогда, когда пирамиды строили, Ванька рассказывал. Только маленькие. Ага. Два с половиной метра.

– А девчонка эта откуда взялась?!

– Не знаю, мутит меня, аж сдохнуть охота, они будто через меня идут… Нет, а что, по-твоему, я к первобытным Ваньку отправлю?! Чудак-человек, вот это был бы подарок на день рождения. А они бы его съели! – покрутил головой укоризненно Горя. – Или они не ели? Я его отправил во времена последнего мамонта, да и все. Остальное мне неведомо.

Он лежал на полу ничком, вытянув руки по швам, отвернувшись от Вени к стене. Веня сидел на плавучем табурете. Табурет плыл в воздухе по кругу, потому что хозяин забыл про него.

«Телепат чертов. То ли есть эта страна, то ли придумал, сказки мне рассказывает… но Ваньки и правда нет нигде. «"Мне не ведомо", точно их видит и точно – прошлое, никогда он так не говорил. Как так-то?!» – думал Веня.

Он покраснел, сознавая собственную тупость, но настырно спросил:

– Где они идут?

– Среди льдин. Льды пошли с севера. Они не успели до берега добраться, байдару их раздавило. Осталась ледянка. …там мороза градусов двадцать. Море или во льду, или покрывается тонким слоем льда, сало называется. Август ведь, какое сало! Лето у них, говорят, выдалось аномальное. А на острове этом и обычным летом почти ноль! Старик ведь говорил им, а они пошли! Три собаки уже умерли…

Горя уткнулся носом в пол. Веня увидел кровь. Слетел со своей табуретки и перевернул Горю на спину, поднял ему голову. Из носа текла кровь.

– Опять, – пробормотал Горя, поднимаясь.

Пошатываясь, он дошел до стены, хлопнул по ней, открылся шкаф. Горя сполз на пол, уткнулся в колени. Веня выдернул из шкафа пакет с салфетками.

– Ты это… оставь их, пусть идут… – приговаривал он. – Скажи, что делать-то?!

– Не суетись… Потеряю его из виду. Слышать перестану. Не ори… я кит.

– Какой кит, Горя, ты ведь плавать не умеешь, – прошептал Веня.

– Хах… я кит… Под ними иду. Заблудился я немного. Полыньи давно нет. Льды толстые, как горы, Веня, никогда в жизни таких не видел…

Иван обернулся на Тимофея Ильича. Его не было видно в ворохе наброшенных шкур. Неделя пути унесла жизнь веселого Кэ, Ваня так и не научился толком выговаривать его имя. Кэ отдал ему свой платок, чтобы Иван закрыл лицо, когда поднялась метель, а потом ушел охотиться и не вернулся.

– Провалился в одну из расщелин? И расщелина захлопнулась? Льды постоянно двигаются, – предположил тогда Тимофей Ильич и посмотрел на Кунлелю.

Лицо старика было непроницаемо. Поиски окончились ничем, сумерки становились все плотнее, и искать перестали.

Спать легли в лодку, укрыв ее пологом из сшитых оленьих шкур. Полог придавили, просунув весла в ушки из кожи на нем, закрепив их вдоль лодки. Уложились ногами к центру, в центре, в самом тепле, разместили Тимофея Ильича, который метался в бреду, сипло кашлял и шепотом просил бросить его. Но после питья, которое Кунлелю варил на костерке из каких-то корешков и жира, затих. Пахло все это варево плохо. Однако старик будто знал, что делал. Такое было его лицо. Словно камень.

Иван долго не мог уснуть, боялся пошевелиться, чтобы не будить тех, кто рядом. Мэ, приземистый, низколобый и сильный («Как носорог», – подумал почему-то Ваня), весь день тащил лодку-ледянку, на привалах молча строгал и жевал мороженую рыбу. И сейчас уснул, кажется, сразу, стукнув в плечо возившегося, пытавшегося угнездиться потеплее Ивана. Что-то буркнул. И Иван притих. Надо уснуть, как-то надо уснуть. В глазах лишь мелькал снег, торосы, опять снег, осунувшееся лицо Тимофея Ильича, когда его, уже несколько раз упавшего, стали заставлять лечь в лодку с припасами. Он лихорадочно говорил:

– Ничего, Ваня, ничего, и так бывает, и по-другому, нам вот так выпало. Зато, когда вернемся, будем рассказывать, какая это удивительная страна. Ледяная. А они живут тут, живут и смеются.

Люди, как привидения, в клубах пара и снега по очереди с собаками тянули ледянку. День назад, когда на привале стали решать, чтобы вернуться, Кунлелю, весь в куржаке, с перекошенным от злости лицом, похожий на древнего злобного духа, махнул рукой сначала в сторону берега, потом на туманный стылый горизонт. Узкие глаза его гневно сверкнули, старик рявкнул:

– Нельзя. Туда далеко. Туда близко. Там смерть. Там еда… вчера летом оставлять. Туда надо.

Голос его звучал глухо. Плотный туман и постоянная то ли морось, то ли снежная мелочь трусилась из туч. Воздух обжигал, Ваня плотнее замотал лицо платком.

Ползли еле-еле. Менялись. Строгали оленину, жевали с застывшими сухарями, опять шли.

– Вода-а! – крикнул кто-то впереди.

В широкой трещине с водой показалась гладкая темная спина кита. Исчезла. Опять мелькнула, фонтан взметнулся высоко. И кит ушел…

Еще через день показались скалы. По разводьям следом за ними все время шел кит. Кунлелю задумчиво провожал его взглядом. Смотрел на Ивана, бредущего в упряжке вслед за Мэ. Качал головой. На очередном привале Ваня упал на снег, ухватил пригоршню, жадно принялся есть. Он просто смотрел на серое море, на ледяную шубу на воде, на фонтан, выпущенный китом. Старик, щурясь слезящимися глазами, сказал:

– Друг.

Их глаза встретились.

Ваня ничего не понял. Закрыл глаза.

Друг… Он давно не слышал Горю. С того дня, как увидел лемминга в короне. Король леммингов, ник Горин… И Тимофей Ильич… Как он похож на Петрушу по истории открытия космоса. Даже шрам на скуле такой же, слева, косой, неприметный. Уже, казалось, и не было их никогда, увидеть бы. Какой сейчас день, год?

К острову подошли на шестой день. Тимофей Ильич шептал:

– Нет, Ваня, я должен идти, что же вы меня на себе тащите, я должен идти, пойми.

Он уже не первый раз пытался подняться, но шел недолго, слишком ослаб, закашливался. А сейчас крикнул:

– Остров!

Так надоевшее за эти бесконечные дни стылое море в белых пятнах льдин здесь обрывалось. Мир странный, будто не успевший за короткое, очень холодное лето оттаять, опять готовился к зиме. Шел снег, укрывал плешины пожухлой травы, горы не растаявших старых льдин. Сотни птиц толклись на карнизах скал. По берегу в клубах пара шел большой зверь. Снег лежал на его свалявшейся шубе. Зверь шел медленно, будто припадая на одну ногу, не обращая внимания на людей. Кунлелю поднял копье. Иван крикнул:

– Нельзя, нет!

– Белый шаман умрет, – отвечал Кунлелю.

Охотники окружали зверя, который по-прежнему не замечал их.

– Нельзя, их так мало осталось! Они остались только здесь! Смотрите, он даже не боится вас, и он хромает! – кричал Ванька.

Кунлелю перевел копье на кита.

– Зверя бить нельзя, надо бить зверя, белый шаман умирать, духи не отпустить его, Мэмыл умирать, Кунлелю умирать, молодой друг умирать.

Белым шаманом Кунлелю звал Тимофея Ильича. Тот умел писать и читать…

Иван очнулся. Лицо Тимофея Ильича склонилось над ним. Было сумрачно и дымно.

– Ваня, ты очнулся! – воскликнул Тимофей Ильич. Он радостно разулыбался, заросшее бородой лицо едва виднелось в свете огня. – Мы их нашли, Ваня, нашли! Они такие большие, нас не замечают и не боятся. А ты спас своего хромого зверя, ты молодец! Не вставай, у тебя жар…

Тимофей Ильич смотрел на бледное лицо Вани и рассказывал ему про остров. Про маленькую землянку, крытую шкурами моржей, про очаг с заготовленным плавником, ждавший их с прошлого лета. Но не стал говорить, что припас был весь съеден то ли леммингами, то ли еще кем. Мэмыл с Кунлелю и еще двое охотников пошли к пасущемуся рядом стаду. Ваня метался между ними и пытался отговорить. Сломал копье у Мэмыла. Кунлелю плюнул и увел всех на побережье бить моржей. Мамонта одного – так их называл Ваня – забили вчера. Охота эта была страшной. Зверь огромный, лохматый просто шел, будто не видя мелких муравьев-людей, забивавших его копьями и топорами.

Тимофей Ильич ругался с Кунлелю, говорил, что таких зверей никогда не видел, он не нашел на острове больше ни одного стада, кроме этого. Белых медведей, носорогов нашел, моржей, громадных лохматых то ли козлов, то ли быков с витыми рогами, олени есть, леммингов тьма-тьмущая, а зверюги эти медлительные и огромные – только в этой долине, только шесть.

Он не говорил Ване об этом. Что толку причитать, такая жизнь, без охоты человеку не прожить.

Ваня лежал под ворохом шкур. Трещал огонь. Дым полз в отверстие в потолке. Летел снег.

– Здесь, на краю света, Ваня, людей нет. Звери и птицы не пуганые. Припасы все так и лежали, как оставил Кунлелю. Он и в этот раз готовит запас, который оставит в землянке. А я и не помню, как сюда добрался, как вы меня тащили. Представляешь, все это время я малым с отцом в санях катался, н-да… А отца-то давно уж нет.

– И у меня нет отца, и мамы нет, – прошептал Ваня.

И опять провалился в забытье.

Дня три мела метель. Тонны снега обрушивались на долину, ветром сметало снег с вершин вниз. Землянку занесло по самую макушку, ко входу вел глубокий лаз, который прокапывали каждое утро. Собаки спали в доме, так теплее.

Утром стадо зверей по-прежнему паслось поблизости, не обращая внимания на идущих вереницей людей с копьями и луками. Оттеплило, валил стеной снег, оседая на скалы, на головы, спины зверей, и стадо походило на идущие медленно снежные горы. Пять взрослых мамонтов, двое детенышей. Один, самый лохматый и огромный, хромал и пасся поодаль. «Малым упал со скалы», – думал Кунлелю. Глядя на хромого зверя, он видел детеныша, отставшего от стада и скользящего по краю заснеженного уступа.

Мэ сказал, обернувшись:

– Ванькин зверь. Зверь умрет, Ванька умрет.

Кунлелю кивнул и посмотрел в сторону моря, которого отсюда не видать. Далеко. Но кит появлялся в разводьях каждый день, старик слышал его, его дыхание. Кит будто ждал.

– Скоро, – сказал киту Кунлелю, утвердительно кивнув. – Скоро назад идти. Твой друг не умирать.

В этот день и другой, и третий охотники уходили на побережье. Толстые непуганые моржи, нерпы, легкая добыча, много шкур и жира.

Кунлелю совал в рот Ваньке кусочки снадобья, вонявшего тухлой рыбой. Ваня метался в бреду и называл Кунлелю то мамой, то бабушкой, иногда вдруг говорил громко:

– Пап, а они есть, мамонты – они есть, я вчера видел. Прилетай…

Тимофей Ильич от этих слов Ванькиных заходился в кашле, сгибался пополам, выбирался из дымной, тесной землянки. Надевал вороньи лапы и отправлялся за плавником. За ним увязывался Рваное Ухо, строгий пес с умными глазами. Трусил следом Лохмач и возвращался. Тенька взлаивал вслед, но опять с важным видом укладывался в утрамбованную лежку: хозяин приказа отправляться не давал.

Было морозно, серо, сыпал снег. Голые черные вершины курились.

«Кунлелю сказал, если сегодня не остановит Ваню, то он уйдет, – думал Тимофей Ильич. От дыма, запаха кож, лекарского снадобья и курящихся трав до сих пор мутило. – Ванька уходить, так и сказал».

Старик выгнал всех на мороз. Охотники ушли направо, к побережью, Тимофей Ильич пошел налево, вчера там видел много плавника.

И обернулся.

За спиной раздался глухой звук бубна. Когда Кунлелю бил в свой бубен, ты будто вставал на ходули. Мир становился зыбким, шатким, земля оказывалась далеко-далеко внизу, под облаками. Удары сыпались глухо, в такт сердцу, и оно замирало, шло тише, еще тише. Очень хотелось домой, полететь, побежать, хоть бы мамонтом или леммингом.

Горя уже не приходил в сознание. Врачи назвали это комой. Веня твердил, что Горя кит. Петрушин каждый день ходил в больницу, сидел рядом с Венькой. То задумчиво покачивался на своем плавающем табурете, то тревожно хватался за него и кружил по комнате.

– Как же вас угораздило! – говорил он. – Как же так?! Теперь они оба там, в прошлом. Эх вы, мамонтоспасатели! А теперь что делать? Егора надо возвращать, только он знает дорогу назад. Ты говори с ним, говори, Вень.

Трепал Веньку по голове и вскоре уходил.

Веньке разрешили оставаться с другом. Он соскакивал ночью, всматривался в свете приборов и ночного освещения в лицо Гори и тихо звал его, и говорил, говорил. Про океан, про россыпи живых раковин на отмелях, про подводные города, где плавучие фонари светили день и ночь. А то вдруг отчаянно шептал:

– Возвращайся, Горя. Как же я тут без тебя, без Ваньки?!

И подозрительно шмыгал носом при этом.

В землянке было дымно, тепло и тихо. Пахло кислым, горьким. Почему-то казалось, что полынью, горький ее дух тянулся над тем осенним пожухлым полем, которым ехали совсем недавно. Коршун кружил в небе. Дорога не дорога, две колеи. Десять всадников, две повозки, две телеги с кухней, шатрами и одеждой теплой – вот и весь обоз.

Поле с ползущим по нему обозом качалось далеко внизу, облака водянистые и осенние, полные холодного моросящего дождя, плыли с севера. Над облаками шла бабушка поливать саженцы черники в оранжерее, мама что-то говорила, улыбаясь и неслышно, под облаками Ваня видел всадников, нашел среди них себя, смеющегося и на Звездочке, и русоволосую девчонку в заячьем полушубке, ехавшую рядом на Белом и что-то рассказывающую…

Ваня рассмеялся и очнулся.

В землянке никого не было. Огонь в очаге погас, вспыхивали лишь угли. Тянуло холодом от полога и отверстия в крыше. Ваня выбрался из кучи шкур, долго искал одежду. Нашел свой полушубок, сумка с рисунками почему-то висела прямо над ним, над тем местом, где он столько провалялся в бреду. «Меня привязали будто», – усмехнулся Ваня, снимая сумку с кожаной петли.

Выбравшись наружу, выкарабкавшись по крутому лазу в снегу наверх, Ваня рухнул в сугроб, ноги подкосились от слабости. Потом долго барахтался, проваливаясь и проваливаясь все глубже. Порадовался, что не ушел далеко, вернулся и долго искал вороньи лапы. Их ему показал Тимофей Ильич, когда собирались. Ваня тогда посмеялся этому странному приспособлению, и правда напоминавшему воронью лапу. А сейчас искал. Должна быть его пара, не может не быть… Нашел. Они висели на той же петле, что и сумка с рисунками…

А потом рисовал, пока не замерз совсем на ледяном ветру. Сова белая уносила лемминга, вдали паслось стадо заснеженных зверей с витыми рогами. Все подряд рисовал. Листки были усеяны набросками…

Шкуры, мясо, жир, бивни моржей складывались в ледянку уже третий день.

– Значит, назад пойдем, – сказал Тимофей Ильич. – Не знаю даже, что хуже – оставаться или идти назад. Но еще сентябрь, лучше попытаться.

Уже и в землянке был оставлен немалый запас. И вот вечером двенадцатого дня Кунлелю сказал:

– Утро идти.

Утро настало морозное. Приплюснутое солнце, огромное, ослепительное, висело невысоко. Краски четкие и какие-то незабываемые заставляли Ваню смотреть и смотреть на горы и снег. Уходили вереницей, таща ледянку вместе с шестью собаками. Ваня жадно искал мамонтов, но их не было. Каждый день стадо уходило все дальше вглубь долины, и вот теперь в самый последний день их не видно совсем…

Через два часа погода сменилась, с севера потянулись облака. Замело, закружило поземкой. Но метель все не могла разыграться, Кунлелю смотрел на горизонт, качал головой и опять шел.

Ели мороженую рыбу, топили жир и грелись. Ночевали в ледянке. Утром опять шли, петляя между разводьями.

До чистой воды добрались на следующий день. Ледянка полетела по воде, в семь весел. Весла мелькали слаженно, шкуры укутывали от брызг и леденящего холода. Смешалось море, небо. Только тяжелый плеск волны по днищу, шуршание шуги, сиплое дыхание. Рывок за рывком. То впереди, то рядом шел кит…

Однажды Горя вдруг вздохнул, закашлялся и открыл глаза. Рядом, держа Горю за руку, чтобы не пропустить, когда тот очнется, свернувшись на полу, на надувном матрасе из набора врача-спасателя спал Венька. Рука соскользнула, и Венька сунул ее под щеку, так и не проснувшись. Подскочил он от голоса Гори. Тот, закрыв глаза, хрипло сказал:

– Убили меня там, Веня. Гарпуном. Вытащили на берег. Я все ждал, что Ванька-придурок вернуться захочет, а он не захотел. Я, говорит, еще чуть-чуть, Горя, тут поживу, можно? Тимофей Ильич на следующий год за яшмой собирается! Главное, говорит, Веньке скажи, что я вернусь… Я мельтешил у берега, фонтаны пускал, а он с обозом ушел, с девчонкой этой. Только шаман знал, что я не кит, да Ванька, но они меня уже не видели. В море я со зла ушел. Охотники из другой общины меня убили. А Ванька мамонта спас.

– Ты не психуй, Горя, а то опять кома накроет! – возмущенно зашептал Венька, шаря кнопку, вызывая врача, удерживая Горю, чтобы не вставал. – Лежать, лежать, кому сказал! Главное ведь, что ты вернулся, и Ванька, значит, вернется. Увидит этого… лемминга в короне, как обрадуется, и вернется, а как же иначе! Мы же поклялись на Землю слетать, ты помнишь? Втроем!

Евгений Вайс
Кольцо и зеркало

Залив, хорошо видный со школьного холма, сегодня разгладился. Спокойно дремали полуденным сном яхты, приспустив флаги и паруса, как будто веки смежили. Анна помахала ребятам рукой и побежала вниз – все быстрее, быстрее, ударяя ботинками по тропе, не обращая внимания на цепляющиеся веточки тамариска. Вообще-то на пологой стороне холма была вполне пристойная дорога, но Анна-то живет – вон, в двух шагах. Перед самой брусчаткой она чуть затормозила, подняв клубы пыли, но тут же помчалась еще быстрее, только сумку к себе прижала, чтоб не колотилась по ногам. Вдоль наклонной улицы, распугав голубей. Вдоль разноцветных трехэтажных домиков, где на мансардах то чайки, то солнечные веснушки, а во дворах зеленеет миндаль. Кажется, еще немного – и Анна, не боясь замочить косу, с разбегу влетит в прохладное сентябрьское море, чтобы крепко обнять его за волну.

Но нет – она остановилась у дверей, едва заметных с улицы, дверей в узкой стене двухэтажного зеленого домика, зажатого меж более высоких соседей. Отдышавшись, Анна привычно подергала колокольчик: короткий звонок и длинный, как буква «А» на морзянке.

– Аннушка! – донеслось из-за двери. Мама впустила Анну в дом, в неширокую прихожую, приобняв за плечи мокрой от мытья посуды ладонью. Рыжеватые мамины кудри стягивала косынка. Из кухни тянуло запахом бульона.

Анна в ответ потянулась на цыпочках, чмокнула маму в щеку и затараторила, стаскивая ботинки:

– Обед готовишь? А нас вот пораньше отпустили. По биологии у нас была посадка кустарников, вот мы закончили, и я сразу домой. На математике объясняли что-то ужасно сложное, но оно нужно для замеров расстояний по звездам, а может, настроений звезд – никто пока толком не понял, но примеры уже решали, а завтра обещали продолжать. А Зоя, с которой я сижу…

– Аннушка, – сказала мама, останавливая ее, – у меня такая новость, что ты точно захочешь узнать ее сию секунду и не потерпишь ни единой терции ожидания. Письмо пришло!

– Ой, – тихонько сказала Анна, хотя больше всего ей хотелось завопить: «Ура!» – но боязно было вспугнуть счастье. Мама так же тихонько и счастливо засмеялась в ответ на восхищенный дочкин взгляд. Конечно же, писем было два.

Конверт для Анны, плотный, как обертка абиссинского шоколада, дожидался на обычном в их доме месте для почты – на маленьком кривоногом трюмо.

Анна стиснула письмо обеими руками и со всех ног помчалась вверх по лестнице. Там была ее собственная комната, со скрипучим дощатым полом, пестрым половичком и высоким, до потолка, платяным шкафом – всего содержимого его полок и коробов не помнила даже сама Анна.

Закрыв за собой дверь, она отбросила в угол сумку с тетрадями, раздвинула занавески – больше света! – и села за свой письменный стол.

Письмо было словно бы тяжелее обычного. Как ни хотелось ей немедленно порвать конверт, Анна достала шкатулку-маникюрницу, чтобы осторожно вскрыть его пилочкой.

Внутри обнаружился только обыкновенный листок из грубой бумаги, исписанный с обеих сторон и сложенный вчетверо. Девочка развернула его и стала читать.

«Милая Анна!

Наше судно два дня назад встало на якорь у берегов славного Китежа. Когда ты будешь читать это письмо, мы, вероятно, уже будем проходить мимо седого старика Буяна, имея в виду курс на Ютландию. Буду я стоять на палубе, держа секстант, и пытать созвездия: как нашему рулевому поворачивать? Вспомню и о тебе, как мы с тобой лежали на крыше и отыскивали в летней ночи двоих Медведиц.

В Ютландии наш капитан думает провести с неделю. Пополним припасы, дадим команде отдохнуть, местную оперу послушаем. А там недалече и конец нашего путешествия – Авалонский остров.

В первый день мы только и делали, что погружали да разгружали ящики. Портовики здешние работают степенно, не торопясь, зато и груза не побили. Много диковин мы привезли из южных земель, из Офира: павлиньи синие перья и розовые пеликановые, лазурь и золотые чаши, ладан, ткани узорные. Много добра увезем отсюда: рожь, меха да кружево, а сверх того – хрусталь. Китежский хрусталь, Анна – словно кружево, застывшее во льду!

На второй же день принимал нас с капитаном сам китежский князь. Оказал честь и усадил за свой стол в главной зале. Зала эта днем светла, словно облачко, потому как окна стрельчатые в ней поставлены от пола до потолка. Князь отблагодарил нас за честную торговлю и одарил ценными вещицами. Не по-денежному ценными, иначе.

Вот и подобрался я ко главной цели своего письма. Прилагаю в конверте одно из этих малых сокровищ. Пусть это будет мой тебе подарок на двенадцатилетие, раз уж к самому дню рождения ничего толкового не вышло прислать: мы шли тогда возле рифов Кокани, ох и дали они нам попотеть!

Теперь в твоих руках – путевой талисман. Пользуйся им, Анна, смело. Много миров есть в нашей Вселенной. Немало таких, где не хватает и доброты, и правды. Не знаю, бывает ли где-то настолько хорошо, Анна, как у нас дома, но пора бы тебе отправиться за пределы нашего уютного городка, нашего благословенного мира. Попробуй навестить другие и привнести в них немного радости. У тебя ведь по-прежнему ее полные карманы, а, рыбка моя шустрая?

P. S. Как будешь писать о своих успехах с новой игрушкой, то адресуй уже на Авалон. Чтобы письмо дошло быстрее, шли его в Новгород с воронами. Оттуда оно пойдет на северное побережье, дальше – заберут почтовые лебеди».

Отцовский подарок, да еще и талисман! Но где же он? Анна отложила письмо и потрясла конверт, что показался ей до того пустым. Оттуда на стол выскользнуло колечко.

Тонкие серебристые линии, потемневшие на перекрестьях, свивались в незнакомый замысловатый узор. В его середине блестел крохотный камушек. Анна забралась на подоконник и покрутила кольцо так и эдак. Но даже лучи полуденного солнца не раскрыли подлинного цвета камня: он казался и синим, и красным, и даже золотым одновременно.

– Аннушка, обедать! – послышалось за дверями.

– Сейчас, подожди минуточку! – крикнула девочка в ответ, продолжая разглядывать подарок. Послышался скрип ступенек: мать возвращалась в гостиную. – Я только попробую – и сразу обратно, – сказала себе Анна и надела кольцо.

Тогда она сразу поняла, что делать. Отчетливо и естественно, как в тот момент, когда удержалась и не разорвала конверт, чтобы не повредить письма.

Так знали мальчишки на спортивных занятиях, куда направить мяч, так находил учитель простые слова для сложных теорем и характеров. Так отцовская команда умела ценить груз, а незнакомый князь – благодарить за это.

В общем, обычное было дело – знать, как поступить верно.

– Идем по компасу, – прошептала Анна. Эту присказку повторял отец, когда нужно было принять трудное, но верное решение. С ней же много лет назад объяснял ей, еще совсем маленькой, как принять близко к сердцу правильную мысль, запустив ее в свои паруса, словно добрый попутный ветер.

Страшно не было, только волнительно. В груди так и распирало нетерпение. Как-то ее встретит другой мир? Вдруг она вломится туда в неподходящий час и помешает кому-нибудь? Глубоко вздохнув, Анна подошла к своему платяному шкафу, осторожно приоткрыла дверь и шагнула внутрь, а может – наружу.

* * *

Первое, что бросилось Анне в глаза, – комната иномирянки оказалась здорово неприбранной. Нет, вещи были аккуратно расставлены на полках и столе, но очень уж много их толпилось: всех этих статуэток, кукол с блестками в глазах, зверушек, сердечек, коробочек…

«Как будто у старой дамы на каминной полке», – подумала Анна и прыснула в ладонь. Смех не выдал ее, поскольку оказалась она, по-видимому, в местном шифоньере и теперь смотрела на комнату через приоткрытую дверь.

Сама иномирянка сидела к ней спиной за белым столиком, освещенным лампой, глядя в продолговатое ручное зеркальце. Темные волосы глубокого орехового цвета спадали с макушки, завязанные в высокую, но свободную прическу. Вот девочка чуть повернулась, разглядывая себя под другим углом. Анна увидела подмазанную румянами скулу. Ага! Наверное, перед ней актриса или балерина. Только вот простенькие обтягивающие штанишки и маечка… Нет, скорее гимнастка.

Тем временем владелица комнаты, все еще не замечая затаившуюся гостью, установила зеркальце на подставку и встала. Ну точно, ей не больше двенадцати! Отойдя к середине комнаты, она глубоко вздохнула и начала… Танцевать? Нет, скорее разминаться простыми ритмичными движениями. Почему-то девочка очень волновалась. Даже полумрак не скрывал стиснутых скул, жалобно изогнутых бровей, зажатости рук.

«Она стесняется зеркала! – догадалась Анна. – Может, там что-то не то отражается?» Ей стало ужасно любопытно. Пытаясь получше рассмотреть зеркало, Анна потянулась вперед. Увы! Дверь здешнего шкафа оказалась куда податливее, чем ее собственного.

Иномирянка замерла, вытаращив глаза.

– Прошу прощения за вторжение, – вежливо сказала Анна, поднимаясь с ковра.

– Ой капец, – прошептала на это иномирянка.

Еще бы она не испугалась! Нужно было что-то сказать.

– Меня Анна зовут, а тебя как?

– Я, ой, эм, я Настя. Анастасия. А ты кто? И почему так одета?

Анна взглянула на свой подол. О-о, на ней же так и остался вышитый школьный фартук. Не лучшая одежда для похода в гости к новым друзьям, но что поделать.

– Я только пришла из школы, и сразу сюда. А ты почему так одета? Ты гимнастка?

