Читать онлайн Чистые сердцем бесплатно

Сьюзен Хилл
Чистые сердцем

Блаженны чистые сердцем,

Ибо они Бога узрят.

Евангелие от Матфея

Для моих «кротов»

повсюду

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021


Загляните в яркие миры Inspiria!

Мы выбираем для вас вдохновляющие истории и превращаем их в особенные книги.

«Инспирия» дарит эмоции и новый опыт чтения самым требовательным читателям. Каждая книга содержит дополнительные материалы, в полном объеме раскрывающие ее мир. А личные отзывы создателей помогут вам найти свою книгу среди лучших. Эти сюжеты хочется пересказывать, а книги не выпускать из рук.

Для этой книги доступны следующие дополнительные материалы:

– плейлист:  https://music.yandex.ru/users/eksmolive/playlists/1076

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить сотрудников полиции графства Уилтшир – старшего констебля в отставке, обладательницу Королевской полицейской медали, даму Элизабет Невилл; старшего суперинтенданта Пола Хаулетта, главу уголовного розыска; и старшего инспектора Пола Грэнджера – за огромное количество полезной информации, за помощь и советы и за то, что так щедро делились со мной своим временем и так приветливо принимали в центральном полицейском участке.

Также я должна поблагодарить анонимных участников сайта police999.com, которые очень быстро и любезно отвечали на мои многочисленные вопросы.

Касательно медицины я консультировалась с очень многими докторами, но мне хотелось бы особенно поблагодарить доктора Иэна Рики за галантность, с которой он на время пренебрег своими обязанностями по спасению жизни, чтобы дать мне несколько советов о том, как можно ее прервать.

Один

В первых лучах солнца над лагуной мягкой легкой дымкой лег туман, и было достаточно холодно, чтобы Саймон порадовался, что надел свою плотную рабочую куртку. Он стоял на пустой гранитной набережной канала, подняв воротник, и ждал, съежившись, в глухой тишине. Рассветные часы воскресенья в марте – не самый оживленный час в этой части Венеции, куда редко забредают туристы; рабочий люд еще отдыхал, и даже первые прихожане церкви еще не появились.

Он всегда здесь останавливался – в двух съемных комнатах над пустым складом, принадлежавшим его другу Эрнесто, который должен был появиться с минуты на минуту и перевезти его на другую сторону. Комнаты были удобными, просторными и наполненными удивительным светом, отражающимся от неба и воды. По ночам здесь было тихо, и Саймон мог сколько угодно ходить по набережной вдоль скрытых заводей и искать, что бы ему нарисовать. Он бывал здесь по меньшей мере раз, а обычно два раза в год в течение последних десяти лет. Это было его рабочее место, а также убежище, где он скрывался от своей жизни в качестве старшего инспектора. Такие же укрытия у него были во Флоренции и Риме. Но именно в Венеции он больше всего чувствовал себя как дома, и именно в Венецию он всегда возвращался.

Рычаг двигателя показался раньше, чем само судно, медленно возникнув из серебристого тумана совсем рядом с ним.

– Чао.

– Чао, Эрнесто.

Лодка была маленькая, неприглядная и практичная, безо всякого романтического флера и украшений традиционных венецианских судов. Саймон положил свою холщовую сумку под сиденье и встал рядом с лодочником, когда они развернулись и начали плыть в сторону большой воды. Туман оседал как паутина на их руках и лицах, а Эрнесто вел лодку все медленнее и медленнее, пока они внезапно не вырвались из белизны канала и не погрузились в желтоватый мутный свет, за которым Саймон увидел остров впереди них.

Он посещал Сан-Микеле несколько раз до этого, чтобы побродить, осмотреться, запечатлеть все внутренним взглядом – он никогда не пользовался камерой, – и знал, что в этот час, если ему повезет, на острове не будет даже старых вдов с артритом, которые приходят сюда в своих траурных нарядах, чтобы привести в порядок семейные могилы.

Эрнесто не болтал. Он был не из разговорчивых итальянцев. Он был пекарем и все еще работал на старой кухне со сводчатыми потолками, которой поколениями владела его семья, и все еще доставлял свежий горячий хлеб в дома у каналов. Но, как он говорил каждый раз, когда приезжал Саймон, он будет последним; его сыновей не интересовало семейное дело, они разъехались по университетам в Падуе и Генуе, а дочь вышла замуж за менеджера отеля рядом с Сан-Марко; когда он уйдет на покой, его печи остынут.

Венеция менялась, венецианские ремесла приходили в упадок, молодые не хотели здесь оставаться, их не интересовала тяжелая трудовая жизнь, когда каждый день приходится садиться в лодку. Венеция должна была погибнуть. Но Саймону казалось, что в это невозможно поверить, ему было сложно принимать всерьез знамения скорого конца, пока этот древний волшебный город все еще был здесь, пока он парил над лагуной после тысяч лет, вопреки всем пророчествам. Как-нибудь – как-нибудь – он выживет, и настоящая Венеция тоже, а не только перегруженная и дорогая туристическая ее часть. Люди, которые жили и работали в заводях Дзаттере и Фондамента и на каналах за железнодорожной станцией, будут делать это еще сто лет, будут поддерживать и сменять друг друга, обслуживая отели и туристические места.

Но: «Венеция умирает», – снова сказал Эрнесто, махнув рукой в сторону Сан-Микеле, острова мертвых; скоро все превратится в одно большое кладбище.

Они пристали к причалу, и Саймон вылез из лодки со своей сумкой.

– Обед, – сказал Эрнесто. – В полдень.

* * *

Саймон помахал ему рукой и пошел в сторону кладбища, к его аккуратным дорожкам и изящным мраморным памятникам.

Шум моторной лодки затих почти сразу, так что он слышал только свои собственные шаги, каких-то ранних певчих птиц и – помимо этого – невероятную тишину.

Он не прогадал. Здесь никого не было – ни сгорбленных старушек в черных платках, ни семей с маленькими мальчиками в длинных шортах с яркими цветами в руках, ни рабочих, пропалывающих сорняки вокруг гравия.

Было все еще прохладно, но туман уже рассеивался и поднималось солнце.

Впервые он набрел на этот памятник пару лет назад и дал себе обещание вернуться к нему, но в этом году все свое свободное время он проводил среди рыночных прилавков, рисуя горы фруктов, рыбы и овощей, а также толпы людей и лавочников, так что у него не оставалось ни времени, ни энергии, чтобы осмотреть кладбищенский остров подробнее.

Он подошел к нему и остановился. На каменном постаменте сидел ангел со сложенными крыльями, окруженный тремя херувимами со склоненными головами и выражением скорби на лицах, – все они обладали суровой, бесстрастной красотой. Хотя черты их лиц и были идеализированы, Саймон был уверен, что оригиналом для них послужили реальные люди. На памятнике был указан год создания – 1822-й – и лица у ангелов были характерно венецианские. Такие лица можно увидеть и сегодня у пожилых людей в вапоретто 1 или у молодых мужчин и женщин, прогуливающихся в своих дизайнерских нарядах свободными вечерами по Рива дельи Скьявони. Эти же лица можно увидеть и на великих полотнах в церквях, у херувимов и святых, дев и прелатов, и простых честных граждан, устремивших глаза к небу. Саймона они завораживали.

Он нашел себе место, чтобы присесть, на уступе одного из соседних памятников и достал свой блокнот для рисования и карандаши. Он также прихватил с собой термос с кофе и немного фруктов. Свет был все еще мутным, царила прохлада. Но в течение следующих трех часов или около того он будет полностью поглощен работой, отвлекаясь только на то, чтобы размять ноги и пару раз прогуляться вверх и вниз по тропинке. В двенадцать за ним вернется Эрнесто. Он отнесет свои вещи в квартиру, а потом пойдет выпить кампари и пообедать в траттории, где он ел почти всегда, когда жил здесь. А потом он поспит, перед тем как отправиться в более оживленную часть города, может быть, прокатится на вапоретто по Гранд-каналу и обратно, чтобы насладиться прогулкой по воде среди древних, облупившихся зданий, раззолоченных солнцем, и понаблюдать, как меняется свет.

Его дни мало отличались один от другого. Он рисовал, гулял, пил, ел, спал, смотрел. Он не особо много думал о доме и своей другой, рабочей жизни.

Впрочем, в этот раз…

Он знал, почему его так тянуло на Сан-Микеле, к этим статуям безутешно скорбящих ангелов, и почему его так привлекали темные, пахнущие ладаном маленькие церкви в укромных уголках города, где он бродил и наблюдал за все теми же пожилыми вдовами в черном, молящимися на коленях со своими четками или зажигающими свечи в подсвечниках.

Смерть Фреи Грэффхам, которая прослужила в качестве сержанта под его началом в полиции Лаффертона столь короткое время, повлияла на него гораздо сильнее, чем он мог ожидать. Прошел уже год с ее убийства, но он до сих пор не мог оправиться от ужаса из-за произошедшего и от того факта, что его чувства по отношению к ней были гораздо сильнее, чем он готов был признать, когда она еще была жива.

Его сестра, доктор Кэт Дирбон, говорила, что он позволяет себе испытывать более глубокие чувства к Фрее только потому, что она мертва и не может на них ответить, и, следовательно, не представляет угрозы.

Но чувствовал ли он угрозу? Он прекрасно понимал, что имеет в виду его сестра, но, может быть, с Фреей все было по-другому?

Он перенес вес своего тела на другую ногу и поправил блокнот на коленях. Он рисовал не всю статую целиком, а лицо каждого ангела по отдельности; он собирался вернуться снова, чтобы закончить весь памятник, а потом проработать каждый рисунок, пока не останется доволен. Его следующая выставка впервые будет проходить в Лондоне. Все должно быть сделано правильно.


Полчаса спустя он встал, чтобы размять ноги. На кладбище по-прежнему было пустынно, а солнце уже светило в полную силу, согревая его лицо, пока он прохаживался вверх и вниз среди белых, черных и серых надгробных камней. Несколько раз во время этого последнего посещения Саймон задумывался, сможет ли он когда-нибудь сюда переехать. Он всегда очень преданно относился к своей работе – выбрал путь, не совпадающий с тем, которому следовала вся его семья, врачи в трех поколениях. Но притягательность другой жизни, связанной с рисованием и, возможно, переездом за границу, начала становиться все ощутимее после смерти Фреи.

Ему было тридцать пять. Не сегодня – завтра он станет суперинтендантом. Он хотел этого.

Он не хотел этого.

Он развернулся к скорбящим ангелам. Но дорожка перед ним больше не была пустой. Навстречу ему шел Эрнесто и, когда он заметил Саймона, поднял руку.

– Чао. Что-то случилось?

– Я вернулся за вами. Был телефонный звонок.

– Работа?

– Нет, семья. Ваш отец. Он хочет, чтобы вы перезвонили ему как можно скорее.

Саймон положил блокнот и карандаши обратно в холщовую сумку и быстро пошел вслед за Эрнесто к причалу.

«Мама, – подумал он. – Что-то случилось с ней». У матери несколько месяцев назад случился приступ, вызванный повышенным давлением и сильным стрессом, но она быстро оправилась и никаких заметных последствий не было. Кэт сказала ему, что ему совершенно не обязательно отменять свою поездку. «С ней все хорошо, это был легкий приступ, Сай. Нет никаких признаков, что будет еще один. Как бы то ни было, если ей станет плохо, ты достаточно быстро сможешь вернуться». Что ему сейчас и придется сделать, думал он, стоя рядом с Эрнесто, пока они летели по сверкающей в свете яркого солнца воде.

Единственным сюрпризом было то, что звонила не Кэт, а его отец. Ричард Серрэйлер не одобрял карьерный выбор своего сына, его тягу к искусству, его холостое положение – вообще его в целом.

– Он казался обеспокоенным?

Эрнесто пожал плечами.

– Он упоминал мою мать?

– Нет. Просто чтобы вы позвонили.

Моторная лодка приблизилась к набережной, аккуратно развернулась и остановилась.

Саймон положил руку Эрнесто на плечо.

– Ты хороший друг. Спасибо, что вернулся за мной.

Эрнесто чуть кивнул.

* * *

Саймон взбежал по темной лестнице, ведущей наверх из пустого склада, и бросил сумку и куртку на пол. Телефонная связь заметно улучшилась с тех пор, как появились новые линии, и он быстро услышал знакомые гудки Галлам Хауза.

– Серрэйлер.

– Это Саймон.

– Да.

– С мамой все в порядке?

– Да. Я звонил тебе по поводу твоей сестры.

– Кэт? Что случилось?

– Марта. У нее бронхиальная пневмония. Ее положили в Бевхэмскую центральную. Если ты хочешь увидеть ее живой, ты должен приехать.

– Конечно, я…

Но он уже говорил с пустотой. Ричард Серрэйлер ни на кого не тратил лишних слов и тем более на своего сына-полицейского.


В этот день был рейс до Лондона, но Саймону потребовалось час провисеть на телефоне и в конце концов прибегнуть к помощи своих знакомых в итальянской полиции, чтобы достать билет на него. Остаток дня он упаковывал вещи, прибирал квартиру и договаривался с Эрнесто о том, чтобы он довез его до аэропорта, так что, только сидя в набитом пассажирами самолете, он наконец нашел свободную минуту, чтобы поразмыслить. Ведь до этого момента он не размышлял вовсе. Телефонный звонок его отца по всем признакам, кроме формального, был приказом, и он подчинился ему беспрекословно. Его отношения с Ричардом Серрэйлером были настолько напряженными, что он вел себя с ним так же, как и с любым вышестоящим лицом в органах полиции, и примерно настолько же эмоционально.

Его кресло было рядом с крылом, так что у него почти не было возможности взглянуть на лагуну, когда они взлетали, что было по-своему хорошо, потому что ему вовсе не хотелось прощаться с Венецией раньше, чем обычно. Оставлять свое убежище, свою работу, свою личную тихую гавань. Пока он гулял по этому городу, по мостам между каналами, по площадям, по маленьким темным улочкам между высокими домами, пока он сидел, смотрел и рисовал, пока он разговаривал с Эрнесто и его друзьями за стаканчиком вина вечером, Саймон Серрэйлер становился кем-то другим, не старшим инспектором полиции Лаффертона, его жизнь и его интересы становились другими, его приоритеты полностью менялись. Время путешествия было временем перехода от одного к другому, но этим вечером его насильно вернули к повседневной жизни, лишив периода расслабленного привыкания.

Зажегся сигнал о том, что нужно пристегнуть ремни, и тележка с напитками начала маневрировать между рядами кресел. Он попросил себе джин с тоником и бутылку минеральной воды.

Саймон Серрэйлер был одним из тройняшек. Его сестра-терапевт Кэт была второй, а брат Иво, работающий врачом в Австралии, третьим. Марта была на десять лет их младше; она родилась, когда Ричарду и Мэриэл Серрэйлерам было за сорок. Она была умственно и физически неполноценна и жила в особом доме призрения большую часть своей жизни. Может, Марта узнает Саймона, а может, и нет. Никто не мог сказать наверняка.

Встречи с сестрой всегда глубоко его трогали. Иногда она лежала в постели, иногда сидела в кресле-каталке: ее усаживали прямо, закрепляли ремнями, фиксировали голову. Когда было можно, он катал ее в саду по дорожкам, вокруг кустов и цветочных клумб. Бывало, что он сидел с ней у нее в комнате или в одном из общих залов. Он ничего не мог для нее сделать. Разговаривал с ней и держал ее за руку, и целовал ее, когда приходил и уходил.

По прошествии лет его все меньше и меньше заботило, узнает ли она его или дает ли ей что-нибудь общение с ним; даже если его визиты не имели никакого значения для нее, они стали важны для него, в некотором смысле так же, как были важны поездки в Италию. С Мартой он становился кем-то другим. Время, которое он проводил рядом с ней, держа ее за руку, тихо беседуя, помогая ей пить через соломинку или есть с ложечки, полностью поглощало его и успокаивало, унося куда-то далеко прочь от всего, что творилось в его жизни.

Она была жалкой, уродливой, пускала слюни, не разговаривала и едва реагировала на что-либо, и когда он был мальчиком, он стеснялся и расстраивался из-за нее. Марта не изменилась. Изменился он.

Его родители время от времени упоминали о ней, но ее состояние никогда не обсуждалось подробно, и эти беседы всегда были лишены каких-либо эмоций. Какие чувства испытывала к ней мать? Его отец ходил навещать ее, но никогда не говорил об этом.

Если она заболевала, ее состояние очень быстро становилось критическим, и все-таки она как-то дожила до двадцати пяти лет. Простуды приводили к легочным инфекциям и пневмонии. «Если ты хочешь увидеть свою сестру живой…» Но такое случалось и раньше. Неужели на этот раз она умрет? Будет ли ему жаль? А почему должно быть? Разве кому-нибудь было бы жаль? Значит ли это, что он хочет, чтобы она умерла? Мысли Саймона разбредались. Но ему надо было с кем-то поговорить. Когда он прилетит в Хитроу, он позвонит Кэт.

Он выпил еще джина. В шкафчике над его головой лежали два блокнота, полные новых рисунков, из которых он выберет лучшие и превратит в законченные произведения для своей выставки. Может быть, он пробыл за границей достаточно и лишние пять дней в Венеции бесцельно слонялся бы.

Он допил свой коктейль, достал маленький блокнотик, который всегда держал при себе, и начал рисовать аккуратно заплетенные в косички и украшенные бусинами волосы молодой африканской женщины, сидящей впереди.

Самолет взмыл над Альпами.

Два

– Это я.

– Привет! – как всегда обрадовавшись голосу своего брата, Кэт присела, чтобы поговорить с ним. – Подожди-ка, Сай, мне тут надо устроиться.

– С тобой все нормально?

– Все хорошо, просто не пойму, как будет удобнее. – Ребенок Кэт, третий по счету, должен был родиться через пару недель. – Так, ну вроде я чувствую себя комфортно – насколько это вообще возможно, – но, слушай, давай я тебе перезвоню, мобильные звонки из Италии, наверное, целое состояние стоят…

– Я в Хитроу.

– Что?..

– Звонил отец. Сказал, что лучше мне вернуться, если хочу увидеть свою сестру живой…

– О, сама тактичность.

– В своем духе.

– Мы с мамой решили, что не будем тебе говорить.

– Почему?

– Потому что тебе нужен был этот отпуск, и здесь ты ничего не можешь поделать. Марта тебя не узнает…

– Но я узнаю ее.

Кэт секунду помолчала. Потом она проговорила:

– Да. Конечно. Извини.

– Не стоит. Слушай. Я приеду достаточно поздно, но сразу отправлюсь в больницу.

– Хорошо. Крис сейчас на вызове и, может, съездит туда проведать ее еще раз, если ему по пути. Приедешь сюда завтра? Я стала слишком огромной, чтобы водить машину без риска.

– А что насчет мамы?

– Я просто не знаю, что она сейчас чувствует, ты же понимаешь, Сай. Она ездит к ней. Потом домой. Иногда она заезжает сюда, но никогда об этом не говорит.

– Что конкретно случилось?

– Как обычно – простуда, потом легочная инфекция, теперь пневмония… Сколько раз мы уже это видели? Но мне кажется, что ее тело не готово сражаться на этот раз. Она почти не реагирует на лечение, и Крис говорит, что они уже не понимают, насколько агрессивное оно должно быть.

– Бедная маленькая Марта.