Настя смущенно разгладила густую россыпь золотых и розовых блестяшек на майке. Вдруг нос ее наморщился, губы скривились:

– Никакая я не гимнастка! Я вообще ничего не умею. На меня… Ах, на меня никто не смотрит!

– Где не смотрит? – уточнила Анна. – На сцене?

– Вон та-а-ам! – Настя махнула рукой в сторону зеркальца. – Я для них недостаточно крутая. Ничего не получается!

Заплаканная иномирянка выглядела настолько расстроенной, что казалось – случилось горе. Так не плачут, когда зашибут коленку или проиграют матч. Так опускают плечи, сжимая кулаки, когда шторм ломает посаженную тобой яблоню. Когда потерялся щенок. Когда застрял на необитаемом острове и целыми днями думаешь только: никогда больше не увижу родных, никогда.

– Почему тебя это так огорчает, Анастасия? Там кто-то важный для тебя? – осторожно спросила Анна.

– В том-то все дело, – шмыгнула Настя, размазывая по глазам тушь. – Негде взять важных. Никто со мной дружить не хочет, потому что никто про меня толком не знает. Нет, ну я общаюсь… Но там всего человек пятнадцать…

– Это же целый класс!

– Этого мало…

Тут Настин взгляд впился в расшитый подол. Не отворачиваясь, она бочком прошла к своему чудо-зеркалу, стащила его с подставки.

– Расскажи больше о своей школе! И… И вообще, возьми меня с собой, в свою сказку! Ты так похожа на ту самую Анну из мультика, я восхищаюсь тобой! – умоляюще зашептала она. – Ты ведь можешь меня забрать хоть на пять минуточек в свой супердворец или что у тебя там? Ну пожалуйста! – просила Настя, хватая Анну за руки.

– Конечно, пойдем ко мне в гости, – обрадовалась Анна. – У нас как раз обед готов. Держись за меня, Анастасия.

Рука с кольцом легла на дверку шкафа.

* * *

Когда они вышли в комнате Анны, мамины шаги еще слышались на лестнице. «Выходит, пока я там – здесь время стоит», – догадалась Анна и хотела было рассказать об этом открытии Насте, но та, похоже, не услышала бы ее сейчас. Иномирянка стояла посреди комнаты с открытым ртом, совершенно зачарованная.

– Как у тебя миленько… и тихо, – сказала она наконец. Тут Анна вспомнила, что в той, потусторонней комнате что-то гудело, стучало, глухо фырчало издалека. Еще она вспомнила, что новая подруга до сих пор щеголяет в своем гимнастическом наряде.

– Давай тебя принарядим к обеду. Я тоже заодно переоденусь.

– Ты мне дашь свое платье? Платье принцессы! – захлопала в ладоши Настя.

– Ну уж и принцессы… Вот, выбирай.

На кровать легло старое красное клетчатое платье с карманами, шитое на вырост, в котором Анна бегала на пирс, и поновее – зеленое, с расшитой цветами полосой от ворота, с дутыми длинными рукавами. «Деньрожденьское», прошлогодний бабушкин подарок.

– Какие-то они тусклые, – с сомнением заявила Настя, приподнимая зеленый рукав. – Это вообще как жухлая трава. Ой, ты только не обижайся… Знаешь, мне даже почти нравится, честно. Они, ну, подходят ко всему этому. – Она обвела рукой вокруг, указывая на шкаф, крашеные доски пола, карту и картинки на стене с обоями в светло-желтую полосу. – Они такие, короче, ретровые, тут вот эти штучки, вышивка.

– Я не понимаю многих твоих слов, Анастасия, – призналась Анна. – Надеюсь, это добрые слова, потому что шила и вышивала моя бабушка.

– Ой. Да. Конечно, добрые. Я возьму красное.

Девочка нырнула под клетчатую юбку, натягивая платье поверх своей легкой одежды. Уже разделавшись со своим переодеванием и сложив школьную одежду на полку, Анна обнаружила, что Настя все еще не успела одеться. Гостья беспомощно шарила рукой по разрезу на спине:

– А где тут молния?

– Молния? Известное дело, в облаке. Давай застегну тебе пуговицы.

Настя подставила ей спину, но тут же оглянулась, жалобно попросив:

– Только не смейся надо мной, ладно? У нас все проще застегивается.

– Я опять не понимаю, – призналась Анна, накидывая последнюю петельку. – Смеяться над? Это как?

– Смеяться над – это когда кто-то сделал глупость и все хохочут.

– Зачем? Нет, все равно никак не соображу.

– Аннушка, обедать! – снова раздалось из гостиной.

– Мам, я приду с подругой, хорошо? Поставь ей, пожалуйста, тоже тарелку, а мы пока вымоем руки, – крикнула Анна, высунувшись за дверь. Оглянувшись, она махнула Насте: пойдем, мол. Но пришлось окликнуть иномирянку, прежде чем та отвлеклась от своего зеркала. Зачем-то Настя вертела им во все стороны, как будто пыталась поймать в него всю комнату.

«Что за странное сокровище – ловит все и всех», – подумала Анна, спускаясь по лестнице. Настя шла за ней, тихонько вздыхая. Они прошли под лестницу, где возле двери в ванную висел рукомойник.

Услышав горестный вздох в двадцатый раз, Анна решилась спросить:

– Расскажешь про свой талисман? Ну, зеркальце? Никогда не слышала, чтобы вещь, наполненная чудом, приносила столько волнений. Если оно сломалось, только скажи – можно вместе поискать способ его починить.

– Это не зеркальце, а телефон. Там связь со всеми людьми на свете, и можно смотреть видео, в смысле запись, что они делают, едят, куда ходят. Такие у всех есть, это никакой не талисман, там внутри не чудо, а электричество в такой коробочке, – старательно объясняла Настя, переминаясь с ноги на ногу, пока Анна брызгала себе на руки из рукомойника. – Не помогай! – оборвала она, стоило Анне начать объяснять ей, откуда идет вода. – Я сама хочу попробовать.

Скоро из-под Настиной ладони тоже полилась вода, звонко ударяя в таз.

«Ну и дела. Радуется, будто ее на лодке кататься взяли, а ведь только что не находила себе места, – удивилась про себя Анна, однако тут же догадалась. – Наверное, дело в том, что у них там все под другим углом устроено. Как если бы камушек повернули другой гранью ко свету».

Вытерев руки, они поспешили в гостиную. У накрытого стола ждала мама. Анна подбежала и уткнулась в ее передник. От мамы всегда так приятно пахло! Теплая ладонь легла на ее макушку, потрепав по волосам.

– Вот наконец и ты, моя милая Аннушка. Прошу к столу. Представишь меня нашей гостье?

– Мам, это Анастасия. Анастасия, это моя мама, Ольга. Будьте знакомы, – сказала Анна, церемонно разводя руками, как это было принято. Знакомство – дело важное, спешки не терпит, так что вежливость тут не лишняя.

– Ого… Вот это и правда как в сказке, – прошептала Настя. Анна решила, что девочку восхитили тарелки золотистого супа и жаркого на столе – она ведь такая худенькая, наверняка недоедает. Однако Настя изумленно таращилась на них с мамой. – Ну просто вы, тетя Ольга, как королева разговариваете, – пробормотала она наконец.

* * *

Они поели, вымыли тарелки, а потом сели за убранным обеденным столом играть в гусек – непростую забаву, в которой две перелетные гусиные стаи старались обойти шторм. Игрокам здесь требовалась не только удача, но и устный счет, и внимательность. В открытую форточку проникал солоноватый воздух, казалось – не птицы-фишки летят над морем, а они сами. Анна так увлеченно следила за своей стаей, что не сразу заметила: новая подруга переживает. То и дело Настя отвлекалась от игры, которая, по правде, шла у нее довольно туго, и заглядывала с явной тревогой в свое черное зеркальце-телефон. Штуковина лежала рядом на столе, но так ни разу не засветилась. Анна сочувственно тронула девочку за плечо:

– Оно все-таки сломалось, да?

– Похоже. Ничего не показывает. Даже экстренного режима с часами.

– Это опасно?

Плечо вздрогнуло.

– Ну, в общем, да. Меня уже целых полтора часа нет на связи. Родители не хватятся, их все равно дома нет, но ведь я не знаю, что там в сети происходит. Может, кто-то показывает прямо сейчас что-то важное, а я пропущу и не буду знать. Надо быть в курсе, понимаешь?

Анна попыталась представить себе нечто настолько важное. Получилось такое, что она уронила стаканчик с кубиками.

– Ого! Так ты, наверное, вроде смотрителя маяка, да? Присматриваешь за людьми в сложных условиях и, когда нужно, реагируешь? Что же ты молчала! Вот это приключения у тебя!

– Нет, нет, я просто… Я же тебе говорила. Там те, кто может со мной подружиться, если я им понравлюсь. Надо их поддерживать, когда они себя показывают. Танец там, или что у них на обед, или покупки новые. Я все жду, вдруг за мной тоже кто-нибудь будет так следить, ах!

– Вот как… – разочарованно протянула Анна, высвобождая одну ногу. Поразмыслив, она добавила: – Конечно, ругать чужие миры некрасиво, но как по мне – у вас ужасно сложные, лишние традиции. Всего лишь танцы, а ты уже вся извелась, как будто на той стороне тонет судно.

Отодвинув телефон, Настя опустила плечи, закрыв лицо руками.

– Я должна тебе признаться. Я пошла с тобой только потому, что хотела поснимать твой другой мир на видео и всем показать. Тогда у меня тоже появилась бы уникальная фишка, меня бы ценили, понимаешь? На самом деле я ужасно испугалась, когда ты меня пригласила. Но ты оказалась доброй, а я… Я без разрешения пыталась снимать, а телефон не заработал. Наверное, он вообще того, сломался. Это такая магия здесь, да? Это мне за обман? За полтора часа там уже могло случиться что угодно, а я осталась за бортом, полностью, навсегда!

В ужасе от таких сильных переживаний, Анна принялась гладить бедняжку по голове, неосознанно повторяя за мамой:

– Ну не надо, не плачь ты так. Ведь это всего лишь полтора часа, как два урока с переменкой. Что могло стрястись? Просто прошло немного времени. Время… Время! Ну конечно!

Настя отняла ладони от мокрого лица.

– Что?

– Думаю, пока ты в нашем мире, то в вашем время не идет. По крайней мере, для меня не минуло и секунды между уходом и возвращением. Значит, ты вообще ничего не пропустила из того, что случилось на твоей стороне. Наверное, твое зеркальце не умеет работать вне своего времени, раз уж там внутри часы. Оно просто не понимает, что происходит. Когда ты вернешься, оно проснется, вот увидишь! Ну? Тебе легче, Анастасия? Ну же, улыбнись!

И Настя улыбнулась. Медленно она взяла в руку телефон, посмотрела в пустую черную поверхность.

– Значит, ничего не нужно? Я могу делать, что захочу, не беспокоясь о связи?

– Можешь, я уверена.

Настя вскочила со стула, выбежала на середину комнаты. Раскинула руки, завертелась на месте – подол платья расцвел маковым цветом, растрепалась прическа. Анна с интересом наблюдала, болтая ногами. Совсем это не походило на ту неловкую разминку, свидетельницей которой она стала в иномирье. Но вот наконец Настя осела на пол.

– Уф, голова закружилась… – прошептала она. Тут же приподнялась. – Ой, прости! Давай как будто ты этого не видела, а то я забылась чего-то.

– Что ты! Хоть и простой танец, а настоящий. Давай еще!

Они взялись за руки и заплясали по ковру.

– А теперь – на чердак! – заявила Анна, немного отдышавшись.

– Разве можно?

– Тебе – просто необходимо.

Сегодня даже вечно заедающая щеколда чердачного окна подалась легко. Их дом не весь загорожен был соседними, его надворный фасад выходил в небольшой цветочный садик, за ним виднелась нижняя улица, ее красные черепичные кровли, а дальше…

– Море! – выкрикнула Анна.

Настя подвинулась к ней, осторожно высунула голову в окно. Долго молчала, чуть приоткрыв рот. Глаза у нее стали совсем большие. Анна знала – так всегда бывает, когда в них затекает вечность.

– Оно такое, ну, – неуверенно сказала наконец иномирянка, – большое…

– Привольное, свободное, медленное, сильное, – подхватила Анна. – Сливается с небом. Как будто разом плывешь и летишь.

– Да, да… – прошептала Настя, снова надолго умолкая.

Анна спохватилась, когда легкая рябь вод порозовела.

– Мне ведь еще уроки делать! Давай, провожу тебя домой.

На пороге шкафа Настя обернулась и вдруг вцепилась в руку Анны:

– Ты ведь еще когда-нибудь придешь за мной? Пожалуйста! А то я даже не помню, когда у меня было столько радости.

– Приду, – пообещала Анна. – Папа говорит, у меня радости – полные карманы. Оставь себе платье, Анастасия. Будешь надевать сюда в гости…

* * *

В желтом свете керосиновой лампы контурная карта казалась выполненной из старинного пергамента. «Нужно потом поразмыслить, отчего такое хорошее слово, как связь, в одном из миров вызывает настолько ужасную тревогу», – подумала Анна, берясь за синий карандаш. Но она сделает это позже, а сейчас – поднять паруса, идем по компасу. Так много всего нужно выучить, столько в будущем неизведанных земель, раненых душ, а может, и опасностей. Нельзя, чтобы путевой талисман остался безделушкой для двоих подружек.

Пусть доброта прорастает в каждую грань, нигде не заглушаясь сорняками! Склонившись над картой, Анна ярко-синими, красными, золотыми пунктирными стрелками размечала течения вечности, блага и мира. На севере, в самом плотном их вихре нерушимо стоял Авалон.

Марина Маковецкая
Рисовальщики

– Проходи, ну? Чего стал?

– Он крысы испугался!

– Во дурак…

Щелкает выключатель.

– Вот это да!! – сразу несколько голосов.

– А кто все это рисовал?

– Пояснял же: кэтээр.

– А что это значит-то?

– Клуб тайных рисовальщиков. К вашему сведению, он появился еще тогда, когда даже нас с Серегой здесь не было. А не то что вас, малявок.

– Ух ты, сколько домов! И человечки все какие-то странные…

– Не ори.

– Я не ору. Правда, Леха, я не ору?

– Правда…

– Вот видите, он говорит, что я не ору. А чего у них по сторонам, уши, что ли?

– Нет, глаза.

– Как – глаза? По обоим бокам?

– Вот чудила! А куда ему, по-твоему, смотреть, как не в обе стороны? Не прямо же на нас! Мы-то не нарисованы!

Молчание. Потом задумчивый шепот:

– А действительно…

Опять молчание.

– А, это… чего у них ноги враскорячку?

– Чтобы ходить легче было.

– Так лучше б набок повернулся…

– Соображаешь? Как он повернется? У него там всего два измерения. Мир у них плоский. Ни взад, ни вперед. Усек?

Неуверенно:

– Да-а…

– Тут под ними еще чего-то подписано… ре… ы… рыжий. Это что, имя такое, или как?

– Прозвище. Тут у многих прозвища. Вон того зовут Хват. А который между ними, подписан – Димон. Без прозвища, значит.

– Они друзья ваши, да?

– Куда там – друзья… Когда нас зачислили в Школу, они уже давно окончили. Может, двадцать лет назад рисовали, может, больше. А вон, смотрите – мы с Серегой. В уголке.

Сплю я тревожно. Сквозь сон доносится не то шепот, не то шелест падающих листьев – тихий, странно далекий, но при этом назойливый звук. Порою он становится громче, превращаясь в звон или в голоса, порой ослабевает. Пробуждаюсь, прислушиваюсь и опять впадаю в дремоту. Непонятно, откуда приходят звуки.

Снится мама – она улыбается мне: «Садись завтракать, сынок». Даже не просыпаясь, я чувствую стыд: детское, глупое воспоминание. Ребятам такого не расскажешь.

Вот-вот… сейчас… завтра, через неделю или через месяц войдут люди в серых костюмах, и мама, закрывшись с ними в гостиной, будет долго-долго о чем-то говорить. Потом один из этих серых людей позовет меня: «Не бойся, мальчик. Тебе нравятся военные?»

Да кто же не любит военных? Они красивые, они в форме. Только на улице их встречаешь нечасто.

Я ответил: «Да…»

«Ты хочешь быть таким же, как они?»

Очнувшись, долго лежу в темноте, не пытаясь заснуть. Чувствую, что лоб покрывается испариной – почему?

– Все, пацаны, на сегодня довольно. Когда придем в следующий раз, вы тоже попробуете рисовать. Ты что-то хотел сказать, Леха?

– Я… это… я не умею рисовать.

– Неважно, тут уметь нечего. Главное, вы теперь – тоже тайные рисовальщики. Поняли?

– По-о-оняли, – хор голосов.

– Только смотрите, никому не проболтайтесь. По школьным правилам запрещено рисовать. Узнают – высекут. Ясно? Да еще неизвестно что с этой комнатой сделают.

– Ты знаешь, Серега… странно вообще, почему они до сих пор не пронюхали.

– А нас в обычной школе рисованию учили, – вклинивается тонкий голосок. – Не то что здесь. Здесь все время только – физкультура, физкультура…

– Заткнись, а?

Утро. В комнате светло. Я поднимаюсь, опершись на локоть; прыжок через спинку кровати – и приземляюсь по ту сторону, на полу.

Легкий ветерок пробирается в дом и щекочет под мышками – хорошее утро… Над крышей соседнего дома первые лучи солнца окрашивают небо в оранжевый цвет.

В два прыжка оказавшись у порога, резким ударом ноги распахиваю полоску-дверь, и она, протяжно заскрипев на единственной ржавой петле, зависает горизонтально. Выйдя на улицу, я подпрыгиваю и, ухватившись за конец двери, возвращаю ее в нормальное положение.

(Случилось однажды, мы с друзьями заспорили, отчего петли у дверей именно такие – не слева, не справа, а сверху. Димон утверждал, что есть в этом какая-то нелогичность, но какая – объяснить не смог. «Ну, посуди сам, – сказал я ему. – Если бы двери открывались вперед или назад, то как бы мы могли мимо них пройти? Ну?» Димон ответил: мол, все это понятно, но… А что «но», он и сам не знал.)

Соседний дом преграждает дорогу. Крыша дома раскрашена в ярко-алый цвет, стена зеленая, а линия стекла в окошке – светло-желтая. Перейти через дом по крыше очень просто. Нужно точно так же ухватиться за лестницу, приделанную к стене – снизу кажется, будто над тобой, зубцами вниз, нависает перевернутый забор, – и опустить ее. Идешь по ступенькам – и ты уже на крыше. Только нужно опять поднять лестницу. Иначе тем, кто попытается выйти из дома, лестница будет мешать.

По другую сторону дома я встречаю друзей. Димон, как обычно по утрам, в своей вечной рваной майке, а у Хвата длинные лохмы свешиваются до плеч. Воспитатели смотрят сквозь пальцы на то, что Хват не стрижется, хотя от всех остальных этого требуют.

«Привет, Рыжий», – говорят мне ребята.

«Привет», – отвечаю я.

– Юрий Иванович, я бы хотела вам сказать…

– Садитесь, Зина. Не волнуйтесь. Рассказывайте.

– Сегодня утром, часа в четыре, я убирала на первом этаже… и вдруг слышу: кто-то по лестнице поднимается. Идут так тихо, шепчутся… Человек десять, наверное. Ну, думаю, это мальчишки, они в подвале были. А меня им за стенкой не видно. Если выйду – так разбегутся, а я их еще в лицо не знаю. В общем, поднялась за ними потихоньку, до седьмого этажа – тут они свернули. А пошли-то они в ваше отделение, Юрий Иванович. Второй коридор.

– Постойте, Зина. Вам разве Семен Семенович ничего не говорил? Нет? Тогда слушайте. Никому о том, что было, не рассказывайте. Если еще увидите, что дети в подвал ходят – не попадайтесь им на глаза, и все.

– Да как же… А что они там делают-то, Юрий Иванович?

– Рисуют…

Солнце пригревает. Мы с ребятами расположились на крыше: Хват сидит на краю, болтает ногами, Димон лежит, зажмурившись, а я оседлал конек. Солнце лениво поигрывает нарисованными иголками лучей – они без труда проникают в открытые глаза и колются. Но это даже приятно.

«Может, пойдем куда-нибудь?» – говорит Димон, не открывая глаз.

«Куда?» – «Ну, не знаю. Сейчас у Дедугана урок. Про это самое… про внутренние ранения, по-моему. Он не взбесится, что нас нет?» – «Ну ты даешь! Когда это Дедуган сердился, что мы прогуливаем?» – «Когда-то сердился… Но давно. Не помню, когда». – «Вот и я не помню. Зато теперь все по-другому».

Димон молчит – тут спорить не о чем. Действительно по-другому.

«Тогда какой нам смысл, спрашивается, идти на урок?»

Не спорит Димон. И правда смысла нет.

«Да и вообще, внутренние ранения – сущая ерунда, – говорит Хват. – Зачем нам слушать про внутренние ранения?»

Мы снова молчим.

«А вот я думаю, – начинает Димон, – что если идти все, идти по крышам – придешь куда-нибудь или нет?»

«Должно же это когда-нибудь закончиться… – отвечает Хват. – Наверное».

«Наверное?»

И мы задумываемся, все трое. В самом деле, как далеко тянется наш мир? Все эти одноэтажные домики, веселые разноцветные крыши? И вдруг, если долго, долго идти, то на пути встретится мой старый дом, откуда меня забрали много лет назад, и на крыльцо выбежит мама? Стоп-стоп. Опять пошли детские мысли. Хват и Димон вряд ли о таком думают. Это я один среди нас странный.

– Ребята! Прошло уже два месяца с вашего вступления в Школу… – Докучливый голос, не по-мужски высокий, разносится по залу. – Вы все изменились. Вы научились многому, не правда ли? Хотя еще большему предстоит научиться. Рядом с вами стоят ваши старшие братья и соученики. Они помогут вам в нашем общем непростом деле, помогут одолеть все трудности, которые встретятся вам на пути к своему предназначению…

– Серега, а Серега…

– Чего тебе? Не шуми.

– А что это за толстяк?

– Замдиректора Школы.

– …И в готовности пожертвовать жизнью под лиловыми знаменами, ради будущего и ради всей Земли, – высшее счастье…

– Серега, а Серега… А следующей ночью мы пойдем в подвал?

– Умолкни, а то мне влетит вместе с тобой…

«Интересно, – говорю я. – Вот интересно бы узнать, кто нас нарисовал?»

Димон садится и пристально на меня смотрит, высоко задрав бровь.

«С чего ты взял, что это вообще когда-то было?» – «Ну, кто-нибудь ведь должен был нас нарисовать… Или наш мир таким и был всегда, без начала? Никем не нарисованный?»

«Глупые мысли», – говорит Димон.

«Дурацкие мысли, – откликается Хват. – Все равно ни до чего хорошего не додумаешься. Вспомни лучше, что завтра тебе исполняется шестнадцать лет».

А точно, я и забыл.

«Шестнадцать… Интересно, а когда мне не было шестнадцать лет?»

«То есть?»

«Подумай сам: в прошлом году исполнялось шестнадцать. В позапрошлом – тоже. Ну, а семнадцать когда-нибудь наступать собирается?»

Димон морщит лоб, погружается в раздумья. Потом вдруг беспечно машет рукой:

«Не думай об этом».

И я уже согласен, что думать не стоит, потому что душу охватывает неожиданная, сумасшедшая легкость, и хочется бросить всё, все мысли, все тяготы и лететь, лететь. Такое чувство приходит к нам редко, но когда приходит – мы узнаем его наверняка.

«Димон, – говорю я, – я, кажется, сейчас взлечу».

«И я», – отвечает Димон.

«Я тоже», – это Хват.

Мы встаем на ноги, полной грудью вдыхаем воздух. И, оттолкнувшись от крыши, взлетаем. Размахивая руками, словно крыльями. И поднимаемся в прозрачное небо, навстречу нарисованному солнцу.

– Гляньте, малявки…

– Ухтышка! Сколько мелков! Это все для нас?

– Для вас, для вас. И после вас еще останется. Для тех, кто потом в кэтээр придет.

– А откуда они взялись в этом шкафу?

– Ну-у… откуда… Ты бы полегче чего спросил. Они здесь сто лет лежат, с тех пор, как существуют тайные рисовальщики. Здесь на каждого хватит. Всего-то и надо – нарисовать домик и человечка. Сначала человечка, потом домик. Или наоборот. Ну, Леха, начнем с тебя. Ты у нас самый умный, хоть и тихоня. Каким цветом предпочитаешь рисовать?

– Я не умею…

– Вот заладил: «Не умею, не умею»… А ты попробуй. Тут не нужно уметь. Палка, палка, огуречик… Ну, и так далее.

Мне опять снится тревожный сон. Снится бескрайняя равнина, перегороженная неровной колышущейся массой: слева направо – сколько хватает глаз. Эта масса все ближе, ближе с каждым шагом и ползет нам навстречу сама. Мы идем плечо к плечу: я, Хват, Димон, другие парни из нашего класса и многие, многие, кого я даже не видел никогда, – выпускники, как я, или постарше. Лиловое знамя развевается на фланге. Мы все – едины; слитное чувство восторга и торжества овладевает нами. Этого мы ждали давно, вся наша жизнь была сплошное ожидание.

Шаг, еще шаг. Я не запомнил, когда именно ползущая масса превратилась в бесконечные шеренги солдат, ровно печатающих шаг… Уже хорошо видны люди в первой шеренге. Я гляжу поверх лиц; я помню слова учителей: «Никогда не смотри в лицо врагу. Лицо его – это иллюзия. Запомни, враг лишь притворяется человеком». И все равно я вижу, до чего беспощадны и холодны их глаза, в них нет испуга, а только трезвая опытность… Неужели? Мои мысли мечутся, тщетно пытаясь собраться воедино; где моя воля, та самая воля, которая должна ударить вот сейчас и одной силой мысли убить врага?

Я уже вижу, как падает навзничь Хват, судорожно ощупывая рваную рану на животе, как взрывается – буквально взрывается изнутри – голова Димона, а сам все еще пытаюсь рассчитать траекторию, направить мысленный удар в сердце врагу… в печень, в голову… помню же, помню, чему нас учили в Школе… но вместо этого чувствую, как прорезается, ширится горячая боль в груди, забираясь ощупью все глубже… и падаю. И наступает пустота.

Я просыпаюсь. Хочу повернуться и впиться зубами в подушку, чтобы стало легче… но с ужасом понимаю, что не могу этого сделать. Что просто НЕ УМЕЮ повернуться.

Живой или мертвый? Я умер когда-то давным-давно, в трехмерном мире, – и теперь снова жив.

Долго лежу, приходя в себя. Пока вчерашнее ощущение легкости не возвращается, наконец. Все это сон… только сон. Ничего этого не было. Утром я выйду на улицу, и веселое солнце защекочет мне глаза нарисованными иголками лучей.

И не нужно больше ни снов, ни воспоминаний.

– Ну вот, молодец. А ты говорил, что не умеешь. Теперь подпиши под ним: «Леха». Что? Ну ты даешь… Конечно, печатными.

Поскрипывает мелок в неловкой руке.

Цветут на стене кривые буквы.

…И думается мне, что если кто-то и впрямь нарисовал меня много лет назад, то это мог сделать только я.

Сказки будущих капитанов

Святослав Логинов
Из «Мемурашек»
Звери
(Фантасмагория)

Улица, на которой мы живем, называется Зверинской, хотя никаких зверей на ней нет. Звери живут в зоопарке неподалеку, мы ходим туда, когда гуляем с бабушкой. Зоопарковые звери знакомы и не опасны, если, конечно, не соваться к ним в клетку. Мы кормим кабана набранными в парке желудями, кидаем ириску медведю. Леопард, снующий по вольеру, на миг приостанавливается и смотрит мне в душу пронзительными желтыми глазами. Я не боюсь, пока он здесь ― можно не бояться.

Другие звери, куда более страшные, живут во дворе, на лестнице дома и даже в нашей квартире. Я называю их зверями, потому что еще не знаю слова «чудовище». На заднем дворе среди мусорных баков живет Сторожилка, в подвале ― тетя-Мотя, на чердаке ― дед-Бородед. Вокруг этих страшилищ всегда увиваются кошки, которые шпионят за тобой, а потом, когда ты попадешься, станут смотреть, что сделает с тобой охвативший тебя ужас.

Квартира населена зверьем еще плотнее. Свободны от потусторонних сил только комнаты соседей и кухня. В длинном коридоре обитают Темновалка и Длинноручка. Это здоровенные трехметровые тетки с самым скверным характером. В электрическом счетчике скрывается вредная Светловалка. Если зажечь в коридоре свет, Светловалка прячет своих неуклюжих подруг, делает их невидимыми. Но попробуй в одиночку поиграть в коридоре ― свет может внезапно выключиться. Безымянный зверь живет в туалете. Если дернуть за ручку слива воды ― он ужасно рычит.

В комнате под родительской кроватью сидят еще две твари. Они смотрят из темноты немигающими светящимися глазами, а когда папа засыпает, они начинают рычать. Бесконечные ночные часы я лежу без сна в кровати, не смея шевельнуться, не смея моргнуть, гляжу в эти безжалостные глаза. Если уснешь ― они вылезут, пошевелишься ― бросятся сразу. Мне нужно в туалет, писать хочется нестерпимо, но нельзя даже позвать маму. Ну вот, опять кровать мокрая… Мама утром скажет, что такой большой мальчик должен уметь просыпаться. А я и не спал… Папа сонно ворочается, и звери на минуту перестают рычать.

Однажды днем я взял кусок пластилина и замазал блестящие уголки лежащих под кроватью чемоданов. Страшные глаза погасли, несколько ночей я спал спокойно. Но потом во время уборки мою самодеятельность обнаружили и заставили счистить весь пластилин. На следующую ночь гипнотический взгляд вновь смотрел в мою душу.

Под высокой голландской печкой, что выходит разом в коридор и две комнаты ― нашу и бабушкину, лежит Лепешка. Это действительно лепешка диаметром около метра и толщиной сантиметров двадцать, из серой слоновьей кожи. Лепешка может выползти на середину комнаты и начать расти, пока не превратится в морщинистый столб почти до потолка. Тогда на столбе откроются два желтых глаза, а из стен, пола и потолка вылезут раскаленные докрасна железные прутья и медленно и очень больно проткнут тебя насквозь. Я видел Лепешку, когда болел свинкой и лежал с высокой температурой. Не знаю, что спасло меня тогда.

Сбылось обещание, которое я прочел в пронзительных кошачьих глазах. Леопард ушел из зоопарка и поселился в нашей квартире в коридоре. Теперь, если захочешь пройти в бабушкину комнату, нужно бежать стремглав, проскакивая под когтистыми лапами метнувшегося в прыжке зверя.

– Никакого леопарда в коридоре нет! ― говорят взрослые.

– Отвести его в коридор и оставить там, погасив свет, ― предлагает папа. ― Пусть сам поймет, что там ничего нет.

Я задыхаюсь от ужаса.

– Нет, так нельзя, ― говорит мама.

Она берет меня за руку и ведет в темный коридор. С мамой не страшно, звери не посмеют напасть, а мама меня здесь не бросит.

– Вот видишь, и тут никого нет, и тут тоже никого…

Леопард, неслышно переставляя лапы, ускальзывает из-под самой маминой ладони.

– Вот он!

– И тут нет никого.

Страшное открытие: мама не видит зверей, она не сможет меня спасти, ведь нельзя же всю жизнь держаться за мамину руку. А папа так и вовсе хочет меня им отдать.

Мы с Сашей решаем разобраться с леопардом сами. Саша берет топор, которым дедушка колет дрова и который нам строго-настрого запрещено трогать, а я беру самое большое полено, и мы отправляемся в коридор. Леопард кидается нам навстречу, но мы дружно бьем: я ― поленом, Сашка ― обухом. Подхватываем обмякшего леопарда и тащим на кухню.

– Вот, смотрите! А вы не верили!

Соседка тетя Маруся поворачивает скучающее лицо:

– Подумаешь, леопард… Выбросьте его в помойное ведро.

Мы тащим леопарда к ведру. С каждым шагом зверь становится все меньше, вот он размером с кошку, вот ― совсем маленький. И мы кидаем его в ведро. Мгновенно извернувшись, леопардик выпрыгивает из ведра и, быстро вырастая, мчит во тьму коридора. На прощание он оборачивается и одаривает меня взглядом, в котором сквозит обещание мести. Бабушка, мама, тетя Маруся остаются безразличны. Им, взрослым, нет дела до зверей, которые нас жрут.

Надо всей нечистью, взявшей меня в осаду, царит одно инфернальное существо ― Синевалка. Сама Синевалка нигде не живет и ничего не делает. Она просто главная. Раз в жизни я встретился и с ней. В полной тишине и абсолютной темноте бесшумно отворилась дверь, и в комнате появилось нечто. Конечно, я ничего не мог разглядеть, ощущал лишь два ультрафиолетовых, за гранью зрения, пятна там, где у этого должно быть лицо.

Сон, явь, бред ― не берусь судить. Я все помню одинаково подробно и зримо. Сюрреальность, данная нам в ощущениях: звуках, красках, запахах…

А вот на самой Зверинской улице никаких зверей нет. Лишь раз в год в первую зимнюю ночь по ней пробегает стая желтых волков ― и горе тому, кто попадется на их пути.

Двери
(Мистический триллер)

Когда я был маленький, моя кровать была затянута сеткой из толстых веревочек. Потом я вырос, и сетку убрали. Зачем? ― ведь я и так прекрасно забирался в постель и вылезал из нее через спинку кровати. Особенно любил это делать через ту сторону, где стоял диванчик, на котором спал Саша. Все-таки лишний повод посидеть вместе с братом, а не сразу укладываться в постель.

Теперь сетки не стало, и ничто не прикрывает меня от ночной комнаты. Зверь из-под кровати дождался своего часа и выполз наружу. У него толстые лапы с локтями, торчащими выше спины, угрюмая морда с желтыми клыками… маленькие глазки никелисто поблескивают. Зверь зацепляется лапами за край кровати, тянется ко мне, разинув чемоданистую пасть. Я вскакиваю, заслоняюсь подушкой и просыпаюсь. Ночная жуть медленно отступает.

За окном утро, светит солнце. Ко мне подходит папа.

– Одевайся скорей, пойдем в зоопарк.

Как странно, в зоопарк мы ходим с бабушкой, а с папой гораздо веселее в артиллерийский музей. Там такие пушки!

Тем не менее мы идем в зоопарк, где все знакомо и привычно.

И там, громко рассмеявшись, папа вталкивает меня в клетку к медведям. Вон оно, он все-таки выполнил свое обещание и отдал меня зверям!

Мечусь по клетке. В голове единственная мысль: «Это не сон, ведь я помню, что проснулся!» Медведь встает и медленно направляется ко мне. Сейчас, когда между нами нет решетки, это совсем иной зверь.

Бросаюсь в дальний угол к лазу, который ведет во внутренние помещения, и оказываюсь в большой квадратной комнате. Комната пуста. Серый неясный свет и четыре закрытые двери, ведущие в разные стороны. На дверях таблички. Я еще не умею читать, но знаю, что там написано. На одной: «Баба-Яга», на следующей: «Колдун». Оборачиваюсь назад, тут надпись «Медведь». Конечно, там медведь, это я знаю отлично, только что оттуда.

На четвертой двери таблички нет. Я не жду ничего хорошего, но без колебаний шагаю туда…

Этот двухслойный сон снился мне десятки раз. За дверью непременно оказывались такие кошмары, по сравнению с которыми смерть в зубах медведя покажется избавлением. Но все-таки каждый раз, оказавшись в помещении с четырьмя дверями, я выбираю неизвестность.

Ника Батхен
Невидима зверушка
(Из цикла «Сказки старого зоопарка»)

Зоопарк – беспокойное место. Там всегда что-нибудь происходит: звери – не плюшевые игрушки, чтобы смирно сидеть по вольерам. Они дерутся, капризничают, болеют, отказываются есть и подчиняться служителям, рожают детенышей, высиживают птенцов, убегают и исчезают. Благоденствие и порядок пугают персонал куда больше, чем внезапные катастрофы: чем длиннее затишье, тем сильней грянет буря. Говоря по секрету, директор порой подстраивал неприятности – «забывал» закрыть шланг или запереть клетку с мышами. Лучше так, чем спасаться от бешеного слона или влюбленного носорога.

Сбежавшее из клетки семейство хорьков никого особенно не удивило: шустрым зверькам только дай волю. Смотрительница Татьян-Ванна, правда, божилась, что заперла клетки с куньими и проверила все замки, но она разменяла шестой десяток, готовилась к пенсии и последний год думала лишь о внуках. Товарищ директор незаметно пожал плечами и простил: годы честной службы весят больше одной оплошности. Но когда по территории, бранясь и плюясь на все четыре стороны, заметались братцы-барсуки, он устроил нерадивой тетехе большой разнос. Бедной женщине стало плохо, пришлось вызывать «скорую». Татьян-Ванну уложили в кардиологию, виноватый директор мотался туда с извинениями, апельсинами и кефиром. А через два дня кто-то выпустил из вольера африканского медоеда…

Милый зверек ничтоже сумняшеся отправился хозяйничать на территории – переворачивать урны, кушать все вкусное, метить все углы и мстить всем, до кого получится дотянуться. Мстительность хулигана и доконала. Снотворное его не брало, бутылку рома он выхлебал без вреда для себя, а вот у клетки Раджи, куда медоед забрался, чтобы набить морду тигру, оказался съемный верх. Там беглеца накрыли железной сеткой и уволокли по месту прописки, невзирая на гневные вопли.

На следующий день директор объявил сбор всех частей – от зеленых юннатов до сторожа Палыча. И, ласково заглянув в глаза собравшимся, попросил честно признаться, у кого за последние месяцы случались неприятности и какие. Сотрудники начали каяться – сперва неохотно, но, когда директор пообещал уволить каждого десятого, языки развязались. Половина фиаско не имела отношения к делу: утащить под рубахой пять кило свежей свинины, подменить умершего от разрыва сердца ценного кролика или, скажем, уединиться в пустом слоновнике – зазорно, но не фатально. А вот остальные неурядицы складывались в систему.

Кто-то потихоньку подворовывал по складам и на кухне – то пяток яиц исчезнет, то виноград, то кусочек свежей печенки. У ветеринара Коркия пропадали сладкие булочки и печенье – он грешил на уборщицу, а дело было вовсе не в говорливой старухе. У практикантки Липочки кто-то спер новенькие польские туфли – ни разу не успела надеть. В птичнике прямо из клетки упорхнула в никуда редкая горлица и чудом не улетел старенький какаду: дверца оказалась распахнута настежь. Гималайского медвежонка, фретку и павиана кто-то хорошо покусал за передние лапы. И это не считая мелочей – распотрошенных мусорных баков, утопленных в пруду ключей, тряпок и мисок.

На прямой вопрос «кто виноват», сотрудники пожимали плечами, разводили руками и прятали взгляды. Скорей всего, проказничал зверь, некрупный, активный и любопытный хищник. Но в зоопарке возможно всякое. И невозвратных побегов за последние месяцы не случалось, даже хорьков переловили и посадили назад…

Юннаты Гоша и Кеша, неразлучные, рыжие и хитрые, как лисята, близнецы двенадцати лет от роду, долго мялись и прятались за спины старших товарищей. Но наконец решились:

– Я видел! Нет, я! Мы видели… точнее, не видели!

– Чего вы не видели? – рявкнул директор.

– Ничего! – покраснели близнецы. – Точнее, видели!

Директор плюхнулся мимо стула, секретарша помогла ему подняться и привести в порядок одежду. Из спутанного рассказа близнецов стало ясно, что они не только замечали цепочки чьих-то мокрых следов на асфальте, но и своими глазами видели, как раскрывалась сумочка практикантки Липочки, оттуда выплывал шоколадный батончик, кое-как обдирался и с чавканьем исчезал в воздухе. Более того, уяснив вкусы невидимой зверушки, близнецы прикормили ее на печенье и даже пару раз умудрились погладить по жесткой шерсти.

Прекрасная идея! По словам близнецов, зверушка чаще всего прогуливалась вокруг пруда, подле обезьянника и клеток с куньими. Там и поставили самозахлопывающиеся ловушки, зарядив их печеньем. Забежит зверек в клетку, цопнет лакомство – а дверка возьми да и захлопнись! Пару дней вокруг ловушек царила тишина; впрочем, и хулиганства поприутихли. На третий день сторож Федор, сменщик и собутыльник Палыча, ожидал директора прямо у ворот зоопарка:

– Попался, который кусался! Взяли мерзавца, товарищ директор, ступайте полюбоваться!

Две ловушки ожидаемо пустовали, но третья, установленная подле пруда, раскачивалась, булькала, скрежетала и верещала – кто-то разгневанный метался внутри. Довольный сторож с усилием приподнял клетку:

– Доигрался, ворюга! Сейчас за каждую печенюшечку рассчитаешься! Ай… Ай! Ай!

Невидима зверушка метко цопнула Федора за палец, пострадавший уронил ловушку, дверца раскрылась – и пленника как не бывало. Директору почудилось, что он слышит цокот коготков по асфальту и сердитое бульканье, но брань сторожа перекрыла весь звуковой фон.

Ловушки выставляли еще несколько раз, наживляя печеньем, котлетами и рыбешками – к вящей радости зоопарковых воробьев и котов: им поутру доставались нетронутые лакомства. Зверушка игнорировала приманки, обходясь доступной добычей. И начала шутковать по-крупному. Добралась в кладовой до корзины бананов и понадкусывала все до единого. Перегрызла электрический провод, обесточив холодильную камеру. Выпустила павианов посреди бела дня. Посетители в ужасе разбежались от вольного стада, а обезьяны повели себя совершенно по-человечески – нашумели, напачкали и передрались между собой. Скандал вышел громкий, приезжали корреспонденты из городской газеты и сделали такой неприятный репортаж, что директора вызывали в горком.

Вскоре воровство переросло в откровенные кражи – то поутру исчезнет мешок картошки, то свиной окорок, то ящик с экзотическими фруктами. Следом стали пропадать лопаты, ведра и прочий хозяйственный инвентарь.

На заграничной газонокосилке терпение директора лопнуло. На ночь по всему зоопарку начали расставлять капканы – подле каждой кладовой, кухни и стратегически важных клеток. Попались пять кошек, две бродячие собаки, ветеринар Коркия, шимпанзе Улугбек, сторож Палыч… Когда очередной чудо-прибор защелкнулся на ботинке товарища директора, идею признали неудачной и прекратили.

Патрули тоже отпали. Сперва сотрудники охотно согласились объединяться в пары и обходить территорию зоопарка с целью поймать или отпугнуть воришку. Но спустя небольшое время выяснилось, что большинство патрульных либо мирно дремлет в дежурке, либо соображает на троих с Палычем. Ветеринар Коркия после совместного дежурства с секретаршей Антуанеттой как честный человек сделал ей предложение, секретарша как разумная девушка отказала. А грабежи и безобразия не прекращались.

После очередного гневного монолога директора практикантка Беллочка привела в зоопарк служебного пса Джульбарса: ее дядя работал кинологом. Овчарка обнюхала места преступления, покружила по дорожкам, но с первого раза следов не взяла. Поразмыслив немного, директор уговорил Беллочку на ночную засаду. Будь он помоложе, романтичная прелесть молодой практикантки, нежный румянец, темные кудри и высокая грудь не оставили бы его равнодушным. Но, увы, он давно уже не срывал розы в прекрасном саду любви, даже призывные взгляды из-под невероятно длинных ресниц не сработали. Поведение овчарки волновало директора куда больше. Джульбарс явно нервничал, шумно втягивал воздух мокрым носом, переступал с лапы на лапу и тихонько поскуливал. Вот он насторожил уши, напрягся словно струна – и рванул в темноту, волоча за собой поводок. Директор, задыхаясь и перхая, помчался следом. Он услышал падение грузного тела, яростное рычание и крики о помощи – тот, на кого напала овчарка, явно не был некрупным хищником.

Потрясая фонариком, директор помчался на звук. И замер с открытым ртом, глотая воздух, как рыба. На газоне валялся товарищ Гузь, красавец завхоз, кандидат в члены партии, обожатель субботников и трудовой дисциплины. На груди преступника стоял лапами гордый Джульбарс. Вокруг валялись драгоценные фрукты, кои директор с таким трудом снова достал на базе. Поговаривали, что завхоз подворовывает, но кому не случалось унести в кармане банан или утащить в авоське неучтенный излишек репы? Пока звери оставались сытыми и ухоженными, директор закрывал глаза на мелкие шалости – всем хочется кушать. Но грабеж среди бела дня?!

Завхоз бормотал что-то о малых деточках, однако товарищ директор знал: Гузь жил вдвоем с дородной супругой, их единственный сын завербовался на БАМ и сбежал от родителей на край света. Милиция – и никаких гвоздей!

– Звони!

Беллочка побежала к телефонной кабинке. «Бобик» приехал быстро, завхоза забрали куда положено. Директор торжествовал победу, выписал премию отдельно Беллочке и отдельно Джульбарсу, взял отгулы и уехал в загородный пансионат поправлять нервы. По возвращении его, разумеется, ждал сюрприз.

На этот раз хулиган забрался прямо в кабинет руководства. Поигрался с бумагами, вывернул ящики, разодрал в клочья чучело белой совы, разбил чашку и оставил следы своего пребывания – видимые и обоняемые. Определенно некрупный зверь – кто-то из куньих, лемур или, скажем, прыткий валлаби. Жаль, отпечатки лап оказались нечеткими.

Снова призвали Джульбарса. В первый же вечер умный пес выследил негодяя. С лаем набросился на пустой с виду фонарный столб, носился как угорелый между клетками птичника, напугав до одури мелких птах, плюхнулся в пруд и вернулся запыхавшийся и виноватый, зажав между ног мокрый хвост. Поймать завхоза оказалось куда как легче.

Разъяренный директор пообещал пятьдесят рублей и неделю отпуска тому из сотрудников, кто изловит невидимого бандита. Желающих набралась уйма, идеи их посещали самые разнообразные. Юннаты подвесили над дверью кухни мешок с мукой, дабы обсыпать воришку и сделать его видимым. Обсыпало толстую повариху, она смертельно обиделась и положила на стол заявление, а зверье на два дня осталось без каш и пойла. Хитроумный Рувим Есич отчитал подопечных и вместе с мальчишками установил на газоне столб, увешанный колокольчиками, лентами, зеркалами, медовыми пряниками и пахучими кусочками ливерной колбасы. Столб смазали свежей смолой: кто полезет – прилипнет, поднимет шум. Любопытный воришка полез – тут Рувим Есич не просчитался, – но, едва увязнув лапой, запаниковал, удрал и впредь игнорировал приманку – в отличие от зоопарковых крыс и ворон, которых приходилось отдирать от столба и отмывать, невзирая на сопротивление. Сторож Палыч по старинке воспользовался сачком и даже поймал кого-то, но паршивец прогрыз сетку и удрал, пока сторож ходил за клеткой. В зоопарке царили разброд и шатание.

Почесав в затылке, директор сходил домой за антикварным «Платоном», нагрузил «дипломат» бананами и отправился на поклон к шимпанзе Улугбеку. Брюхатый умник единственный из животных имел ключи от собственной клетки, знал все, что творится в зверинце, и выражал свое мнение по любому вопросу. Дары приняли благосклонно, особенно «Государство»: местную библиотеку шимпанзе давно освоил, а газеты терпеть не мог. Выслушав долгий рассказ о постигших зоопарк бедствиях, он поковырял в зубах щепочкой, промолвил: «Взятка» – и погрузился в чтение. Пришлось пробовать – вдруг подкуп и вправду поможет угомонить бандита?

Ответственными назначили юннатов Гошу и Кешу: в конце концов, им единственным удалось наладить контакт с невидимой зверушкой. Каждый вечер после закрытия зоопарка ребята расставляли на газонах миски с печеньем, виноградом и ливерной колбасой, раскладывали игрушки – баночки, погремушки, яркие лоскуты. И подманивали зверушку, выхваливали, называли ласковыми именами. Даже научились играть с ней. Мальчишки бросали мячик, зверушка бежала за ним, цокая коготками, ловила и отпускала – бросай еще, маленький человек! Безобразия кончились, на мелочи вроде погрызенной репы или рассыпанного зерна директор больше не обращал внимания. Все замки и засовы в клетках усилили, побеги прекратились.

А потом преступник попался сам. Средь бела дня вдруг отчаянно затрубил мамонт Вася. Служители сбежались к мамонтятнику, Рувим Есич с питомцами тоже поспел. Бурый гигант топтался на месте, размахивал хоботом и всячески привлекал внимание. А в грязной воде рва, окружающего выгул, плескался и орал искомый зверь, отчаянно царапая бетонный бортик в попытках выбраться. Побежали за сачком и граблями, сунули в ров метлу – тщетно. Кто-то остромордый и толстопопый явно тонул и по мере того, как пачкалась шерсть, становился видимым. Близнецы не выдержали – скинув курточки, они один за другим сиганули в ров. Шустрый Кеша ухватил воришку за шкирку, Гоша вцепился в воротник рубашки брата, а мамонт вытянул хобот и помог обоим подняться наверх.

Виновник торжества верещал, булькал и пытался вырваться, но его, конечно, никто не выпустил. Воришкой оказался жирный енот, судя по выражению мордочки, не испытывающий ни капли раскаяния. Почесав в затылке, директор даже вспомнил, что с год назад один нетрезвый товарищ приволок в зоопарк бесхозного детеныша, якобы подобранного в Псебае, и заломил за животное такую цену, что пришлось выгнать без разговоров. Славная вышла месть…

Спасенный енот дрожал, облизывался и, по мере того как сохла шерсть, становился прозрачней. Еще немного – и исчезнет опять! Положение спасли юннаты – идея обсыпать зверя мукой оказалась правильной. Еноту обеспечили персональную клетку, накормили от пуза, назвали Штирлицем и стали думать – что же с ним делать дальше. Выпускать в экспозицию перепачканное мукой чучело – зрители не поймут. Держать взаперти невыгодно, да и бессмысленно: здесь зоопарк, а не сиротский приют. Выпустить в лес – сдохнет, привык уже к дармовой легкой добыче. Усыпить? Будь енот больным или агрессивным, директор бы задумался, но молодым здоровым животным всегда старались сохранить жизнь. Если б Штирлица удалось предъявить публике… Ветеринар Коркия тщательно обследовал воришку, но причины невидимости установить не смог. Скорее всего, дело было в экзотических водорослях вроде хлореллы, отражающих свет, но и колдовские штучки не исключались – мало ли, кто и зачем подселил зверя.

Положение спасли близнецы: они попросили взять енота на поруки, клятвенно обещая, что никаких проблем Штирлиц более не доставит. Директор подумал и согласился: других вариантов он тоже не видел.

Мальчишки стали поочередно навещать пленника, таскать ему печенье, играть и гладить. Носить шлейку боец невидимого фронта согласился, хотя и без удовольствия, а вот от бубенчика на шее наотрез отказался. Зато начал откликаться на кличку и подходить на зов. Близнецы стали выводить енота погулять вдоль пруда, утащили показать в школу, потом в кружок при Доме пионеров. А в один прекрасный день явились в зоопарк вместе с мамой, согласной на все, включая невидимого енота в городском доме. Директор вздохнул для приличия и немедленно согласился. Благо Штирлиц не числился на балансе, обошлось без лишних бумаг. Енот с возу – на душе легче.

Директор тяжело вздохнул, закрыл дверь за счастливыми юннатами и погрузился в бумаги. Неопознанная серая птичка, уже пять лет занимавшая угловой вольер птичника, судя по всему, оказалась фениксом и со дня на день собиралась переродиться. Только этого зоопарку и не хватало!

Сергей Удалин
Ты когда-нибудь пробовал угнать лошадь?

Ветер сгонял утренний туман с реки к покатому берегу. Там, прямо у воды, стояли в ряд шесть допотопных самолетов, прозванных в народе кукурузниками. Нелепые, несуразные, они напоминали то ли огромных кузнечиков, то ли опрокинутые ветряные мельницы. Теперь-то Степан уже с ними немного пообвыкся, а вчера с перепугу решил, что у него начались видения, как у бабки Агафьи. Та, помнится, все ангелов видела, с красными звездами на крыльях. Но в ангелов Степан ни в какую не поверил бы, а вот в заночевавшие посреди чистого поля самолеты ― поверить пришлось.

После ночи у костра утренняя кисловатая сырость неприятно щекотала между лопатками. Степан вместе с Шандором стояли на взгорке, и смотрели, как ребятня суетится вокруг летающих мельниц ― обливает водой из ведра, чистит, скребет. Совсем как цыгане купают своих коней. Да это и были их кони. А они были самыми настоящими цыганами, летающими цыганами.

Глядя на мелькающие на фоне растопыренных крыльев силуэты, Степан невольно представлял себя на их месте. Понимал, что никогда не окажется, но все равно представлял. И до сих пор ждал, что Шандор позовет его с собой. Не осмеливался попросить, сам не верил в такое чудо, но все равно ждал. А Шандор, конечно же, догадывался, о чем он думает. Догадывался, но начинать разговор не хотел. Только попыхивал трубкой и одобрительно щурился на своих цыганят. Вчера вечером он был не в пример разговорчивей…

Степан не видел, как они прилетели ― возился с мотором своей полуторки, гремел ключами и громко, с чувством, ругался. Оно, конечно, правда ― он сам виноват. Решил не ехать в обход к мосту, а переправиться вброд и выгадать лишний час. И в итоге застрял здесь до вечера. Но сам-то сам, да только его развалюха заглохла прежде, чем успела зачерпнуть воды. Стартер полетел, или еще что. Вечно у нее летает не то, что нужно. Вот Степан и костерил свою колымагу на чем свет стоит и услышал шум моторов, когда первый кукурузник уже заходил на посадку.

Самолет остановился, из кабины лихо, словно из седла, спрыгнул немолодой уже человек, не узнать в котором цыгана мог только тот, кто никогда о цыганах не слышал. Черная шляпа, красная косоворотка под кургузым пиджаком, полувоенные галифе, заправленные в яловые сапоги. Пока он подходил к Степану, на лугу пристроились еще пять таких самолетов, и из них высыпала толпа чернявых шумных подростков. Десятка полтора, целый табор. Как они только там все разместились?

Должно быть, Степан так и стоял бы с открытым ртом, но от изумления выронил ключ, тот звякнул, упав на камень, и этот обыденный звук привел шофера в чувство

– Бахтало! – поздоровался цыган, остановившись в пяти шагах от Степана. – Помощь нужна?

От помощи Степан бы не отказался. Но о цыганах он наслушался всякого, и потому настороженно спросил:

– А взамен?

Цыган усмехнулся, почесал седеющую бороду и ответил:

– Бензинчику плеснешь, сколько не жалко.

– А разве вам такой сгодится? – удивился Степан.

– Нам любой сгодится, – еще шире улыбнулся цыган.

Степан оглядел выстроившиеся в хвост друг другу самолеты и покачал головой.

– Так это ж капля в море получится.

– Я же сказал: сколько не жалко, – уже жестче повторил цыган.

Не то чтобы Степану было жалко: бензина он малость сэкономил, да что толку теперь с этой экономии? И возиться с мотором ему уже порядком надоело. Вдруг этот седобородый и вправду ему поможет? Не понимал бы в машинах, не предложил бы. Или это какая-то цыганская хитрость? Ай, ладно, была не была ― терять-то нечего.

Степан вздохнул и полез в кузов за заначкой ― трофейной немецкой канистрой. К нему тут же подбежал один из цыганят, схватил тару и помчался к самолетам.

– Эгей! Канистру только верните! – крикнул вдогонку Степан, но в ответ услышал лишь топот босых ног.

– Вернем, вернем, – усмехнулся седобородый. – И машину починим. А ты отдохни пока. Поди, намаялся за день.

Они и в самом деле разобрались с поломкой за каких-то полчаса, но к этому времени уже совсем стемнело, и Степан не рискнул перебираться через реку вслепую. Лучше заночевать здесь, а с утречка двинуться к дому. Тем более что новые знакомые настойчиво звали его погреться у костра.

А там Шандор, как звали седоволосого, рассказал ему о Красном баро. Цыганята, конечно, слышали эту историю сотню раз, но, похоже, были готовы слушать еще столько же и сидели развесив уши, отвлекаясь только для того, чтобы выкопать из углей очередную картофелину.