Голос брата, ласковый и обеспокоенный, эхом звучал в ушах Кэт, когда она клала трубку. На ее глаза навернулись слезы, как это слишком часто случалось во время беременности… Просто увидев сегодня днем потрепанную мягкую игрушку своей дочери, лежащую в траве после того, как кто-то оставил ее под дождем, Кэт настолько размякла, что заплакала. Она тяжело и неуклюже уселась на диван. Она почти совсем забыла о том, каково это – носить ребенка. Сэму уже было восемь с половиной, а Ханне – семь. Они не планировали этого третьего ребенка. Они с Крисом были единственными двумя напарниками в отделении общей практики, и их запаса времени и энергии едва хватало. Но несмотря на то, что она намеревалась вернуться за операционный стол как можно быстрее, она понимала, что по самому реалистичному сценарию она выпадет из строя на следующие шесть месяцев и будет работать на полставки еще как минимум год после этого. Более того, теперь, когда ребенок вот-вот должен был появиться и она уже успела свыкнуться с этой мыслью, она захотела подольше побыть дома вместе с ним и двумя другими детьми, а не нырять обратно в мясорубку врачебной практики. Четвертого ребенка уже не будет. Это был драгоценный подарок. И она собиралась насладиться им.

Она прилегла на диван и попыталась заснуть, но никак не могла остановить круговорот мыслей в своей голове. Как странно и в то же время как типично для их отца было позвонить в Венецию с такими словами: «Если ты хочешь увидеть свою сестру живой, тебе лучше приехать домой».

И, кстати, как часто он сам навещал Марту? Кэт с трудом могла вспомнить, чтобы имя девочки слетало с его уст, хотя однажды он разозлил ее, назвав Марту «овощем» в присутствии Сэма и Ханны. Стыдился ли он того, что у него умственно неполноценный ребенок? Или злился? Винил ли он себя или Мэриэл?

И какая причина кроется за этим его звонком Саймону, другому своему ребенку, на которого у него никогда не находилось времени?

Саймон – человек, которого, помимо своего мужа и детей, она любила больше всех на свете.

Из ниоткуда появился кот Мефисто, мягко запрыгнул на диван рядом с ней и уютно свернулся в клубок.

Так они и заснули втроем.

Три

Улицы были темны и практически безлюдны, хотя было всего десять часов вечера. Но огни Бевхэмской центральной больницы сияли ярко, и когда Саймон Серрэйлер развернулся на скользкой дороге, его обогнала машина «Скорой помощи» с воющей сиреной.

Ему всегда нравилось работать по ночам, с первых дней работы уличным патрульным констеблем, и до сих пор, когда ему время от времени нужно было возглавлять ночные операции. Его зажигала острота ситуации, то, как все вокруг было наэлектризовано: каждое слово и каждая секунда казались особенно значительными, как и странная возрастающая близость между людьми, порожденная знанием, что они выполняют важную и порой опасную работу, пока весь остальной мир спит.

Он выбрался из машины на полупустую стоянку и взглянул на громадину больничного здания в девять этажей с несколькими нижними дополнительными блоками по углам.

Венеция была в сотне световых лет, но на секунду перед его глазами вспыхнули образы кладбища на Сан-Микеле, каким оно было в холодном свете этого воскресного утра, ленты его гравийных дорожек и бледные, скорбящие статуи. Там, как и здесь, в этой больнице, было каким-то образом сокрыто огромное количество людских переживаний. Они хранились в каждом уголке, так что можно было вдохнуть, коснуться, почувствовать их.

Он прошел через стеклянные двери. Днем фойе больницы больше напоминало терминал аэропорта с множеством маленьких магазинчиков и толпами людей, идущих в разные стороны. Бевхэмская центральная была учебной больницей, центром прохождения практики по нескольким специальностям. Здесь всегда было много пациентов и персонала. Сейчас, когда служебные помещения и офисы окунулись во тьму, подлинная больничная атмосфера начала медленно просачиваться в коридоры. Свет за дверями отделений, скрип каталок, приглушенные голоса, шорох занавесок в палатах… Саймон медленно шел в сторону отделения интенсивной терапии, и эта атмосфера, дух жизни и смерти, слитые воедино, давили на него, разгоняя кровь.

– Старший инспектор?

Он улыбнулся. Всего несколько человек здесь знали, кто он по профессии, и одним из них оказалась сегодняшняя дежурная сестра.

Отделение прибирали на ночь. Вокруг пары коек устанавливали экраны, включали настенные лампы. На фоне тихо пищали и жужжали электронные приборы. Смерть казалась очень близкой, будто парящей где-то в тени или за занавесками, готовая открыть дверь.

– Она в боковой палате, – сказала сестра Блейк и повела его дальше по отделению.

Доктор с засученными рукавами рубашки и болтающимся на груди стетоскопом выскочил из-за перегородки и убежал, на ходу проверяя пейджер.

– Они становятся все моложе.

Сестра Блейк быстро обернулась.

– Не старше шестнадцати, как по мне. – Она остановилась. – Ваша сестра здесь… Тут тихо. Доктор Серрэйлер был с ней большую часть дня.

– Какой прогноз?

– У людей в ее состоянии легко развиваются легочные инфекции… Ну, это вы знаете, они у нее были достаточно часто. Вся физиотерапия мира не может восполнить недостаток обычного человеческого движения.

Марта никогда не ходила. У нее был мозг младенца и неразвитые моторные функции. Она никогда не говорила, хотя издавала гукающие и лепечущие звуки, и не контролировала свое тело. Всю свою жизнь она лежала в кроватях, сидела в креслах и на каталках с закрепленной в рамке головой. Когда она была маленьким ребенком, они по очереди брали ее, чтобы подержать, но она всегда была очень тяжелой, и уже никто из них не мог справиться с ней после трех лет.

– Вот телефон отделения, а за стойкой никого нет… Как всегда, не хватает людей. Я буду рядом, если понадоблюсь.

– Спасибо, сестра.

Саймон зашел в палату.

Сначала ему в нос ударил запах – запах болезни, который он всегда ненавидел; но вид его сестры, лежащей на узкой, высокой, неудобной на вид койке, ранил его в самое сердце. Мониторы, к которым она была присоединена разными проводами и трубками, мерцали, а прозрачный мешок с жидкостью, висящий на стойке, периодически тихо булькал, пока его содержимое, капля за каплей, вливалось ей в вены.

Но когда он подошел ближе к постели и взглянул на нее, все медицинское оборудование словно исчезло, потеряло всякое значение. Саймон видел свою сестру такой, какой видел всегда. Марта. Умственно неполноценная, пассивная, бледная, грузная, с полураскрытым ртом, из которого текла слюна. Марта. Кто знал, что она понимала о своей жизни, о мире, о своем окружении, о людях, которые заботились о ней, которые любили ее? Никто никогда на самом деле не мог поговорить с ней. Она воспринимала и осознавала происходящее хуже, чем собака.

И все же… Была в ней какая-то живая искорка, которая с самого начала нашла в Саймоне отклик, и это было глубже и существеннее, чем сострадание или даже простое чувство родства с человеком. До того, как она начала жить в «Айви Лодж», он часто брал ее с собой на прогулки по саду или сажал ее в свою машину и увозил за целые километры, уверенный, что она наслаждается видами из окна; он возил ее на каталке по улицам, чтобы развлечь. Он всегда говорил с ней. Совершенно точно она знала его голос, хотя, может быть, она не имела ни малейшего понятия о смысле, который этот голос хотел донести. Потом, когда он приходил навещать ее в доме призрения, он всегда замечал, как она сосредоточенно замирала, услышав его речь.

Он любил ее, странной, чистой любовью, которая не нуждается ни в признании, ни в ответе, да и не требует их.

Ее волосы были аккуратно расчесаны и лежали распущенными вокруг ее головы на высокой подушке. Ее лицо не было отмечено особыми чертами или характером; время как будто прошло мимо него, не оставив никакого следа. Но волосы Марты, которые всегда коротко подстригали, чтобы ее сиделкам было проще с ними управляться, теперь отрасли и сияли в свете больничной лампочки, такие же светлые, как и у него.

Саймон придвинул стул, сел и взял ее за руку.

– Привет, милая. Я здесь.

Он смотрел и ждал, что у нее участится дыхание, дрогнет веко, сообщая ему о том, что она узнала, услышала его, почувствовала его, что она обрадовалась и успокоилась.

Зеленые и белые флуоресцентные линии на мониторе не переставая двигались, образовывая маленькие волны, с определенной регулярностью пересекающие экран.

Ее дыхание было глухим, воздух с трудом входил и выходил у нее из легких.

– Я был в Италии, рисовал… много лиц. Люди в кафе, люди на вапоретто. Венецианские лица. Это те же самые лица, которые ты можешь увидеть на великих картинах пятисотлетней давности, лица не меняются, только одежда современная. Я сидел в кафе и пил кофе или кампари и просто смотрел на лица. Никто не возражал.

Он продолжал говорить, но выражение ее лица не менялось, ее глаза не открывались. Она ушла куда-то гораздо дальше, глубже, стала еще более недосягаемой, чем когда бы то ни было.

Он провел там час, держа ее за руки и тихо разговаривая с ней, будто успокаивал испуганного ребенка.

Он услышал, как по коридору отделения везут каталку. Кто-то закричал. Внезапно на него навалилась невероятная усталость, так что в какой-то момент он чуть не положил голову на подушку рядом с Мартой, чтобы поспать.

Звук открывающейся двери встряхнул его.

– Сай?

Его зять, муж Кэт, Крис Дирбон проскользнул в комнату.

– Я подумал, что тебе может понадобиться это, – он протянул ему пластиковый стаканчик с чаем. – Кэт сказала, что ты поехал сюда.

– Она плохо выглядит.

– Да.

Саймон встал, чтобы размять спину, которая всегда начинала болеть, если он долго сидел. В нем было шесть футов четыре дюйма.

Крис потрогал лоб Марты и посмотрел на мониторы.

– Что думаешь?

Крис пожал плечами.

– Трудно сказать наверняка. С ней все это бывало и раньше, но теперь слишком многое работает против нее.

– Все.

– Это трудно назвать жизнью.

– Можем ли мы быть уверены?

– Я думаю, да, – мягко сказал Крис.

Они стояли, глядя на Марту, пока Саймон не допил свой чай и не бросил стаканчик в корзину.

– Теперь я дотяну до дома. Спасибо, Крис. Я без сил.

Они ушли вместе. В дверях Саймон оглянулся. Ничего с тех пор, как он пришел, – ни движения, ни единого признака, кроме глухого дыхания и ритмичного писка мониторов, – не свидетельствовало о том, что тело на кровати было живой молодой женщиной. Он вернулся, склонился над Мартой и поцеловал ее в щеку. Ее кожа была влажной и покрытой пушком, как у новорожденного.

Саймон подумал, что больше никогда не увидит ее живой.

Четыре

– Гантон?

Что-то обязательно должно было случиться, даже сегодня, просто чтобы он понимал, что ничего не изменилось, пока не наступило восемь часов завтрашнего утра.

Он обернулся.

Хикли держал в руках садовую тяпку.

– И это, по-твоему, чисто?

Энди Гантон вернулся в большой сарай, где хранились инструменты. Он отчистил грязь с тяпки так же тщательно, как обычно. Если Хикли, единственный надзиратель, с которым он никак не мог поладить, нашел кусок земли между зубцами, он запихнул его туда сам.

– Никаких заляпанных инструментов, ты знаешь, как это работает, – Хикли ткнул тяпкой Энди в лицо.

«Ну давай, – говорил этот жест, – давай, попробуй, ответь мне, дай сдачи, кинься на меня с садовой тяпкой наперевес… Сделай это, и я оставлю тебя здесь еще на месяц, посмотрим, каково тебе будет».

Энди взял тяпку и уселся на скамейку под окном. Он аккуратно почистил каждый зубец и пропустил тряпку между лезвий, а потом начал тщательно натирать рукоятку. Хикли смотрел, сложив руки на груди.

Кухонный сад за окном уже опустел, работа на этот день была окончена. На один странный момент Энди Гантон задумался: «Я все пропущу. Я посеял семена, которые не пожну, я посадил деревья, за которыми не буду ухаживать, пока они растут».

Он поймал себя на этой мысли и чуть не засмеялся.

Он повернулся и отдал заново начищенную тяпку надзирателю на проверку. Он не испытывал ненависти к Хикли. Всегда есть кто-то подобный. Хикли был не такой, как остальные здешние надзиратели, которые относились к ним скорее как учителя к ученикам и действительно добивались от них лучших результатов. Для Хикли они по-прежнему были заключенными, врагами. Отбросами. Был ли Энди отбросом? Первые несколько недель за решеткой он именно так себя и чувствовал. Он был в шоке от всего происходящего, но больше всего от осознания реальности того, что он не может расправить плечи, что он заперт, потому что посреди неудачного ограбления запаниковал и толкнул ни в чем не повинного мужчину, и мужчина упал на бетон, разбил себе череп и умер. Слово «убийца» продолжало звенеть у него в голове, описывая круги, как листок в раковине: «убийца, убийца, убийца». А разве убийцы не отбросы общества?

Он ждал, пока надзиратель осмотрит тяпку. Давай доставай свой микроскоп или что там у тебя, ты и чертовой пылинки не найдешь.

– Унеси это.

Энди Гантон медленно вставил рукоятку в металлический держатель на стене сарая.

– Последний раз, – сказал он.

Но Хикли не собирался желать ему счастливого пути, он скорее удавился бы, чем поздравил его с окончательным освобождением. «Не позволяй этим сволочам вывести тебя из себя», – посоветовал ему кто-то в его первый день восемнадцать месяцев назад. Он вспомнил об этом очередной раз, когда уходил, не проронив ни слова и не оглянувшись через плечо на Хикли, и пока шел через огород к восточному крылу тюрьмы Берли Оупен.

Через один из вентиляционных люков с кухни доносился запах вареных яиц; через окно был слышен стук теннисного мячика, скачущего туда-сюда по столу: ток-ток, ток-ток.

Однажды, услышав, как он говорит: «Всегда бывает первый раз», – один из надзирателей, во время его первой недели в тюрьме Стэктон, прорычал ему в ответ: «Нет, Гантон, первый раз бывает не всегда, но абсолютно точно всегда бывает последний».

Тогда, почти четыре года назад, когда он все еще был в состоянии шока и все его нервы были оголены, эти слова вонзились ему в память, как стрела в мишень, и так в ней и застряли.

Всегда бывает последний. Он остановился у двери своего жилого блока и огляделся. Последний рабочий день. Последний раз, когда он чистит садовую тяпку. Последнее вареное яйцо со свеклой и картошкой. Последняя игра в пул. Последняя ночь в этой постели. Все. Все. Все.

У него моментально свело живот, когда головокружительная мысль о внешнем мире снова пришла ему в голову. Он бывал там, сначала ездил за покупками с надзирателями, потом бегал в местный магазин, что-то доставлял, но это было не то, он знал это. Открытая тюрьма постепенно ослабляет твои кандалы, но они все равно на тебе, ты все равно еще внутри, а не снаружи, тебе все еще ставят условия, где тебе есть и спать, с кем общаться, из-за твоего прошлого, из-за того, почему ты здесь оказался.

Твоему телу, может быть, и разрешено быть снаружи, но твой разум остается в этих стенах, твой разум не может, не отваживается, принять это.

Он отпер дверь. Послеполуденное солнце освещало стену грибного цвета, из-за чего она выглядела еще более обшарпанной. Все здесь нуждалось в покраске. Наверное, они очень старались, когда все это начинали, некоторые наверняка даже гордились своими попытками сделать это место как можно менее похожим на тюремную камеру, а общественные пространства сделать похожими на молодежный клуб или офисный центр. Теперь, однако, все здесь нуждалось в ремонте, в покраске, в обновлении, в перестановке, но, казалось, время для этого никогда не придет.

Все. Все. Все. Уйти отсюда. Уйти…

Энди открыл окно. Он вспомнил свой первый день и то, как он не мог привыкнуть к этой незначительной вещи – возможности открыть собственное окно, когда ему хочется. Он все не переставая делал это, открывал и закрывал окно, открывал и закрывал.

Он оперся на подоконник. Завтра в эту комнату поместят кого-то другого. Другой человек, переведенный из закрытой тюрьмы в открытую, будет делать это снова и снова. Открывать окно. Закрывать. Открывать. Закрывать, снова и снова. Завтра.

В дверь громко застучали, и в комнату влетел Спайк Джонс – еще до того, как Энди успел ответить. Спайк был нормальный мужик.

– Они там собираются играть в мини-футбол.

– Не.

– Чего ты?

– Я все равно уже отдал свои бутсы.

– Понятно. Забираешь Кайли Миноуг?

– Она твоя.

Спайк засмеялся, снял и свернул в трубочку постер, который висел на шкафу. Он останется в Берли еще на десять месяцев. Он всегда заглядывался на эту картинку.

– Тоска напала?

– Отвали.

Тоска. Энди снова отвернулся к открытому окну. Тоска. Нет. Это было вначале, в первые дни и недели в Стэктоне, когда он не мог отличить день от ночи и думал, что сходит с ума. Тоска. Он не поддавался ей с тех пор, как перевелся сюда и начал проводить время в огороде. И больше она его не одолеет.

Вечер прошел так же, как и все остальные, и он был этому рад. Он не хотел, чтобы что-то было по-другому. Он поел в столовой, постоял снаружи с парой товарищей, наблюдая, как другие играют в футбол на подсвеченной площадке, выкурил папиросу, вернулся и час поиграл в пул. В десять он уже был в своей комнате и смотрел «Западное крыло».


Он проснулся растерянный, весь в поту после кошмара. Из-за огней охранных вышек по периметру здесь никогда не было по-настоящему темно. Три ночи на часах.

А потом шок от того, что должно было произойти, снова накрыл его с головой, и ему стало так страшно, что все у него внутри упало, а горло сжалось. Четыре с половиной года тюремной жизни, в которые он учился подстраиваться, притворяться, прятать свое настоящее лицо так тщательно, что теперь он уж и забыл, какое оно, это лицо. Четыре с половиной года рутины, правил, учебы, эмоций, которые ему приходилось тут разыгрывать, метаний от ярости к отчаянию, от отчаяния к принятию, к надежде и обратно. Через четыре часа эти четыре с половиной года закончатся. Через пять часов его здесь не будет. Через пять часов эта комната, это место, исчезнут для него, и, что самое важное, он исчезнет для него. Станет историей. Его имя пропадет из списков, его лицо будет забыто.

Пять часов.

Энди Гантон лег на спину. Если он так себя чувствовал после четырех с половиной лет заключения, то каково было тем, кто просидел пятнадцать или больше? Накрывал ли их такой же приступ паники при мысли о том, что больше не будет стен, режима, этой изматывающей рутины, которая в скором времени становится единственным, чего стоит держаться, ради своей же безопасности?

Он вспомнил первую неделю в Стэктоне. Ему было двадцать. Он не знал ничего. Вонь и шум этого места, мертвенные лица и подозрительные взгляды, желание даже не уйти или сбежать отсюда, а скорее исчезнуть, раствориться, гудящий храп Джоуи Батлера, его первого сокамерника, к которому он так и не привык и под который никак не мог достаточно глубоко заснуть, красные шелушащиеся пятна, мгновенно переросшие в экзему после пары ночей на тюремном матрасе и не проходившие до тех пор, пока он не перевелся сюда, – все это вновь навалилось на него, он пережил все это снова, лежа без сна и пялясь на тусклые отблески света на стене. Говорят, отсидка делает с тобой две вещи. Забирает твою душу, и ты уже никогда полностью не владеешь собой: тобой навсегда завладевает тюрьма, и ты просто продолжаешь делать все, что можно, чтобы в нее вернуться, или она вытравляет из тебя все пламя, меняет тебя, пережевывает и выплевывает. Исцеляет тебя.