Картофель они прихватили из кузова полуторки, но Степан возмущаться не стал и тоже налегал со всей силой проголодавшегося молодого организма. А картошка пропеклась на славу ― рассыпчатая, с дымком, только очень горячая, так что Степану приходилось долго перекатывать ее сначала в руках, а потом и во рту, прежде чем проглотить следующий кусок. Поэтому и он тоже редко перебивал рассказчика вопросами, разве что короткими ― в два-три слова. И снова слушал, слушал историю о Красном баро…

– Во время войны ― он был тогда совсем еще чхавэ, моложе этих пострелят ― их табор обстреляли немецкие самолеты. Погибли все: и мать, и отец, и братья, и сестры, только он один уцелел. Его подобрали механики авиаполка и взяли к себе. В этом полку на самолетах летали только женщины. Ну, знаешь, наверное, их еще ночными ведьмами называли. Они настояли, чтобы мальчика оставили при них, больно уж он им понравился. Только баро женщин сторонился ― и тогда, и потом. Видать, не только родных потерял в тот день, когда расстреляли его табор. Сам он об этом не рассказывал, но догадаться не сложно. Только раз изменил себе, и ничем хорошим это не кончилось…

Шандор умолк, запыхтел трубкой, и Степану пришлось таки задать вопрос с набитым ртом:

– А почему Красный баро?

Старый цыган разгладил бороду.

– Эти самые женщины и придумали ему такое прозвище. Вроде как был когда-то такой знаменитый летчик. Только сам баро, помня о том, что случилось с его табором, самолетов поначалу побаивался. Думал, что все они хотят только одного ― убивать. Но раз уж он все время крутился возле механиков, волей-неволей пришлось им помогать: инструмент подать, в кабине после работы прибраться и снаружи самолет почистить. Постепенно привык, а потом научился понимать душу машины.

– Душу? Машины? – недоверчиво хмыкнул Степан.

– Напрасно смеешься, – покачал головой Шандор. – У любой машины есть душа, и у твоей тоже. Только ты ее не чувствуешь, вот она и капризничает. А баро это умел как никто другой. И в конце концов он понял, что его самолеты не хотят убивать. Они просто хотят летать, свободно, как птицы. И однажды, когда война уже кончилась, баро сел в свой любимый самолет и улетел.

– Украл? – все так же насмешливо спросил Степан.

– Почему сразу украл? – не то обиделся, не то притворился обиженным Шандор. – Не украл, а угнал. Это совсем другое дело. Вот ты когда-нибудь пробовал угнать лошадь?

Степан замотал головой.

– И хорошо, что не пробовал, – усмехнулся цыган. – Не пойдет с тобой лошадь, как ни старайся. Нужно почувствовать ее душу, понять, чего она хочет, и чтобы лошадь поняла, чего хочешь ты, и тогда она убежит с тобой. И машина, если ее понять, улетит с тобой хоть на край света ― без бензина, без крыльев. Улетит, потому что сама хочет улететь.

– Да ну? – не поверил Степан, но рот его был набит уже подостывшей картошкой, так что Шандор просто не услышал его и продолжал рассказывать:

– Вот такую машину и выбрал себе Красный баро. И улетел. А потом встретил меня и других цыган, научил нас понимать машины, помог угнать другие самолеты, и у него появился целый летучий табор. Так мы с тех пор мы и кочуем.

Степан слушал старого цыгана и не мог поверить. Но и не верить тоже не мог, потому что видел своими глазами, как они прилетели. И где-то в глубине души хотел бы улететь с ними. Но все равно до конца не верил. Просто слушал историю. И не удержался от еще одного вопроса:

– А где он теперь?

Лицо старого цыгана помрачнело, он укоризненно посмотрел на Степана. Тому сразу стало неуютно, неудобно сидеть на шершавом бревне. Он заелозил задом, ударился о сучок и еще больше расстроился. Нет, а что такого-то? Ну спросил. А почему бы и не спросить, раз Шандор сам не говорит? И почему не говорит, раз уж взялся рассказывать? Может быть, вспоминать не хочет? Может…

– Он что, умер? – наконец-то сообразил Степан.

Шандор снова раскурил трубку, закашлялся, а потом продолжил рассказ:

– Не зря баро сторонился женщин. Не зря сохранял сердце холодным, как лед. Видать, чувствовал, что погубят они его. Но однажды растаяло его сердце. Повстречал он красавицу Зару и захотел, чтобы она улетела вместе с ним. Пригнал для нее красивый маленький самолет, но она только рассмеялась в ответ. Сказала, что ей не нужна игрушка, то если она когда-нибудь куда-нибудь полетит, то только на настоящем, большом самолете. И баро угнал для нее большой самолет. Но когда угонял, то думал не о машине и ее душе, а о Заре и своем сердце. Потому и не разобрал, чего хотела машина. А это была боевая машина, и она хотела убивать. И как только взлетела, сразу погналась за мной, чтобы сбить мой самолет. Баро понял свою ошибку и попытался отвернуть, но было уже поздно. Меня-то он спас, но с машиной не справился, и они на полной скорости врезались в землю.

Шандор замолчал, посмотрел на своих цыганят и беззлобно прикрикнул:

– А что это вы тут расселись? Ну-ка все спать, а то утром вас не добудишься!

Мальчишки неохотно разбрелись, а Шандор снова обернулся к Степану.

– Вот так и вышло, что я теперь живу вместо него. Стараюсь жить как он. Все мои прежние товарищи давно уже осели, а я все кочую. Набрал себе мальчишек, пусть попробуют настоящей воли. Может, из кого-то из них новый баро получится. Тогда и я уйду на покой. А то что-то староват стал. Раньше всю ночь мог вот так у костра просидеть, и ничего. А теперь после полуночи сразу в сон клонит. Ты, если хочешь, посиди еще, а мне пора на боковую…

– Ветер поднимается, – сказал наконец Шандор и вынул изо рта трубку. – Пора лететь.

Степан в последнем порыве надежды посмотрел прямо в карие цыганские глаза, и прочитал там неумолимый ответ. Все правильно, кто он такой, чтобы на что-то рассчитывать? Случайно встреченный в пути человек, каких в жизни Шандора были сотни, если не тысячи. Поговорили и разошлись. Только зачем нужно было все это ему рассказывать? Неужели ради канистры бензина? Или просто для забавы? Кто их знает, этих цыган. Да и не так уж это важно. Теперь уже ничего не важно.

– И мне тоже… – с трудом выговорил Степан и запнулся, – тоже пора.

Шандор кивнул, протянул руку.

– Лачё дром, тукэ.

– И тебе не хворать.

Цыган подошел к самолету, степенно, без прежнего ухарства забрался в кабину. Завел мотор. Оглянулся. Махнул рукой своим цыганятам, и те проворно, словно играя в чехарду, расселись по машинам. Через минуту над лугом уже раздавалась слаженная песня шести моторов. Один за другим, самолеты развернулись, пробежались вприпрыжку по траве и оторвались от земли. А потом и вовсе растаяли в туманной дымке.

Табор уходил в небо, а Степан стоял на земле, уже перестав махать им вслед, но еще не опустив руку. И вдруг обернулся, расслышав новый звук. Обернулся и обомлел. Его развалюха с отчаянным ревом неслась по лугу вдогонку за улетевшими самолетами. Фыркала, кашляла, подпрыгивала на кочках, но упорно набирала ход. И казалось, с каждым прыжком поднималась все выше над землей.

Главное – на Земле

Марина и Сергей Дяченко
Крыло[1]

* * *

Двор стоял опрокинутым колодцем, и на квадратном дне его плавали облака.

Внизу, там, где стенки колодца упирались в асфальт, цветными фишками ночевали машины. Утром и днем их было мало, и освободившееся пространство покрывалось меловыми узорами ― девчонки расчерчивали «классики», мальчишки ― площадку для игры в «квадрата». Иногда билось стекло, и голоса взметывались, ударяясь о стенки колодца, высоко-высоко, к самому дну. К облакам.

Вечером машины возвращались, выстраивались в ряды, и каждая прятала под брюхом свою частичку мелового узора.

Лето было длинное; в распоряжении Егора оказался целый балкон, три метра в длину и полтора в ширину, огромный балкон, на котором без труда можно развернуть самую тяжелую, самую неуклюжую коляску.

Вечером на всех четырех стенах колодца загорались окна. Высвечивались электроогнями сотни, тысячи судеб, защищенных от чужого взгляда только тонкой тканью штор, а шторы падали небрежно, оставляя неприкрытыми целые лоскуты вечерней жизни…

Тогда Егор брал бинокль, ложился локтями на облупившийся поручень балкона и смотрел.

Он видел люстры и обои, закопченную кафельную плитку, чьи-то белые майки на веревках, халаты, поцелуи, скандалы, уроки, тени на стенах, мутные голубые глаза телевизоров, дни рождения, посуду на полках, обеды и ужины, хитрости, измены, слезы.

Люди жили и хорошо, и плохо. И спокойно, и нервно. Разводились и сходились опять; одинокий толстячок с шестого этажа наконец-то женился и вот уже три месяца был счастлив. Мальчишке с седьмого, ровеснику Егора, купили велосипед; странноватый парень с пятого куда-то пропал, окна стояли темные, и пылились на подоконнике шеренги пустых бутылок…

Старушка с седьмого этажа была Егору симпатичнее прочих жильцов. Каждое утро она выходила на свой балкон, чтобы срезать к завтраку пять перышек лука, росшего вместе с петрушкой и чернобривцами в цветочных ящиках; она делала это с таким трогательным постоянством, что Егору стало не по себе, когда однажды утром лук на балконе остался нетронутым… Он видел, как собравшиеся на поминки гости напились вдрабадан, а старушкин зять, дородный мужчина лет пятидесяти, забыл даже притворяться, будто чем-то огорчен…

Прошло десять дней, и старушка забылась. Мальчишка с седьмого этажа колесил по двору и не давал приятелям прокатиться.

Солнце редко заглядывало на балкон Егора ― окна их с мамой квартиры были обращены на север. Зато противоположная сторона колодца была освещена совсем не плохо, и Егора это устраивало, он мог продолжать наблюдения не только вечером, но и днем…

На четвертом родились близнецы.

Семейство с шестого уехало в отпуск.

А на пятом затеяли не то ремонт, не то переезд. Нет, все-таки переезд; теперь Егор целыми днями наблюдал, как старые хозяева опустошают комнаты и грузят на грузовики утварь, и как потом появляются новые хозяева, как они выметают мусор и меняют обои, как приколачивают карнизы и вешают на них цветные занавески ― тонкие, почти прозрачные, так что заглянуть за них по-прежнему не составляло для Егора никакого труда…

У новых жильцов была дочь. Наверное, она была чуть старше Егора; во всяком случае, вытягиваясь на кровати и сопоставляя длину своего тела с высотой дверного косяка, он пришел к выводу, что девочка из квартиры напротив чуть выше его ростом. Всего на несколько сантиметров.

Они поднимались все вместе ― около восьми. Девочка в ночной сорочке шлепала в ванную и долго сидела там, мать и отец по очереди торопили ее; наконец она появлялась в халатике и шла на кухню, где почти вовсе не было занавески. Она была немножко ленива, эта девочка ― медленно размазывала масло по одному-единственному куску хлеба, пока ее мама успевала либо яичницу пожарить, либо сварить кашу, либо разогреть приготовленное с вечера жаркое…

Девочка мазала масло на хлеб ― и почему-то мечтательно улыбалась.

Егор долго не мог рассмотреть цвет ее глаз. Разумеется, обладатели светло-русых волос обычно носят голубые глаза ― но у этой девочки глаза были карие. Егор разглядел их, когда однажды она долго плакала у окна…

(Тогда он впервые пожалел, что она почему-то не видит его. Если бы она его видела ― он бы помахал ей рукой, или скорчил рожу, или еще как-то попытался бы ее развеселить…)

После завтрака она обычно гуляла во дворе, с девчонками. Сверху он видел их макушки, да еще ноги в разноцветных сандаликах, ноги, топчущие разлинованный асфальт, удерживающие в натянутом состоянии длинную резинку или пинающие цветной мячик; девочка из квартиры напротив часто выходила во двор с бадминтонными ракетками, и это нравилось Егору больше всего, потому что, подбрасывая воланчик, девочка смотрела вверх, и Егор вместо светлого затылка с пробором от двух тугих «хвостов» видел запрокинутое серьезное лицо…

Жаль, что перебрасываться воланчиком во дворе было почти невозможно. Сквозняками тянуло из четырех подворотен, воздушные потоки отражались от разогретых стен, ветер метался в замкнутом пространстве и закручивал над асфальтом миниатюрные пылевые смерчики, а воланчик летел совсем не туда, куда направила его ракетка…

Отец девочки уходил на работу утром и возвращался поздно вечером; субботу он почти полностью проводил за письменным столом, склонясь над бумагами ― Егор, напрягая зрение, иногда различал на них какие-то хитрые чертежи. А воскресным утром Егор со щемящей ревностью наблюдал, как семейство собирается на прогулку, как отец с дочкой надевают джинсы с кроссовками, отправляясь на пикник, либо наряжаются, собираясь в театр или в гости, либо долго пререкаются, никак не в состоянии выбрать занятие на сегодня, и наконец мать отправляется с сумками на базар, а отец принимается чистить на балконе ковры…

Егор смотрел, как девочка играет со своими куклами. Она немного стеснялась родителей; когда ее заставали с куклой в руках, смущалась и делала вид, что совершенно к кукле равнодушна; у нее было при этом такое уморительно-взрослое лицо, что Егор, не удержавшись, улыбался.

Егор смотрел, как девочка поливает свой единственный кактус, большой, похожий на голову зеленого марсианского младенца. Непонятно, зачем поливает ― кактусы живут в пустыне и не видят дождя по десять недель….

Однажды ее родители серьезно поссорились. Егор давно научился отличать простую размолвку от тягостной трещины, разделявшей жизнь на «до» и «после»; тогда-то он и разглядел цвет девочкиных глаз, и впервые пожалел, что не может ее окликнуть…

Три или четыре дня минули в безвременьи ― а потом пошатнувшийся было мир вернулся на прежнюю устойчивую позицию, девочкины родители надежно помирились, и к Егору вернулась возможность каждый вечер наблюдать за семейным ужином.

За маленьким столом на их маленькой пестрой кухоньке оставалось пустым одно место. Так всегда бывает, когда трое садятся за прямоугольный стол; Егору нравилось мечтать, что это его место. Что неуклюжая инвалидная коляска смогла бы, пожалуй, уместиться за этим столом ― между стеной и белым боком холодильника…

Близилась осень.

Лето было очень длинное, но теперь близилась осень. По утрам Егор кутался в плед; летний распорядок ветров, уже изученный им досконально, потихоньку менялся. Сильнее становился холодный сквозняк из западной подворотни, а восходящие теплые потоки уже не имели той прежней, июльской силы.

Однажды утром, глядя, как светловолосая девочка развешивает на балконе белье, Егор подумал, что хорошо бы с ней поговорить.

Эта мысль и раньше приходила ему в голову; к несчастью, он не знал, с чего начать разговор, а без такого знания о какой беседе может идти речь?

Девочка развешивала колготки, легкомысленно болтающие длинными мокрыми ногами, белые наволочки с вышитыми цветами, маленькие разноцветные трусики, трепетавшие на ветру, как сигнальные флажки… По ее голым до локтя рукам скатывались капли воды, во всяком случае Егору казалось, что он видит эти капли.

Егор подумал, что ее руки такие тонкие, что он, пожалуй, мог бы обхватить ее предплечье большим и средним пальцами одной ладони.

И что обязательно надо сказать ей, что кактусы не поливают каждый день.

И что ему очень хочется увидеть ее глаза вблизи. И проверить, действительно ли они такие темные, как показалось ему в тот день, когда девочка плакала.

На балкон вышла девочкина мама; она назвала девочку по имени, и Егор почувствовал ― впервые за много месяцев! ― как радостно колотится сердце.

Потому что по губам женщины он совершенно точно прочитал девочкино имя. Раньше он сомневался ― зовут ее Оля или Юля, или даже Марина; теперь оказалось, что зовут ее Аля, Алина ― и тем самым разъяснились все его предыдущие ошибки.

Тогда он подумал, что если он знает ее имя ― это дает ему определенные права. Более того ― он ЗНАЕТ, с чего начать разговор…

Он улыбнулся.

В ящике письменного стола полным-полно было бумаги ― и разлинованных тетрадок, и отдельных желтых листов, и белых мелованных, и даже несколько тонких пергаментных листиков…

Егор неторопливо, тщательно загнул уголок разлинованного листа. Потом второй; потом повторил ту же процедуру с новыми уголками; крылья должны были идеально соответствовать друг другу, а потому Егор не спешил и старался все делать очень аккуратно.

Отогнул закрылки.

Для пробы пустил самолетик вдоль комнаты ― получилось хорошо.

С трудом, помогая себе пластмассовой гимнастической палкой, вытащил самолет из дальнего угла, куда тот завалился. Выкатился на балкон; было двенадцать часов дня, из восточной подворотни тянуло порывисто и влажно, из южной ― слабо, но постоянно, солнце скрывалось за облаками и не могло внести в игру ветров хоть сколько-нибудь ощутимую лепту…

Егор послюнил палец, дождался, пока ветер, по его ощущениям, ослабеет, и пустил самолетик в неверный воздух перевернутого колодца.

Самолетик пролетел несколько метров по прямой, потом нырнул в воздушную яму, кувыркнулся в воздухе; чудом вышел из штопора, встал на крыло и полетел прочь, потихоньку снижаясь, пока и не скрылся на чьем-то балконе, чьем-то постороннем, пыльном, увешанном линялыми пеленками балконе…

Второй самолетик долетел до самого дна колодца и лег на разлинованный «классиками» асфальт.

Лето заканчивалось.

Девочка готовилась к школе; облокотившись о перила, Егор смотрел, как она вертится перед зеркалом в коротеньком форменном платьице. Вероятно, она очень выросла за лето; вероятно, именно об этом ей сказала появившаяся из кухни мама. Девочка вздохнула и принялась стаскивать платьице через голову; тоненькая майка задралась, и Егор, прежде наблюдавший в свой бинокль за совершенно взрослыми людьми и повидавший немало интересного и запретного, невольно вздрогнул.

И опустил глаза.

Ему по-прежнему хотелось смотреть, даже больше, чем когда-либо: его жгло любопытство, и даже не совсем любопытство, а какое-то новое, не менее жгучее желание; вместе с тем он откуда-то знал, что, если он не отвернется сейчас ― потеряет право шепотом называть ее по имени…

А ведь в последнее время это было его любимым развлечением ― засыпая, шептать в темноту, будто окликая: «Аля!»…

Он стал вырезать из газет прогноз погоды на завтра. Его интересовали не температура и не облачность, а только сила и направление ветра.

Впрочем, он скоро понял, что и температура, и облачность, и даже влажность вносят свою лепту в устройство розы ветров. Она снилась ему ― исполинский, грозной красоты цветок, заполняющий пространство ветрами-лепестками. Егор не раз смотрел, как теряются воробьи, попадая в завихрения воздушных струй. Как бьются уносимые ветром бабочки…

Он придумывал все новые устройства стабилизаторов, но все его изобретения отказывались работать на практике, и крылья шлепались на чужие балконы, на крыши машин, на асфальт.

Вечером тридцать первого августа девочка долго стояла на балконе, и Егор понял, что она прощается с летом. С каникулами, с привольной жизнью; наверное, ей предстоит пойти в новую школу, в новый класс, и целых несколько недель ее так и будут звать ― «новенькая»…

Осень стояла теплая и сухая. Перед рассветом ветер чуть стихал, но воздух был такой холодный и влажный, что крылья сразу проваливались в него, и самолетик стремительно терял высоту. Когда воздух прогревался, начинались уже сквозняки из четырех подворотен; после полудня ― если погода была солнечная ― от обращенной на восток стены начинала идти робкая волна тепла, и, встречаясь со сквозняком от северной подворотни, давала любопытные воздушные завихрения…

Егор соорудил большую рогатку и экспериментировал, выстреливая комочками бумаги в разные точки колодца. По утрам владельцы машин снимали с капотов упавшие с неба самолетики, а дворник бранился невнятно и глухо, Егор видел его глаза, шарившие по бесчисленным балконам, и видел, как шевелятся дворниковы губы и дергается кадык, но слова не желали лететь хоть сколько-нибудь высоко, слова были бескрылые, нелетучие…

Девочка возвращалась из школы к двум и сразу садилась за уроки; решая математику, она грызла пластмассовый кончик ручки, а переписывая русский, покусывала нижнюю губу. Стихов она никогда не учила ― значит, запоминала еще в школе; однажды Егору посчастливилось увидеть, как она читает какой-то рассказ ― от начала и до конца.

Девочка сидела у окна, и сперва книга веселила ее; затаив дыхание, Егор смотрел, как она смеется, и порывается зачитать что-то вслух ― но мама занята на кухне и не может подойти…

Потом девочка помрачнела; темные глаза потемнели еще больше, она сгорбилась над книгой, закусила нижнюю губу…

А потом Егор увидел, как она плачет. Увидел во второй раз; выплакавшись, девочка вытащила откуда-то из-под подушки толстую тетрадь, села над ней ― и долго думала, глядя прямо перед собой. Писала короткие фразы, зачеркивала… Сочиняла?

Он опустил бинокль, вернулся в комнату и подкатил коляску к письменному столу, на котором лежали расчерченные под линейку, с причудливыми стабилизаторами, облегченные и утяжеленные, урезанные и доклеенные, скомбинированные из нескольких видов бумаги, фигурные и прямые ― крылья.

Наступила настоящая осень. Квадратик неба над перевернутым колодцем то и дело разражался дождем; девочка надевала в школу красный плащ с капюшоном.

Ветер в колодце совсем сошел с ума ― развешенные для просушки вещи мотались на веревках, и многие хозяйки по утрам торопились, причитывая, вниз ― подбирать из лужи улетевшее белье…

Однажды у Али собралось человек десять ребят и девчонок ― Егор понял, что это день рождения.

Ему почти не было завидно. Наоборот, ему приятно было, что Аля такая оживленная, такая красивая; они играли в фанты и смешно танцевали под неслышную Егору музыку, причем один парень, высокий и чернявый, норовил танцевать непременно с Алей, кривлялся, острил, вызывая взрывы неслышного Егору смеха…

Нет, Егору не было завидно. То, что он испытывал, называлось по-другому; он утешал себя тем, что никто из собравшихся на веселый праздник не знает о толстой тетради, которая живет у девочки под подушкой. А он, Егор, ― знает.

Пошел дождь.

Егор вернулся в комнату и сел над своими крыльями; на квадратной схеме двора были нарисованы основные и второстепенные воздушные потоки, и где они сталкиваются, и под каким углом отражаются от стен ― все результаты многодневных наблюдений, экспериментов с летающими перышками, мама и то заметила, что подушка Егора похудела едва ли не вдвое…

Последние экспериментальные модели он пускал на веревочке, чтобы потом втянуть обратно. Их было жалко терять ― слишком много сил было вложено в каждое крыло, сил, пуха, клея, щепок, папиросной бумаги, папье-маше, ниток, резинок, гнутых шпилек, краски…

Западный ветер втягивал во двор пригоршни желтых и красных листьев; во дворе не было ни одного дерева, Егор был благодарен ветру ― за прилипшие к мокрому асфальту разномастные яркие пятерни.

«Аля», ― писал Егор на причудливо изогнутых крыльях.

Девочка стояла у окна; кактус с балкона давно унесли. На обвисших веревочках сохла скатерть ― та самая, которой накрыт был стол на Алином дне рождения. Аля смотрела прямо на Егора ― но не видела его.

А Егор посмотрел вниз. Весь мусор двора собирался обычно в северо-восточном углу, туда сносило, как правило, и не выдержавшие испытания крылья…

С кучи мусора сорвался вдруг полиэтиленовый пузырь пустого пакета. Надулся ветром, закружился над асфальтом ― и вдруг пошел набирать высоту, выше, выше; метнулся вбок, перескочил с одного потока на другой ― и пошел, пошел, вот он над крышей, вот он под облаками, наверное, ни одна птица не поднималась так высоко, как взлетел этот никчемный кулек, предназначенный свалке отброс, самодеятельный воздушный шарик…

Егор сцепил пальцы.

Ему показалось, что он понимает. Ему показалось… нет. Он ничего не понял. Он знал.

Коляска не желала повиноваться; со всхлипом перевалив ее через слишком высокий порожек, Егор ринулся к письменному столу.

Выбрал крыло… нет, не это… позавчерашний самолет со сложной формой четырех растопыренных, как у воробья, крылышек.

Танец пузыря стоял перед глазами.

Только бы не переменился ветер… Только бы не спряталось солнце… Только бы Аля не ушла с балкона…

Егор взял ножницы и поправил все четыре крыла, слегка изменив их форму.

Потом чуть подогнул закрылки.

Потом схватил со стола фломастер и написал на хвосте, написал, обмирая: «Аля»…

Коляска тяжело вывалилась на балкон; по квартире прошелся ветер. Кажется, мама закричала из кухни, чтобы он не смел открывать балконную дверь…

Ветер по-прежнему дул что есть силы. Моталось белье на веревочках, а Аля стояла в дверях своей комнаты, глядя вверх, туда, где скрылся мятежный кулек.

Крыло легло на воздух ― и почти сразу ухнуло вниз.

Вцепившись в облупившийся поручень, Егор смотрел, как падает самолет. Входит в штопор, будто настоящий, летит к земле, к асфальту…

Выравнивается.

Несомый маленьким смерчем, поднимается вверх.

Кругами ходит над пустым двором, от стены к стене, от балкона к балкону…

Перескакивает с потока на поток.

Поднимается все выше…

На секунду замирает напротив Алиного лица.

И ложится ей в протянутые ладони.

* * *

Эпилог первый

Собственно, это все.

Можно было бы дописать, как спустя месяц в квартире у Егора задребезжал дверной звонок, как мама, вытирая руки о передник, спросила «Кто там?» ― она думала, что это принесли с почты Егорову пенсию…

И как в дверном проеме встали высокий мужчина и светловолосая девочка.

В руках у девочки был самолетик со сложной формой четырех растопыренных, будто у воробья, крыльев.

А в руках у мужчины была большая папка и толстая пластмассовая труба ― футляр для чертежей. И, когда он сбивчиво заговорил, указывая то на самолетик, то на свою папку, женщина не поверила своим ушам…

И что вскоре после этого визита ― и в результате его! ― у Егора появились деньги на пресловутую операцию, и операция прошла хорошо, поэтому инвалидную коляску скоро продали в специальную ортопедическую комиссионку, а о Егоре написали большую статью в городской газете ― под названием «Моцарт авиастроения»…

Аля между тем оказалась даже младше его, но Егор, оставленный из-за пропусков на второй год, все-таки очутился с ней в одном классе.

Как хочется, чтобы все так и было!

А пока она стоит на балконе с самолетиком в руках.

И читает надпись фломастером на бумажном хвосте: «Аля».

Эпилог второй

– Не стой на балконе, ― крикнула мама из кухни. ― Слышишь, Аля? Простудишься…

Влажная скатерть покачивалась на ветру; девочка смотрела то на самолетик в своих руках, то на стену дома напротив. Балконы, балконы… застекленные и открытые, увитые желто-красным по осени виноградом. Будто телеграфные провода, покачивались пустые бельевые веревки.

Прямо напротив, этажом выше, на пустом балконе стояла древняя, ржавая, забытая всеми инвалидная коляска.

На пустом балконе квартиры, где вот уже несколько лет ― девочка знала от соседей ― никто не живет.

Игорь Вереснев
Все двери мира

Они атаковали одновременно с двух сторон, наглые, задиристые. Пока одна ловко отпрыгивала за пределы досягаемости противника, вторая подскакивала к нему сзади. Рыжий полосатый кот контратаковать уже не пытался, затравленно вертелся на месте. Зачем он забрался на крышу сарайчика, стоявшего на задах школьного двора, Сережа не знал. Может, хотел понежиться на весеннем солнышке, а у сорок где-то там гнездо? В любом случае наблюдать за кошачье-сорочьим поединком было интереснее, чем слушать Клар-Иванну, учительницу зоологии. Благо позиция для этого великолепная – предпоследняя парта, место возле окна.