Он был исцелен в тот самый момент, когда отдал свои вещи и переоделся в тюремную робу. Его можно было отпускать уже тогда. Это сработало. Он бы никогда туда не вернулся.

Разве мог он подумать тогда, что четыре с половиной года спустя он будет чувствовать себя так: до ужаса бояться уйти, цепляться за знакомое, отчасти надеясь, что ему сообщат об ошибке, скажут, что ему надо отсидеть еще срок, что эта комната завтра снова будет его?

Он продолжал всматриваться в свет на стене, пока он не посерел с наступлением рассвета.

Пять

Саймон Серрэйлер спал крепко и проснулся от звона часов кафедрального собора, пробивших восемь. Его квартира – идеальное пространство, которое он с такой любовью и заботой создал для себя сам, – была прохладной и тихой, и ее наполнял мягкий свет мартовского утра. Он надел халат и направился в просторную гостиную, спокойную комнату без штор с отполированными полами из вяза, книгами, пианино и картинами. Огонек на автоответчике не мигал. Никто не позвонил ему, чтобы сказать, что его сестра умерла.

Он наполнил кофемолку зернами, а фильтр – водой. Через полчаса первые машины начнут занимать места на стоянке снаружи, и шаги тех, кто раньше всех приходит на работу, эхом раздадутся на лестнице. Остальная часть этого георгианского здания давно была отдана под офисы разных епархиальных организаций и пары юристов. У Саймона была единственная жилая квартира. Он обычно отправлялся в участок к восьми и редко возвращался раньше семи, так что нечасто встречал здесь кого-то – в течение дня здание жило собственной жизнью, о которой он мало что знал. Это ему подходило, он был очень замкнутым и сосредоточенным, и ему было вполне комфортно в своем упорядоченном мире. Он ценил свою работу и получал удовольствие почти от каждого дня своей жизни в полиции, но иметь такое убежище было для него необходимо.

Взяв в руки кружку, он подошел к трем своим рисункам, висящим в рамках на стене справа от высокого окна. Он сделал их во время своей последней поездки в Венецию и сразу увидел, что они были лучше, чем все, что он создал за предыдущие несколько дней в этом городе. Он уже давно так хорошо не работал, не находя себе места из-за событий прошедшего года. Убийство Фреи Грэффхам стало для него сильным ударом, и не только из-за того, что потеря товарища по службе – это всегда трагедия, после которой сложно оправиться.

– Нет, – сказал он себе и быстро вернулся на кухню еще за кофе. Не стоит снова об этом думать. Он надел джинсы и кофту, взял холщовую сумку, в которую складывал свои принадлежности для рисования. Открывались офисы, голоса раздавались из полуприкрытых дверей, на маленьких кухнях кипели чайники. «Странно – подумалось Саймону. – Дом как будто стал каким-то другим, чужим. Странно». Странно было надевать джинсы вместо костюма в рабочий день, странно было быть здесь вместо того, чтобы изучать потайные каналы в Венеции. Странно и дезориентирующе.

Он поспешно уехал из Лаффертона.


Больница как будто тоже была другой. Он с трудом нашел парковочное место, фойе было заполнено людьми, которые были здесь по делам, не связанным с лечением пациентов: носильщики, толкающие кресла-каталки, стайки студентов-медиков, доставщики цветов, две дамы, устанавливающие стенд благотворительной кампании. Здесь, внизу, запах антисептика был еле различим.

Лифты были заполнены, в палатах было шумно. Где-то кто-то уронил ведро и выругался. Но в комнате Марты ничего не изменилось. Мониторы пищали, флуоресцентные зеленые волны мерцали на экране, жидкость в пластиковом мешке над ее головой капала. Сначала он подумал, что его сестра выглядит так же, но когда он подошел ближе, Саймону показалось, что цвет ее кожи слегка потемнел. Ее волосы были влажными, веки совсем истончились, как мягкие пленки у грибов.

Он задумался, как и всегда, когда ему доводилось видеть ее, сколь многое доходит до ее разума, что она различает и понимает, задумывается ли она, и если да, то насколько детально. В том, что она чувствует, он не сомневался. Ее чувства всегда трогали его, потому что она выражала их, как дитя, смеясь и плача так же самозабвенно и заливисто, и так же быстро прекращая; впрочем, Саймон никогда не мог толком понять, что именно пробуждало ее эмоции и находился ли их источник снаружи или внутри.

Ее неполноценность настолько исказила ее черты, что сложно было различить какое-то семейное сходство, но для Саймона это делало ее еще более уникальной личностью.

Он пододвинул стул поближе к ее постели.


Он был слишком увлечен рисованием, чтобы заметить, как открылась дверь.

Он пытался уловить дух своей сестры, освободив его, хотя бы только на бумаге, от медицинских аппаратов, окружавших ее, и когда он смотрел на волосы у нее на голове, на изгиб ноздрей под широким носом и на ресницы, которые лежали у нее на щеках, как волоски самой лучшей кисточки, он увидел, что она была красива, как бывают красивы дети, потому что ни время, ни опыт еще не отражаются на их лицах. Рисуя ее веки тончайшими карандашными штрихами, он чуть было не задержал дыхание.

– О, милый… – на ее высокой прическе сияли капли дождя. – Кэт сказала мне, что ты вернешься.

Они смотрели на неподвижное, неестественно распластанное тело на кровати.

– Мне так жаль.

– Не переживай.

– Каждый раз, когда я вхожу в эти двери, меня как будто разрывает надвое, – сказала Мэриэл Серрэйлер. – Я боюсь, что найду ее мертвой. Я надеюсь на это. Я молюсь, но не знаю, кому и о чем. – Тут она наклонилась и коснулась губами лба Марты.

Саймон придвинул для нее стул.

– Ты рисовал ее.

– Я уже давно хотел это сделать.

– Бедная маленькая девочка. Доктора уже приходили?

– Не этим утром. Я говорил с сестрой Блейк вчера ночью. И Крис был здесь.

– Она в любом случае безнадежна. Но никто из них не скажет этого.

Он положил руку на ладонь своей матери, но она не повернулась к нему. Ее речь звучала так же, как и всегда, когда она говорила о Марте: холодно, отстраненно, профессионально. Теплота в ее голосе, знакомая остальным, как будто бы исчезала. Саймон не заблуждался на этот счет. Он знал, что она любит Марту так же, как и любого из своих детей, но совершенно другой разновидностью любви.

Его рисунок лежал на простыне. Мэриэл взяла его в руки.

– Странно, – сказала она. – Красота без характера. – Затем она повернулась, чтобы взглянуть на него. – А ты? – Она посмотрела на него с обезоруживающей прямотой. Ее глаза были глазами Кэт и Иво, очень круглыми, очень темными, совсем не как его, голубые. Она ждала, сидя неподвижно и очень спокойно. Саймон взял рисунок и стал укладывать его под защитную пленку.

– Я считаю, лучше бы твой отец не звонил тебе. Тебе был нужен отпуск.

– Я возьму еще один. Я пойду за чаем. Тебе захватить?

Но его мать только покачала головой. В дверях Саймон обернулся и увидел, что она осторожно убирает прядь волос своей дочери у нее с лица.

Шесть

– Приезжай сюда… Пообедаешь со мной.

– Может быть, завтра.

– Почему?

– Я собираюсь на Гайлам Пик… Хороший день для прогулки. Пообедаю в пабе.

– Тоска напала?

– Не совсем.

– Я еще позвоню тебе попозже.

Саймон положил трубку. Его сестра знала его слишком хорошо. Тоска? Да. Когда он так себя чувствовал, он был не лучшей компанией, ему нужно было максимально удалиться от дома и, как однажды выразилась сама Кэт, выгулять тоску из своего организма. Это было из-за всего сразу: из-за внезапно прерванной поездки в Венецию, из-за Марты и из-за непроходящего похмелья от прошлого года. В следующую среду он вернется к работе. Сейчас ему нужно было потосковать.


Гайлам Пик был одним из цепочки холмов, раскинувшихся на тридцать миль к западу от Лаффертона. Их огибала извилистая дорога, вьющаяся по вересковым пустошам. Несколько подтопленных деревень приютились в тени крутых склонов между вершинами. Летом тропинки были расцвечены стайками туристов, а скалолазы, как пауки, свисали с веревок, закрепленных на каменистых уступах. Эти вершины были большой игровой площадкой для Бевхэма. Люди приезжали сюда из города, чтобы запускать воздушных змеев и самолеты на радиоуправлении, летать на дельтапланах и кататься на горных велосипедах.

Остальную часть года, особенно в плохую погоду, сюда никто не приходил. Саймон больше всего любил такие дни, как этот, когда он мог сидеть на вершине Гайлам Пика среди блеющих овец и парящих ястребов и окидывать взором сразу три графства, рисовать, думать, даже спать на сухой разноцветной траве и ни с кем не разговаривать.

Он всегда поражался, как люди могут жить в семьях, не вылезать с шумной работы, из автобусов, поездов, с запруженных улиц, день за днем, совсем не позволяя себе убегать в дикие, пустынные места.

Он был единственным на мрачной, огороженной забором площадке, служившей стоянкой. Он забрал свою холщовую сумку, заблокировал руль и запер все замки. В машине не осталось ничего, кроме старого ковра: ни встроенного радио, ни CD-плеера у него не было. Может быть, сейчас стоянка и выглядела пустынной, но места типа этого были легкой мишенью для воров в любой сезон.


Полтора часа спустя он сидел на большом камне на вершине Пика. Мартовское солнце гоняло тени, словно кроликов, по лужайкам внизу. Прозрачный воздух наполняло только меланхоличное блеянье сотен длинношерстых овец, издревле обитающих в этих местах, которые были беспорядочно разбросаны по холмам.

Он расслабился. Он был здесь бесчисленное количество раз и рисовал вершины и облачное небо над ними, и, конечно, овец, во все сезоны, при любой погоде, пока, по крайней мере, до следующего раза, не оставалось ничего, чего бы не коснулся его карандаш.

Кэт говорит – тоска. Но сейчас, здесь, от холодного весеннего ветра у него кружилась голова, и он не испытывал тоски. Лучи солнца грели его лицо. Он откинулся на спину и скрестил руки за головой. Одинокий жаворонок, описав спираль, взметнул в голубое небо и дальше, куда-то в белизну за ним.

Эхо его песни обрубил и проглотил шум вертолета, и его тень заслонила солнце от Саймона. Шокированный, он сел. Эта штуковина скользила над холмами, уносимая вихрем вращающихся металлических лопастей. Он видел его шасси – настолько близко, что мог вытянуть руку и коснуться их; и пока он наблюдал, как вертолет пересекает долину, направляясь на восток, он смог различить фигуры двух человек внутри. Это был не медицинский и не полицейский вертолет, а, насколько он мог судить, частный.

Пока он двигался над холмами, до смерти напуганные овцы врассыпную разбегались вниз и вверх по склонам, стараясь убежать от шума и от скользящей по земле тени. Сама машина была уже далеко за пределами видимости, когда наконец вновь наступила тишина.

Песня жаворонка была прервана.

Саймон поднялся на ноги и перекинул холщовую сумку через плечо. Внезапный жуткий шум и неприятное зрелище нарушили его покой и чувство умиротворения так же, как они спугнули овец и заставили замолчать птиц.

Он пошел по крутой тропинке, которая вела к подножию Пика, следуя за указателями к Гардэйлу.

Семь

Его постель была убрана, на ней лежал только голый матрас, простыни и одеяла были свалены в кучу у двери. На стенах остались бледные следы, там, где висели его постеры, календарь и фотографии. Его сумка лежала у его ног, уложенная и застегнутая на молнию. Готов.

Он был готов.

Он был готов с шести.

Только готов он не был – вот что понял Энди. Он паниковал. Его желудок уже дважды сделал кульбит у него в пузе, и ему пришлось быстро бежать в сортир.

Он вспомнил те дни и ночи, которые провел, представляя себе это утро, планируя его, фантазируя о нем, считая до него часы. И вот оно пришло, а он до усрачки напуган.

Теперь он понимал, почему многие из них просто шли и швыряли кирпич в витрину магазина или вырывали сумочки у женщин из рук. Они были готовы на все, чтобы снова оказаться в безопасности, – как дети, которые хотят оказаться «в домике» во время догонялок на детской площадке.

Совсем другое дело, когда тебя кто-то ждет, – дети, готовые броситься тебе на шею, жена, истосковавшаяся по тебе: ты не позволишь себе снова оказаться на пороге этого места.

Он встряхнулся, встал и сделал тридцать отжиманий. Он был подтянутым; работа в огороде и постоянные игры в баскетбол и футбол этому способствовали. Пропотев, он лег обратно на тонкий матрас. Хорошо, – сказал он себе, – ты в форме, и у тебя снаружи есть будущее.

Ага, надейся.

Он перевернулся на бок и снова заснул.


Все улицы были залиты водой, буря была настолько сильной, что он едва мог устоять на платформе. Он вернулся обратно в душный буфет. Сообщили, что поезд опоздает на сорок пять минут. На маршруте произошло затопление.

Люди вокруг обсуждали эту новость. Он взял себе еще одну кружку чая и пончик.

Час назад он вышел из ворот тюрьмы со своей сумкой – он и еще двое других, но он сразу же отделился от них; их, в конце концов, снаружи кто-то ждал. Семьи. Он не ожидал каких-то церемоний и все-таки был шокирован тем, насколько быстро все произошло. Вещи, которые они хранили для него, разложили на стойке, перебрали и отдали под роспись; ему вернули его деньги и проездной, а потом провели вдоль ограждений и проводили за ворота. Последний раз он услышал звон ключей.

И тут – дождь, хлещущий тебе в лицо, и ветер, сбивающий тебя с ног.

– Там машину перевернуло на Симпсон-стрит.

– На восьмерых уже упали деревья, я слышал.

– Быть не может, в этом чертовом городе восьми деревьев и не насчитаешь!

– Дети не пошли в школу, слишком опасно.

– У церкви Святого Николая сорвало часть крыши.

Энди сидел, сжав кружку у себя в руках. У него было ощущение, что все вокруг нереально. Люди разговаривали, вставали, садились, входили и выходили через двери буфета, и никто не обращал на него никакого внимания. Никто не знал, откуда он только что вышел.

А что, если бы знали?

Не то, что он был на свободе, сам по себе, что он мог купить себе чашку чая и пончик, подождать поезд – вовсе не это беспокоило его. А то, что никто не смотрел в его сторону, никто не обращал на него ни малейшего внимания. За ним постоянно следили четыре с половиной года, а сейчас он стал невидимым.

Ветер так сильно ударил в двери, что распахнул их настежь и опрокинул на пол несколько пустых стульев. Ребенок в красной куртке завизжал.

Он вспомнил свою мать. Она приходила навестить его всего полдюжины раз, прокрадываясь в комнату для свиданий с опущенной головой и глазами, прикованными к полу от стыда, а после этого она в основном лежала по больницам и была слишком больна, чтобы приходить. Он не воспринимал эту помятую женщину как свою мать, он думал о другой – той, к которой он прибежал, когда друзья Мо Томпсона прищемили ему пальцы дверью ради забавы, и той, которая как-то нашла его, когда они отвели его в Верри к одному из сараев и заперли его в темноте, не преминув предварительно сообщить ему, что скребущиеся звуки на крыше издают именно крысы. То была его мать – женщина с мощными руками и красными кулаками, готовыми выбить всю дурь из его обидчиков, и с голосом, который было слышно за несколько улиц, как сирену. С годами она будто усохла. На ее пальто были серые пятна, а в складках ее шеи собиралась грязь. Когда она нагибалась к нему через стол в комнате для посетителей, от нее пахло.

Женщина за стойкой буфета пыталась подоткнуть под дверь сложенную газету, но ветер вырывал ее у нее из рук, и вскоре вода начала хлестать из-под двери на коричневый линолеум.

Трое мужчин подошли, чтобы помочь ей. Она взяла швабру и ведро и попыталась загнать потоки дождевой воды обратно.

Ребенок одновременно орал и жевал шоколадку, пока ветер гремел оконными стеклами.

Энди хотел вернуться. Здесь было небезопасно, земля как будто бы уходила у него из-под ног, и тот факт, что никто здесь не знает его имени, пугал его.

Где-то снаружи ветер сорвал часть жестяной кровли, и она с грохотом упала на асфальт.

«Мам», – пробормотал про себя Энди, и именно с женщиной с мощными руками и красными кулаками он сейчас разговаривал. Мам.

Невнятное эхо зазвучало из динамиков, возможно, сообщая о прибытии его поезда, возможно, о конце света.

Сразу после этого погас свет, и на несколько секунд все замерли, замолчали, даже ребенок.

Погода застала их врасплох. Прогнозы сообщали о сильном дожде и порывистом ветре, но не о жутком урагане, способном вызвать такие разрушения и привнести столько хаоса в обычное утро понедельника. Электричество в буфете так и не заработало, а поезда начали ходить только после полудня.

– И что мне, черт побери, теперь делать?

У женщины с ребенком был еще младенец в коляске и два чемодана. Экстренный переход на другую платформу означал, что ей нужно пересечь стальной мост. Она была вся в слезах, ее дети устали, а дождь продолжал лить как из ведра.

– Пойдем, милая, – услышал Энди собственные слова. Он взял чемоданы и после того, как перенес их по мосту, вернулся за коляской. Дальняя платформа была забита настолько, что это казалось опасным. Потоки дождя выплескивались из водосточных труб и лились под ноги.

– Возьмите на руки свою малышку, а я открою дверь и закину вещи на ваше место, не суетитесь.

– За что мне это? – раз за разом вопрошала у него женщина. – Я не знаю, за что мне это.

– Кто-нибудь другой обязательно вам бы помог.

– Но сейчас же никому нельзя доверять, люди пошли странные. Но вам доверяю.

Энди посмотрел на нее. Она говорила искренне. Позже, как он тогда подумал, он еще осознает всю глубину иронии.

– Куда вы сами едете?

– Лаффертон. Ну, рядом с Бевхэмом.

– Да это же другой конец страны!

– Да.

– Едете домой?

Он не ответил. Он не знал.

– Чем вы занимаетесь?

Он открыл рот. Дождь стекал по его шее за ворот рубашки.

– Выращиваю овощи.

Но в поезд уже начали забиваться люди. Она хлопотала над своими детьми и не слышала его.

Энди боком остановил дверь, когда она уже закрывалась перед ним, и как только фиксаторы замков встали на место, он зашел внутрь вагона, протолкнулся к нужному сиденью, закинул на полку чемоданы и вернулся, чтобы взять детей.

– Вы святой, вы это знаете, что бы я без вас делала? Я бы никогда со всем этим не справилась, вы заслуживаете чертовой медали.


Прошел еще час, прежде чем он сел на поезд сам. К этому времени электричество уже вернули и ветер утих, хотя дождь продолжал накрапывать.

Свободных мест не было, как и вагона-ресторана. Он сидел на своей сумке в проходе, прижавшись к парню с дребезжащим плеером.

Он никак не мог предупредить Мишель о том, когда он приедет, и сейчас это уже вряд ли имело значение. Поезд постоянно останавливался, иногда на пару минут, иногда на полчаса. Через какое-то время он так, сидя, и заснул. Когда он проснулся, снаружи уже было темно.

Он задумался, где сейчас та женщина с детьми.

Парень толкнул его локтем и передал банку «Лагера».

– Твое здоровье. Это откуда?

– Завалялось несколько в сумке.

Энди сделал большой глоток теплого газированного пива.