До конца урока оставалось минут пятнадцать, когда в дверь постучали. Коротко и властно, с полным осознанием, что имеют на это право. Учительница замолчала на середине фразы, повернулась. Говорить «Войдите!» ей не потребовалось. Завуч Татьяна Михайловна в самом деле имела право прервать урок. Седьмой «В» дружно заскрипел крышками парт, вставая.

– Садитесь, – кивнула завуч. Повернулась к пришедшей с ней девочке. – Познакомьтесь, это ваша новая одноклассница, Эльвира Вигдорова.

Несмотря на свое экзотическое имя, выглядела та вполне обыкновенно: среднего роста, не худая и не толстая, в форменном коричневом платье, черном фартуке и галстуке. Лишь прическа ее выделяла среди сверстниц – слишком короткая, мальчиковая, гораздо короче, чем у Сережи. За «патлы» ему неоднократно делали замечание и классный руководитель, и завуч, а инспекторша детской комнаты милиции, регулярно захаживающая в школу для собеседований, так и вовсе обвинила в подражании «битлам». На самом деле поклонником зарубежных рок-музыкантов Сережа не был, он и песен-то их не слышал. Просто не любил ходить в парикмахерскую. А вот стрижка новенькой явно была вызовом.

Пока Сережа рассматривал девчонку, завуч закончила знакомить ее с одноклассниками и ушла.

– Присаживайся, – распорядилась Клар-Иванна. – Вон, рядом с Гончаровым место свободно.

Сережа поморщился от досады. Соседнее место пустовало с февраля: Генка Сигарев, друг чуть ли не с первого класса, уехал с родителями в заполярный Норильск. Сережа надеялся, что так оно и останется хотя бы до конца учебного года. Не повезло.

– Привет, – сказала новенькая, усаживаясь.

– Угу.

Больше они не обменялись ни словом. Однако, когда уроки закончились и Сережа уже выходил из школьного двора, его окликнули:

– Сергей, подожди!

Эльвира широким, совсем не девчоночьим шагом догоняла его. Объяснила:

– Классная сказала, что мы с тобой соседи, в одном доме живем. Покажешь короткую дорогу? А то я в вашем городе пока плохо ориентируюсь. Если по тротуарам идти, то какие-то катеты получаются. Наверняка где-то гипотенуза есть?

Сережа пожал плечами.

– Пошли.

«Гипотенуза» – узкая, но хорошо натоптанная за годы существования тропинка – начиналась в полусотне шагов за воротами школьного двора. Она бежала по пустырю, петляя между зарослями желтой акации, поднималась на железнодорожную насыпь и дальше шла задами гаражного кооператива. С насыпи были отлично видны пятиэтажки, выстроившиеся вдоль их улицы.

А еще Сережа увидел девятиклассника Дрына, ошивающегося за гаражами. Не иначе, ждет своих приятелей-бурсачей.

– Сюда!

Схватил девчонку за руку, потянул вдоль насыпи в обход кооператива.

– Разве по той тропинке не быстрее будет? – удивилась Эльвира.

– Не быстрее! – буркнул, не вдаваясь в подробности.

Три дня спустя математичка Лидия Анатольевна – попросту Лида из-за молодости лет – устроила самостоятельную по геометрии. Она любила сюрпризы. Заходишь в класс, а тут оба-на: доска расчерчена на варианты. Эльвиру это не смутило. Послушно вырвала лист в клеточку, подписала, начала решать. Зато сидевший позади нее Мерзлый уже через пять минут зашептал громко:

– Викторова, дай зырнуть! На середину подвинь.

Разумеется, у Мерзлого было имя, но в школе им давно никто не пользовался. Зачем имя при такой фамилии?

Эльвира листик не подвинула. Продолжая писать, прошептала в ответ:

– Не фамильярничай, если дикция плохая. У меня есть имя – Эльвира. Для одноклассников разрешаю сократить до Эль. Выговорит даже заика.

Сидевший рядом с Мерзлым Тихон – Славка Тихонов, непререкаемый классный авторитет – гыгыкнул. Предложил:

– Давай мы тебя до Виры сократим.

– Ага, Вира, – поддакнул Мерзлый. – Или Майна. Майна, Майна, дай задачку позырить.

– Обзывать не советую, – спокойно предупредила девочка.

– И чё сделаешь?

Услышать ответ ему не позволили. Лида грозно окликнула:

– Что там сзади за разговоры? Мерзлый, ты хочешь закончить работу досрочно?

Мерзлый притих, склонился над партой. Хотя, по мнению Сережи, для него особой разницы не было: сразу сдать чистый листик или просидеть над ним все двадцать минут самостоятельной.

Училась новенькая по всем предметам одинаково хорошо, в том числе по английскому, которого Сережа терпеть не мог. При этом не выпендривалась, руку на уроках не тянула, отвечала, когда спрашивают. И на переменах большей частью помалкивала, держалась в стороне, словно присматривалась к одноклассникам, выбирала, с кем дружить. Было в ней что-то необычное, даже загадочное. Почти как Секретный Берег. С каждым днем Сереже все больше хотелось, чтобы Эль «присмотрелась» к нему. Но как обратить на себя внимание, как подружиться, он не знал. Никогда среди его друзей не было девчонок. Собственно, после отъезда Генки настоящих друзей у него вообще не осталось.

В последнее воскресенье апреля выходной отменили, школа собирала металлолом. С одной стороны, это было обидно: день выдался солнечным и по-майски теплым. С другой – это же не листья на школьном дворе грести и не подсолнухи в колхозе тяпать: весело. Во всяком случае, в прошлые годы вдвоем с Генкой было весело. На этот раз Сережа думал присоединиться к компании ребят из своего класса. Так бы и сделал, если бы не опоздал из-за Эль. Накануне соседка попросила подождать ее. В итоге он полчаса просидел на лавочке возле подъезда. Когда Эль вышла наконец, не удержавшись, попенял:

– Ты чего так долго? Наряжалась, что ли?

Девочка поморщилась. Была она какая-то взъерошенная, взвинченная.

– Родителей мирила. Папа должен был вчера вернуться, а он только час назад приехал. Работа такая, накладки случаются. Он машинист тепловоза, составы по всей стране водит, неделями дома не бывает. А мама не верит. Не понимаю, как так можно: близкому человеку не доверять?

Классного руководителя они нашли на заднем дворе школы, расчерченном на квадраты по количеству классов.

– Вот и опоздавшие, – укоризненно констатировала она. – Ждите теперь, наши вернутся, присоединитесь.

Эль присоединяться не желала, отрицательно качнула головой: «Мы сами!» – и потащила Сережу на пустырь.

– Ты к гаражам хочешь? – удивился он. – Туда малышня в первую очередь бежит, ловить нечего.

Однако к гаражному кооперативу Эль не пошла. Едва здание школы скрылось за зарослями акаций, свернула с тропинки. Остановилась возле старой колоды.

– Тепло сегодня, – сообщила очевидное.

Сняла мастерку, постелила на деревяшке, села. Желтая футболка туго обтягивала ее фигуру. Под школьным платьем грудь девочки не была так заметна, но сейчас она вызывающе оттопыривала тонкую ткань. Сережа ощутил, как уши начинают краснеть. Отвел глаза, чтобы не пялиться. Это только Мерзлый разглядывает всех беззастенчиво, а то и лапнуть норовит.

– Будешь?

Сережа не сразу сообразил, что Эль протягивает ему мятую сигаретную пачку. Это было так неожиданно, что он машинально покачал головой. Девочка не настаивала. Выудила из пачки сигарету, зажала губами. Коробок со спичками у нее тоже был. Чиркнула, прикурила довольно умело. Затянулась, выпустила изо рта струйку сизого дыма. Спрятала сигареты и спички в карман.

– А мне нужно после утрешнего, – объяснила. – Нервы успокаивает. Ты чего стоишь? Садись, поместимся.

На колоде они и впрямь поместились бы вдвоем. Но пришлось бы сидеть тесно прижавшись, словно они… Вдруг подумалось, что сейчас Эль выглядит гораздо старше своих неполных четырнадцати лет. Сережа молчал, не зная, что ответить.

А потом время для его слов закончилось. Из-за кустов вышла неразлучная парочка: Тихон и Мерзлый.

– О, Майна смалит! Во я классной стукану! – радостно осклабился Мерзлый.

Эль смерила его взглядом. Не спеша поднялась, вынула из губ сигарету.

– Я же говорила: будешь обзывать – накажу, – произнесла почти равнодушно. Шагнула к нему и ударила. Быстро, точно, не ладонью, как обычно бьют девчонки, – кулаком. Мерзлый охнул, схватился за нос. Между пальцев у него потекло красное. – Это было последнее предупреждение. Следующий раз нос сломаю.

– Ах ты падла!

В Мерзлом боролись два желания: быстрее остановить текущую из носа кровь и немедленно броситься с кулаками на обидчицу. Второе пересиливало. Сережа понял, что пора вмешаться. Но раньше это сделал Тихон.

– Завянь. Сам нарвался, – умерил он боевой пыл приятеля. Повернулся к девочке. – Сигаретой угостишь?

Эль прищурилась, рассматривая его. Пожала плечами.

– Почему нет? Я не жадная.

Снова села на колоду, вынула из кармана мастерки пачку, протянула. Спички она Тихону не предложила, позволила прикурить от своей. Покосилась на топчущегося рядом Мерзлого, посоветовала:

– Голову запрокинь.

– Без соплей скользко, – пробормотал тот. В голосе его уже была не столько злость, сколько обида. Эль это услышала, примирительно подала пачку.

– Будешь?

Мерзлый не ответил, но сигарету взял. Эль посмотрела на Сережу.

– Сергей, ты не передумал? Хоть разок затянись, попробуй. На! Тебе понравится.

Протянула зажатую между пальцами недокуренную сигарету. Фильтр был примят. Наверное, он еще хранил вкус губ девочки.

– Ты чё, он побрезгует! – загундосил Мерзлый, вытирая тыльной стороной кисти остатки сочащейся из носа крови. – Мож, ты заразная?

– Завянь! – Тихон пнул приятеля по ноге, заставив заткнуться.

Но Эль уже нахмурилась, дернула плечом, мол, «не очень-то и хотелось!». Молчание Сережи она истолковала как отказ. Понимая, что безнадежно проигрывает что-то важное, он промямлил:

– Мы металлолом собирать пойдем? Долго тут сидеть будете?

Спрашивал вроде бы у всех, но сидела-то одна Эль. Она и ответила:

– И без нас работники найдутся.

– Именно так, – солидно поддержал Тихон. – А ты иди, выполняй план пятилетки.

И Сережа ушел. А Эль – осталась.

Вечером он лежал на своем диванчике и боролся с комком, подпиравшим горло. В квартире было темно и тихо. Мама пошла в кино на последний сеанс с дядей Валерой. Сказала ложиться спать, не дожидаясь ее: вернется поздно. Сережа знал, что вернется она как раз рано – рано утром. Последние полгода мама часто не ночевала дома. У дяди Валеры квартира тоже была однокомнатной, как и у них. Но, в отличие от мамы, детей у него не было. Там им никто не мешал заниматься тем, чем занимаются взрослые, когда любят друг друга. Сережа догадывался, чем это закончится рано или поздно: они поженятся, поменяют две однушки на двушку. Не то чтобы дядя Валера ему совсем не нравился. Непонятных изменений в жизни не хотелось. С другой стороны, маме нужен близкий друг, не век же ей одной оставаться. Ему друг тоже не помешал бы. Вот только Эль никогда им не станет. Да, она не такая, как прочие девчонки. Но дружить предпочла не с Сережей, а с дерзким хулиганистым Славкой Тихоновым. И ничего с этим не поделаешь.

Победить колючий комок не удалось. Понимая, что вот-вот расплачется, Сережа вылез из-под одеяла, прошлепал босыми пятками к ванной комнате. Открыл дверь. Секретный Берег ударил в лицо соленым бризом, встретил криками чаек и мерным шумом океанского прибоя.

Последняя четверть закончилась, а вместе с ней и учебный год. От каникул вчерашних семиклассников отделяли экзамены и две недели трудовой практики. Сережа согласен был и на месяц – вместо экзамена по геометрии. Но Суворов не зря говорил: «Тяжело в ученье, легко в бою». Задачи Сережа решил и на девяносто девять процентов был уверен, что правильно.

Он сдал проштампованные листики, вышел из класса. В школьном дворе было непривычно тихо и пусто: большинство одноклассников еще корпели над экзаменационной работой. Эль закончила десять минут назад, но новых своих приятелей не ждала. Ушла? Или курит в девчоночьем туалете? Сережу это никак не касалось, поэтому он пошел домой.

Майское солнце ласково пригревало, птички щебетали, с плеч словно груз ожидания свалился, так что через пустырь он шел не спеша. Лишь за гаражами невольно ускорил шаг. И вдруг услышал звонкий крик Эль:

– Не трогай меня! Руки убрал, я сказала!

Тут же – смех и хрипловатые голоса:

– Не дергайся, пионэрка. Ты чё галстук сняла? Дисциплину нарушаешь?

– Мож, она не пионэрка? Мож, она взрослая телка?

Все ясно: за гаражом – бурсачи. Шайки шестнадцатилетних оболтусов побаивались даже взрослые. Для девочки встреча с ними в укромном месте ничего хорошего не сулила. Это тебе не дурачок Мерзлый.

– Малолетки говорят, она смалит по-взрослому. – Сережа узнал голос Дрына, единственного из шайки, кого в прошлом году не выставили из школы.

– Куришь? А ты знаешь, что если телка курит, то она чего-то хочет?

– А чё там у нее под лифчиком?

– Пусти!

Дальше медлить было нельзя. Чувствуя, как холодеет внутри, как слабеют ноги, а сердце колотится все быстрее, Сережа сжал кулаки и выскочил из-за угла. Эль обступили четверо. Все на голову-полторы выше Сережи, тяжелее, сильнее. Не останавливаясь, он оттолкнул ближайшего, схватил девочку за руку, выдернул из круга.

– Стой! – ударило в спину.

Им не убежать. Но убегать Сережа не собирался. Ближайшие гаражи были заперты, зато неподалеку стоял полуразвалившийся, зияющий дырами в стенах сарай. Открыть дверь и затем захлопнуть за собой – все, что требовалось.

Руку девочки он выпустил, едва они переступили порог, и Эль по инерции пробежала до самой кромки прибоя. Лишь там остановилась. Обернулась, выпучила глаза на неспешно идущего к ней мальчика.

– Это… что?

– Секретный Берег.

Она покрутила головой, потом и вовсе завертелась, разглядывая место, где внезапно оказалась. Галечный пляж, отвесные скалы, запирающие его с трех сторон, с четвертой – серый океан до горизонта. Над головой – плотная серая пелена туч закрывает небо. И серая башня маяка.

– Как мы сюда попали? – наконец смогла спросить девочка. – Это вообще где?

– Понятия не имею, – честно признался Сережа. – Когда я очень хочу сбежать из нашего мира, я представляю это место, открываю любую дверь, и вот я здесь. А уж отсюда можно попасть куда захочешь. Ну, то есть не совсем везде, а в места, которые действительно существуют и которые я раньше видел. Это давно началось, в третьем классе… после того, как папа умер.

Эль слушала его внимательно. Потом присела, взяла голыш, повертела в руке. Размахнувшись, швырнула в воду. Камешек громко булькнул.

– Ерунда какая-то! – запальчиво возразила. – Этому должно быть научное объяснение. Ты рассказывал кому-нибудь об этом месте? Показывал?

– Генке Сигареву, это был наш с ним секрет. Но войти сюда самому у него не получалось, только со мной.

– А в этом месте ты людей каких-нибудь видел? В маяке?

– Нет. Наверное, он давно заброшен, не знаю.

– Но можно ведь подняться и посмотреть?

– Нельзя. То есть открыть дверь можно, но войти в маяк не получится.

– Глупости какие!

Эль решительно зашагала к башне. Сережа уверен был, что ничего у нее не выйдет. Но дверь неожиданно поддалась. Девочка ступила в проем, Сережа бросился следом… Они стояли на пороге комнаты. Аккуратно застеленная кровать, письменный стол, стул, окно с гардиной, коврик с медвежатами на стене, возле противоположной – книжный шкаф. По-настоящему книжный, забитый книгами в два ряда.

– Это же моя спальня, наша квартира… – сипло пробормотала Эль. Повернулась к Сергею: – Как ты это сделал? Я поняла! Ты владеешь гипнозом! Ты меня загипнотизировал и привел домой. И тех придурков за гаражами загипнотизировал.

Он открыл рот, чтобы опровергнуть нелепое предположение, но тут из кухни донесся женский голос:

– Эль, ты уже вернулась? Как экзамен?

Девочка глубоко вдохнула, выдохнула и ответила нормальным бодрым голосом:

– Все хорошо, мама! – Потом скомандовала вполголоса: – Идем, знакомить тебя буду, обедом кормить. Скажем, что ты в гости зашел. Надо же как-то объяснить твое появление.

Сережа послушно двинулся следом. Внезапно Эль обернулась, так что он едва не налетел на нее. Спросила шепотом:

– Тебе не страшно было одному против четверых, больших?

– Страшно, – честно признался он. – Но ничего другого не оставалось. Взрослых ведь не было рядом, чтобы на помощь позвать.

Эль улыбнулась. Не насмешливо, совсем иначе.

– Спасибо, – шепнула. И быстро поцеловала в щеку.

Наверное, этот случай мог стать переломным, с него должна была начаться их настоящая дружба. Так бы и случилось где-нибудь в середине учебного года, когда они каждый день сидели бы за одной партой, вместе возвращались бы из школы. Но две недели «колхоза» пролетели слишком быстро, а едва начались каникулы, Эль отправили к бабушке в Подмосковье. Вернулась она только в начале августа, да и то Сережа узнал об этом не сразу, а лишь случайно столкнувшись с соседкой в булочной. Перебросились несколькими фразами и разошлись. О чем говорить с девочкой, Сережа не знал. Не о Секретном же Береге!

А потом его повезли на настоящее море. Дядя Валера «выбил» в профкоме путевку в дом отдыха на двоих, но на месте можно договориться и поставить в палате дополнительную койку. Перед отъездом мама призналась, что они подали заявление в ЗАГС и сразу после возвращения с курорта будет роспись, потом – обмен квартир, переезд. Сережа искренне радовался за нее. Но не думать, что жизнь его изменится, не мог. Должно быть, поэтому в поезде спал плохо, просыпался то и дело. А может, виной всему слишком крепкий чай на ночь? В конце концов он осторожно, чтобы не разбудить маму, спустился с верхней полки, пошел в туалет.

Возвращаться в душное купе не хотелось. Постояв в коридоре, Сережа вышел в тамбур. Здесь было шумно от грохота сцепки, из щелей тянуло прохладой и влагой: снаружи шел дождь. Сережа прильнул к стеклу, вглядываясь в далекие огоньки, размытые водяными потеками. Интересно, где они едут? С географией он дружил, но одно дело изучать маршрут по карте, другое – изнутри, тем более ночью. Легко представить, что это не поезд вовсе, а космический корабль, несущийся сквозь межзвездное пространство. Экипаж спит в анабиозных ваннах, и он в одиночестве несет вахту. Да что угодно можно представить!

Из темноты выскочил крошечный полустанок. Освещенная фонарями платформа, кирпичная будка, стрелочница с желтым флажком в руке нахлобучила капюшон на голову. Полустанок проплыл мимо, растаял. Не поймешь, был в самом деле или приснился? Сережа перешел на противоположную сторону. Там за неширокой лесополосой по параллельному пути шел второй состав. Шел натужно, медленно, не иначе товарняк, хоть разглядеть вагоны из-за деревьев не получалось. Скорый пассажирский поезд его уверенно обгонял.

Внезапно их тепловоз загудел долго и протяжно. Лесополоса оборвалась, грязно-желтые цистерны вынырнули из-за нее. Они были так близко теперь! Рельсы, по которым шли поезда, сближались?

В следующий миг Сережу швырнуло на перегородку, завизжали металлом о металл колеса: машинист пытался затормозить. Набравший скорость состав не хотел останавливаться, он хрипел и стонал, разбрасывая искры из-под днища. Испугаться по-настоящему Сережа не успел. Мысли разом вылетели из головы, осталось одно-единственное желание: скорее вернуться в вагон, в купе, к маме! Однако сделать это не получалось, инерция тянула назад. Тогда он упал на четвереньки, пополз, раскорячившись, как паук… А потом рельсы соединились.

От удара вагон поднялся на дыбы, начал клониться набок, и Сережу наконец швырнуло к заветной двери. Он схватился за ручку… и в этот миг ночь превратилась в день. Грохот и вспышка ударили по вагонам одновременно, выбивая стекла, корежа металл, разрывая и давя живую плоть, заливая жидким огнем. Верх и низ перестали существовать, время кончилось. Сережа открыл дверь.

Влажная галька холодила кожу, успокаивала боль от ссадин и ушибов. Другую боль унять не могла. Мысли вернулись в голову, и с ними пришел ужас случившегося. Как поезда могли столкнуться, Сережа не понимал, зато прекрасно сознавал, чем это закончилось. Он это видел! Спасся, только потому что сбежал на Секретный Берег. Но для других этого выхода не существовало. Они остались в пылающих летящих под откос вагонах. Сонные, растерянные, не понимающие, что происходит. И мама осталась…

Сережа не знал, сколько просидел так. Впервые он боялся открыть дверь. Серый океан с равнодушным шорохом накатывал волны на берег. И чайки равнодушно перекрикивались в сером небе. И монументом равнодушию стоял маяк с навечно погашенным прожектором. Секретному Берегу нет дела до трагедии, случившейся в большом мире. Если остаться здесь навсегда…

Сережа отбросил глупую, никчемную мысль. Нельзя ожидать самого худшего, пока ты не знаешь наверняка. Пока есть надежда.

Вернуться в свою пустую квартиру решимости не хватило, он открыл другую дверь. В большом мире была ночь, за окном тускло светил фонарь на противоположной стороне улицы. В его отблесках угадывались письменный стол, темные пятна медвежат на коврике, человек, свернувшийся калачиком под одеялом. Но Эль не спала, из-под одеяла доносились всхлипывания.

Сережа постарался закрыть за собой дверь тихо, но язычок замка все равно щелкнул. Всхлипывания прекратились.

– Кто тут?

Рука потянулась к стоявшей на тумбочке лампе, вспыхнул свет.

– Сергей? – Девочка удивленно уставилась на нежданного гостя. – Как ты сюда попал? Я же дверь квартиры заперла, я проверяла.

– Я через Секретный Берег пришел. Как прошлый раз.

Эль молчала. Наверное, не знала, что сказать? А может, думала о чем-то своем? Глаза у нее были красные, зареванные. Поэтому Сережа спросил первым:

– Ты почему плачешь? Что-то случилось?

Девочка ответила не сразу.

– Ты о крушении слышал? Два дня назад поезда столкнулись, товарный и пассажирский. Папа… – Она запнулась, стараясь удержать подкатывающее к горлу рыдание. Две слезинки все же выкатились из глаз. Вытерла их рукой, продолжила: – Товарняк папа вел. Когда цистерны с бензином взорвались, он бросился людей из вагонов вытаскивать. Обгорел сильно. Он в больнице сейчас, в Москве, мама к нему уехала.

Она снова запнулась. А потом выпалила зло:

– Его судить хотят, когда выздоровеет. Говорят, он виноват. Заснул, не остановил поезд на стрелке. Только неправда это!

Несколько секунд они молчали. Сереже было жаль Элиного папу, но тот хотя бы жив остался. Собравшись с духом, он спросил:

– Что с пассажирами случилось?

Эль дернула плечом.

– Первые два вагона сгорели, там погибших много. В других тоже пострадавшие есть. – Она нахмурилась, разглядывая гостя. Словно только теперь увидела его порванную майку, грязные пятна на шортах, сбитые в кровь колени, ссадины и синяки. – Сережа, а что с тобой случилось?

– Мы с мамой в том поезде ехали, во втором вагоне. Я ночью в тамбур вышел. Я видел, как поезда столкнулись и взорвались.

Девочка тихо ойкнула, вскинула кулачки ко рту.

– Как же ты… – Не договорила, сама поняла. Глаза ее широко открылись. – Ты что, двое суток просидел на Секретном Берегу?

– Не знаю. Там ведь нет времени. Я боялся возвращаться, боялся узнать, что с мамой. Потом подумал: вдруг все не так страшно, как мне показалось, и она…

Он не смог вытолкнуть из себя конец фразы, но Эль и так поняла. Затараторила:

– По телевизору говорили номер телефона, на который родственники могут звонить. И в газете его наверняка напечатали. У нас есть вчерашняя газета!

Она откинула одеяло, вскочила с кровати. Босиком пошлепала в коридор. Там вспыхнул яркий свет, и через минуту девочка позвала:

– Есть! Иди сюда. Думаю, по этому телефону и ночью звонить можно.

Сережа хотел шагнуть и не смог, тело сделалось ватным. Он ярко представил, как это будет: он наберет номер, на том конце ответят, он назовет фамилию, имя, отчество мамы, и ему скажут… Мучительно захотелось уйти на Секретный Берег. Навсегда.

Эль поняла. Тихонько вернулась в комнату, посмотрела на Сережу пристально. Глаза ее были по-прежнему широко открыты. Карие радужки казались черными.

– Не нужно никуда звонить. Мы сделаем, чтобы катастрофы не случилось. Если с Секретного Берега можно в будущее попасть, то и вернуться назад получится? Ты же сам говоришь, что там нет времени и что из любой двери выйти можно. Вот мы и выйдем до того, как поезда столкнутся, предупредим о поломанной стрелке.

Сережа хотел возразить, что вернуться не получится. Что прошлое – это прошлое, в него никак не попасть. Рассказать о том, что время анизотропно, о причинно-следственных связях, об «эффекте бабочки». Промолчал. Вера Эль в чудо – единственное, что у них оставалось. И кто сказал, что чудес не бывает? Секретный Берег – уже чудо!

Они не стали задерживаться в этом странном месте вне времени и пространства.

– Кого предупредить надо? – хмуро спросил Сережа.

– Да кого угодно! Моего папу, начальника вашего поезда. Главное, оказаться там вовремя.

Легко сказать! Сережа поочередно представлял двери своей квартиры и подъезда, железнодорожного вокзала и даже вагона, в котором ехал. Но как представить время? Как шагнуть сквозь него? Маяк не пускал в прошлое.

В конце концов он сдался.

– Я не могу. Время – оно неуловимое, только что был миг, а уже прошел, и нет. А двери всегда в настоящем, всегда есть, – объяснил виновато.

Эль не спорила. Губы ее задрожали, на глаза навернулись слезинки.

– Пожалуйста… – прошептала. Словно он специально саботирует!

– Я же говорю: время – как сон! А двери…

Хотел сказать, что настоящие двери ничуть на сон не похожи, и осекся. Потому что однажды такую дверь он видел! Всего полминуты, но запомнил.

На затерявшемся в ночи полустанке было тихо и пусто. И зябко. Сережа ощутил, как кожа покрывается мурашками. Эль тоже поежилась. Перед уходом из квартиры она переоделась из пижамы в спортивные штаны и футболку, но мастерку не прихватила. А зря.

– Получилось? – спросила с надеждой.

Сережа огляделся. С местом он не ошибся, а со временем… Следов крушения не заметно, но как далеко оно случилось от полустанка? В темноте не разглядишь. Теплая капля упала на лицо. Вторая. Начинался дождь. Тот самый, на который он смотрел из вагона обреченного поезда.

– Да! – воскликнул радостно.

Развернулся, потянул за ручку дверь кирпичной будочки. Дверь оказалась заперта изнутри. Сережа подбежал к окну, забарабанил, закричал:

– Откройте!

Стрелочница сидела за столом в своей каморке, положив голову на руки. Дремала, наверное. Вскинулась, внезапно разбуженная, уставилась на детей, потом – на стоявший перед ней будильник. Встала, поковыляла к двери.

– У вас на стрелке поломка! Крушение будет! – затараторила Эль.

На помятом со сна лице женщины были недоумение и растерянность.

– Вы кто такие? – наконец спросила она. – Чего по ночам шляетесь?