Четыре часа спустя он шел по бетонной дороге к дому своей сестры. Все еще шел дождь. На всей улице, с самого ее начала и до конца, стоял шум: шум телевизора, шум музыки, шум от детских криков и шум от ора взрослых. Оранжевый уличный фонарь осветил пластиковый трактор у него под ногами.

– Черт возьми, а ты припозднился.

Его сестра Мишель выглядела скорее на сорок, чем на тридцать, и в коридоре за ее спиной пахло жареной едой. Она навестила его в тюрьме дважды. Оба раза в самом начале, до того, как вышла замуж за Пета Тейта после развода со своим первым горемычным мужем и обзавелась еще парочкой детей.

– Что ты так долго?

Энди прошел за ней через весь дом на маленькую кухню, где запах жареного был еще сильнее. Горячее масло брызгало из сковороды с картошкой на обои под плитку. Он кинул на пол свою сумку.

– Ну, там была гроза. Буря, потоп – если ты вдруг не выглядывала сегодня из окна.

– Ага, ха-ха-ха, мне пришлось продираться сквозь нее, чтобы вот их отвести в школу, так-то. А что, из-за нее и поезда отменили?

– Типа того.

– Ты чаю хоть попил?

– Нет.

Его сестра вздохнула и подставила горлышко чайника под кран. В комнате по соседству из телевизора раздался оглушительный звук визжащих шин.

Энди сел за стол. У него болела голова, он был голоден, и ему хотелось пить. Чувствовал себя разбитым. Ему не хотелось находиться здесь. Он хотел быть дома. Но где дом? Его нет. Это место было ближе всего к этому понятию.

– Тебе придется спать на диване или наверху с Мэттом в его комнате.

– Мне все равно. Пусть будет диван.

– Ну, Пит захочет смотреть телевизор до ночи, у нас подключен «Скай», он смотрит спорт.

– О’кей, тогда комната Мэтта. Я уже сказал, мне все равно.

Он поднял глаза. Его сестра внимательно смотрела на него, поджигая сигарету. Ему она не предложила.

– Узнаешь меня заново.

– Выглядишь ты, как раньше, – наконец сказала она, скрывшись за облаком дыма. – Только, может быть, старше.

– Я и стал старше. Мне было девятнадцать. Сейчас мне почти двадцать пять.

– Черт возьми…

Она поставила перед ним кружку с чаем.

– Пит сказал, что ты можешь оставаться до тех пор, пока не найдешь чего-нибудь. Они куда-нибудь тебя пристроят, пока ты на испытательном сроке?

– Слушай, если ты хочешь, чтобы я допил свой чай и ушел, просто скажи, Мишель.

– Мне совершенно без разницы. Что ты собираешься делать целыми днями?

– Работать.

– Но ты никогда не работал.

– Буду работать.

– Кем? Что ты будешь делать?

– Я проходил обучение.

Жир от картошки с яростным шипением брызнул на стену. Она сняла сковородку с огня.

– Чему научился, вышиванию мешков для почты?

– Ты ничего не знаешь. Ты не навещала меня, чтобы узнать подробности.

– Я писала тебе, разве нет? Отправляла тебе всякие вещи, фотографии детей. Ты был, черт побери, через полстраны, да и у Пита не было особого желания.

Пит Тейт. Он был рядовым в армии, когда Мишель вышла за него, но его уволили со службы, когда он упал со стены во время прохождения полосы препятствий и повредил спину. Теперь он сидел в подсобке и пялился в экраны камер наблюдения в местном торговом центре с двух часов дня до полуночи. Энди знал только это из коротких записок, которые Мишель удосуживалась написать ему несколько раз в год.

– Они предоставят мне жилье. Квартиру или что-то в этом духе.

– Ты хочешь фасоль или томаты?

Мишель начала раскрывать пачку солонины.

– Неважно.

Печеная фасоль. Солонина. Жареная картошка. Консервированные томаты. Тюремная еда. Он поднялся и налил себе еще чая. Ему вспомнилась женщина с кучей детей и багажом. Забавно. Ты встречаешь людей. Говоришь с ними. Они уходят. Ты никогда их больше не встретишь. Все эти мужчины в тюрьмах. Ты никогда их больше не встретишь.

– Дети смотрят телевизор?

– Они уже давно в постели. Сейчас половина десятого. Я не из тех, кто позволяет им шататься допоздна.

Она поставила перед ним тарелку с едой.

Значит, телевизор показывал автомобильную погоню самому себе.

– Я не ел с половины седьмого.

– Тогда хочешь еще хлеба с маслом?

Энди кивнул, набив полный рот фасоли и картошки.

Мишель села напротив него.

– Я не хочу, чтобы мои дети выросли такими же, как все остальные тут, и я не хочу, чтобы они наслушались всякой ерунды от тебя.

Ерунда. Ерунда осталась где-то далеко позади, в другой жизни. Он даже и не думал ни о чем таком. Он не был девятнадцатилетним оболтусом вот уже почти шесть лет, причем ни в каком смысле.

– Не наслушаются.

– Всегда можешь пойти работать охранником. Пит мог бы замолвить словечко, только я не знаю, что они будут спрашивать.

– А они будут спрашивать.

– Ты должен чем-то заниматься.

– Я об этом и говорил.

– Но чем именно? Ты так и не сказал.

В телевизоре выли полицейские сирены.

– Ты никогда его не выключаешь?

– Что?

– Ты даже не замечаешь, что он включен, да?

– Я, черт возьми, только присела, была на ногах целый день. К тому же Пит захочет его посмотреть, когда придет.

– Это будет через три часа.

– Заткнись, а! Кто ты такой, чтобы говорить мне, как вести дом и жить свою жизнь, ты только что вышел после пяти чертовых лет тюрьмы, тебе офигеть как повезло, что Пит не сказал – нет, извини, без вариантов, он, на хрен, здесь не останется. Он сказал, что ты можешь остаться.

– Как мило с его стороны.

– Слушай…

– Овощеводство.

– Что?

– Я обучался этому. У них был большой огород, и мы снабжали овощами всю округу, магазины, гостиницы, школы. Целое предприятие.

– Это что, типа копать и сажать картошку? Это вроде как тяжелая работа. У тебя и практики такой особой не было.

– Ну, теперь есть.

– И они дадут тебе работу, на которой ты будешь копать?

– Там нужно далеко не только копать.

– А ты умеешь подстригать живые изгороди? У нас там перед домом нужно немного подрезать, и, если хочешь подолбить бетон на заднем дворе, я могу раздобыть каких-нибудь цветов.

– Нет, не хочу.

– Они дали тебе денег, когда ты вышел оттуда?

– Я их заработал. Они хранят их, чтобы потом отдать тебе.

– Ну, если ты будешь столько есть…

Энди развернулся на стуле и снял со спинки свою куртку. Он достал пластиковый кошелек со всеми причитающимися ему деньгами, который ему выдали этим утром, и швырнул его на стол.

– Возьми, сколько хочешь, – сказал он, глядя на Мишель, – я и не ожидал, что дождусь от сестры чего-то за просто так.

Заглушая голоса двух ожесточенно спорящих мужчин в телевизоре, в комнате наверху закричал ребенок. Энди попытался вспомнить, как его зовут или хотя бы племянник у него или племянница, но так и не смог.

Восемь

Саймон прошел уже полпути вниз по крутой тропинке к расщелине, когда небо, которое все это время затягивалось тучами у него над головой, будто бы разверзлось и обрушило на землю целый океан дождя. Он проклял себя за то, что решил продолжать идти, несмотря на испортившуюся погоду, а не сразу вернулся к своей машине, так что теперь вынужден был цепляться за колючие кустарники вдоль дороги, пока со всех сторон вокруг него текла вода, увлекая за собой в овраг мусор и мелкие камушки. Он уже начал промокать, а его ботинки были полны воды. Воздух был влажным, а ветер закручивался в маленькое торнадо над его головой. Все это должно было быстро закончиться, но он знал, что сейчас опасно продолжать спускаться в расщелину и почти невозможно забраться обратно на равнину наверху.

В конце концов он согнулся, вцепившись в корни какого-то крепкого маленького кустика, и стал ждать, пока мир вокруг не закончит разваливаться на части.

Однажды, пару лет назад, он с двумя коллегами преследовал здесь человека, только не в грозу, а в снежную бурю. Саймон до сих пор помнил страх, который охватил его, когда он увидел, как преступник соскользнул с каменистого края и начал ползти вниз по крутому откосу расщелины. Он был под кокаином, смешанным с крэком, вооружен ножом мясника, а машина, которую он угнал, лежала у подножия перевернутая и вся в огне. Он должен был принять решение, будут ли они спускаться в расщелину вслед за ним.

Он содрогнулся, вспомнив об этом. Все же работа в полиции все еще возбуждала его; он по-прежнему любил погони больше всего на свете, и единственное, о чем он сожалел в связи с назначением на пост старшего инспектора, что он больше не будет в самой гуще событий, как раньше.

Он оказался прав. Теперь он проводил больше времени за рабочим столом, чем ему хотелось бы. Но как выйти из этой ситуации, было непонятно. Отказаться от повышения? Но что за карьера была бы у него потом? Его бы так и оставили обычным детективом до самой пенсии, отметив у него отсутствие амбиций и сделав из этого соответствующие выводы.

Дождь просочился в его холщовую сумку. Он перенес свой вес на другую ногу и чуть не поскользнулся, потеряв на секунду равновесие. Лучше все-таки наверх, чем вниз.


Он прошел пятьдесят ярдов или около того, согнувшись под хлещущим дождем, через бескрайние пустоши, когда рядом с ним притормозил возникший из ниоткуда мотоцикл.

Саймон не слышал, что кричал ему мотоциклист из-под своего опущенного шлема, но понял его жесты, сел у него за спиной и подтянул ноги к себе, когда вокруг них из-под колес забил фонтан грязи.

Десять минут спустя они уже были в относительной безопасности стоянки. Владелец мотоцикла поднял стекло шлема и, снова перекрикивая рев мотора, ответил на благодарность Саймона:

– Без проблем.

Он развернулся, разбрызгивая грязь и раскидывая мелкие камешки, и поехал вниз по серпантину. Саймон последовал за ним сквозь грозу, направившись в загородный дом Дирбонов в Мисторпе. Это был тот редкий случай, когда ему хотелось убежать от тишины и пустоты собственного дома.


На полпути к Кэт на его телефон пришло сообщение.

«Мама здесь. Хочет поговорить про Марту. Приедешь на обед?»

Саймон остановил машину у обочины.

– Это я. Я в Хассле. Я уже в любом случае ехал к вам.

– Ты же не попал в грозу, пока гулял в холмах?

– Попал и промок до нитки. Мне придется одолжить какую-нибудь одежду у Криса. Я чуть не упал в расщелину.

– Саймон, ты хочешь, чтобы у меня начались схватки?

– Извини, извини… Слушай, ты можешь говорить? Что там с мамой?

– Да, она наверху, читает Ханне. Приехала сюда прямо из больницы. Она хочет поговорить со всеми нами… Ну, со мной и Крисом, и еще она спросила, не могу ли я вызвать и тебя.

– Папа?

– Не уверена.

– Что случилось?

– Ничего. Я думаю, в этом и проблема.

– С ней все нормально?

– С кем, с мамой? Ну, немножко напряжена.

– Ладно… Еще что-то, о чем я должен знать?

– Сегодня жареная курица.

– Уже еду.


Он любил их загородный дом. Ему нравилось в нем все, как внутри, так и снаружи. Нравилось, как он уютно пристроился – длинный, приземистый, сложенный из серого камня – среди конюшен. Нравилось, как два толстых пони вытягивают свои склоненные головы через забор, когда он проходит мимо, нравилось, как бегают курицы. Нравился сад, который никогда не выглядел ухоженным или особо нарядным, но все же был гораздо уютнее, чем мамины призовые дизайнерские пол-акра. Ему нравился милый беспорядок крыльца, заваленного бутылочками от молока и резиновыми сапогами, нравились теплота и возня его племянника и племянницы и кот, лежащий на старом диване рядом с плитой, нравились шутки и озабоченные медицинские разговоры, которые вели его сестра и зять. Любил то счастье, которое излучало это место, запахи, и шумы, и любовь, сопровождающие семейную жизнь.

Он остановился рядом с машиной своей матери. Дождь утих. Саймон постоял минуту, глядя на свет, струящийся из окон загородного дома. Откуда-то изнутри он услышал, как дети визжат от смеха.

Что, в этом была вся проблема? Он возвращался к этому вопросу уже тысячный раз со смерти Фреи. Это могла бы быть она – в таком же доме, как этот, ждать его; это могли бы быть его дети…

Он поморщился от боли. А между тем он даже не всегда мог вспомнить, как она выглядела. Они поужинали вместе. Потом они выпили у него в квартире. Это было…

Что, конкретно? Конкретно – ничего.

Легко сожалеть ни о чем.

Он прошелся по гравию и открыл дверь на крыльце. Из-за нее пахнуло жареной курицей.

– Привет.

Его сестра Кэт, с округлившимся от беременности лицом и огромным животом, вышла из кухни, чтобы встретить его. Внезапно Саймон подумал, что именно из-за этого ничего не было. Фрея не была Кэт. Никто не был Кэт. Никто никогда не сможет быть Кэт.

– Дядя Саймон, дядя Саймон, у меня есть хомяк, его зовут Рон Уизли, пойдем посмотрим!


Он решил остаться на ночь. Так что сейчас он переоделся в спортивный костюм своего зятя. Он сидел за кухонным столом рядом со своей матерью, перед ними стояли остатки яблочно-черничного пирога и вторая бутылка вина. Крис, прислонившись к столешнице, наблюдал, как процеживается кофе.

– Я хотела, чтобы вы все собрались здесь, – сказала Мэриэл Серрэйлер. Она сидела очень прямо, совершенно неподвижно. «Немножко напряжена» – так выразилась Кэт. Но напряжение было в его матери всегда, сколько Саймон ее помнил, – улыбчивое, фарфоровое, причесанное напряжение.

– А что насчет папы?

– Я уже сказала тебе, он у масонов.

– Он должен быть здесь, у него есть право высказать… Все, что он хочет.

Крис Дирбон подал кофе на стол.

– Давайте поговорим об этом сейчас, – он быстрым жестом положил руку Кэт на плечо. – Все равно я более или менее знаю, что думает Ричард. Я говорил с ним в больнице.

Кэт повернулась и взглянула на него.

– Что? Ты мне об этом не говорил.

– Я знаю.

Один его голос успокоил и смягчил Кэт – Саймон это видел. Его сестре повезло. Это был счастливый брак.

– Значит, он говорил с тобой, хотя не говорил со мной, – сказала Мэриэл Серрэйлер тихо.

– Ну, конечно. Это проще, разве нет? Вы это знаете. Я заинтересованное лицо, но я не сын Ричарда и я врач. Не беспокойтесь об этом.

Мэриэл остановила на нем взгляд.

– Я не беспокоюсь, – сказала она. – Это для меня пройденный этап.

Саймон не мог ничего сказать. Он сидел за одним столом с группой специалистов-врачей. Они смотрели на это с другой точки зрения, даже несмотря на то, что человек, которого они обсуждали, был для них дочерью, сестрой, свояченицей. Их отстраненность была ему недоступна.

– Она, вероятно, умрет, – сказала Мэриэл, и в этот момент ее голос изменился, это был голос старшего медицинского консультанта, бесстрастный твердый тон сочувствующего, но незаинтересованного практикующего врача. – Она очень ослаблена этой болезнью, и речь не только о ее легких, которые просто не могут побороть пневмонию, вся ее иммунная система изношена, ее сердечные показатели плохие. Но мы думали, что она умрет еще сорок восемь часов назад… и раньше… Но этого не происходит. Настало время обсудить ее лечение.

– Кажется, они знают, что делают, – сказал Саймон. Но он понимал, что его слова не подходят; не об этом, вероятно, шла речь.

– Конечно. Вопрос в том… Сколько времени ей нужно, чтобы умереть? День? Неделя? Чем дольше они вливают в нее антибиотики, а также растворы и сальбутамол, тем дольше это будет тянуться.

– Ты хочешь, чтобы они приостановили лечение? – Кэт протянула руку и налила себе воды из графина. Ее голос был таким же усталым, как и ее вид. – Я не видела ее на этой неделе, так что мне тяжело высказывать мнение. Ты видел, Крис.

– Сложно сказать.

– Нет, – сказала Мэриэл Серрэйлер, – не сложно. На самом деле все довольно просто. Качество ее жизни было сомнительным и раньше, и в будущем его улучшения ожидать не приходится.

– Вы не можете об этом судить. Как вы вообще можете об этом судить, откуда вы знаете? – Саймон сжал кулаки, заставляя себя говорить спокойно.

– Ты не доктор.

– Какое здесь это вообще имеет значение?!

– Сай…

– У тебя нет профессионального опыта, который позволил бы тебе оценивать ее состояние.

– Нет, у меня есть только человеческий.

– И разве он не говорит тебе, что качество ее жизни на нуле? Это совершенно очевидно.

– Нет, не очевидно. Мы не знаем, что творится у нее в голове, мы не знаем, что она чувствует, что думает.

– Она не думает ничего. У нее нет способности разумно мыслить.

– Но так же не может быть.

– Почему?

Кэт разразилась слезами.

– Хватит, – сказала она. – Я не хочу это слушать, не хочу, чтобы подобного рода разговоры звучали у меня дома.

Крис поднялся и подошел к ней.

– Очевидно, в данный момент никто не способен вести рациональную дискуссию по этому поводу, – сказала Мэриэл Серрэйлер. Она встала, спокойно отнесла свою кофейную чашку к посудомоечной машине и загрузила ее туда. – С моей стороны было неразумно ожидать этого. Прошу прощения.

– Что ты собираешься делать?

Мэриэл посмотрела на своего сына.

– Я поеду домой.

– У тебя нет никакого права принимать решения касательно Марты, ты знаешь это.

– Я прекрасно знаю, какие у меня есть права, Саймон.

– Ради всего святого! – Кэт вцепилась в руку Криса, слезы текли у нее по лицу.

– Тебе пора в кровать, дорогая, – сказала ее мать.

– Не говори со мной так, я не маленький ребенок.

Мэриэл наклонилась и поцеловала Кэт в макушку.

– Нет, ты беременна. Я поговорю с тобой завтра.

Телефон зазвонил в ту секунду, когда она уже взялась за свою сумку. Крис жестом попросил взять трубку Саймона, который сидел ближе всех.

– Кто это?

– Саймон.

– Да. Твоя мать там? – Ричард Серрэйлер был как всегда краток.

– Она как раз собирается домой. Ты хочешь поговорить с ней?

– Скажи ей, Китс только что звонил из больницы Бевхэма.

– По поводу Марты? – Саймон сразу почувствовал молчаливое напряжение, повисшее в комнате за его спиной.

– Да. Она пришла в себя. Она в сознании. Я еду туда прямо сейчас.

– Я скажу им.

Саймон положил трубку и обернулся. Ему хотелось смеяться. Танцевать. Ликовать всем назло.

Он посмотрел в лицо своей сестры – залитое слезами, опухшее, с огромными глазами.

– Очевидно, Марте гораздо лучше, – мягко сказал он.


Когда он снова вошел в палату сорок минут спустя, он был один. Его мать сказала, что больше не может видеть больницу, а у Кэт просто не было сил.

– Тебе не нужно ехать туда, – сказала Мэриэл Серрэйлер. – Никому из нас не нужно. Твой отец сейчас там.

– Я хочу увидеть ее.

Он рассчитывал, что его отец уже уехал. Он не хотел столкнуться с ним у постели Марты, но когда он зашел в палату, Ричард Серрэйлер был там, сидел на стуле рядом с кроватью и читал Марте ее карту.

– Твоя мать не поехала?

Никаких приветствий – заметил Саймон. С тем же успехом он мог бы быть невидимым.

– Она приедет завтра утром.

Он опустил взгляд на свою сестру. Цвет ее лица улучшился, щеки приобрели бледный оттенок розового.

– Что случилось?

Его отец отдал ему карту.

– У нее, как выразился Девере, здоровье, как у быка. Новый антибиотик сработал, она начала выкарабкиваться… Открыла глаза час назад. Показатели обнадеживают.

– Я полагаю, ее еще может отбросить назад?

– Может. Но маловероятно. Пережив кризис, она по большому счету вернула себя к жизни.

Саймон хотел дотронуться до руки своей сестры, поцеловать ее в щеку, сделать так, чтобы она снова открыла глаза, но в присутствии своего отца он не мог. Он просто стоял рядом, опустив глаза.

– Я рад, – сказал он.

– Почему?

– Как ты можешь спрашивать? Она моя сестра. Я люблю ее. Я не хочу, чтобы она умерла.

– Твоя мать думает, что ее уровень жизни равен нулю.

– Я не согласен.

– Тогда мы снимаем шляпу перед твоими невероятными медицинскими познаниями.

– Это инстинкт.

– Полицейская работа основывается на инстинктах, не на фактах?

Саймон Серрэйлер был человеком, который никогда не был жесток по отношению к кому-либо в своей жизни, хотя никогда не стеснялся проявлять определенный уровень агрессии на работе, но сейчас он испытал такой прилив злости на своего отца, что сжал кулаки. В моменты, подобные этому, он ясно осознал, как ярость и ненависть могут у некоторых людей перерастать в жестокость. Разница между ним и ими, как он прекрасно понимал, держалась на тонкой, но невероятно прочной грани самоконтроля.

– Когда она достаточно оправится, чтобы вернуться в «Айви Лодж»? – спросил он спокойно.

Ричард Серрэйлер поднялся.

– Через пару дней. Им нужно будет подготовить ей постель.

Саймон стоял в полуметре от него. Его отец был стройным, привлекательным мужчиной, которому можно было дать шестьдесят, а не семьдесят один.

– Что ты к ней испытываешь? – спросил его Саймон, глядя на Марту. Он чувствовал внутреннее напряжение, как будто сейчас ему придется отбиваться от нападок уже за то, что у него вообще хватило духу задать этот вопрос. Но его отец взглянул на него без злости.

– Я ее отец. Я любил ее с того дня, как она родилась. Я не переставал любить ее из-за того, что всегда жалел об этом дне. Кто бы смог? А ты?

– Все, о чем ты говоришь, – сказал Саймон, – только, может быть, без сожалений.

– Тебе легко.

– Легче.

– Если ты когда-нибудь станешь родителем, чего, я полагаю, не случится, ты поймешь. Ты идешь к своей машине?

Они пошли вместе по тихим коридорам. Что имел в виду его отец, что стояло за неожиданным замечанием, которое он сделал, как он оценивал его самого – на эти вопросы Саймон не готов был сейчас ответить. Он прогнал из головы все мысли, так что там остался просто белый лист, и с трудом ворочал ноги, когда они выходили из больницы к автостоянке. Подойдя к машине своего отца, Саймон открыл для него дверь, подождал, пока он усядется и застегнет ремень, пожелал ему спокойной ночи и закрыл дверь.

Две минуты спустя он уже был на пути в Лаффертон, задних огней «БМВ» его отца почти не было видно вдали.

Он хотел вернуться в загородный дом; ему нужно было поговорить с Кэт, но она уже давно легла спать, пытаясь, насколько это возможно, отдохнуть в эти последние дни своей беременности. Он чувствовал себя отделенным от нее – от всех них; это чувство пройдет, когда родится ребенок, да и в любом случае оно было скорее иллюзорно и существовало только для него. Это случалось и раньше – когда Кэт выходила замуж за Криса и когда у нее появились Сэм и Ханна.

Он свернул в район собора. Широкая улица с полосками травы по обеим сторонам, собор, возвышающийся у него над головой, изящные здания – бледные в свете фонарей, которые горят мягче и как будто серебристее, чем яркие лампочки на столбах у больницы или на главной дороге, длинные тени, отбрасываемые деревьями… Он часто думал, что ночью все это выглядит как-то искусственно, как декорация: слишком пустынно, слишком чисто, слишком убористо.

Но сейчас пейзаж подходил к его настроению. Завтра он уже не будет на все это смотреть. Он знал, когда одиночество становилось для него опасно. Ему было необходимо вернуться к работе. Но если подобное происходило с ним за день или два до конца его официального отпуска, то все было под контролем.

Девять

Энди Гантон сошел с бордюра, и из ниоткуда выскочила машина, ударив его в бок. Он потерял равновесие и повалился в грязь. Женщина начала кричать.

«Дорожное движение, – подумал Энди, пока поднимался, – чертовы машины и автобусы, атакующие тебя со всех сторон».

Женщина продолжала кричать, и трое человек выглянули из магазинов.

– Я готова оказать первую помощь, присядьте.

Она выглядела настолько молодо, что могла бы быть ребенком Мишель.

– Со мной все хорошо, – сказал Энди. – Просто потерял равновесие.

– Возможно, вы в шоке.

– Эм, нет, не в шоке. – Он указал на женщину, которая пялилась на него и все еще кричала. – Лучше взгляните на нее. Кажется, она – да.

Отряхивая пиджак, он быстро ушел и завернул за угол. Все-таки его действительно трясло. Он помнил это место как тихую часть Лаффертона. Неужели движение настолько усилилось?

Неподалеку был паб. Он зашел внутрь.

В Лаффертоне было достаточно пабов, и многие из них он знал, но, видимо, не этот. Здесь пахло не пивом и табаком, а кофе. За барной стойкой висело длинное зеркало, и бармен, больше похожий на официанта, в черном пиджаке, вставлял в кофемашину металлические подставки под чашки.

Энди Гантон заказал пинту «Биттера».

– У нас только бутилированное, – бармен скороговоркой начал выдавать одно иностранное название за другим. Энди выбрал какое-то наудачу.

Он взял бутылку. Стакан не предложили. Он оглянулся вокруг себя. Поднес бутылку ко рту.

Никто в баре не обратил на него никакого внимания. Он пошел за пустой стол. Это было приятно. Солнце светило в окно и грело ему затылок.

Он заметил, что его руки трясутся, что дышит он слишком часто и что в ушах шумит, как будто он только что вынырнул из-под воды. Это место вселяло в него панику, как и транспорт на улице. Лаффертон, который, как ему показалось на первый взгляд, остался все тем же, на самом деле изменился; Энди спотыкался о какие-то мелочи, будто оказался в зазеркалье, где все немножко не так.

Боже. Что такое четыре года? Целая жизнь, половина его юности, но в то же время ничего, мгновение ока; он не знал, где находится и что ему делать, и с тем же успехом он мог прилететь с Марса.


У офицера по условно-досрочному были красивые ноги в короткой юбке. Длинные гладкие волосы зачесаны назад. Много макияжа на глазах. Она говорила экивоками, но он привык к этому. Все они узнавали новый язык, когда приходилось общаться с юрисконсультами, социальными работниками, офицерами и так далее. Только надзиратели говорили по-английски.

– Ваша реабилитационная программа по-настоящему начнется, только когда вы найдете себе работу, Энди. Есть дело, заниматься которым вам бы было особенно интересно?

Летчик-истребитель. Нейрохирург. Пилот «Формулы Один».

– Садоводство, – сказал он. – Я восемнадцать месяцев выращивал овощи.

– В Кингсвуде недавно открылся новый садовый центр.

– Садовый центр?

– Думаю, большинство людей все-таки сами предпочитают заниматься своим садом, разве нет? Не думаю, что вашим умениям особо найдется применение в Лаффертоне.

– Это овощеводство. Это профессия.

Перед его глазами ярко встала картина прополотых грядок ранней фасоли и молодого горошка; аккуратно выровненных и посыпанных песком рядов маленьких морковок. Он узнал, что сейчас нужно отелям и ресторанам: молодые овощи, собранные чуть раньше срока, а не волокнистые, мясистые и огромные, вызревшие до конца. Капуста размером с детский кулачок, а не с букет невесты.

Он начала перебирать бумаги в папке на своем столе. Она была старше, чем он? Ненамного.

– Вы живете со своей сестрой. Вас это устраивает?

– Вопрос скорее в том, устраивает ли это ее.

– У вас с ней хорошие отношения? С семьей?

– Нормальные.

– Что же, это звучит довольно позитивно.

– Это ровно до тех пор, пока я не найду что-нибудь. Жилье. У них трое детей.

– Вы можете внести свое имя в очередь на муниципальные квартиры.

– И сколько это займет?

– Боюсь, для неженатых их не так много.

– А где тогда должны жить неженатые? Вы бы где стали жить?

– Как я уже сказала, вам повезло, что у вас есть семья, ваша сестра, кажется, вас очень поддерживает, это хорошо. Вы не чувствуете себя исключенным…

– Откуда?

– Ваши родители… – она снова начала перебирать бумаги.

– Они умерли. Папа – когда мне было двенадцать, от рака легких, а мама через полгода после того, как я попал в Стэктон, и не говорите, что вам жаль, потому что вам не жаль, да и с чего должно быть?

Он чувствовал злость, которая, словно пена во рту, могла бы забрызгать весь этот офис с желтенькими занавесками и всю Мисс Длинные Ножки.

Он встал.

– Старайтесь быть позитивнее, Энди.


Она говорит, садовый центр. Он не особо себе представлял, как это будет выглядеть, и когда она сказала про Кингсвуд, он даже не понял, где это. Но это может быть началом. Он ждал этого два года – он не любил слов «новый» и «свежий», но сейчас задумался о них. Он не собирался возвращаться туда, откуда пришел, и не собирался идти по старой дорожке, которая его туда привела. Тем более она не так уж много ему дала по большому-то счету, хотя тогда он прикидывался, что это не так: пара головокружительных взлетов, немного адреналина, своего рода побег, хотя теперь он уже и сам был не уверен, от чего. Вероятно, от скуки. И ему нравилось быть одним из них. Спиндо. Март. Ли. Картер. Ли Джонсон. Флаппер. Они приняли его, и это было самое важное. Деньги ему тоже нравились. Все шло хорошо. Они брались за мелкие дела, потом начались большие.

Он не был готов к тому, что все пойдет наперекосяк так быстро. Тот человек шел за ним как лунатик, пока он бежал по улице; все остальные уже сидели в фургоне и кричали на него. Это человек не имел ни к чему никакого отношения. Ему нужно было оставить его в покое, нужно было забираться в фургон. Он все еще видел это – улицу, фургон впереди, мужчину, задыхающегося и вспотевшего, все еще чувствовал панику. Он слишком легко поддавался панике. Ему нужно было сохранять ясную голову; даже если бы их поймали, и мужчина идентифицировал его, он сел был только на девять месяцев или на год. Но что же он сделал вместо того, чтобы просто забраться в фургон? Он развернулся к мужчине, подождал, пока он подойдет совсем близко, и, прицелившись ему прямо в живот, ударил его головой, как бык, и тот опрокинулся на спину, на голый бетон, и раскроил себе череп.


А сейчас он взял себе еще бутылку дорогого иностранного пива, пошел обратно к столу и заставил себя не думать об этом. Его спина ныла. Спать на надувном матрасе в углу в комнате Мэтта было неудобно, и Мэтт тоже был не в восторге. Энди не мог его винить. Никто из них не хотел, чтобы он жил там, и он знал это, но пока он не найдет себе работу, он не сможет снять себе отдельное жилье, даже комнату в общежитии; его пособие это не покроет, и пока у него есть семья, готовая его приютить, он не привлечет ничье внимание в социальных службах. Он не остался на улице – это все, что их заботило.

Я должен быть счастлив – подумал он внезапно, вливая струю пива в свою глотку. Я в пабе, я могу остаться здесь или уйти, я могу пить, что мне захочется, я могу пойти на улицу, пройтись или купить газету. У меня не было возможности делать это и все остальное почти пять лет… Я должен быть счастлив.

Три женщины зашли в бар и бросили сумки с покупками за столик рядом с ним. Они были хорошо одеты. Одна из них бросила на него взгляд. И все.

«Вы и понятия не имеете, – подумал Энди. – Кто я. Где я был. Что я сделал. Откуда вам знать?»

Последним глотком из бутылки он допил лишь пену.

Он вышел на улицу.

На другой стороне на двойной сплошной был припаркован серебристый «БМВ» с откидным верхом. В нем сидел большой человек. В тот момент, когда Энди вышел из паба, машина медленно поехала вдоль дороги, слегка приблизившись к нему, пока он шел.

– Садись, – сказал Ли Картер.

Энди продолжал идти.

Машина скользила рядом, не отставая от него. Он подумал, что это смешно – в марте ездить с открытым верхом. Светило солнце, но тепло не было.

– В чем проблема? – звук двигателя был таким тихим, что Ли едва приходилось повышать голос.

Энди свернул с центральной улицы с магазинами, в переулок. Он не знал, куда он идет.

– Побереги ноги. Прокатись с комфортом. Тут кожаные сиденья.

Просто иди. Игнорируй его. Не смотри на него. Он для тебя теперь никто. Просто иди.

Это произошло так быстро, что он ничего не успел сообразить. Машина остановилась, Ли Картер вышел из нее, обошел спереди и прижал Энди к стене.

– Я сказал садись. Я серьезно – садись.

– Я больше не сяду.

– Я хочу купить тебе выпить.

– Я уже выпил. Только что. Две порции новомодного пива в бутылках. Они теперь даже не выдают тебе стакан, ты в курсе?

Ли Картер отпустил его так же внезапно, как и схватил. Он согнулся вдвое от смеха.

Энди уставился на него и разглядел повнимательнее. Он растолстел. Растолстел и залоснился. У него была свежая стрижка. На нем были дорогие рубашка и пиджак. Он выглядел хорошо. Хорошо обеспеченным.

– Я отвезу тебя к себе, угощу тебя нормальной выпивкой.

– Как это я умудрился столкнуться с тобой?

– Никак. Я ждал тебя. Я знал, что ты живешь у Мишель.

– Кто тебе сказал? Она бы не стала.

– Конечно, не стала. У меня есть каналы получше. Ну так что, ты садишься?

– Только пока не узнаю, зачем.

– Хочу кое-что у тебя спросить.

– Ну, что же, я не заинтересован.

Ли пошел обратно к машине, но остановился, открыл дверь, достал оттуда пачку маленьких сигарок и предложил ему.

– Не курю.

– Ты всегда был паинькой, да?

– Если бы был, не оказался бы там, где оказался.

Ли поджег сигару и стал смотреть, как дым уплывает вдаль после того, как он его выдохнет.

– Слушай, это не создаст проблем, я просто хочу пообщаться.

– Ну да, старые добрые времена, все такое прочее.

– Нет. Со старыми временами покончено. Пришли новые времена.

– И что это значит?

– Я могу кое-что тебе предложить.

– Нет, спасибо.

– Легальное. Я завязал со всеми этими делами. Разве не похоже?

Энди поглядел на его кожаный пиджак и модные брюки. На сигару. Машину.

– Не особо, – сказал он.

– Пошли ко мне, в мой новый дом. Познакомишься с женой.

– Что за девушка согласилась выйти за тебя?

– Пойдем и узнаешь.

Энди не хотел больше иметь ничего общего ни с кем из них, с Ли Картером в особенности, но ему было интересно, он ничего не мог с собой поделать, он хотел увидеть дом, жену, хотя совсем не хотел слушать его предложения.

– Да чего ты в самом деле! – сказал он, захлопнув за собой водительскую дверь.

Доля секунды. «Ты никуда не едешь, Энди», – сказал он себе.

Он сел в машину.

Машина была самого высокого класса, и в ней было все. Из CD-плеера громко пел не кто иной, как Дасти Спрингфилд. Ли Картер ехал быстро и мгновенно выскочил на Фликстон-роуд. Энди не разговаривал. Его бы все равно не было слышно. Ушам было больно от ветра. Он был в ужасе, он не ездил ни на чем быстрее тюремного фургона уже очень долго.

Они вылетели из города и через пять миль свернули в Ланн Мауби, которое Энди помнил как местечко с пятью домами и газовой заправкой.

– Черт меня подери.

Это была больше не деревня, а район с особняками в тюдоровском стиле с коваными воротами и подстриженными лужайками.

Они сделали два поворота и въехали на холм. Наверху стояло всего три дома. Снова Тюдоры. Причудливые дымоходы. Сзади – большие деревья.

Ли подкатил машину к воротам и тут же нажал на кнопку рядом с рулем. Он нажал на другую кнопку, и фонтанчик посреди яркой зеленой травы пришел в движение.

– Ничего себе.

Ли довольно ухмыльнулся и остановил машину.

– Здорово? – сказал он и жестом пригласил Энди следовать за ним, пока сам самодовольно шагал к входной двери.


Через четверть часа обзорная экскурсия по дому была окончена. Везде, куда бы они ни заходили, Ли глядел на Энди, ища в его лице одобрение, восхищение или зависть. Энди все это испытывал и только слегка кивал, когда они проходили через бильярдную, спортивный зал, бар, шли по толстым мягким коврам, мимо плазменных экранов, зеркальных гардеробных от стены до стены, оранжереи, обшитой дубовыми панелями кухни в староанглийском стиле.

Здесь они и остановились. Ли встал у открытой двери шестифутового холодильника.

– Пива?

– Нет, спасибо.

– Эспрессо? У нас есть кофемашина. Линда управляется с ней лучше, чем я.

Линда так и не появилась.

– Она, видимо, пошла в спа.

– Зачем я здесь?

– Тогда чаю? Ну давай выпей чего-нибудь. – Ли захлопнул дверь гигантского холодильника и схватился за электрический чайник. – Присаживайся.

Отказаться было бы совсем по-детски.

Ли повернулся и посмотрел на него с улыбкой.

– Это легально.

– Ясно.

– Я тебе говорю. Я не дурак. Я был дураком, но теперь я не дурак. Но что ты собираешься делать, Энд? Какие у тебя планы теперь, когда ты свободный человек?

– Работать.

– Где?

В нем взыграла гордость. Он не смог заставить себя произнести это.

– Ну вот.

Чайник начал шипеть. Ли взял две кружки с подвесной полки.

– Мне нужны люди. Всегда нужны.

– Без вариантов.

– Просто послушай, ладно?

– Нет. Откуда у тебя все это? Дом. Машина. Только не говори мне, что все это нажито непосильным трудом. Никто не может заработать столько денег за год или два честным трудом. Насколько я помню, ты был без гроша в кармане и жил через улицу от Мишель. Ты даже, черт тебя подери, не пришел на то дело. Половина срока, который я отсидел, была твоя, Картер.

– Я не бил человека головой о бетон.

– Ты…

– Ой, заткнись, Энди. Держи, – он протянул ему через стол чашку с чаем. – С этим покончено. Ты вышел, верно? – Ли отодвинул стул ногой и сел.

Энди сделал глоток горячего сладкого чая. Тюремного чая. Что бы он ни говорил, он хотел послушать. Может, и правда все это было добыто каким-то легальным путем. Он посмотрел в окно над головой Ли. Сад состоял в основном из лужайки и аккуратных оградок, с небольшим фонтанчиком для птиц, парой каменных ваз и выкрашенным в белый железным насосом. Еще тут была единственная клумба с розами, обрезанными до самого основания, которые торчали из земли, посыпанной деревянной стружкой, как гнилые зубы из продезинфицированного рта.