– Дежурного предупредите, скорее!

Стрелочница помедлила, затем развернулась, подошла к черному телефонному аппарату. Сунувшимся следом ребятам повелительно указала на узкий потертый диван. Сережа и Эль сели. Послушно ждали, пока она поднимала трубку, крутила диск. Потом стрелочница заговорила:

– Егорыч, тут какая-то шантрапа ко мне прибежала, о крушении талдычат. Гнать взашей? – Она с сомнением оглянулась на нежданных гостей. – Да они детишки совсем, школьники. Слушай, Егорыч, а Мазур на месте? Ты ему передай, пусть приедет, разберется. Я их придержу пока. – Положила трубку.

– Вы почему о поломке не сказали?! – взвилась Эль. – Вы что, не понимаете: крушение будет, поезда столкнутся!

– Будет, будет тебе «крушение» дома от мамки. Молоко на губах не обсохло, а шляешься по ночам невесть где, – проворчала стрелочница. – Сейчас скорый пропущу, потом разберемся, что с вами делать. Сидите пока!

Она накинула на плечи плащ, сунула под мышку желтый флажок, пошла к выходу, вынимая из кармана ключи. Сережа осознал пронзительно ясно, что будет дальше: их запрут, а дежурный пришлет наряд милиции. Но раньше, чем приедет милиция, случится крушение! И никакие слова, никакие предупреждения этому помешать не могут.

Решившись, он вскочил, бросился следом. Врезался в закрывающуюся дверь, оттолкнул ошарашенную женщину. Помчался через платформу к темнеющей лесополосе.

Деревья росли не густо, но без всякого порядка, – это тебе не парк. Проломиться сквозь заросли в темноте стоило нескольких болезненных царапин и вконец разорванной майки. К тому же дождь припустил вовсю. Под деревьями это не так чувствовалось, но стоило взобраться на насыпь и побежать вдоль колеи, как одежда промокла насквозь. Но это мелочи! Место, где железнодорожная колея распадается надвое, уже близко. Он сам переведет стрелку! Он видел в кино, как это делается!

– Сергей, стой! – донесся сзади голос Эль.

Подошва сандалии предательски проскользнула на мокрой шпале. Сережа грохнулся с разгона, больно ушиб колено, свез кожу на ладонях. Засипев, поднялся, убрал застилающие глаза мокрые волосы, поспешил дальше, благо стрелка – вот она.

Стрелка выглядела не так, как в кино. Плоский черный ящик, от него проложена металлическая тяга к рельсам, соединяющим главную колею и боковую. Окончания этих рельсов были заострены. Левый остряк плотно прилегал к основному рельсу, правый отступал на добрых пять сантиметров. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: при таком расположении товарняк свернет на боковой. Пойдет наперерез пассажирскому.

Эль подбежала, стала рядом. В ящике загудело, остряки шевельнулись, готовые передвинуться, занять правильное положение… И тут громко хлопнуло, рельсы замерли, сдвинувшись всего на полсантиметра.

– Вот она, поломка, – пробормотала девочка. – Наверное, закоротило из-за дождя.

– А можно его вручную перевести? Должен быть способ для таких случаев!

– Да. Только нужен специальный инструмент, курбель называется. У стрелочницы наверняка есть.

Сережа оглянулся на полустанок. Колея в той стороне делала поворот, поэтому луч локомотивного прожектора они пока не видели, но отсветы его блестели на мокрой листве деревьев, и слышен был стук колес на стыках. Нет, не успеть!

Он сел посреди колеи, уперся ягодицами в рамный рельс, пятками – в остряк. Поднатужился изо всех сил. Куда там! С таким же успехом можно груженый «БелАЗ» толкать. И болты, соединяющие остряки с тягой, пальцами не раскрутить, качественно затянули.

– Что ж ты сразу не сказала?! – крикнул в сердцах.

– Это ты не сказал, куда бежишь! Я думала, ты предупредить машиниста хочешь.

Эль как зачарованная смотрела на конус света, скользящий по лесополосе. Пробормотала:

– Даже если папа нас сразу увидит, остановить груженый состав не успеет…

Охнула и бросилась прочь с насыпи. Испугалась? Лишь когда прожектор локомотива вынырнул из-за поворота, ударил в глаза, Сережа понял, куда она побежала. Колея, по которой шел скорый, была прямой как стрела, машинист издалека увидит человека на рельсах! Вскочил, бросился следом за девочкой.

Он взбирался на вторую насыпь, когда локомотив скорого прогудел коротко и сердито, требуя освободить дорогу. Эль шла навстречу поезду, размахивая поднятыми над головой руками. Сережа, прихрамывая от боли в разбитых коленках, поспешил к ней. Локомотив прогудел еще сердитее: «Уходи! Не заставляй останавливаться, выбиваться из расписания!» Девочка и не думала подчиняться. И тогда локомотив начал тормозить. Обиженно завизжали колеса, но гудок не умолкал: «Слишком близко, опасно, не успею!» Эль попятилась, однако с колеи не сошла: вдруг поезд снова разгонится?

За спиной громко загрохотало: товарняк взрезал вторую стрелку, въехал на чужой путь. Сережа не оглянулся, и так понятно: сейчас прожектор пассажирского поезда осветил вынырнувшие из темноты цистерны. Дело сделано, машинист будет тормозить до полной остановки.

– Уходи! – закричал, стараясь пересилить гудки локомотивов.

Эль шагнула в сторону и вдруг опрокинулась нелепо. Зацепилась ногой, поскользнулась?! Упала прямо на рельс.

Сережа больше не чувствовал ночного холода, льющейся с неба воды, боли в синяках, ссадинах и порезах. Крушения не будет, благодаря Эль машинист начал тормозить на полминуты раньше, и расстояния теперь хватало, чтобы не врезаться в цистерны. Но между неумолимо накатывающим локомотивом и лежащей на рельсах девочкой расстояния не было вообще. Значит, нужно успеть добежать, отнести в сторону, оттащить, оттолкнуть хоть бы… Он прыгнул навстречу визжащим, разбрасывающим искры колесам.

Сережа открыл глаза. Камешки насыпи оказались на удивление гладкими, не впивались в кожу. Они были влажными, но дождь не шел. И тихо – ни лязга колес, ни рева гудков. Прожектор светит высоко вверху. Сережа разжал пальцы, отпуская руку девочки. Сел. Осторожно потряс за плечо.

– Эль, ты жива?

Она открыла глаза. Потрогала голову, засипела.

– Ух и приложилась, шишка здоровенная будет. И копчиком. Как теперь сидеть? – Перевернулась на бок, уставилась на Сережу. – Как ты нас сюда вытащил? Там же никакой двери не было!

Он понял наконец: это же Секретный Берег! Не догадался сразу, потому что не бывал здесь ночью. Не знал, что здесь бывает ночь. Но двери в самом деле не было…

Эль не ждала ответа. Постанывая, поднялась на ноги, запрокинула голову. Прошептала восторженно:

– Маяк заработал. Он светит!

Пробивая ночной мрак, луч прожектора уходил в бесконечность. Сережа улыбнулся. Где-то там, за этой бесконечностью, девочка Эльвира Вигдорова спит у себя в постели, и ее папа скоро вернется из командировки. А мальчик Сергей Гончаров сидит в купе поезда, и мама, испуганная, разбуженная внезапной остановкой, крепко обнимает его. И ничего плохого не случилось!

– Идем! – позвала Эль. Они взялись за руки и шагнули к двери. Представлять, что за ней, не требовалось, они и так знали. Винтовая лестница, бегущая вверх.

Евгений Шиков
Девчонок в космос не пускают

Когда Алена смотрела на небо, ей казалось, что небо тоже смотрит на нее. И черное, все в звездных точках, ночное небо, и яркое, голубое летнее небо, и низкое серое небо московской осени, и такое многоцветное закатное небо ― каждое из них смотрело на нее по-своему, не отводя от Алены своего внимательного взгляда. И если смотреть очень-очень долго, то можно представить, что ты в нем летишь. Что ты умеешь летать по-настоящему.

Когда Алена смотрела на небо, ей казалось, что там, в небе, ее кто-то ждет.


― Когда-нибудь, я полечу в космос.

– Это когда?

– Когда-нибудь. Но скоро.

– А я тогда полечу на Марс.

– Ты глупый. Марс ― он тоже в космосе.

– Мне космос не нужен. Мне Марс нужен.

– У тебя не получится, чтобы без космоса. Так не бывает ― чтобы сразу на Марс.

– С чего бы это?

– С того бы это! Чтобы долететь до Марса, надо сначала залететь в космос!

– Не-а. Я его облечу.

– Его нельзя облететь. Это же космос. Он везде!

– Ну, здесь же его нет.

– Здесь? Здесь, может, и нет.

– И на Марсе нет?

– И на Марсе нет…

– Тогда, значит, если я перемещусь отсюда на Марс…

– Погоди… и как это ты думаешь переместиться на Марс?

– Ну а как ты думаешь переместиться в космос?

– Полететь! Я думаю ― по-ле-теть в космос! На ракете! Со ступенями.

– Со ступенями?

– Со ступенями.

– Глупость-то какая! Зачем ракете ступени?

– Без ступеней ракеты не летают.

– Вообще?

– Вообще.

– А я думал, они без топлива не летают.

– И без топлива тоже. Ракеты вообще много без чего не летают.

Замолчав, они оба стали разглядывать свою обувь. На Алене были ярко-желтые кеды, по бокам которых она нарисовала молнии. На Андрее были старые потрепанные кроссовки. Солнце уже приготовилось садиться; все разошлись по домам. На улице оставались только они двое. Алена ― потому что родители у нее раньше девяти домой не приходили; Андрей ― потому что был, как говорили, из неблагополучной семьи. Почти каждый вечер, кроме выходных, они оставались на улице вдвоем ― до тех пор, пока с работы не возвращалась мама Алены и не забирала ее домой. А пока ее не было, они сидели и болтали. Это было вполне ничего ― сидеть так и болтать с кем-то. Алена даже как-то попробовала болтать с родителями, но вскоре выяснила, что с ними болтать было ну просто невозможно.

– Совсем скоро, ― говорила она, например, ― я полечу в космос и стану космонавтом.

Тогда мама сдержанно кивала, поправляла очки и говорила:

– Отлично. Но ведь ты понимаешь, что для этого надо учиться не просто хорошо, а очень хорошо?

Ну и как прикажете с этим спорить? Сиди молча и пей свое какао. Скукота.

Другое дело ― Андрей. Когда она сказала ему, что скоро полетит в космос, он сразу же покачал головой и сказал:

– Ничего подобного. Девчонки не бывают космонавтами.

– А вот и бывают! ― сказала Алена, чувствуя затаенную радость ― уж тут-то она знала, что ответить! ― Я в книге видела!

– Ну, в книге, может, и бывают, а по-настоящему ― не бывают. Девчонок в космос не пускают.

– Ага, скажешь тоже! Пускают! Была даже первая женщина-космонавт!

– Первый космонавт не был женщиной. Первый космонавт был Гагариным.

– А первый космонавт-женщина Гагариным не был!

– А кем же он был?

– Он был Валентиной Терешковой!

– Ну, не знаю… ― Андрей пожал плечами, ― значит, она летала в какой-нибудь другой космос. Который для девчонок.

– Ничего не для девчонок! Она летала в обычный космос! В мужской!

– В мужской космос ее бы не пустили, ― уверенно сказал Андрей.

– Еще как пустили бы… Тьфу! Да нет никакого мужского космоса! Есть просто космос! Его не бывает «женского» и «мужского»!

– Ничего ты не понимаешь, ― покачал головой Андрей. ― Это ведь как с футболом. Или с баскетболом. Есть женский, есть мужской. И женщин в мужской баскетбол не пускают. Потому что вы маленькие, и когда ударяетесь ― плачете. А еще вы бегаете небыстро. И раздевалка вам отдельная нужна. Ничего тут не поделаешь. ― Он тяжело вздохнул и покачал головой. ― Не женская это штука ― космос.

Некоторое время Алена даже не знала, что ему сказать ― он выглядел таким самодовольным, как… как какой-нибудь индюк! И глупым, как… как обезьяна! Или… или как индюк! Но в тот самый миг, когда Алена уже открыла рот, чтобы сказать ему все это, ей помешали.

– Алена! ― сказала мама, беря ее за руку. ― Я тебе кричу-кричу ― не слышишь, что ли? Прощайся быстрее с другом, и пойдем.

– Он мне никакой не… Я… нет, я еще… ― Поняв, что тут ничего не поделаешь, Алена, смирившись, пошла за мамой, но, напоследок, исхитрилась-таки обернуться и посмотреть на Андрея таким взглядом, что тот вспыхнул бы синим пламенем ― если б у него была хотя бы одна-единственная капля совести. Но Андрей остался сидеть, как ни в чем не бывало, и даже не задымился, а это, как говорила мама, говорило о многом, не так ли?

Как бы там ни было, с этого вечера Алену ждало не только небо.

Каждый вечер, на одной из четырех скамеек вокруг баскетбольной площадки, они с Андреем обсуждали возможность выхода в космос. Надо сказать, Андрей был мастак придумывать всякие сложности ― да такие, что даже Алена, которая прочитала все книги, в названии которых было слово «КОСМОС», частенько попадала впросак. Например, сидели они как-то вечером с пакетиком семечек на скамейке номер четыре, а он возьми да и спроси:

– А как будет космонавт в женском роде?

– Космонавт в женском роде? ― переспросила Алена.

– Да. Космонавт в женском роде. Может, космонавтиха?

– Чего? ― Алена прыснула. ― Такого слова нет даже!

– А как тогда?

– Не знаю… наверное, космонавта!

– Космонавта? А может, космонавтина?

– Не-е. Точно не космонавтина…

– Космонавтинка? Космонтана? Косменщица? Космонавтовка?

– Нет! Нет! ― Алена, смеясь, мотала головой. ― Не так, уж точно не так!

– Космонюня? Косметиха?

– Косметиха? ― Алена подумала, что сейчас умрет со смеху. ― Ты сказал ― косметиха?

– Ну да… косметиха. ― Он тоже засмеялся. ― А что? Первая в мире женщина-косметиха!

– Да нет же! Она… она… космонавтка! Вот!

Некоторое время после этого они сидели молча, изредка посмеиваясь. Затем Андрей спрашивал:

– А ребенок-космонавт? Космонавтенок? Или космонавтюк?

И они начинали по-новому.

– Видишь? ― сказал как-то Андрей и показал пальцем на один из домов. ― Видишь то окно? На предпоследнем этаже. Раз, два… четвертое с краю?

– Пальцем показывать некрасиво, ― сказала ему Алена.

Андрей покосился на нее и засунул обе руки в карманы. Они сидели на скамейке номер три, так что солнце светило им прямо в затылки, отчего их тени вытянулись и лежали поперек всего баскетбольного поля длинными черными полосами. При желании, можно было поднять руку, и тогда одна из полос тоже приходила в движение ― накрывая, например, лавочку номер два на противоположной стороне поля.

– Ну хорошо, я вижу окно, ― сказала Алена. ― Дальше что?

– Я живу там, ― сказал Андрей. ― Когда окно загорится ― мне можно идти домой.

– В смысле ― пора домой?

– Нет. В смысле ― можно домой.

– А до этого что? ― засмеялась Алена. ― До этого нельзя, что ли?

– Нельзя.

– Как это?

– Так это. У меня ключей нет. Ключи только у папы. А он возвращается поздно.

Некоторое время Алена обдумывала его слова.

– То есть ты весь день делаешь, чего хочешь, так?

– С чего бы? В начале ― подготовительные в школе. Сегодня вот ― математика. Секции еще… Потом заношу портфель…

– Куда это ты его заносишь?

– К соседке заношу… потом пью у нее чай, и иду гулять…

– А-а. Тогда понятно. ― Алена представила все это и пожала плечами. ― Не так уж и плохо.

– Да я и не жалуюсь.

Алена посмотрела на небо.

– Видишь вон ту звезду? ― Она ударила его в плечо локтем. ― Вон ту вот, почти у земли?

Андрей присмотрелся.

– Где? Не вижу.

– Да вон же! Ты что, слепой?

– Нет. Просто у меня зрение плохое.

– Серьезно? А чего тогда очки не носишь?

– Я ношу. Я их просто разбил.

– Врешь! Я тебя никогда в очках не видела!

– Я их еще весной разбил…

– А чего тебе тогда новые не купили?

– Чего-чего? ― Андрей нахмурился. ― Не купили и не купили. Мне и без очков нормально.

«Странный он какой-то, ― подумала Алена. ― Не купили, так не купили, чего стесняться-то»?

– Вон там, ― она показала пальцем. ― Если от дома, то вправо и вниз.

– Показывать пальцем ― неприлично!

– Да брось ты! Какой там! Смотри, ну? Во-о-он там!

Какое-то время Андрей вглядывался в небо, смешно щуря глаза, а потом улыбнулся.

– Вижу! Красная, да?

– Ага, красная! А знаешь, что это?

– Что? Звезда, что!

– А вот и не угадал! ― и Алена с гордостью посмотрела на него. ― Это ― Венера!

– Венера? Которая планета?

– Ага.

– Чушь. Планеты ― они большие. Как Луна.

– Луна ― не планета.

– А что тогда?

– Луна ― это спутник.

– Луна и спутник, и планета. И то и другое. А это ― звезда. Потому что маленькая.

– На самом деле, звезды ― они большие. Как Солнце, а иногда даже больше. Как Солнце плюс Луна. А некоторые ― еще больше.

– Ну не знаю. ― Андрей снова сощурился, потом помотал головой. ― Не знаю. Звезда как звезда.

– Планета! Это планета, я тебе…

– Алена!

Алена вздрогнула и обернулась.

– Ой, ― сказала она, ― это мама. Я пошла.

– Ага.

– Ну, пока.

– Ага.

Алена побежала к маме. Позади нее Андрей посмотрел на свои окна ― те были темными. Тогда он вновь сощурился и перевел взгляд на небо.

– Звезда как звезда, ― сказал он через какое-то время. ― Никакая не планета. Все она врет.

Вечером Алена, держа в руках кружку с какао, выглянула на улицу и нашла окна Андреевой квартиры. Там горел свет.

– Мам, а мам? ― сказала она. ― А что такое ― неблагополучная семья?

Мама повернулась и несколько секунд смотрела на Алену. Громко разговаривал телевизор.

– Ты почему спрашиваешь? Что, кто-то сказал тебе, что у нас неблагополучная семья?

– Не-е. Я про Андрея думаю.

– Про Андрея? ― Мама задумалась. ― Про какого Андрея?

– Ну, с которым мы… ну, дружим с которым.

Как всегда, разговаривая с мамой, Алена чувствовала, как она все больше путается в словах. К тому же она начала краснеть. Этого еще не хватало!

– А-а, этот Андрей. ― Мама вновь отвернулась к телевизору. ― У него отец ― бывший военный, квартиры нет… вот они и мотаются туда-сюда…

– А мама?

– Что мама?

– А мама их где?

– Не знаю… ушла, наверное…

– Как это ушла? Куда ушла?

Мама снова оторвалась от телевизора и посмотрела на нее, но в этот раз ― внимательней, и как-то по-доброму.

– Не знаю, Алена… просто ушла.

– А ты не уйдешь?

– Я? А тебе что, хочется, чтобы я ушла?

– Нет, конечно! Мне не хочется.

– Ну, в таком случае, никуда я не уйду. Пей какао.

– Ага.

И Алена стала пить какао.


Андрей стоял у края баскетбольной площадки и смотрел, как взрослые ребята гоняют мяч. Алена подошла к нему и встала рядом.

– Привет, ― сказала она.

Андрей не ответил. Он следил глазами за мячом и даже не моргал.

– Э-эй, космонавтенок! ― позвала его Алена.

Он повернулся, некоторое время смотрел на нее, а затем вновь перевел взгляд на поле. Смотрел он точь-в-точь как мама прошлым вечером.

– Эй, Андрей! Ты чего? ― сказала ему Алена и ткнула кулаком ему в плечо. ― Это ж я.

– Мы, ― сказал Андрей, ― уезжаем завтра.

Алена несколько раз открыла и закрыла рот. Затем она повернулась и тоже стала смотреть на площадку.

– Как это ― «уезжаем»?

– Так это. Уезжаем.

– Но почему? ― Алена посмотрела на него. ― Ты же сказал ― на все лето!

– А потому. Ольге Георгиевне надоело в Турции, вот она и возвращается раньше. Уже завтра. А мы с папой едем обратно.

– Обратно куда?

Андрей пожал плечами.

– Не знаю. Наверное, в Мурманск.

– В Мурманск? Это который у моря? В тот Мурманск?

– Ага!

– А ты не можешь остаться?

– Нет. Не могу.

Алена вновь стала следить за мячом. Хоть площадка и была баскетбольной, но играли на ней всегда, почему-то в футбол. Две команды по пять человек носились туда-сюда, еще две команды ждали своей очереди на траве. Было жарко.

Алена следила за мячом до тех пор, пока не поняла, что больше его не видит. Затем медленно растворились игроки. Потом растворилось вообще все, перемешалось, как краски у плохого художника.

– Эй, ты чего? ― услышала она голос Андрея. ― Ты чего, плачешь?

– Не твое дело, ― сказала она. ― Езжай в свой Мурманск.

– Слушай, я… я просто… ― Она услышала, как он вздохнул. ― Я через год опять приеду.

– Ну и приезжай. Меня здесь уже не будет. Я уже в космос полечу.

– Да… Может, и полетишь… На Венеру, да?

– И полечу!

Алена повернулась и пошла к дому. Затем она побежала, стирая пальцами слезы.

«Вы маленькие, ― вспомнила она слова Андрея, ― и когда ударяетесь ― плачете. А еще вы бегаете небыстро».

Всхлипнув, она побежала изо всех сил.

Собрались они скоро ― Алена смотрела из окна, как отец Андрея спустил несколько сумок с вещами, положил их в багажник «жигулей»; затем он и еще какой-то мужик, вытащили матрац и привязали его сверху машины. Затем они сели в нее сами и уехали. Просто так вот сели ― и уехали. Остался только мужик, помогавший им вытаскивать матрац. Но и он тоже вскоре ушел. С какой-то яростью Алена подумала, что Андрей даже не посмотрел в ее сторону, даже не попытался найти ее ― а ведь окна ее квартиры всего на третьем этаже, можно было бы и постараться! Затем Алена вспомнила, что никогда не говорила ему, где она живет ― и перестала злиться.

Спустившись с подоконника, она взяла свои любимые книги, но даже они не могли ее занять надолго. Куда не посмотри ― все уже было занято, даже в космосе. Первый человек в космосе ― занят. Первая женщина в космосе ― занята. Первый человек на Луне ― занят. Первый космический турист ― занят. Кем ей стать? И не случится ли такого, что в тот день, когда она уже готова будет вылететь в космос, кто-нибудь вдруг не вернется из какой-нибудь… из какой-нибудь Турции, и не займет ее, Аленино, место?

Андрей теперь, наверное, едет в Мурманск.

В Мурманск.

Вот уж кому не стать космонавтом…

Алена вдруг вскочила на ноги, и, скинув книги на пол, подбежала к зеркалу. Внимательно посмотрела на себя. Сделала самое грозное лицо.

– Сегодня! ― сказала она, затем прочистила горло и попробовала еще раз. ― Сегодня! Впервые в истории космонавтики! На орбиту! Самостоятельно! С огромным ускорением! Выходит Алена ― первая девочка-космонавт в мире!!! ― Алена отдышалась, затем продолжила: ― А за ней! На расстоянии трех целых трех десятых парсек! Следует Андрей ― первый мальчик-космонавт из неблагополучной семьи!!! Жители ликуют и бросают вверх шляпы! Вдвоем они направляются к поверхности Венеры!!! Жители Венеры тоже ликуют и бросают вверх шляпы!!! А они… а они…

Алена со злости ударила ногой по дивану.

Ну вот.

Снова расплакалась и испортила такую классную картину.

Когда Алена смотрела на небо, ей казалось, что небо тоже смотрит на нее.

Александр Голиков
Факельщик

― Докладывайте! ― велел Координатор.

– Контейнер с артефактом был утерян при гиперпереходе из Сумтистана на оперативную базу в Месоте, ― начал Распорядитель. Глаза его ничего не выражали. ― Полевой агент, отвечающий за доставку, утверждает, что имела место точечная деструкция. Возможно, готовился удар и по вектору ухода, чтобы наверняка. Агенту, во избежание утечки, пришлось включить поисковый маячок и сбросить артефакт в режиме самонаведения; сейчас контейнер находится на планете Земля, на самой границе Месотского сектора. От нас пятьдесят парсек. Почему он попал именно туда, вопрос отдельный и весьма занятный.

– А если бы не успел сбросить?

– Агенты уровня «альфа» подготовлены по программе «супер», успел бы. Хотя нападение на гиперкапсулу он не учел. Да и кто бы учел? До сегодняшнего дня это считалось невозможным.

– Ладно, о нападавших потом. Что дальше?

– Дальше начинаются чудеса. Это тот самый занятный вопрос. Не наблюдал бы сам ― не поверил…

Голос в голове словно заноза. Говорил, когда захочет, заставлял делать то, что он, Ким, по трезвому разумению и делать бы не стал. Но делал. Голос имел над ним необъяснимую власть: приказал ― и Ким шел выполнять. Без сомнения и оглядки. Прямо вуду какое-то! При этом Ким не впадал в транс, не отключался, а вполне отдавал себе отчет, кто он такой, где находится, какой день недели и вообще мелочи помнил. И проклинал минуту, когда решил взять тот мерцающий футляр, выглядевший совершенно чужеродно; у них в Никольске на хрустальном заводе такого уж точно не делают. Штука эта будто сама в руки просилась. Ким не без оснований подозревал, что все теперь с ним происходящее и есть следствие того, что он взял в руки там, у мостика. Потому что Голос в его голове зазвучал в ту же секунду, как только он притронулся к футляру, будто включился от прикосновения пальцев: «Откроешь ― умрешь. Но носи всегда с собой. Это важно для связи. Жди дальнейших инструкций». Голосу он поверил сразу, пришло вдруг чувство, что лучше с ним не спорить. Умирать в двенадцать лет незнамо за что не хотелось, поэтому мерцающую штуковину он засунул в карман джинсов, благо вещь оказалась узкой и длинной, вполне поместилась, и отправился домой, полный впечатлений.

Потом была пара необычных «заданий». Вчера он по приказу Голоса целый день бродил по Никольску, раз сто проходя туда-сюда по центральным улицам. К вечеру его отпустили, и Ким на ватных ногах, вконец одуревший, кое-как добрался до дома и сразу завалился спать, даже не вспомнив об ужине. Мать только плечами пожала, не стала настаивать: чувствовала своим материнским сердцем, что сына сейчас лучше не трогать. Впрочем, он у нее с рождения такой… странный. Весь в папашу, тот тоже больше молчал всю дорогу, себе на уме был, все искал чего-то, места не находил. Вот и Ким молчаливый, слова не дождешься, будто в себя погружен, ищет там не пойми что. А чего искать-то? Все мы из одинакового теста слеплены, и внутри все одинаковое. Или не все? Мать вздохнула и ушла к телевизору.

Сегодня Голос приказал сходить на то место, где он нашел Вещь. Под тот мостик через ручей. Битый час Ким лазил вокруг, перемазался, как черт, пока Голос не велел уходить. А вечером вдруг приказал собраться и ждать. И не забыть оружие. Беда была в том, что связь у них оказалась односторонней, Ким не мог уточнить, что значит «собраться» и как быть с оружием, которого нет и не предвидится. Разве что перочинный ножик в кармане. Он мысленно задавал вопросы, пытался как-то достучаться «до небес», но все без толку. Со стороны, наверное, выглядело смешно: беззвучно разевал рот, гримасничал, морщил лоб. Но Киму было не до смеха. Третий день уже не улыбалось. Совсем.

А сейчас Голос сказал: «Пятый путь, три утра, десятый вагон от головы состава, с собой сумка с припасами, возьми оружие. Контейнер сберечь во что бы то ни стало!» И дал картинку железнодорожной станции. Через секунду контакт прервался.

А железной дороги у них в Никольске отродясь не было. Правда, в двадцати километрах находилась станция Ночка. Там линия есть, идет на Ульяновск. И картинка вроде как ночкинской станции. И что? Туда?