Он вспомнил тюремный огород. Он не хотел туда возвращаться, но он хотел наружу.

– Лошади, – сказал Ли, поймав его взгляд. – Лошади обеспечили мне все это.

Теперь Энди вспомнил. Ли всегда зависал у букмекеров, по крайней мере один всегда висел у него на телефоне. Он все уговаривал Энди сходить с ним на скачки, но ему никогда не было это особо интересно.

– Чушь собачья, – сказал он. Если он что и знал о ставках, на лошадей или на что другое, так это то, что на длинной дистанции ты проигрываешь. – Игра для лохов. – Тут точно дело в наркотиках. Точно. Он как никогда захотел выйти на свежий воздух.

– Так и есть.

Ли взялся за чайник и приподнял его. Энди покачал головой.

– Однажды утром я проснулся и буквально увидел это перед своими глазами. Большие красные буквы. «Игра для лохов». Это и есть ответ. Лохи всегда найдутся.

– Значит, ты организовал букмекерскую контору?

Ли рассмеялся.

– Слушай. Все эти годы, которые я в этом варился – десять, двенадцать лет, – когда я ставил на лошадок, иногда что-то выигрывал, иногда проигрывал, хотя в основном проигрывал, я видел, кто делает реальные деньги. Да, верно, букмекеры. Но кроме них… Аналитики, вот кто. И не эти бедолаги-одиночки, бывшие жокеи. Но лучшие из лучших. Высшая лига. Это как эксклюзивный клуб. В свое время я оставил целое состояние в этих аналитических агентствах. Они обещают тебе огромные деньги, инсайдерскую информацию, все в этом роде. Но у тебя должно быть что-то особенное, и ты должен делать больше, чем просто читать спортивные колонки, выискивая железобетонные шансы. Те, кто может предсказывать действительно крупные победы, те, которые больше никто не может предсказать – выигрыши один к десяти или один к двадцати пяти, – их услуги могут оцениваться, я не знаю… в десять, пятнадцать тысяч в год, может, больше. И это ерунда. Я играл на пятьдесят, сотни тысяч. У моих нынешних клиентов каждая ставка не меньше тысячи. Первое, что ты должен сделать, – заставить их поверить, что прорваться к тебе не так просто, что твои услуги эксклюзивны и членство ограничено. Можешь просто отшить пару человек. Без объяснения причин. Вскоре пойдут слухи, и они приползут к тебе на коленях. Так делают клубы, это даже, мать твою, с одежкой работает! Как это называется… дизайнерские вещи. Линда за полгода встала в очередь за какой-то сумочкой, которая стоит две тысячи только потому, что их сделали всего пятьдесят штук. Это полная хрень, но это престижно. Как и мои услуги.

– И как вы называетесь?

– СОС. Скачки Ограниченной Серии.

– Значит, вы находите аутсайдеров, которые выигрывают.

– Точно.

– Как?

– Есть способы.

– Допинг.

– Нет. Не теперь. Они тестируют все, что движется.

– Какие-то улучшения.

– Я уже сказал. Есть способы.

– Сколько членов в этом клубе?

– Шестьсот с небольшим.

– Ограниченная серия?

Энди еще раз окинул взглядом кухню. На верху шкафов стояли ряды ярко-оранжевых форм для запекания и соусниц. Они не выглядели так, будто их действительно кто-то использовал, чтобы готовить.

– И это все?

– Есть и другие дела. Я немного приторговываю.

Энди посмотрел на него исподлобья.

– Нет. Я никогда не занимался наркотиками, никогда не буду.

– Значит, все чисто.

– Ну, это не ограбления банков.

– Ну да.

– Мне постоянно нужны люди. А тебе не повредит небольшая помощь.

Энди встал.

– Мне нужно возвращаться. Здесь автобусы ходят?

– Вроде как. Слушай. Ты не хочешь жить с Мишель вечно, ведь правда? Тебе бы собственное жилье, верно? – Ли широким жестом указал на все, что их окружало.

– На все, что мне нужно, я заработаю.

– Я и предлагаю тебе работу.

– Я найду ее сам.

– Какую, подстригать газоны? Можешь заняться этим здесь, даю десятку в час. Столько сейчас получают садовники. Ну же, Энди.

– Кто тебе что говорил про садовника?

– Я знаю, что ты делал взаперти. Я знаю очень много всего. У меня на тебя по-прежнему кое-что есть.

– Так, ладно, если тут нет автобуса, пойду дойду до главной дороги, поймаю попутку.

Ли смахнул ключи от машины со стола в свою руку.

– По улицам ходит много сомнительных личностей, Энди, – сказал он. – Бывшему заключенному трудно найти работу.

Энди развернулся. Ли поднял палец. Он нагло улыбался.

– А я-то думал, что ты изменился, – сказал он.

У Ли Картера было смазливое личико. Кудряшки на голове. Любимчик всех мамочек. Никогда не доверяй смазливому личику. Стик Мартин сказал ему это.

И по-другому уже не будет, подумал Энди, рядом обязательно появится Картер, или кто-нибудь другой из их компании, или еще кто-то, потому что его срок тянет его вниз, как гиря. Красуется у него на лбу, как ярлык. От этого не убежать. Никогда. Он подумал о гладенькой маленькой офицерше по условно-досрочному, как она щебечет на своем птичьем языке. Неважно, что он будет или не будет делать весь остаток своей жизни, ему от этого не убежать.

Десять

Он сам смастерил футбольное поле из картонной коробки. Покрасил его в зеленый цвет и нанес разметку черным маркером, а ворота сделал из деревяшек, которые нашел в сарае. Сетки стали проблемой, но потом он нашел два маленьких белых мешочка от капсул для стирки и аккуратно закрепил их нитками. Получилось хорошо. Он был доволен. Теперь он размышлял о том, как бы ему соорудить трибуны.

– Дэвид! Уже двадцать минут!

Дэвид Ангус продолжал стоять и смотреть на коробку настолько долго, насколько смел, стараясь все себе представить, визуализировать. Он наполовину прикрыл глаза.

«А вот и Гиггс, Гиггс перехватывает мяч, Гиггс ведет его через поле…»

Толпа ревет.

– Дэвид!

Он вздохнул и взял свою школьную сумку. Он вернется к этому вечером.

– У тебя сэндвичи с ветчиной и огурцом, не забудь съесть их и еще банан, прежде чем есть пирог.

– Ты сокращаешь потребление жиров?

– Я сокращаю потребление жиров. Тебе сегодня нужны какие-нибудь деньги?

Он задумался. Вторник?

– Нет, но мне нужно принести записку по поводу экскурсии по истории.

– На столе перед тобой.

Его мать натягивала куртку. Его сестра Люси уже ушла, встретившись с двумя друзьями, чтобы вместе дойти до остановки школьного автобуса на углу Данферри-роуд. Она теперь ходила в Эбби Гранж. Дэвид был все еще в Сейнт Фрэнсисе.

– Сегодня я весь день в суде, но я вырвусь к тому времени, когда нужно будет забирать тебя из школы. Нужно купить тебе какую-нибудь обувь.

– А мы можем сходить выпить молочный коктейль у Тилли?

– Потом. Посмотрим.

Почему они всегда говорят, что мы сначала «посмотрим», даже если заранее знают, случится что-то или нет. Посмотрим, посмотрим… Это какая-то непреодолимая привычка так говорить.

– Пошли, Кузнечик.

Дэвид закинул за спину рюкзак.

Дождя не было – это все, что он заметил. Ни дождя, ни особого холода. А так утро как утро. Его мама села в машину и придержала дверь. Дэвид подошел и наклонился. Он был не против поцеловать ее здесь, у дома, тем более она сидела в машине. Он никогда не сделал бы это рядом со школой.

– Хорошего дня, Кузнечик. Увидимся вечером.

– Увидимся.

Он подождал, пока она съехала с подъездной дорожки на улицу и исчезла за углом, и побрел к воротам. Его отец ушел час назад. Он всегда ехал в госпиталь к половине восьмого. Дэвид положил сумку на землю и стал ждать, высматривая машину. Это неделя Форбсов. У Форбсов темно-синий «Ситроен Цзара». Это был не лучший вариант, лучший был в неделю ди Ронко, когда за ним приезжала легковушка с тонированными окнами. Отец Ди Ронко был участником одной из самых популярных групп восьмидесятых, носил по большому кольцу на каждом пальце, а лицо у него было в татуировках. Отец Ди Ронко смешил их всю дорогу до школы и ругался неприличными словами.

Мимо него по дороге пролетали машины. На работу. В школу. На работу. В школу. На работу. В школу. Серебряный «Мондео». Белая «Ауди». Черный «Форд Фокус». Серебряный «Форд Фокус». Серебряный «Ровер 75». Красный «Поло». Грязно-зеленый «Хендай». Синий «Эспас». Бордовый «Форд Ка».

Серебристых машин было больше, чем других цветов, он уже в этом убедился.

Форбсы обычно не опаздывали. В отличие от ди Ронко. Они делали это постоянно, один раз опоздали на полчаса, и папа Ди Ронко, примчавшись к школьным дверям, стал свистеть и кричать: «Не начинайте без нас!»

Он попытался представить, как что-то подобное делает мистер Форбс, и чуть не упал от смеха.

Он все еще посмеивался, когда рядом с ним остановилась машина, он смеялся слишком сильно, чтобы осознать, что машина была не того цвета и что кто-то открыл дверь и грубо втащил его внутрь, пока колеса машины резко разворачивались на тротуаре.

Одиннадцать

В последний момент Саймон Серрэйлер развернул машину и поехал прочь из Лаффертона, преодолев около мили по объездной дороге и направившись за город. Прежде чем вернуться в участок, он сходит навестить Марту, которая снова была в своем доме призрения. Как только он вернется к активной деятельности, у него может не появиться такой возможности еще много дней, и он знал, что, даже если Марта не особо замечает его присутствие, ее сиделки точно замечают и ценят это. Слишком многих пациентов по большому счету бросили их семьи, никогда не навещали и даже не присылали открытки на Рождество и день рождения. Он слышал, что персонал говорит об этом довольно часто. Он знал, кто именно был забыт. Старый Деннис Трутон, чья жизнь началась с церебрального паралича, а заканчивалась болезнью Паркинсона. Мисс Фалконер, огромная, медлительная, с абсолютно пустыми глазами, мозгом младенца и телом дородной женщины средних лет. Стивен, который постоянно дергался и бился в конвульсиях и у которого два или три раза в неделю случались смертельно опасные приступы: ему было семнадцать, и его родители не видели его с младенчества. Саймон время от времени ретранслировал свое негодование по поводу них Кэт, но она, со своей профессиональной отстраненностью, хоть и всегда соглашалась с ним, но всегда обозначала и другую точку зрения.

Утренний трафик начал рассасываться, уже когда он сворачивал на объездную дорогу, а когда он съехал с нее и направился в сторону Харнфилда, он встретил всего несколько машин. Поля были пустыми, деревья все еще голыми. Он миновал две деревни, которые давно были заброшены и выполняли роль «спальных районов» Бевхэма и Лаффертона. Ни в той, ни в другой не было магазина или школы, в одной был паб. Совсем мало людей сейчас работали на земле или непосредственно в деревне. Харнфилд был гораздо больше, тут была и начальная, и средняя общеобразовательная школы, и даже вкрапления новой застройки. Еще здесь был бизнес-парк. Тут обитали люди. Харнфилд был не особо привлекательным местом, но тут существовало свое сообщество и своя жизнь.

Саймон свернул налево, на узкую дорогу, которая вела к «Айви Лодж».


– Я не знала, вернут ли нам ее обратно, – Ширли, нынешняя сиделка Марты, прошла вперед, провожая его по выкрашенному в жизнерадостные цвета коридору. – Она была совсем плоха.

– Я знаю. Меня вызвали из Италии.

– Но она каждый раз оправляется, мы уже должны были к этому привыкнуть. Она такая сильная, – Ширли остановилась перед открытой дверью в комнату Марты. – Что бы кто ни говорил, она, видимо, получает от жизни достаточно, чтобы двигаться дальше, понимаете?

Саймон улыбнулся. Ему нравилась Ширли с ее мягким прищуром и небольшой щелью между передними зубами. Одна или две другие сиделки производили такое впечатление, как будто всегда ждут не дождутся конца смены, и выполняли только необходимый минимум, чтобы содержать его сестру в чистоте, комфорте и сытости. Ширли говорила с ней и рассуждала о ней как о человеке, которого она знает и любит, даже несмотря на то, что иногда от нее устает. Саймон знал, что это редкость, и был ей благодарен.

Комната Марты была светлой, с ярко-желтыми стенами и белой мебелью – это была комната для ребенка; у Саймона каждый раз поднималось настроение, когда он сюда приходил.

Его сестру посадили в кровати. Ее волосы только что причесали и убрали назад, и на ее щеках снова был румянец, а в глазах – сияние. Она сидела, глядя сквозь свет, льющийся в окна, и наблюдая, как ветерок колышет легкие желто-зеленые занавески.

– Здравствуй, дорогая. Ты выглядишь гораздо лучше!

Он вошел и взял ее за руку. Она была мягкой, кожа была как шелк; даже ее кости казались мягкими, потому что ее рука лежала в его ладони совсем безвольно. – Я сразу приехал, когда мне сказали, что тебя вернули из больницы, и могу поспорить, ты рада. Все эти трубки и приборы не давали мне как следует на тебя посмотреть.

Ширли подоткнула простынку в изножье кровати Марты и закрыла дверь шкафа.

– Увидимся позже, милая, – сказала она Марте, помахала рукой и вышла.

В комнате было очень спокойно. Марта была спокойной. Она так и будет лежать здесь вот так, пока кто-нибудь не придет, чтобы перевернуть ее или чтобы помыть ее, сменить ей белье, провести с ней сеанс физиотерапии, пересадить на стул, накормить ее, поднести для нее чашку с питьем; она была зависима, словно дитя, и не способна делать даже самые простые вещи – для себя или для других.

От нее пахло мылом и свежими простынями. Ничем другим она никогда не пахла, в ее комнате никогда не было грязно или затхло. В этом смысле за ней ухаживали безупречно.

Но он постоянно спрашивал себя, было бы для нее все иначе, если бы она точно так же сидела дома, наблюдая, как члены ее семьи приходят и уходят, реагируя на бесконечные стимулы – то, как разные другие люди говорят, работают, чем-то занимаются рядом с ней, как появляются дети, дети Кэт, их друзья, животные у нее на коленях. У нее никогда не было нормальной жизни. Ему хотелось бы дать ее ей.

Марта издала слабое бормотание, наполовину стон, наполовину вздох, наполовину смех… сказать наверняка было невозможно. Ее рука двинулась.

– Что такое? Ты что-то увидела?

Опять этот слабый звук. Он посмотрел на ее лицо. На нем не отображалось решительно ничего, но он знал, что она пытается с ним коммуницировать.

Он дал ей попить из пластикового стакана, предусмотрительно выставленного на стол, она сделала глоток, но он точно не знал, было ли это то, чего она хотела.

– Маленькая Марта, – сказал он, – я так рад, что тебе лучше.

Он остался еще на двадцать минут, держал ее за руку, рассказывал о белочке, которую он увидел на елке за стоянкой. Он знал, что для нее все это не несет никакого смысла, но все-таки был уверен, что ей нравится слушать звук его голоса.

Когда он уходил, ее глаза начали закрываться. Она была как ребенок, убаюканный нежно шелестящими светлыми занавесками.

В коридоре он встретил Ширли.

– Кажется, она в порядке, – сказал он. – Она сейчас спит.

– Тогда ей недолго осталось наслаждаться сном, мы собираемся застилать ей кровать, а потом у нее запланирован массаж груди, чтобы снова не началась пневмония. Спасибо, что пришли. Полагаю, доктор Серрэйлер чуть позже тоже появится.

* * *

Белка неслась вверх по длинному стволу огромной сосны, когда он подходил к своей машине, но остановилась на полпути и взглянула на него сверху вниз своими маленькими беспокойными глазками.

Старший инспектор Серрэйлер свернул с подъездной дорожки и направился в полицейский участок Лаффертона на работу. Если разлука укрепляет чувства, то и смерть тоже. Ему не нужно было сворачивать на боковые улочки Старого города, чтобы добраться до участка, хотя по ним и можно было объехать несколько долгих светофоров, но когда он сворачивал к ним, он знал, что просто хочет проехаться по улице, на которой жила Фрея Грэффхам.

Он не был влюблен в нее – по крайней мере, когда она была жива, – но он находил ее привлекательной, она его интриговала, и он получал удовольствие от ее общества. Ее чувства к нему стали очевидны в тот вечер, когда они пошли на незапланированный ужин в его любимый итальянский ресторан, но не из того, что она говорила – для этого она была слишком осторожна, – а из того, как она смотрела на него.

Но это ни к чему не привело. Фрея Грэффхам была убита. В своем собственном доме. В доме, к которому Саймон сейчас приближался. Это был маленький городской домик в викторианском стиле, стоящий в ряду таких же домов на одной из двенадцати улиц, которые из-за своей близости с собором были прозваны Апостолами. Он не успел побывать внутри до того, как Фрею убили. У него не было о нем никаких других воспоминаний, кроме самых жутких. Входная дверь была покрашена. Раньше она была алой. Теперь – приятного голубого цвета. На окнах висели наполовину опущенные шторы. Калитки не было. Саймон остановился на другой стороне дороги. На улице никого не было. Он не понимал, что он здесь делает. Но когда он уезжал, все у него внутри как будто налилось свинцом, и весь оставшийся день был отравлен.


– Доброе утро, сержант.

Детектив Натан Коутс оглянулся через плечо и застыл вместе с двумя бумажными стаканчиками с кофе, поставленными один на другой, когда старший инспектор прошел мимо него и стал подниматься вверх по лестнице.

– Босс? Мы ждали вас только завтра.

– Планы изменились.

Дверь закачалась у Серрэйлера за спиной.

Натан аккуратно поправил стаканчики. Он улыбался. Он улыбался в девяти случаях из десяти, когда старший инспектор или кто-нибудь еще называл его «сержант». Прошло уже шесть месяцев с того момента, когда он перестал быть исполняющим обязанности и официально стал сержантом, но он до сих пор не мог привыкнуть к этому и постоянно боялся, что его дразнят. Он и рад был получить эту работу, и не рад, потому что для него это значило занять место Фреи Грэффхам.

Но старший инспектор знал, на какие именно кнопки надо нажимать.

– Ты перешел к нам с другой стороны баррикад, Натан. Ты мог бы легко пойти по пути, который выбрала половина твоих одноклассников, и сколько лет ты бы уже сейчас просидел в одной из замечательных тюрем Ее Величества, мм? Ты выбрал другую дорогу, и не говори мне, что это было легко. Что, уважают они тебя теперь? Сомневаюсь. В районе Дульчи вообще не особо любят копов, особенно если они – из своих. Сейчас ты воплощаешь в себе все, против чего должен был ополчиться, и именно такие полицейские нам и нужны. Хранители правопорядка должны быть зеркалом того общества, порядок в котором они поддерживают, а так почти никогда не бывает, и именно поэтому ты обязан остаться и двигаться вверх по карьерной лестнице. Ты молод, ты умен, ты работаешь как проклятый, и детектив Грэффхам была очень высокого о тебе мнения. Что, как ты думаешь, она бы сказала, если бы ты струхнул в последний момент?

– Это удар ниже пояса, босс.

– Иногда нужно бить и туда. Ну же, Натан, нужно принять очевидное. Это было тяжело для тебя. Это было тяжело для всех нас. Это была одна из самых страшных вещей, которые вообще могут случиться. Я никогда не думал, что мы обнаружим серийного убийцу в местечке типа Лаффертона… Наркотики, драки, изнасилования, грабежи, воровство, да что угодно – этого сколько хочешь, даже в таком милом маленьком респектабельном английском городке с собором. Но многочисленные убийства? Можно пережить стрельбу… неудачный рейд… панику… смерть полицейского. С этим мы бы справились, но не с убийством Фреи. И ты был там первым, тебе было паршивее всех, и ты винишь себя, не думай, что я не в курсе этого. Ты не должен, но все равно винишь и, видимо, никогда не перестанешь. Но ничто из этого не является причиной, по которой тебе нужно увольняться. Скорее это причины для того, чтобы остаться. Ты меня слышишь?

Натан слышал, хотя ему и понадобилось еще несколько недель, чтобы признать это. Они с Эммой тихо поженились в часовне у собора – старший инспектор был его шафером, – и только потом он все-таки смог убедить себя остаться в органах. Это было задолго до того, как он принял предложение о повышении до сержанта. Но теперь он был сержантом, и волнение от этого, гордость, чувство достигнутого результата просыпались вместе с ним каждое утро. Серрэйлер был абсолютно прав. Никто из его окружения даже не думал идти в уголовный розыск Лаффертона, не говоря уже о том, чтобы дослужиться до сержанта. И он не для того начинал двигаться вверх, чтобы на этом останавливаться.

Он толкнул плечом вращающуюся дверь и направился дальше, в офис уголовного розыска, но когда он проходил мимо кабинета старшего инспектора, тот его окликнул. Его дверь была открыта.

– Это для меня? – Серрэйлер протянул к нему руку.

– Разумеется.

– Спасибо.

Он взял бумажный стаканчик с капучино, который Натан купил не в автомате в коридоре за углом, а в новенькой кофейне на соседней улице. Ее держала семейная пара с Кипра, и приносила прибыль она в основном благодаря полицейским.

– Констеблю Деллу придется купить себе свой.

Старший инспектор снова уселся на стул. «Это просто нелепо, – думал про себя Натан, – он выглядит младше, чем я, как раз на тот возраст, когда нужно выпускаться по ускоренной программе и начинать головокружительную карьеру, а не быть уже на самом верху». Белоснежные и более растрепанные, чем обычно, волосы Серрэйлера сияли в солнечном свете, струящемся из окна за его спиной. «Сочный инспектор», – так называла его Эмма. Фрея Грэффхам была с ней в этом солидарна, а вместе они смотрелись бы что надо. А потом, может быть…

Может быть, ничего.

– Введи меня в курс дела.

– Было даже слишком тихо.

– Даже не говори мне такого.

– Единственное, из-за чего у нас сейчас действительно болит голова, так это та банда… Просто детишки, но ведут они себя не как дети. Я был в школе Эрика Андерсона на прошлой неделе, виделся с директором и с парой учителей. Они знают, кто это, причем полностью уверены. Они все безнадежны, большую часть времени прогуливают, но у них дома это никого не волнует. Началось все с мелких делишек, но сейчас они уже не такие мелкие. Теперь они очень организованно воруют в магазинах, выслеживают людей по пути с работы домой и крадут у них сумки, мобильные телефоны, тому подобное… А потом пошли машины. Они начали залезать в самые шикарные автомобили и угонять, но не чтобы покататься – для этого они слишком умные. Эти автомобили потом просто исчезают, как сквозь землю проваливаются. Предполагаю, что они имеют дела со злодеями гораздо крупнее.

– Сколько лет этим детям?

– Четырнадцать, пятнадцать… Последние классы школы. Аттестаты о среднем образовании они, видимо, все же получат. Ха.

– Имена?

– У меня есть несколько – но их невозможно поймать, скользкие, как угри. Многому научились у своих отсидевших братьев и отцов.

– Ладно, тогда давай нацелимся на братьев и отцов. Проверь всех, кто был за решеткой в последние три года… А лучше даже включи тех, кто до сих пор сидит. Детишки могут многому научиться и во время посещений. Получим список заключенных и будем проверять детей, подходящих по возрасту. Я поговорю с патрульными, чтобы они выставили побольше людей в том районе… в нужное время. Хотя это все, конечно, просто заставит их переместиться куда-то еще.

– Мы предполагаем, что машины угоняли ночью – в два, три утра.

– Ладно, возьми те имена, которые тебе дал директор… Пройдись по домам, поговори с матерями, спроси, в курсе ли они, что их дети встают и уходят куда-то в три часа ночи… Или вообще не появляются дома вечером.

– Босс?

– Что, еще что-то интересное?

– В одну из ночей вломились в собор. Что-то сломали, но ничего не взяли… Какие-то странные граффити на паре колонн. Похоже на что-то религиозное.

– Кто-то это проверил?

– Я ходил поговорить с Дином… Он был очень мил. Но как-то слишком мил…

– А, всепрощение, да?

Натан прицелился своим стаканчиком в мусорную корзину, кинул его, но промахнулся.

– Если больше от меня ничего не требуется, я займусь этой бандой детишек. Они как будто хотят оказаться на самом дне побыстрее. Это действует мне на нервы. Им дали все, и что они с этим делают?

– Все, кроме достойного воспитания.

– Ну, да. Спасибо, босс. Вы, кстати, хорошо отдохнули?

– Очень спокойно. Но пришлось вернуться пораньше… Один из членов моей семьи попал в больницу.

– О, очень жаль… Все нормально?

– Да. Это была моя сестра, но с ней все хорошо.

Натан Коутс вышел, закрыл дверь, а Саймон продолжил сидеть, думая о желто-белой комнате с занавесками, колышимыми ветром, и о Марте, сидящей в ней и издающей свои странные тихие звуки. Он вполне мог разозлиться из-за того, что ему пришлось прервать свой отпуск, но никакие такие чувства его не посещали.

Он опустил глаза на папки и документы на своем столе. Мелкие преступления. Банды подростков. Торговля наркотиками в подворотнях. Грабежи. Автомобильные кражи. Иногда – мошенничества и хищения. Именно в этом и состояла рутинная работа уголовного розыска. Год, когда в Лаффертоне обнаружился серийный убийца-психопат, был редкостью – он стал бы редкостью для любого полицейского участка в стране. Он продолжил смотреть на папки, не прикасаясь к ним. Он любил свою работу, но то, что сейчас было перед ним – рутинные задачи, которые поглощали большую часть его времени, – не могло полностью занять его. Он понимал, что не может оставаться в относительной тиши своего родного города, если не хочет порасти мхом, но его жизнь в Лаффертоне, не связанная с работой, была всем, чего он хотел. Он существовал не только ради уголовного розыска. Отчасти он был художником, отчасти – братом, дядей, сыном. Именно в таком порядке.

Если он пойдет на повышение в столичную полицию, сколько он потеряет? И не будет ли в крупном отделении столько же работы с незначительными преступлениями и с документами? Наверное, даже больше. Думать, что повышение до начальника в каком-нибудь большом городе означает нескончаемый поток захватывающих событий, сложных дел, связанных с убийствами и впечатляющими расследованиями, было бы глупо, и он знал это.

Лаффертон на самом деле давал ему очень многое. И если на следующие два часа он зароется в документах и отчетах, то потом сможет поехать с Натаном в старшую школу Сэра Эрика Андерсона и затем поездить по районам, где живут проблемные дети. Помимо всего прочего, он поймет, что там происходит. Это была вотчина Натана, та неблагополучная среда, из которой он с таким трудом выбрался. Если кто и знал, из-за чего появляются подобные подростковые банды, так это сержант Натан Коутс.

Он открыл верхнюю папку и начал читать.

Дэвид

Что вы делаете? Где мистер Форбс?.. Должен быть мистер Форбс. Я вас не знаю. Я не хочу быть в этой машине.

Пожалуйста, не могли бы вы остановиться и выпустить меня прямо сейчас, пожалуйста?

Никто мне не сказал, что будет кто-то другой. Мы едем ко мне в школу?

Эта дорога не ведет ко мне в школу. Я хожу в Сейнт Фрэнсис.

Куда мы едем?

Я не знаю вас. Я не хочу быть в этой машине.

Пожалуйста, можем мы остановиться прямо сейчас? Я не хочу ехать с вами.

Почему вы не разговариваете? Почему вы ничего не говорите?

Кто-то наверняка видел вас на моей улице, всегда кто-то смотрит в окно или прогуливается, они поймут, что это не та машина, в которую мне надо было. Они скоро скажут моему отцу.

Вы не должны так ехать, это очень быстро. Мне не нравится ехать так быстро. Пожалуйста, не могли бы вы остановить свою машину прямо сейчас. Я дойду обратно сам, все нормально.

Зачем вы затащили меня к себе в машину?

Когда мы остановимся на светофоре, я просто выйду.

Мы совсем не рядом с моей школой. Я не понимаю, где мы. Куда вы везете меня? Пожалуйста, можем мы остановиться? Пожалуйста, не увозите меня еще дальше.

Зачем вы хотите, чтобы я ехал с вами?

Почему вы ничего мне не говорите?

Почему мы едем в ту сторону? Мне туда не разрешают.

Пожалуйста, можем мы остановиться? Я никому не скажу, я могу сказать, что забыл, что это должен был быть мистер Форбс, или что я убежал… Да, вот, если хотите, я мог бы сказать, что я убежал. И тогда только у меня будут неприятности. У вас неприятностей не будет. Я о вас ничего не скажу. Я в любом случае не могу, ну правда, я не знаю вашего имени, и я не буду говорить про машину. Они ведь ничего не узнают. Почему бы вам так не сделать?

Пожалуйста.

Пожалуйста, сделайте так. Я не хочу с вами ехать.

Пожалуйста. Мне не нравится ехать с вами в этой машине.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Двенадцать

Откуда это? «Весна никогда не была столь весенней, цветы еще так никогда не цвели». И кто это сказал?

Карин МакКафферти вышла на стоянку Бевхэмской центральной больницы и посмотрела в серое, как крылья чайки, небо – волшебное и мягкое – и почувствовала, как прохладный ветер с востока нежно коснулся ее лица. Рядом со своей машиной она заметила маленькое голое деревце и небольшую низенькую живую ограду из боярышника. Она с изумлением всмотрелась в текстуру коры дерева и в разнообразие ее цветов. Столько оттенков коричневого и угольного, серебристого и мшисто-зеленого. Боярышник был словно филигранно нарисован карандашом.

Десять минут назад она сидела с пересохшим горлом перед своим приятным рыжеволосым онкологом из Ирландии и ждала, пока та зачитывала записи и отчеты, лежавшие перед ней на столе, а потом подняла глаза, аккуратно сложила бумаги и закрыла папку. И улыбнулась.

– Вы здоровы, Карин, – сказала она. – Чисты, как стеклышко. Новых раковых клеток нет, и от старых ничего не осталось.

Она никогда не привыкнет к этому, никогда не примет эти слова как должное и не перестанет вспоминать это чувство, будто мир засиял во всем своем великолепии, когда она вышла из здания больницы навстречу дневному свету и свежему ветру. Но она и не будет злорадствовать, напоминать своему доктору, что отказалась от ортодоксального лечения в пользу естественной терапии. У них был всего один короткий ожесточенный спор, Карин тогда не отступила ни на шаг, онколог в ответ высказалась крайне резко, но потом согласилась наблюдать ее и следить за ее прогрессом. В ответ Карин согласилась, что, если рак вернется, она снова серьезно рассмотрит традиционные варианты лечения. Но пока он не вернулся.

Следовать своему собственному режиму альтернативного лечения было не самым легким выбором. Это съедало ее время и деньги и заставляло чувствовать себя очень одиноко, и для Карин стало страшным ударом, когда иглотерапевт, который лечил ее, оказался психопатом и серийным убийцей. Но сейчас, когда она смотрела на воробья, скачущего в пыли, восхищаясь каплями дождя на его крылышках и блеском в его глазах, все ужасы прошлого года отступали, оставаясь где-то в другой жизни. Она была здорова. Ей не нужно будет посещать больницу еще полгода. Она здорова!

– Деннис Поттер, – сказала она вслух. Ей нравился «Поющий детектив». Деннису Поттеру не повезло. Рак убил его, но не раньше, чем он успел воспеть красоту того, что, как он знал, было его последней весной. «Никогда цветы не были цветистее».

Карин набрала на своем телефоне номер Кэт Дирбон, но попала на автоответчик. Она написала ей короткое и радостное сообщение и поехала домой под музыку Эвы Кэссиди, которая тронула ее до слез. Эву Кэссиди тоже унес в смертную тьму рак, который Карин удалось одолеть.

«Где-то, за радугой…»

Карин притормозила на перекрестке, давая водителю грузовика повернуть перед ней.


Машина Майка стояла на подъездной дорожке. Но Майк должен был быть в Ирландии по работе, и она не ждала его раньше, чем через пару дней.

Карин, напевая, вошла в дом.

– Майк? Ты где?

Его голос донесся откуда-то сверху.

– Здесь.

Она взбежала по лестнице. Она любила свой дом. Ей нравились белые изогнутые перила и лазурная ваза, стоявшая на окне у лестницы. Ей нравился кусочек света, который падал из открытой двери спальни на коврик в восточном стиле. И нравился слабый цитрусовый запах, исходивший из полуоткрытой двери в ванную.

– Привет. У меня хорошие новости… Лучше некуда.

Она прошла внутрь, и ее напев превратился в настоящую песню, когда она шагнула к Майку, чтобы обнять его. Он стоял рядом со шкафом и двумя раскрытыми чемоданами – одним на кровати, другим на полу.

– Эй… Что это? Выглядит так, будто пакуешь вещи. А не сортируешь грязное белье.

– Да.

– Ты что, снова уезжаешь? Вот так сразу?

– Да.

Он стоял к ней спиной и перебирал галстуки на вешалке, взял один, снял его, перешел к другому.

– Куда на этот раз?

Он не ответил.

– Майк? И ты слышал – я тебе сказала – у меня хорошие новости…

Тишина. Он так к ней и не повернулся. Неподвижность и тишина, повисшие в комнате, заставили все внутри Карин перевернуться.

– Что не так?

В конце концов он медленно повернулся, но не к ней, а к чемодану, в который сложил рубашку. Затем он выпрямился. Большой человек. Седеющие волосы цвета соломы. Большой нос. Симпатичный, – подумала она, – все еще симпатичный.

– Я думал, что ты вернешься позже. Я думал, что ты, скорее всего, заедешь к Кэт.

– И? В смысле – да, я бы, наверное, так и сделала, только у нее телефон был на автоответчике, она, наверное, отдыхает. У нее ребенок родится в любую минуту.

– Я забыл.

– А какая разница, когда я вернулась?

Он позвенел монетками в кармане, все еще не глядя на нее.

Потом он сказал:

– Ты не могла бы заварить чай?

– Хорошо.

– Мне нужно с тобой поговорить.

А потом – снова тишина. Чудовищная, оглушительная тишина.

Она выбежала из спальни.


Был уже восьмой час, когда она снова позвонила Кэт после того, как Майк ушел. Карин чувствовала себя такой же убитой, раздавленной и шокированной, как если бы ей сказали, что ее рак вернулся, причем в тяжелой, неоперабельной форме. Ей было так больно, как никогда в жизни. Сказано было совсем мало, учитывая то, что прошло целых три часа перед тем, как Майк распрощался с ней и с их браком, чтобы полететь через Атлантику к женщине, которая была на десять лет старше ее. Они сидели и смотрели друг на друга, потом не смотрели, пили чай, потом виски; она что-то сказала, поплакала, перестала плакать, помолчала. А потом он ушел. Как это могло занять так много времени?

– Кэт Дирбон.

– Кэт…

– Карин… Какие новости?

Карин открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать, что у нее нет ни рака, ни мужа, но из ее рта вышли не слова, а только странный вой, ужасающий звук, который, как подумала, услышав его, Карин, издавал кто-то другой, какая-то женщина, которая не имеет с ней ничего общего, женщина, которую она не знает.

– Просто приезжай сюда, – сказала Кэт, – что бы ни случилось.

– Я не могу…

– Нет, ты можешь, просто садись в машину и приезжай. Увидимся через полчаса.


Непонятно, как, но она без происшествий добралась до загородного дома Дирбонов. Кэт пристально на нее посмотрела, а потом пошла к холодильнику и достала оттуда бутылку вина.

– Я пас, но тебе это явно нужно.

– Нет, я тогда разревусь.

– Ладно. Реви, – она передала ей огромный бокал. – Дети наверху, Крис еще не вернулся, но уже готов куриный пирог, и ты можешь остаться. Кто знает, у меня могут ночью начаться схватки, я оставлю тебя за главную, и тогда помоги тебе бог. Пойдем в гостиную, я разожгу огонь.

Кэт выглядела усталой и замученной, но в остальном все такой же – разумной, веселой, уверенной: идеальный друг, как всегда считала Карин, и идеальный врач.

– Так… Ты виделась с доктором. Что там?

– Нет. Дело не в этом. Никаких признаков рака.

– Но что…

– Майк ушел.

– Ушел в смысле – ушел от тебя?

– Да.

– Ты никогда ничего такого не говорила, я и не знала, что между вами двоими были какие-то проблемы.

– Господи, Кэт, ты думаешь, я знала? Я была на таком подъеме… Ты не представляешь, каково это… Когда твои снимки чистые, когда анализы крови в порядке, когда они тебе об этом говорят… Это как… Ну, это буквально как узнать, что ты оправдан, сидя в камере смертников. Мир был так прекрасен… И вот – он пакует свои вещи.

– Ты ему сказала?

– О результатах? О, конечно.

– И?

– Я не знаю, понял ли он. Он сказал – «хорошо».

– Но почему он уходит, ради всего святого?

– По многим причинам, из-за многих вещей, о которых я не знала. Но основная причина живет в Нью-Йорке, и ее зовут Лэйни. Ей пятьдесят четыре.

– Не могу в это поверить.

– Ну да.

– И вот это ждало тебя дома.

– Ага.

Карин медленно крутила стакан в руках, туда и обратно. Иногда он ловил отблески огня и вино горело красным.

Она чувствовала тепло. Тепло. Комфорт. Заботу. Оцепенение.

– Есть одна вещь, о которой тебе действительно стоит подумать… У тебя было два сильных шока… Убийства и теперь это. Эти вещи могут не пройти даром.

– Вернуть мой рак, ты хочешь сказать.

– Просто имей в виду. Продолжай свою терапию и будь бдительна. Извини, что я продолжаю гнуть медицинскую линию, сейчас неподходящее время, но это важно.

– Я не уверена, что меня теперь это волнует.

– Уж поверь, да. Еще как волнует. Не позволяй никакой сволочи утянуть тебя на дно. Он вернется.

– Или другой «он».

– Нет.

– Худшее, что он сказал, на самом деле было об этом. Он сказал, что больше не может жить с человеком с раком… Что он готов был принять любую болезнь, которая на меня обрушилась бы, любую реабилитацию, но болезнь, что полностью изменила меня, – совсем другое дело. Он сказал, что последний год я не думала ни о чем, кроме рака, ни на что больше не обращала внимания… Что я… Что я позволила болезни определять меня, и что теперь я не представляю свою жизнь без нее, и он не может принять это.

– Боже.

– Я этого не видела, Кэт. Это моя…

– Только не смей говорить, что это твоя вина.