Он столбом стоял возле шиномонтажки на Пролетарской, как раз домой возвращался, когда накрыло. Голосу, судя по всему, плевать, день тут или ночь, ворвется в сознание ветром перемен, скажет, что делать, а ты после как заводной, механически переставляешь ноги и бездумно делаешь, что велели. Третий день Ким живет какой-то чужой жизнью, оставаясь при этом самим собой. Парадокс, нонсенс, чтоб им всем пусто было. Кому это всем, Ким представлял весьма смутно. Но ведь кто-то же там есть, в его голове?

– Пацан, тебе чего? ― Рабочий с монтажки непонимающе уставился на застывшего Кима.

– Ничего, ― буркнул тот и потопал дальше. Задача Голосом поставлена, и Ким уже понял, что делать. Доберется на велосипеде, матери записку оставит. А со школой как быть? И что с оружием? Эй, Голос, ты где? Какое еще оружие?! И куда ехать? Надолго или как?..

– Что за чудеса?

– Контейнер с артефактом подобрал местный. Тут же был взят под контроль пси-оператором.

– Минуту! Как это ― подобрал? Он что, контейнер увидел?! Местный увидел находящийся в «мембране» контейнер?

– Именно. Для него он оказался вполне материален. Вывод: этот местный обладает ресурсами организма, схожими с возможностями полевых агентов уровня «бетта». Или даже выше, тут пока трудно что-либо конкретно утверждать. Понятно, что сам он ничего про это не знает. Как у них там говорят, оказался в нужном месте в нужное время…

– А ведь у контейнера был задействован режим самонаведения, так? ― задумчиво промолвил Координатор. ― И почему тогда, спрашивается, артефакт навелся не на базу в Месоте, а на этого аборигена?

– Да, я тоже об этом сразу подумал. Поэтому и ведем его сейчас по программе «Факельщик», рассчитанной как раз на раскрытие потенциала предполагаемых «спящих»…

– Что с изъятием?

– Готовимся, задействованы все специалисты. Через несколько часов приступим.

Координатор встал, подошел к большому окну, сцепил пальцы рук за спиной. Внешне похож на человека, только пальцев на руке шесть. Смотрел на панораму большого города за окном и о чем-то напряженно размышлял. Распорядитель терпеливо дожидался дальнейших распоряжений. Чего-чего, а терпения ему хватало…

До станции Ким добрался глухой ночью. На дворе начало октября, светало достаточно поздно. Страшновато было ехать в кромешной тьме, хорошо, фонарик взял, да и трасса оказалась пустынна ― в районе по ночам почти никто не ездит. Незачем да и особо некуда.

Под лай собак доехал до одноэтажного здания станции, слез с велосипеда и прикинул, куда бы его спрятать ― жалко до слез, ведь запросто своруют бесхозную вещь, ночкинские те еще засранцы. В конце концов, затолкал его между штабелями шпал и стеной сарая, стараясь продвинуть как можно дальше. Утащат, как возвращаться-то будет? Да и вещь в хозяйстве нужная, а там и багажник на задней раме. Вздохнул, перекрестил велик и отправился к путям, спотыкаясь и чертыхаясь. Никакой сумки с едой не взял, решил, что как-нибудь перебьется, зато руки свободны. А вот ножик перочинный прихватил. Не понравилось ему упоминание об оружии.

Который тут пятый путь? Если считать от здания вокзала, то впереди. Пара фонарей мало что освещали, но дальше как раз и виднелся грузовой состав. Чернильно-черное на темном. Так, а с какой стороны локомотив? Похоже, справа, в ту сторону и Ульяновск, а слева только ветка к цементному заводу, делать там нечего. И направился направо, наискось, ближе к составу. Как ни странно, ни мандража, ни страха не испытывал, а вот любопытства хватало. Опознав тушу локомотива, отсчитал от него десять вагонов, подошел к нужному. Посветил. Ничего не опломбировано, вагон оказался пустым. Тем лучше. Что бы он делал, окажись вагон заперт и под пломбой? На крышу бы полез? Забрался, внутри чуть теплее, чем снаружи. Прошел к торцу, уселся на грязный пол. Вроде все, что дальше? Эй, Голос?..

– А что с нападавшими? Есть версии? ― спросил от окна Координатор, вяло наблюдая, как заходит на посадку скаттер.

– Аналитики склоняются к тому, что это зуниты. Вероятность больше девяноста процентов. Зуниты давно охотятся за артефактом, им он необходим так же, как и нам. Поэтому защищаться будем прежде всего от них.

– Хм… Но как вы защитите местного, если с ним всего лишь установлена пси-связь, да и то при помощи контейнера с маяком? Ведь сейчас он в качестве неопытного полевого агента, верно?

– Группа БР уже в пути, им осталось пару прыжков до цели. Это первое. Второе: программа «Факельщик» поможет. Надеюсь, местный не просто так оказался на пути артефакта. Это если мы обнаружим там чье-то вмешательство со стороны. Но очень надеюсь, что до драки дело не дойдет, потому что велели объекту для проверки весь световой день ходить по городу и слежки не обнаружили. И третье: на пути следования аборигена мы подготовили векторный портал, он скоро откроется, все-таки пятьдесят парсек, но техники обещали точную наводку. Заберем аборигена, изымем контейнер с артефактом и потом отправим домой.

– Какая отправка? ― резко повернулся Координатор. ― Необходимо срочно изучить этот феномен. Не просто же так артефакт на него навелся? И не просто так дался в руки? В чудеса я не верю. Но если возникнет хоть малейшая угроза утечки и артефакт может оказаться у зунитов… Надеюсь, понятно?

– Разумеется. Прежде всего артефакт, это единственный приоритет. Все остальное ― несущественно.

Поезд тронулся рывком, со скрежетом, и Ким даже обрадовался ― скоро все разрешится. Внутри вагона стояла кромешная тьма (дверь он плотно закрыл, мало ли?), поэтому осторожно достал футляр, положил рядом. Стало светлее. И где-то красиво: светил футляр матовым, мерцал, как уголек в костре, только белым, а не тускло-багровым. Ким зачарованно на него уставился. Длиной футляр сантиметров тридцать ― тридцать пять, руке было приятно к нему прикасаться и чувствовалось, что внутри пульсирует что-то живое, настоящее, но до того нездешнее, что даже далекие звезды казались куда ближе и роднее. И неожиданно прилег рядом, прижался щекой, ― тянуло его к мерцающему неодолимо, захотелось футляр открыть, заглянуть внутрь и… Или захлебнуться счастьем, или подавиться собственной кровью. Он взял футляр в руку, погладил мягкое свечение. Тут же словно иголки прошлись по телу ― быстро, легко, дружелюбно, словно щенок обнюхал, виляя хвостиком. Ким улыбнулся щенку в ответ и собрался было футляр открыть, но вагон непостижимым образом вдруг резко накренился, и Ким кубарем полетел прямо к двери, при этом выронив футляр, больно приложившись коленкой и расквасив нос. Снаружи страшно выло, будто тропический ураган плюнул на Индийский океан и срочно примчался сюда, на Среднерусскую возвышенность. Оглушительно гремело и скрежетало, а вагон, продолжая крениться, стал медленно подниматься. Что-то со звоном лопнуло там, снаружи, и улетело куда-то к черту в зубы. Ким лихорадочно оглядывался, пока не увидел футляр у противоположной стенки. Мерцал тот слабо, казалось, сейчас вовсе угаснет. Вагон продолжал подниматься, наплевав на все законы физики. И Киму стало страшно.

«Немедленно возьми контейнер!» ― заорал Голос, и виски сдавило так, что глаза чуть из орбит не выскочили.

Ким собрал все мужество, что еще осталось, хлюпнул кровью и на четвереньках пополз в сторону матово-мерцающего. По-прежнему почти ничего не видно, вагон продолжал подниматься, а сверху вдруг начала светиться крыша ― мертвым сиреневым светом. Вагон тряхнуло, потом подбросило, и Ким пролетел метров пять, опять приложившись коленкой. Взвыл. Но зато оказался рядом с футляром, быстро его схватил и крепко прижал к груди. Голова гудела, из носа обильно капало, и кровь падала прямо на футляр, шипела, как на раскаленной сковородке, и поднималась к лицу красным дымком. Ким вздохнул раз, другой, третий и… мозги будто вмиг просветлели! Словно жил в каких-то до этого потемках, а тут сразу включили сотню мощных прожекторов. В голове стало ясно-ясно, легко-легко, и он с любовью глянул на контейнер. Теперь Ким знал, что это такое. А так же зачем он здесь, откуда взялся Голос в голове и кто через минуту проникнет в вагон через крышу. Щенок потерся о ноги, тявкнул, задумался на мгновение, потом дернулся, спружинил и превратился в огромного красивого пса. Осмотрелся грозно и лизнул Киму пальцы. Язык у пса оказался теплым и шершавым, совсем как у их Шарика.

– А говорят, чудес не бывает, ― произнес Ким, легко открыл контейнер и взял в руку светящуюся узорчатую палочку. Пес одобрительно гавкнул на всю Вселенную.

Ким провел пальцем по узорам и опять почувствовал, как лизнули шершавым и теплым. Он улыбнулся, поднялся и взмахнул палочкой, как дирижер в оркестре.

Где-то ее называют струнным корректором, где-то пространственным преобразователем. Зуниты готовы все за нее отдать. Актовитяне, что контролировали его при помощи Голоса, хотели ею гасить и зажигать звезды. Ну, а он, Ким, знает ее точное название: волшебная палочка. И для начала просто уберется отсюда подальше.

Он проложил туннель к звездам, шагнул в него и исчез.

Поизучать его решили? Ну-ну. Он тоже готов учиться.

Маму Ким заберет чуток попозже. Велосипед тоже.

И подумает насчет Земли. Говорите, граница Месотского сектора?

Это же так далеко!

В центре Галактики должно быть намного лучше.

Григорий Панченко
Все хорошо[2]

― Бабушка, вот сюда садитесь. Да, да. Вот так… Удобно?

Жанна едва успела отвернуться, чтобы скрыть гримаску, потому что Рина Вадимовна приметлива. Бабушка…

Саму-то себя Жанна согласилась считать бабушкой с натяжкой и не сразу, на год позже, чем ею стала ― то есть в тридцать три. Ладно, это дело прошлое. Пять лет как прошлое. Шесть, точнее, включая тот самый год.

Тут, на детской площадке, ее тоже никто бабушкой не считает, а когда и если сюда является Сашка со своей девочкой (не слишком-то часто, по правде говоря!), то они Шурке, конечно, проходят как брат и сестра, старшие Жаннины дети. Еще бы. Сходство с младшеньким налицо.

Тут она опять скорчила гримаску, на этот раз самой себе, своим мыслям по поводу того, что ребята здесь редко появляются. Жанна с Алексом за маленьким Сашкой на игровой двор тоже не часто приходили. В основном пацана выгуливала ее мама ― и, разумеется, Рина Вадимовна, «бабушка Рина». Ее-то бабушкой зовут на автопилоте, все и всегда. Хотя она даже Алексу пра-, а наимладшему, то есть Шурке ― «да божечки ж мой!», как говорит мама, ― прапрапра- получается. Так не бывает. На весь район, по крайней мере, только у них в семье и есть. Да и на весь город, пожалуй.

Жанна этому давно отвыкла удивляться, и сейчас скорее самому своему удивлению удивилась: чего бы это вдруг? Был какой-то повод, ускользающая мысль ― но ухватить ее за хвост так и не вышло.

Спохватившись, поискала глазами внука. Тот был в полном порядке: с группой ровесников трех цветов кожи не считая переходных оттенков, болтая на четырех языках, сейчас испытывал в углу детского городка что-то летающее и жужжащее. На бабушку и прапрапрабабушку ни малейшего внимания не обращал.

Сейчас Жанна удержалась от гримаски, это было бы совсем нехорошо, да ей и самой стыдно сделалось, но… она ведь помнила время, когда такая вот пестрота и многоречье считались явлением куда как нежелательным. И вызывали очень даже косые взгляды. Не действия, нет, это было еще раньше (хотя ― как сказать), а вот взгляды и слова ― помнилось такое. А еще мамина скованность помнилась, тогда совсем непонятная, казавшаяся смешной…

– Не мешай ему, деточка, ― тихо сказала бабушка Рина, кивнув на прапраправнука, ― им теперь не до нас…

Да, до сих пор приметлива, зрение только в прошлом году отказывать начало. С ногами хуже ― ну так на то и бегунок. Правда, не любит его и хотя бы по дому сих пор сама ходить старается. И вот сейчас тоже в нем не осталась, пересела на скамью-кресло. Это, на площадке всем известно, «ЕЕ место», разве что какая из молодых мам по незнанию иногда его занимает.

– Да все в порядке, бабушка. Еще сорок две минуты может развлекаться сколько влезет.

– Сорок две… А что сегодня? Музыка?

– Нет, рет-сканнинг: четверг ведь…

Рина Вадимовна с некоторым недоумением покачала головой. Что такое рет-сканнинг, она в самых общих чертах представляла, но продолжала сомневаться, что это так уж необходимо детям. Жанна, честно говоря, тоже. Но ее дело бабушкино, и если родители считают… А они считали ― причем пацан с ними был более чем солидарен. Ладно, примем, что молодежи видней.

Летящее-жужжащее очередной раз вспорхнуло, сделало круг над головами малышни, а потом вдруг пошло в воздухе зигзагом. Оказалось, что оно вдобавок еще и светящееся. Заложило неуклюжий вираж ― и унеслось в сплетение кустов и деревьев, стеной поднимающихся за детской площадкой. Слышно было, как оно там пару раз трепетнуло крыльями, или что там у него, и замерло.

Послышался разочарованный многоголосый гвалт: заросли были непролазные, во всяком случае, для шестилеток.

Жанне отлично было известно, что по крайней мере одному из шестилеток этот аргумент не указ, потому она проворно вскочила, сама еще не решив, будет ли удерживать внука за шиворот или полезет в заросли вместо него (не хотелось бы: именно сегодня на ней дорогое и красивое). К счастью, делать выбор не понадобилось. Какой-то подросток, смутно знакомый, уже шагнул прямо в зеленую стену, точно в море прыгнул. Чей-то брат, надо полагать. Здесь всегда много ребят лицейского возраста.

Она хмыкнула, вспомнив себя и Алекса на этой самой площадке, семнадцатилетних, но уже с полуторагодовалым Сашкой. Что ж, они тогда не лицеисты были, а студенты. Студенческая же семья ― более или менее нормально… в основном. Два вундеркинда ― пара. Ну и с повтором через поколение, ага. Алекс-Сашка-Шурка. Шуренок. Мои мужчины, мальчики мои…

Тут в глубине сознания вновь тенью скользнула какая-то неуловимая мысль, скрытная и шустрая, как мышь, а еще до странности тревожная. Жанна, уже начавшая было опускаться на скамейку, в панике выпрямилась и зашарила глазами по детской площадке, ища внука. Да вот же он, принимает из рук того парня летуче-жужжаще-светящееся ― то есть, собственно, теперь оно тихо и неподвижно, хотя парой огоньков продолжает посверкивать.

Никакой опасности. Нигде и ниоткуда. Просто быть не может.

Тем не менее она продолжала стоять, бдительно оглядываясь по сторонам, а пуще всего всматривалась в ту непролазную поросль, куда давеча упорхнула игрушка. Ощущала себя при этом, конечно, полной дурой.

Очень удивилась, обнаружив, что старушка внимательно смотрит в ту же сторону, на сплетенье ветвей и стволов. Правда, опаски в ее взгляде не было, а было… поди угадай. Какое-то непонятное чувство.

Тут Жанна обнаружила, что ощущение беды окончательно развеялось.

– Давно пора все это расчистить, ― кивнув на заросли, сказала она, словно лелея свою прежнюю тревогу.

– Там бетон, ― коротко ответила Рина.

– Где?

– Сразу за этим… палисадником. И под ним. Ну же, деточка, разве ты не помнишь?

А. Ну да. «Палисадником», даже скорее рощицей, на небольшом холме, так странно и вроде бы не к месту замыкающем квадрат двора, Жанна с Алексом в год своего знакомства пользовались вовсю. Тут ведь больше и негде толком уединиться: повсюду чужие глаза, а за окраиной ― степь, терриконы… В этом смысле город на удивление мало изменился с тех уже довольно-таки давних пор, как программа «Ушинский-XXI» превратила его из захолустного умирающего промцентра в академический городок нового поколения.

Кривенькие деревца в этой роще и низкорослые, кустарник тоже неприхотливый, а потому густой, борющийся сам с собой за каждую пядь. Похоже, там и вправду прямо под корнями какие-то развалины. Помнится, очень неудобно было: сквозь почву и листья то и дело камни впивались, в спину и еще куда не надо, причем в самые не подходящие для этого мгновения. То есть, получается, не камни, а бетонное крошево.

Смущаться и краснеть по поводу этих воспоминаний совсем нечего. Она давно уже не «та приезжая девчонка, непонятно каким способом получившая университетский грант и сразу же положившая глаз на нашего золотого мальчика», а почтенная супруга этого золотого мальчика, мать его платинового сына и бабушка совсем уж бриллиантового внука.

Времена тогда были странные и смутные ― последний тандем, предпоследний майдан… Жанна в свои тогдашние даже не шестнадцать об этом, конечно, не задумывалась напрочь, а мамину повышенную осторожность воспринимала по привычной схеме «ох-уж-эти-взрослые-ну-что-они-вообще-понимают»: у нее и в мыслях не было, что они с мамой, вдвоем живущие на ее вундеркиндскую стипендию, тоже могут восприниматься как понаехавшие тут. А уж вежливо-каменные лица родителей Алекса она вообще скорее потом вспомнила, чем заметила прямо тогда ― да и в любом случае это для нее тоже были «ох-уж-эти-взрослые».

С некоторых пор она первоначальные чувства Алексовых родителей, в общем, начала понимать, пусть и с поправкой на успокоившееся время. А когда Сашка, в те же пятнадцать с половиной, учудил такой вот вундеркиндский дубль ― поняла и без «в общем». Да уж. Не сложись у нее тогда, в тот первый университетский год, совершенно безоблачные отношения с Алексовой прабабушкой…

Но они сложились. Жанна так ни разу старушку по отчеству и не назвала: «нет-нет, деточка, зови меня просто Риной, так мне самой удобней»… Даже на «ты» обращаться просила, но тут уж просто язык не поворачивался. Хотя для многих тогдашних тинейджеров это нормально было, для нынешних ― тем паче.

Ладно, дело прошлое. Как бы там ни было, вот он ― Шура, Шуреныш, Шуреночек: самый младший в семье, самый бриллиантовый из всех внуков планеты Земля и ее окрестностей.

– Ну, не велика проблема ― бетон… ― по инерции возразила Жанна, думая уже совсем о другом.

– Довольно велика, ― Рина грустно покачала головой. ― Размером с дом. Бывший, конечно, но шестнадцатиэтажный. Он тогда в городе только один такой был. Да и после уже не строили…

Жанна несколько секунд усваивала информацию. Собственно, ничего диковинного, просто иногда забываешь, НАСКОЛЬКО Санина прапрапрабабушка путешественница во времени.

– Так это… во время Межевой войны?

Старушка кивнула.

– И вы…

Снова кивок.

– Да, деточка, ― после паузы добавила Рина Вадимовна, ― я видела его изнутри. И дом, и бомбоубежище. То, которое в подвале. Там, под… под рощей и холмом. Глубоко.

Жанна оглянулась на внука. Он авторитетно объяснял что-то сверстникам, двум мальчикам и раскосой смуглокожей девочке: крылатая игрушка была в руках как раз у нее. Тот парень лицейского возраста, что лазил в кусты, тоже стоял рядом, прислушивался с любопытством и удивлением, кажется, не все понимая. Потом младшие закончили консилиум и принялись за дело: положили игрушку на оградку песочницы, склонились над ней, принялись оживлять. Взлететь это чудо детской техники пока не взлетело, но зажужжало почти сразу, а со следующей попытки и засветилось множеством огоньков.

Ладно. Образцовая бабушка ― хорошо и правильно, но это не единственная профессия. Жанна села на скамью, активизировала бланкет, вывела на голограмму окно «Гамбит Лужина». Страница четырнадцать.

– …Мы тут всегда жили, ― произнесла старушка странным голосом, словно извиняясь. ― И играть сюда же ходили. Даже когда этого… бетона не было еще. Площадки детской, правда, тогда не было тоже, а вот дворик ― был. Кирилл, Леночка, Марина… еще Лева ― но это за несколько лет до, потом его увезли… Заур, Ленка-младшая… Алекс… Ну и я.

– Да все в порядке, бабушка. ― Жанна наконец сообразила, в чем дело: Рина о времени Межи со своей правнучатой невесткой, приезжей и крепко послевоенного поколения, говорила редко, но когда это все-таки случалось, в голосе ее неизбежно появлялась виноватость. ― Бетон так бетон, заросли так заросли. Бабушка, я сейчас немного поработаю, можно? Как раз на эту тему, кстати. Ну так, краем.

– Конечно-конечно, деточка. Я за Алексом-наимладшим присмотрю, ты не беспокойся.

Беспокоиться Жанна уже и не думала, но к тексту статьи почему-то вернулась с некоторым трудом. Так, а ну-ка оставим разброд и шатания, всего тридцать шесть минут прогулки осталось, даже не сорок две.

«…Насчитывающая две полные декады «эпоха Лужина», характеризующаяся подчеркнуто незамутненным оптимизмом и восторженным взглядом в будущее. Следует особо отметить полную искренность всех этих чувств. Сейчас в нее трудно поверить, особенно при учете того, что феномен межевых войн сосуществовал с той эпохой на протяжении полутора десятилетий из отведенных ей двух. Однако до поры Межа считалась явлением столь далеким, словно проходила по иной планете…»

Минуточку, а не анахронизм ли? Дата появления термина «Межа» именно в такой форме? Поиск… мимо. Мимо, мимо… И снова мимо. Ага, вот: широко распространенным становится на исходе, но в цитате корреспондента газеты «Bild» зафиксирован… ого: восемью годами раньше, причем не «Vermessung», а неуверенное калькирование «das “Mezja”», что позволяет еще годик-другой автохтонности накинуть.

«…словно проходила по иной планете. Достаточно сказать, что выросло и вступило в жизнь целое поколение, для которого «стратегия целых кафтанов» со школьной скамьи стала не только прагматическим руководством к действию, но и высоким, светлым, достойным восхищения ориентиром. Чрезвычайно характерная подробность: в ту пору буквально общим местом сделались пренебрежительные сопоставления набоковского Лужина с его старшим однофамильцем из «Преступления и наказания». Как с горечью заметил современник эпохи…»

Не назвать ли? Пожалуй, нет необходимости: общеизвестная цитата. Кто не узнает с ходу, задаст поиск в «зеркалке» и тут же получит фамилию. После чего весьма удивится.

«…заметил современник эпохи: «Мы же такими замечательными сами себе казались. И древними, и вечными, и едиными, больше всех заслужившими, нашедшими золотой алгоритм… в труде со всеми сообща, и заодно с правопорядком… Вот нас так и провоцируют на применение военной силы, а мы не поддадимся, пусть там всех хоть ипритом заливают ― ну и пожалуйста: Атлантический шельф наш, и экономика без санкций вперед скакнула, и без непечатного в печати все-таки лучше, разве не так? Да еще плюс защита традиционных ценностей. И куча других плюсов».

Одновременно зрела и ширилась убежденность, что власть свята даже в тех случаях, когда отвратительна. Потому что альтернатива ― не майдан, но Межа».

Внизу что-то требовательно пискнуло ― и Жанна чуть не подпрыгнула от неожиданности.

Потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить: перед ней собачий бегунок. А существо, на которое надето это устройство, ― щенок в наголовнике с фотоэлементами, совсем еще крохотный, даже породу не разобрать.

Все-таки это покамест редкость. Жанна о таких штуках, конечно, читала, даже писала, и в стерео видела, но своими глазами ― первый раз.

Щенок, то есть взрослый и даже старый пес, снова требовательно пискнул электронным голосом. Для него, разумеется, это был лай.

– Доброе утро, доброе утро, всем здравствовать! ― С дальнего конца площадки, сияя улыбкой, поспешала его хозяйка. Лейла, вот как ее зовут. Давненько не виделись. Насчет песика теперь все понятно. А зовут его, кажется…

– Это Юан-Ли? ― с удивлением спросила старушка.

– Он, он, мое сокровище! ― закивала хозяйка. ― Видите, он вас с Жаннет сразу узнал… Ах, бабушка Рина, как я вам завидую: все-то вы помните, дай вам бог здоровья, мне бы такую память в вашем возрасте, если доживу, конечно…

Жанна поморщилась. Ну, Лейла в своем репертуаре: тактичности у нее за миновавшие годы не прибавилось.

– Но ведь Юан-Ли еще молодой совсем, ― в голосе Рины Вадимовны все еще звучало удивление.

– Что вы, ах, что вы, бабушка, молодой он был, когда Жанночка здесь своего сынишку выгуливала. (Женщина, постаравшись сделать это украдкой, бросила на Жанну сочувствующий взгляд в духе, мол, «вот как сдала, бедняжка»; старания эти были столь неумелы, что Жанне захотелось с размаха врезать ей бланкетом по голове.) А сейчас нам девятнадцать с половиной лет ― да? Правда-правда, солнышко мое? ― и еще десять дней после перезаписи, видите, до сих пор глазки не раскрылись и ножки не ходят, но это ничего, на то и экзоскелетик, и масочка видящая, да? Вот, вот, молодец ты наш… Играй с мячиком, играй!

Мячик Юан-Ли догнал сразу, точно прижал его коленчатыми лапами бегунка, попытался перехватить зубами ― но эта функция у наголовника не была активирована, а крохотная щенячья пастишка тем паче для такого не годилась. Лейла всплеснула руками:

– Ой, бабушка Рина, Жанхен, ну будьте здоровы, побегу я моему малышу помогать. (Однако не тронулась с места.) Ему же не объяснишь, что у него лапки и мордочка как у новорожденного. Ну ничего, еще пару месяцев ― и можно будет снять эту машинерию, уж так-то она нам надоела…

Лейла все не уходила, поглядывала выжидательно, будто желая еще что-то сказать. Но, кажется, так и не нашла нужных слов или просто вдруг смущение испытала, хотя это не в ее стиле. Песик очередной раз пискнул, шевельнул мяч ― и хозяйка наконец поспешила к нему.

Какое-то время Жанна и Рина молча смотрели ей вслед.

– Вижу, деточка, тебе неприятно. ― Старушка нарушила молчание первой. ― А зря! Ты тоже в таком, только человеческом, будешь ходить. Я-то не успею, но вы с Алексом ― вполне.

– Бабушка, ради бога… Что вы вообще говорите?

– Дело говорю. А может, когда придет ваш срок, уже додумаются, как обходиться без такого. Ко времени младшего и наимладшего ― точно придумают.

– Без чего «без такого»? ― Жанна едва успела чуть притушить ярость, так что ответ ее прозвучал просто злобно. ― Это же все оболочка, «экзо» с датчиками, оно ведь не работает без тела и мозга! Даже сейчас получается, можно сказать, убийство щеночка ― вы что же, всерьез думаете, что в человеческом варианте такое кто-нибудь допустит?

– Убийство щеночка… ― задумчиво произнесла Рина. ― Но ты ведь знаешь, что это все-таки не так, да?

(Жанна знала, конечно. Ей еще полгода назад журнал «Знание ― жизнь» предложил вести полемическую колонку на эту тему ― и она мужественно спорила с неовеганцами четыре номера подряд, пока не обессилела. В конце концов, убеждать можно только того, кто готов слушать. А если человеку сквозь его зеленые очки не заметна разница между «наложением» и «вытеснением», и не ясно, что у трех-четырехдневного щенка, слепенького, неходячего, в коре еще просто нет той интегральной активности, которую даже теоретически можно вытеснять ― то какой уж тут спор.

Да, она знала. Знала и то, что в семье с большим интересом следят за этой ее колонкой: все-таки «Знание ― жизнь» ― нерядовое издание, мягко говоря. Но…)

– Но! ― твердо произнесла она.

– Да, ты права, конечно, ― голос старушки опять был странен, точно доносился откуда-то издалека. ― Пока не умеют делать искусственный носитель ― о… человеческом варианте, ты так сказала? ― даже думать неправильно. А то были у нас такие… думавшие…

Жанна, безошибочно распознав виноватый оттенок, погладила Рину Вадимовну по руке.

– Ладно, бабушка, ну его, тот носитель. Это как с копированием звука: записывать еще двести лет начали, качественно воспроизводить ― тоже лет сто, а сейчас уже и идеальные синтезаторы есть, но вот чтобы роботы в Ла-Скала или Мариинке пели ― до этого пока далеко. Так что все мы тут равны, все не доживем.

– Ох, деточка, по-твоему, это так много ― двести лет? ― Рина лукаво улыбнулась. ― Всего два раза моя жизнь, с совсем маленьким хвостиком. Кто бы мог подумать. У моего поколения, знаешь ли…

Старушка замолчала, а Жанна, сама не зная зачем, вывела на голограмму «Звукозапись», потому что двести лет ― это фигура речи, а на самом деле, наверно…

Но в открывшееся окно она даже не стала заглядывать. Потому что вдруг поняла: бабушка Рина сейчас, если можно так сказать, молчит очень странным голосом.

– А вот знаешь, ― именно в этот миг старушка вновь заговорила, причем голосом совсем не странным, только суховато, как будто давая справку, ― очень многие из нас прожили долго. Долго и хорошо.

– Что, из вашего поколения? ― Жанна всерьез удивилась.

– Да нет, что ты. Поколению-то не повезло. А вот те, с кем мы вместе видели этот дом и бомбоубежище в его подвале изнутри… не должно оно было выдержать, да мы ведь и не ждали такого… Когда «звездопад» по жилым кварталам бьет ― нам уже было известно, чем это кончается. Но ребята и девочки с нашего двора и из дома напротив: Марина и Кирилл, две Леночки, Заур… Так вот, они все ― почти все… Да, хорошо и долго. Я последняя, это правда. Но еще десять лет назад это было не так. Даже восемь лет назад. Лена-младшая ― помнишь ее?

Жанна действительно не то вспомнила, не то смутно представила себе: какая-то старуха, совсем древняя, на вид гораздо старше Рины, хотя ей тогда подумалось, что это, конечно же, невозможно. В парке, на лавочке. Точно, была такая встреча ― они с бабушкой обнялись и заплакали, а потом принялись болтать, захлебываясь и перебивая друг друга, как две школьницы.

Крылатая игрушка снова взлетела, жужжа чуть иным тоном ― и опять немедленно упорхнула туда же, в непролазные заросли перед бомбоубежищем. Малышня разочарованно взвыла ― но все тот же подросток с ангельским терпением опять полез в кусты, нашел, принес.

Повезло кому-то. Жанна, вообще говоря, больше не припоминала тут настолько примерных старших братьев. Кстати, чей все-таки он брат? На детской площадке этот парень появлялся часто, и давно он уже здесь… да, давно, не первый год… Но обычно сидит в сторонке, а если помогает, то сразу всем, так что ассоциировать его с кем-либо из малышей не получалось.

– Заинька! Солнышко! Ко мне, ко мне, ко мне, мой маленький! Домой-домой-домой, все, нагулялись. Вот мячик, вот! Иди к мамочке… Солнышко! Комнекомнекомне, ах ты ж зараза! ― Лейла чуть ли не танцевала на краю площадки, потрясала в воздухе мячиком и всячески звала к себе Юан-Ли, то улещивая, то гневно обращаясь к его совести.

Но новорожденно-старый песик в облачении футуристического робота не обращал на «мамочку» никакого внимания. По-насекомому растопырившись, замер перед группой детей и на что-то уставился. А потом громко пискнул. И снова. Не откликаясь на зов ― пищал, пищал, пищал. До тех пор, пока хозяйка, окончательно потеряв терпение, не подобралась, осторожно лавируя между детей, к нему вплотную, не подняла на руки и не унесла, укоризненно объясняя, до чего же он неправ.

Все это выглядело очень смешно, но Жанна на всякий случай привстала, пытаясь увидеть, что же так взволновало Юан-Ли. Ничего особенного на площадке не было. Мамаши и бабушки по сторонам, а в самом детском городке кучка детей ― и тот подросток.

– Бабушка, не помните, как того мальчика зовут? С кем он там вообще?

– О ком ты говоришь, деточка?

– Да вон же, лет пятнадцати ― вот, видите? Он там один. Я что-то забыла…

– Но там ведь, деточка, такого нет никого. ― Рина Вадимовна с удивлением посмотрела на Жанну. ― Все ― сверстники Алекса…

– Ко-го?

– Ох… ― Старушка слабо улыбнулась. ― Да, одно ведь имя. У нас в семье его дают мальчикам еще с… ладно, не важно. Я своего сына так назвала, он ― моего внука… Вот и ты этим заразилась, вижу… И Каролиночка наша рыженькая…

Хм. Внук ― это Алексов отец, то есть свекр: слово из маминого репертуара, без нее и не вспомнить бы. Да, он действительно тоже Алекс… Александр, хотя опять-таки поди вспомни с ходу: совсем это не тот человек, которого легко по имени называть. А Каролина ― Сашкина девочка (да нет, жена: пора бы уж привыкнуть). Уж они-то, детишки самостоятельные, точно ни с кем не советовались, какое имя дать своему раннему и внезапному отпрыску.

Подросток высился среди «сверстников Алекса», как гусенок среди утят, и не заметить его было… трудно. Кажется, Лейла со своим «вот как сдала, бедняжка» все-таки права.

У Жанны защемило сердце ― и она поспешно уткнулась в бланкет. Даже работать попыталась. Немного, пару минут всего.

А когда снова подняла взгляд ― оказалось, что этот самый паренек стоит прямо перед ними. Тощенький, бледный, странно и бедновато одетый ― впрочем, это, конечно, мода такая, стиль «refugee», ироничное псевдоретро.

Стоит и улыбается до ушей.

Если бы Рина Вадимовна и сейчас не заметила его, Жанне оставалось бы разве что тяжело вздохнуть и снова уставиться в голограмму. Но старушка, всем телом подавшись вперед, смотрела прямо на мальчишку.

И он ― на нее.

– Привет, Покойница!

Какой-то у него необычный говорок был, кажется, чуть ли не насмешливый, словно бы нарочито провинциальный. Жанна, всеми и всякими странностями на сегодня сытая уже по горло, невольно оглянулась, но позади них никого не было. Тогда она отложила бланкет и встала, исполненная неполиткорректной решимости преподать юному наглецу урок хорошего тона путем надирания ушей.

– Да ты что, все в порядке! ― Тот совершенно не испугался, а улыбка его была не насмешливой, а… ободряющей, что ли. ― У нее самой спроси, если хочешь.

– Ничего-ничего, деточка. ― Рина успокаивающе коснулась ее плеча. ― «Покойница», так и есть. Потому что Рина, Ирэн, Арина… та, которая Родионовна ― это «Ирина» все-таки. Богиня мира и покоя…

– Древнегреческая, ― кивнул подросток. ― А я получаюсь «Защитник мужей», то есть «Защитник людей» просто. Греки, когда были древними, только мужей-воинов за людей и считали. Нам это Метафора рассказывала. Про все наши имена.

– Метафора? ― тупо переспросила Жанна.

– Это наша новая по русскому, ― ответили мальчик со старушкой в один голос, с неуловимо похожим акцентом. И, покосившись друг на друга, одновременно прыснули.

– А еще есть страна Ирий, была то есть, у древних славян, ― словоохотливо продолжил «Защитник людей». ― Тоже, в общем… Нам про нее уже не Метафора, а Неолит рассказывал. Ну, историк.

Пару секунд Жанна стояла в полном и глубоком недоумении. А на третью секунду примчался бриллиантовый внук ― и ей стало не до разгадки этих ребусов.

Шурка требовал полного внимания и занимал все пространство вокруг, на пять метров и в трех измерениях. Он был слегка расстроен, ему что-то требовалось, но свои пожелания излагал с пулеметной скоростью, причем одновременно на английском, русском, немецком, новоукраинском и еще каком-то языке, который распознать не удалось ― возможно, это был как раз древнегреческий, если не марсианский вообще. Кивнул Рине: «Привет, пра!», обиженно сказал подростку «А вот и не вышло, Нэймсэйк!», схватил и мгновенно с хрустом умял румяное яблоко (предназначавшееся именно для него, но не в таком же темпе!), так же мгновенно, но благонравно вытер салфеткой губы и рожицу, улыбнулся столь чарующе, что бабушка с прапрапрабабушкой растаяли от умиления ― и, воспользовавшись этим, потащил Жанну к детскому городку.

Когда она сообразила, что подверглась похищению, между ней и Риной Вадимовной было уже метров двадцать. Со внезапным испугом оглянулась ― но старушка и странный мальчик беседовали, как лучшие друзья, не обращая на нее ни малейшего внимания. Вот уж правду говорит мама: «шо старэ, шо малэ»…

Жанна изо всех сил встряхнула свое чувство тревоги, отчего-то ожидая, что оно заговорит. Но чувство молчало, как убитое. Оно, конечно, право: ну что случится вот здесь, на этой площадке и посреди дня?

Да и в любом случае сопротивляться наимладшему все равно невозможно…

Остановились возле дерева на дальнем краю площадки. Там ждали давешние шестилетки во главе со смуглой девочкой, у которой уже глаза были на мокром месте. Она залопотала что-то на смеси русского и того самого неопознанного языка ― теперь стало понятно, что это, по-видимому, татарский. Жанна понимала ее через два слово на третье, но Шуренок частью перевел, частью сам объяснил: тот большой парень, Адаш, оказывается, помог им вправить «стрекозаврику» крыло и пообещал, что теперь-то игрушка будет летать правильно. А стрекозаврик снова полетел неправильно, заметался туда-сюда, врезался в крону вот этого страшенного дерева и исчез там. Совсем его не видно. Может быть, даже разбился. И не залезть туда никак.

Дерево, к счастью, оказалось вовсе не таким страшенным. Ах, извини, дорогое и красивое, за то, что ты сегодня надето. Эх, бабушка, где твои тридцать восемь… Ох, вот они. Все с тобой. Но как по деревьям лазать, тело еще помнит.

А вот и стрекозаврик. Шестикрылый, как серафим. Целехонек, просто застрял в развилке. Жанна, тронув его пальцем, включила функцию «полет» ― и отправила зажужжавшую, засветившуюся игрушку в проем между ветвей, навстречу восторженным воплям детворы.

Посмотрела ей вслед. Сквозь этот проем пустой бегунок рядом со скамьей было видно, а вот само «ЕЕ место» ― нет, закрывали его ветки. Зато хорошо получалось рассмотреть место прямо перед ним, где стоял тот парнишка. Должен был стоять. Сейчас там пусто.

Большой парень, который дважды доставал стрекозаврика из зарослей и вправил ему вывихнутое крыло. Адаш. Это для той девочки было сказано. А раньше, подбегая к ним, внук его назвал, кажется, по-английски… и точно не Defender’ом…

– Шур!

– Чего? ― «Алекс-наимладший» уставился на Жанну в негодовании: его душа и тело рвались за стрекозавриком, который сейчас выписывал над площадкой ровный круг.

– Этот взрослый мальчик ― ну, который помогал вам…

– Наменсбрудер?

– Как ты его назвал?

– Ба, ты что, немецкий тоже не учила? ― В голосе внука явственно прозвучали покровительственные нотки. ― Тезка же! Ну все, я занят…

И убежал.

Тезка. Жанна попыталась нащупать ногой опору внизу, не нащупала. Перехватив горизонтальную ветвь двумя руками, повисла, как на турнике, сделав ноги стальными для прыжка.

Тезка. Namesake. Если для татарской девчушки ― Адаш. Namensbruder, брат-по-имени…

По имени Алекс.

Алекс-андр. Защитник людей.

Спрыгнув, Жанна сразу окинула взглядом всю площадку. И, нещадно честя себя всякими памятными с детства словами, ни на один из европейских языков не переводящимися (да и на тюркские вряд ли), прислонилась к стволу дерева.

Все хорошо. Вон он, внук, несется за летающей игрушкой, прыгает через ограду песочницы, и дела ему нет ни до каких тревог. Вон она, старушка, сидит все там же, на скамье-кресле.

Ведь все хорошо! Что это ей, дуре, дуре, дуре, вдруг подумалось…

Если уж на то пошло ― вон и он, тот парень, в десятке шагов отсюда. Ну да, пускай Алекс. И что из этого? Не только в их семье Александры встречаются! Сидит на корточках, разговаривает с девчонкой чуть помладше себя, тоже в стиле «беженка» одетой, да и ладно: Жанна, слава богу, этим тинейджерам не мама и не бабушка, еще не хватало ― пусть хоть в рванине ходят, если у них такая мода, хоть вообще голые…

Стояла, прижимая ладонью бешено колотящееся сердце, успокаивалась понемногу. Вот же дура…

– А Леша и Ярик тоже с тобой? ― звонко спросила девочка. ― Те дурачки из «Перуновой дружины»?

(У нее был сходный говорок. А, вот в чем дело: ничего он не насмешливый, просто местный. Жанна его тут порой слышала ― правда, все больше у стариков, чье детство прошло в шахтерском городке, а не университетском центре. Но, значит, он и в следующих поколениях закрепился, пусть как редкость.)

– Нет, ― «тезка» помотал головой. ― Им сюда ходу не было, это я их навещал, там, где они… Но только первую пару лет. А потом их и там не стало. У них ведь все по-другому, они же по Перуновому обряду, ну, то есть как он им казался, черному…

– А ты, значит, иначе, ― не спросила, а констатировала его собеседница.

– Иначе. Без обряда без всякого вообще. Это на самом деле нетрудно. Просто взять и остаться снаружи. За вас за всех ― чтобы каждому хорошо и надолго, пусть там хоть «звездопад», пусть зачистка потом… Ну и зажмуриться напоследок тоже разрешается. Остальное уже мелочи.

– Надолго… ― задумчиво произнесла девочка. ― И вправду.

Паренек коротко глянул на нее ― и тут же уставился в землю. Густо, по-свекольному покраснел:

– Я… это… Ну ладно, да, на тебя я особо загадал. А что, нельзя было? Скажешь ― нельзя?

– Не скажу, ― девочка в платье стиля «refugee» вдруг засмеялась, как колокольчик прозвенел. Потянулась к «тезке», взъерошила ему волосы ― он отшатнулся от нее так, что чуть не упал, и покраснел еще больше, хотя вроде некуда было. ― Не скажу, дурачок. Ну, пошли!

Они разом, словно бы единым слитным движением, вскочили с корточек ― и, держась за руки, легконого зашагали прочь с детской площадки.

Жанна не смотрела им вслед, она и слушала-то их вполуха. Бабушка Рина, откинувшись на высокую спинку, неподвижно сидела в своем кресле, Шурка, наимладший, вместе с татарочкой, снова поймавшие стрекозавра, бурно спорили о его летных качествах, светило солнце, прогулочного времени оставалось еще целых тринадцать минут ― и все было хорошо.

Юлия Зонис
Шарики

Двор зарос травой. В этом доме уже давно не живут. Странно ― там, где я прожил последние десять лет, любая зелень ― дело рук человеческих, плод упорного, кропотливого труда. А в моем городе, в моем бывшем городе, трава лезет сама по себе ― дай ей только волю. Тонкие деревца пробиваются сквозь черепицу и рубероид, сквозь пыльный асфальт. Завтра я покину этот город еще на десять лет, а когда вернусь ― не останется здесь ни камня, ни признака жилья, только молодой лес кивнет мне макушками лиственниц.

Я вырос в этом дворе. Сохранились еще железные столбы. Краска на них скукожилась, облезла от жары и от времени. Обрывки бельевых веревок давно сгнили, а кучки кирпичей в дальнем конце двора ― это были наши футбольные ворота ― скрылись под земляными холмиками. Старый наплыв котельной, место тайное и запретное, похож сейчас на затонувшую бригантину. Или на подводную лодку с убранным перископом. Я прохожу мимо железного столика-верстака ― помню те времена, когда я с трудом, встав на цыпочки, задирал голову над его краем. Теперь он врос в землю, и порыжевшая от ржавчины крышка едва достает мне до колена. А качели снесли еще при мне. Их вывороченные из земли ноги в корке цемента еще долго торчали над футбольной площадкой.

Я подхожу к стене дома. Когда-то здесь была тяжелая дверь, ведущая в контору ЖЭКа. Теперь дверной проем пуст, из темноты за ним несет сыростью. Я провожу рукой по стене. Щель, трещина ― ровесница дома, все там же. Я царапаю ногтями старую замазку. Из-под пальцев сыпется крошка, мелкие камушки. Наконец рука моя натыкается на тряпицу. Я вытаскиваю маленький узелок на свет. Носовой платок, как сейчас помню ― по краю его шла темно-синяя каемка, а внутри чередовались белые и синие клетки. Этот платок был совсем новым, когда я уезжал. Теперь платок сер, как и вся стена, и только натекшая за годы вода оставила на нем буроватый след. Я разворачиваю узелок. На ладонь мне выкатывается шарик. Маленький, стеклянный, с пузырьками воздуха внутри. Годы его не тронули. Я поднимаю шарик к глазам и гляжу сквозь него на солнце. Солнце окрашивается во все оттенки сиреневого.

Чушка была роскошная ― с геральдическим львом, вставшим на дыбы, и пивной бочкой. Наверное, от чешского пива.

– Откуда взял?

Севка пожал плечами.

– Все оттуда же.

– У Дубыря?

– Ну.

Я ухмыльнулся. Мы сидели на корточках у сарая. Солнце било в спину. На асфальте перед нами горкой лежали чушки, а в руке моей была бита. Где-то через тридцать секунд мне предстояло отыграть у Севки классную чушку, вместе со всеми остальными ― от «Пепси», «Фанты» и нашего, «Жигулевского». Лучше меня не было игрока во дворе. И бита у меня была тяжелее, и рука верная. Но пока Севка мог тешиться последними мгновениями обладания чушкой.

– На что обменял?

Севка хихикнул, показав щербатый передний зуб.

– На дохлую крысу. Прикинь ― он ее за хвост и домой поволок. Я специально под дверью у них затаился. Как Дубыриха орала! Сначала завизжала, тонко так, а потом пошла, и пошла. Я едва отскочить успел, смотрю ― крыса из двери летит, и Дубырь за ней.

– Класс. Мог бы и меня позвать.

– Ты на секции был.

Я нахмурился. На прошлой неделе я как раз пропустил секцию фехтования, так что Севка нагло врал. Сейчас ему предстояло за это поплатиться. Я прицелился и швырнул биту. Чушки звякнули. Горка брызнула во все стороны серебряными кружочками. Когда чешская чушка упала на землю, она лежала рисунком вниз. Остальные я перевернул по одной, все семь штук. Севка пыхтел под ухом, но драться со мной у него руки были коротки ― я год ходил на самбо, два года на фехтование. Так что, когда я сгреб выигрыш в карман, Севка только прерывисто вздохнул и попросил:

– Дай отыграться.

Я широко улыбнулся и сказал:

– Потом.

Потом значило «никогда». Плакала Севкина чушечка.

Я встал, отряхнул штаны. Мать недавно купила мне джинсы, настоящие, вареные, и каждый вечер закатывала скандал, если обнаруживала на них грязь. Стоило покупать! Я ходил бы в трениках, но они были старые, обвисшие на коленях, и светиться дырками перед Ленкой и ее компанией девчонок мне вовсе не хотелось. Сейчас они кучковались у качелей. Делали вид, что им вовсе неинтересна игра в чушки. Еще недавно Ленка разбивала лишь немного хуже меня, а сейчас обрядилась в мини-юбку и делает вид, что мы незнакомы. Плевать. Меня выдвигали на областные соревнования, выиграю кубок ― сама прибежит.

Я стоял, подкидывая в руке биту и не обращая внимания на Севкино нытье. Завтра суббота. Можно пойти, поиграть на автоматах в «Ракете». Я неплохо стрелял, так что в тире и «Морском бою» всегда получал бесплатную игру. Можно было пойти к Севке домой, у него был настольный футбол и пластинка про Робин Гуда. Можно…

Севка ткнул меня локтем в бок. Я обернулся. Оказывается, за нашей игрой наблюдали не только девчонки. У детской горки стоял Дубырь. Стоял, опустив руки вдоль тела, как орангутан в зоопарке. Разве что руки у него были короткие. Оттопыренная губа слюнявая, на плоской физиономии ― косые глазки. Даун. Мать объясняла мне про врожденную болезнь, говорила, что нельзя над ним смеяться. А кто смеется? Кому он вообще нужен? Изо рта у него вечно воняло, и ходил он в школу для неполноценных.

Дубырь проковылял через песочницу ― обойти у него ума не хватало, хотя после недавнего дождя песок был весь мокрый ― и подошел к нам. Севка довольно оскалился. Я поморщился. Не люблю калек и уродов.

– Поиграть, ― голос у Дубыря был высокий, как у мартышки. ― Можно с вами поиграть?

– Иди, ― я махнул рукой, ― иди, тебя мама ищет.

– Не-а, ― он замотал круглой башкой, ― мама к тете Люсе пошла.

Севка дернул меня за рукав.

– Пускай.

Он обернулся к Дубырю:

– Женька, а Женька. У тебя папа недавно приехал, да?

Даун радостно закивал. Отец Дубыря был дальнобойщиком. Он привозил и чешское пиво, и марки, и монеты разные. Повезло же дураку! У меня папы вообще не было, у Севки отец работал на заводе. Никаких чушек и монет нам не полагалось.

Севка зашептал мне на ухо:

– Слушай, я видел, ему папаша привез классную штуку. Румынские сто лей старинные. Серебряные!

Мой дружок знал, на чем меня подловить. Я собирал патроны, марки. Раньше еще машинки коллекционировал. Недавно я свою коллекцию машинок обменял на гильзу от зенитки, ее Юрик из соседнего двора за десять рублей предлагал. Но согласился он и на машинки. Шуму было! Мать хотела гильзу выкинуть, не понимала, что она пустая и рвануть уже не может. Орала: «Вон, погляди, в новостях передавали. Мальчики, твои ровесники, гранату в костер кинули. На всю жизнь инвалидами остались!» Я еле ее уговорил. А вот мою коллекцию монет и юбилейных рублей она одобряла. Говорила, что это хоть продать можно. Продавать я, понятно, ничего не собирался, но старинные сто лей мне бы не помешали.

– Сыграем.

Я показал Дубырю чушки, покрутил в руке ― пусть увидит, какие красивые. Он же не соображает, ему что монета, что чушка ― разницы никакой.

Дубырь сморщил физиономию, уголки рта у него поползли вниз, а слюнявая губа еще больше оттопырилась.

– У меня нет. Он взял.

Дубырь обвиняюще ткнул пальцем в Севку. Тот хохотнул. Уже забыл, наверное, что чушечку мне проиграл.

– Ничего.

Я старался говорить раздельно, как можно понятнее. Черт его знает, мать говорила, что дауны не особо глупее нормальных людей. Но пойди пойми что-нибудь по этой плоской физиономии.

– Ты принеси монетку. Ее тоже можно переворачивать. Смотри.

Я достал двадцать копеек, положил на землю и кинул биту с закруткой. Монетка звякнула и перевернулась. Я поднял голову:

– Ну?

Дубырь снова радостно закивал и сунул руку в карман. Вытащил он три копейки. Я вздохнул.

– Нет, ― терпеливо пояснил я, ― не эту. Тебе папа на прошлой неделе привез монету? Такую большую, серебряную? Вот ее принеси.

Я ожидал, что он рванет домой за монетой, но Дубырь замотал башкой.

– Нельзя. Папа говорил никому не давать.

Я едва не выругался. Ну зачем этому дурачку сто лей?

– Мы же честно сыграем. Выиграешь ― и останется у тебя.

Я видел, что Дубырю очень хочется сыграть, но он снова мотнул головой. Севка у меня за плечом тихо радовался. Он всегда радовался, когда я попадал впросак. Такая у нас была дружба. В отчаянии я полез в карман. Может, найдется что-нибудь, стекляшка какая-нибудь битая. Дубырь страшно любил всякие блестящие штучки, прямо как сорока. Карман был тесный, я с трудом в нем шарил и мысленно проклинал Дубыря и Севку с его дурацкой монетой. Наконец пальцы мои наткнулись на что-то круглое. Я поднатужился и вытянул на свет… обычный стеклянный шарик. Такие, голубые и прозрачные, мы часто находили в земле ― и в парке, и за железнодорожными путями. Ленка пару лет назад даже отрыла три шара в нашей песочнице, когда мы играли в клады. Были они размером с голубиное яйцо, с маленькими пузырьками воздуха внутри. Тогда, два года назад, мы были еще мелкими и балдели от этих шариков. Пялились сквозь них на солнце, катали по руке. Один раз, вскоре после того, как Ленка нашла свои кругляши, мы даже поспорили. Ленка говорила, что шарики на Землю забросили инопланетяне. Рассказывала, что ее двоюродный брат тоже находил такие, в Ульяновске, только они были желтые. И я вспомнил, что когда гостил у тетки в Новосибирске, мой двоюродный брат Мишка показывал мне зеленые. В общем, мы с Ленкой совсем уж было расфантазировались, но тут пришел Севка и поднял нас на смех. Рассказал, что шарики вагонами возят по железной дороге. Даже на заводе его отца из них что-то делают ― то ли в баллончики с освежителем воздуха вставляют, то ли еще куда. В общем, ничего инопланетного в шариках не обнаружилось, и постепенно мы о них забыли. Я почти все свои растерял, остался только этот, сиреневый. Как он очутился в кармане новых джинсов? Может, я нашел его на полу во время уборки, засунул в карман и забыл? Ладно, сейчас это было неважно. Главное, что шарик лежал на моей ладони, блестящий, гладенький, и ронял на кожу сиреневые блики.

Глаза у Дубыря расширились и стали почти нормальными. Он уставился на шарик, даже губень подобрал. Видно было, что ему очень хотелось заполучить стекляшку.

– Давай так, ― примирительно предложил я, ― ты мне ― монету, я тебе ― шарик. Еще вот…

Я вытащил самую простенькую чушку, из-под «Дюшеса», и присоединил к шарику.

– Видишь, я тебе шарик и чушку даю. Ну? Решай.

Дубырь чуть не плакал. Глаза у него, по крайней мере, заслезились, как у теткиной болонки. Он протянул руку, но я отдернул ладонь.

– Э, нет. Сначала гони монету.

Дубырь снова оттопырил губу и зарыдал. Я понял, что с него ничего не возьмешь, и запихнул шарик обратно в карман. Дубырь всхлипывал. Севка подкрался к нему сзади:

– Ну чего ты, дурачок? Макс тебе дело предлагает.

– Я не дурачок! ― взвизгнул Дубырь и заковылял к своему подъезду.

Я смотрел, как он перебирает коротенькими ножками, и злился. А Севке только того и надо было. Он отскочил, скорчил рожу.

– Ну что, получил сто лей?

Я сжал кулаки. Севке бы не поздоровилось, если бы к нам не подбежала Ленка. Она остановилась передо мной, и ― даром что в мини-юбке ― выглядела так, будто сейчас даст мне по уху.

– Я тебе сколько раз говорила ― оставь Женьку в покое!

Севка от смеха аж закудахтал.

– Втюрилась! В дауна втюрилась!

Ленка покраснела. Я развернулся и заехал Севке в глаз.

Джинсы зашивать я все же отправился к Севке. Мы помирились. Сошлись на том, что все девки ― ведьмы, а Ленка в особенности. Севка сидел на диване, приложив нож к распухшему глазу, а я на ковре боролся с иголкой. Не знаю, из какой дерюги они эти джинсы шили, проколоть ткань было совершенно невозможно. Шов получался кривой. Севка встал с дивана и отправился на кухню за соком.

Когда он вернулся, я уже закончил и нацепил на себя штаны. Шов пришелся на колено и натирал ногу. Вдобавок, трудно было поверить, что мать его не заметит.

Я взял у Севки стакан с томатным соком и сел на подоконник. Отпил, вытер губы и спросил:

– Ты хоть не врал? У него правда сто лей есть?

<