– А что, нет?

– А женщина в Нью-Йорке? Полагаю, это тоже твоя вина, да?

– Она заставляет его чувствовать себя живым. Нью-Йорк заставляет его чувствовать себя живым. По всей видимости. Я и понятия не имела, что между нами что-то было не так. Я к тому, что… все было так. Мне ничего такого и в голову не приходило.

– Ничего необычного? Телефонные звонки… Серьезные траты… Слишком долгое отсутствие?

– Майк всегда подолгу отсутствовал, у него три бизнеса за границей, так ведь? Он проводит половину своего времени на телефоне, когда никуда не уезжает.

Сквозь задернутые шторы на секунду сверкнули фары. К дому подъехала машина Криса Дирбона.

– Что мне делать, Кэт? Что люди обычно делают?

– Они сражаются, – сказала Кэт. – Твоя жизнь стоила того, чтобы за нее сражаться, так ведь?

– Я всегда так ненавидела эти образы… Рак и война, рак и сражения, битвы, драки…

– Ну, есть альтернатива.

– Какая?

– Сдаться. Отступить… Называй как хочешь.

– О боже.

Кэт тяжело поднялась со стула.

– Ты спишь в голубой комнате. Я достала для тебя белье… Пойди прими ванну, зажги ароматические свечи. Ужин не раньше, чем через полчаса. Мне нужно обсудить с Крисом всякие скучные административные штуки по поводу заменяющего врача.

Она протянула руки и обняла ее, и на секунду Карин почувствовала своим телом тельце нерожденного ребенка. Давнее, настойчивое желание иметь детей, которое она всегда отодвигала на задворки своего сознания, сейчас резануло ее особенно остро.

* * *

Выражение лица Криса в тот момент, когда Кэт вошла на кухню, заставило ее резко остановиться.

– Что случилось?

– Ты знаешь Алана Ангуса?

– Неврология. Конечно… А что?

– Его сын из Сейнт Фрэнсиса… На год старше Сэма.

– Немного мал для своего возраста? Чуть-чуть… Ну, такой старомодный ребенок?

– Он пропал.

– Что ты имеешь в виду?

– Его подвозили в школу две другие семьи, меняясь по расписанию… Мэрилин Ангус оставила Дэвида у калитки этим утром, как обычно, ждать, пока его заберут… Они должны были приехать через пару минут. И вот когда эти люди приехали, Дэвида у ворот уже не было… Один из детей подошел к дому и позвонил в дверь, но никто не ответил, так что они просто уехали. Подумали, что он мог, например, поехать со своими родителями, а они просто забыли позвонить и предупредить. Но Дэвид не пришел в школу. Они пометили его как отсутствующего и, разумеется, не придавали этому никакого значения вплоть до четырех часов, когда его мать приехала забрать его, а он не вышел. Никто его не видел с восьми утра.

– О боже мой.

Ноги у Кэт подкосились, и она быстро присела на диван. Ее глаза наполнились слезами.

– Как ты узнал?

– Только что, по местному радио, – он сел. – Это не Сэм, – тихо сказал он. – Это ужасно, и все слишком похоже, но это не Сэм. Кстати. Мне показалось, что я видел машину Карин снаружи.

– Так и есть. Она в ванной. Майк ушел от нее.

Крис тяжело вздохнул.

– Он не мог больше жить с раковой больной и нашел утешение с кем-то по имени Лэйни в Нью-Йорке. Думаю, это еще не все, но она пока мне не рассказала. О, а ее снимки чистые – у нее сегодня была трехмесячная проверка.

Они посидели в тишине, Крис положил ладони на живот Кэт. Вверху ванна начала заполняться водой. Ребенок Кэт пошевелил конечностями, задев нерв у нее в боку, но она не шелохнулась. Она внезапно почувствовала, что ее совсем сбила с ног эта лавина событий и лишили сил долгие беспокойные ночи. Она устала и просто сидела, прислонившись к Крису, на теплой кухне, а рядом с ней тихо урчал рыжий кот. А потом она открыла глаза.

– Крис? Пойди наверх, проверь Сэма… и Ханну.

Крис Дирбон поднялся и вышел с кухни, не сказав ни слова.

Тринадцать

– Ничего не напоминает?

Натан Коутс стоял у окна кабинета старшего инспектора, глядя вниз на разъезжающуюся прессу, – фургоны телевизионщиков и машины радио разлетались в разные стороны, чтобы успеть к следующему блоку новостей.

Серрэйлер хотел, чтобы пресса с самого начала оказалась на их стороне, поэтому организовал брифинг и ответил на все обычные вопросы. А теперь он смотрел на карту Лаффертона и окрестностей, закрепленную на дальней стене его офиса, и ничего не отвечал.

– Пропавшие люди. Тогда тоже все так начиналось. Отвратно. Лучше дайте мне как следует взяться за тех ребят из Дульчи.

Серрэйлер развернулся.

– Ты здесь не для того, чтобы делать, что тебе хочется, а для того, чтобы делать свою работу.

– Босс.

– Детки из Дульчи могут подождать. А вот мы – нет, – сказал он, хватая свой пиджак.

Натан последовал за ним, почти бегом, чтобы поспеть за ним по коридору, а потом перепрыгивая через две ступеньки по лестнице.


– Куда сначала, босс?

– Соррел Драйв. Поговорим с родителями. Криминалисты начнут с дома, а ты знаешь, что это означает.

– Ну да, ты сообщаешь о том, что твой девятилетний сын пропал, и через минуту твой дом уже полон людей в белых защитных костюмах, ковыряющихся в твоем ковре.

– Ну, мы знаем, что отец был на своей смене в больнице еще до восьми. Мать была последней, кто видел ребенка, когда оставляла его у калитки, и была в своем офисе к половине девятого. Им не о чем волноваться.

Они сели в машину.

– Это не похоже на тот случай с пропавшими людьми… Ну да, те женщины тогда как будто бы растворились в воздухе, и с мальчиком произошло то же самое, но в этот раз можно сразу исключить целую кучу вариантов произошедшего.

– Взрослые женщины могут исчезать по собственному желанию. Девятилетние мальчики – нет.

– Ну, такое случается, особенно если над ними издеваются. Моя бабушка винит во всем двигатели внутреннего сгорания.

– В каком-то смысле она права. Быстрые машины, скоростные дороги, множество простых способов ездить туда и обратно… Группа людей, живущих в Лидсе, может осуществить серию грабежей в Девоне, педофилы на рекламных грузовиках увозят детей из Кента в Дамфрис… С чего вообще начинать?

– Мы сейчас говорим о наших коллегах?

– Да… С пропавшими детьми это всегда один из приоритетов.

– Тогда, может быть, вы бы хотели привлечь Салли?

Салли Кернс была одним из самых опытных детективов в полиции Лаффертона, женой сержанта из дорожной полиции и матерью четверых подростков, и была полностью удовлетворена своей должностью констебля. Это была их козырная карта, когда дело касалось семей и детей.

– Салли великолепна и очень внимательна… Но она мать. Это дело обещает быть весьма сложным и неприятным. Салли с этим справится, конечно, но нам лучше оставаться настолько отстраненными, насколько это возможно, и ни у тебя, ни у меня нет детей – конечно, у меня есть племянники, а у тебя младшие братья, и упаси нас бог быть жестокосердными или равнодушными, но то, что мы не родители, позволяет нам сохранять определенную дистанцию. А она нам понадобится.

Если бы Натан немножко подумал перед тем, как задать следующий вопрос, он бы, наверное, промолчал, но осмотрительность никогда не была его сильной стороной.

– Вы думаете, у вас когда-нибудь будут дети?

Когда он потом рассказывал об этом моменте Эмме, он сказал, что на секунду ему показалось, что рядом с его головой пролетело лезвие.

Но Серрэйлер сказал только – «Откуда мне знать?» – и они свернули на другую улицу и поехали к дому Ангусов, оклеенному яркой, дрожащей на ветру полицейской лентой. Люди в белых костюмах были повсюду.

«Каково это?» – подумалось Натану, когда они входили в просторную прихожую дома и увидели широкую витую лестницу и какие-то пейзажи, которые он счел весьма средненькими, на бледных зеленых стенах. Как это – вот так вот однажды утром выйти на улицу, и все просто отлично, а потом, вечером – оп! – и твоего ребенка нет, просто… нет? Господи.

Ему стоило только взглянуть в лицо Мэрилин Ангус, чтобы понять, каково это. Вся боль мира отражалась на нем. Она выглядела отчаявшейся и была не просто бледной, а жуткого воскового цвета, с коричневыми подтеками и припухлостями под глазами, взгляд которых Натан никогда не смог бы забыть.

Патрульный полицейский, который сидел рядом с женщиной, ушел сразу по сигналу Серрэйлера, и старший инспектор подошел к ней сам. Он не пожал ей руку, но на несколько мгновений положил ладонь ей на плечо, перед тем как сесть.

– Говорить, что мы сочувствуем, сейчас не имеет смысла, но я надеюсь, что вы знаете, как мы к вам относимся, и в этот момент сказать вам, что мы перевернем небо и землю, чтобы вернуть вашего сына как можно скорее, смысл имеет. Я серьезно.

Натан посмотрел на своего старшего инспектора. Вот что его выделяло – его железобетонная уверенность, его прямота, то, что и когда он говорил, то, как он говорил правду. Вот почему он последовал бы за Серрэйлером куда угодно и надеялся, что сможет стать хотя бы вполовину настолько же хорошим полицейским, как он.

– Я так полагаю, я вам что-то должна…

Серрэйлер прервал ее движением руки.

– Миссис Ангус, вы знаете, как все это работает, мне вам объяснять не надо. Вы знаете, что я обязан задать вам много вопросов, которые вам уже задавали, и что это будет неприятно, и что вы смущены и запутаны. Но все, что вы нам скажете, может оказаться полезным. У меня была беседа с патрульными, которые говорили с вами с самого начала, но некоторые вещи я должен услышать сам. Не беспокойтесь, если вы вспомните что-то, что тогда забыли, или будете противоречить тому, что сказали ранее, такое случается, когда люди находятся в стрессовой ситуации.

– Спасибо… Это утро – словно видеоролик, снова и снова прокручивается у меня в голове. Что он сказал, что я сказала, как он выглядел… Все, что произошло накануне вечером. Его лицо. Я просто вижу перед собой лицо Дэвида.

– Да. И я приложу максимум усилий к тому, что вы увидите его снова, такого же как раньше, и что ему не будет причинен никакой вред.

– Уже был. Разве к этому моменту ему уже не был причинен вред?

Мэрилин Ангус поднялась, встала у каминной полки и начала поправлять маленькие золотые часы, поворачивая их из стороны в сторону.

– Я хочу спросить у вас, как у Дэвида со школой.

– Он обожает Сейнт Фрэнсис.

– Хорошо. У него есть там какие-то особо близкие друзья?

– Ребята, с которыми он вместе ездит… У них что-то типа банды… Ну, не в плохом смысле «банды», просто… они всегда вместе. Каспар ди Ронко… Джонатан Форбс… Артур Маклин… Нед Кларк-Холл…

– Они ссорились?

– Они всегда ссорятся… мальчишки постоянно это делают… У них вечная возня и драки между собой, но все всегда заканчивается миром. Они терпеть не могут долгих ссор, затяжные обиды не про них.

– Есть кто-то, с кем он не ладит?

– Если вы о том, обижает ли его кто-то, то я тоже думала об этом, но ответ – нет. Школа очень жестко реагирует при первых же признаках подобного… У них были серьезные проблемы пару лет назад, и они совсем не хотят, чтобы они повторялись. Я уверена, что ничего в этом духе там не происходит. Дэвид популярный мальчонка, очень веселый… Был…

– И остается, – твердо сказал Серрэйлер, глядя прямо ей в лицо.

– Господи, надеюсь, вы правы.

– Он сообразительный?

– О да. И это не просто слова самодовольной мамаши. Я не из тех, кто считает, что мои утятки обязательно должны быть лебедями. Наша дочь Люси не особо блещет в академическом плане. Но Дэвид сообразительный не в самом очевидном смысле… Он много размышляет, что-то придумывает, мастерит, разбирается во всем сам, вникает в предмет… Последнее, что его заинтересовало, были Помпеи. Он прочел все, что смог найти про них. Он любит проводить время в одиночестве. Ну и, конечно, любит футбол.

– Он болеет за какую-то конкретную команду? – первый раз за все время подал голос Натан. Она посмотрела на него так, будто забыла, что он вообще тут.

– «Манчестер Юнайтед». Они все прикидываются, что болеют за ту или иную большую команду… «Челси», «Тоттенхэм».

– Прикидываются?

– Они же просто маленькие мальчики… Это же немного поза, разве нет? Что они там могут понимать?

Разговор продолжился, Серрэйлер мягко провел мать по теме поведения сына дома, крайне тактично, но с хирургической точностью вскрыл подробности семейных отношений, со всей внимательностью пытаясь отыскать какие-то мельчайшие признаки напряжения и неблагополучия. Она отвечала без задержек, двигаясь по комнате, прикасаясь к предметам мебели, трогая вещи и переставляя их, периодически запуская пальцы в свои короткие кудрявые волосы. Они пробыли с ней почти час, прежде чем старший инспектор поднялся со своего места.

– С вами будет человек, семейный полицейский психолог, вам об этом, наверное, уже сообщили. Он будет с вами на связи постоянно.

– Моему мужу пришлось поехать в больницу… У пациента, которого он оперировал, появились какие-то осложнения… Больше с этим никому не справиться.

– Понятно.

– Вы не подумайте… Не стоит видеть в этом…

– Я и не собирался.

Когда они ушли, приехал Крис Дирбон.

– Я их лечащий врач. Хочу их проведать.

– Она в порядке… Выглядит разбитой, но явно держит себя в руках. Ему пришлось поехать в больницу.

Крис пожал плечами.

– Он там нужен… Он лучший нейрохирург в округе. Есть какие-то мысли, Сай?

– Нет, слишком рано. С Кэт все хорошо?

– Это ее расстроило… Она теперь расклеивается по любому поводу. Позвони ей.


– Куда теперь? – спросил Натан, когда Саймон сел в машину.

– Не знаю. Давай сначала просто уберемся отсюда… Езжай в сторону Старли.

– Там что-то есть?

– Не думаю.

Натан понял, что задавать вопросы больше не стоит, выехал из Лаффертона и покатил дальше по загородным дорогам. День был мрачный, небо выглядело безжизненным и уныло-серым, деревья гнулись под холодным ветром. Серрэйлер сидел молча, а потом внезапно выпрямился и сказал:

– Сворачивай прямо сюда и езжай по дороге на Блиссингтон.

Натан так и сделал. Дороги были пустые, улицы сужались под нависающими кронами деревьев, и в конце концов они приехали в поселок, представлявший собой лишь горстку коттеджей и пару больших особняков, спрятанных за высокими заборами.

Они остановились у паба, перед которым на треугольнике газона рос огромный вяз.

– Я и не знал, что тут есть поселок, – сказал Натан.


В баре было тепло и хорошо пахло. Они заказали домашние рулетики из ветчины и кофе.

– Что нам известно? – сказал Саймон Серрэйлер, когда они устроились за столом у окна.

– Так: мальчик и его мать вышли из дома приблизительно в десять минут девятого.

Шаг за шагом они прошлись по немногочисленным установленным фактам и проговорили их еще раз, в свете того, что им сказала Мэрилин Ангус.

– Ничего, – сказал наконец Саймон. – Нормальный маленький мальчик, нормальная семья, никаких конфликтов, никаких проблем. Ничего.

– И?

– Худший сценарий? Случайный водитель, которому нужен ребенок? Когда мы вернемся, я хочу знать все, как обычно – проверь все случаи исчезновения детей в стране, каких педофилов недавно выпустили на свободу, все. Патрульные разузнают все о местных, которые обычно ездят на работу по этой дороге, обо всех соседях, о любых странных происшествиях неподалеку… Если бы ты был педофилом в поисках ребенка, что бы ты сделал?

– То же, что и этот… Выбрал подходящее время дня, когда все идут в школу или оттуда домой, когда вокруг много детей.

– Да, но большинство из них ходят до автобуса компаниями или садятся в машины на глазах у кучи людей… Это ведь час пик.

– Значит, провел бы подготовительную работу. Разведал обстановку.

– Хорошо, тогда ты бы точно узнал, по каким улицам дети обычно ходят одни. Или ждут одни.

– Вы думаете, это было тщательно спланировано?

– Может быть, – Саймон Серрэйлер допил свое пиво. – Мать. Она не сказала того, чего можно было бы ожидать. Не винила себя в том, что оставила его дожидаться машину одного.

– Значит, она так делает всегда?

– Во всяком случае, достаточно часто… Она сказала, что была в суде тем утром, так что, наверное, в те дни, когда она должна быть в суде и не ее очередь подвозить ребят, она обычно оставляет Дэвида ждать у калитки.

– В девять лет?

– Ну… В это время светло, мимо постоянно проезжают машины, подвозят его регулярно, причем люди, которым можно доверять… Мне не кажется, что мы должны винить ее за это.

– Кто-то просто знал, когда… В какое время, в каком месте.

– Или, может, мы на ложном пути. Я бы хотел с тобой это выяснить сейчас, потому что когда мы вернемся в участок – и до тех пор, пока Дэвид не найдется, – на нас будут спускать всех собак. Подключится национальное телевидение и пресса, посыплются звонки. Передай мне еще рулетик, пожалуйста. И сам поешь, пока есть такая возможность.

По пути к машине Саймон остановился, чтобы взглянуть на скамейку под старым вязом. «В память об Арчи и Мэй Дормер. Они любили сидеть здесь».

– Так спокойно. Привезу сюда Эм в следующий раз, когда будем кататься на велосипедах. Она бы хотела жить в таком месте, как это. В своих мечтах.

– Никогда не знаешь наверняка… Присмотрись к коттеджам… Что-то в духе тех, в дальнем ряду.

– У Арчи и Мэри был такой. Тогда люди могли себе это позволить. У нас нет шансов, он будет стоить минимум двести тысяч.

– А ты продолжай искать… Никогда не знаешь. Ну же, Натан, куда делась твоя бодрость духа?

– Туда же, куда и этот пацан, – сказал Натан, заводя машину.

Четырнадцать

«Маленький английский городок Лаффертон сегодня был шокирован новостью об исчезновении девятилетнего школьника Дэвида Ангуса… Это новый удар для жителей, которые еще не успели оправиться от серии прошлогодних убийств. Дэвида Ангуса, сына консультирующего нейрохирурга и адвоката, последний раз видели…»


– Черт побери, детям теперь небезопасно сидеть рядом со своими собственными долбаными калитками…

– Уже слышал об этом в новостях. Его так и не нашли?

Мишель Тейт с помощью ножниц открыла упаковку замороженной пиццы и включила духовку.

– Найдется где-нибудь в канаве, как та девчушка из Кента.

– Он мог уйти и сам. Пойти к приятелю.

– Не будь идиотом.

– Я так постоянно делал.

– Ну, да. Эти дети не такие. Хорошая семья, частная школа, шикарный дом… Они так не делают, понимаешь?

– Почему из-за того, что у него все это есть, он перестает быть девятилетним пацаном?

– Включи мозг. Будешь пиццу?

Предложение прозвучало недоброжелательно.

– Нет, я перехвачу что-нибудь в «Окс» потом.

– Угу, и выпей тоже там обязательно, ладно?

– Сколько, две бутылки?

– Ты сходил в центр по трудоустройству еще раз?

– Да. И я ищу в газетах.

– Куча работы… Смотри, тут целые страницы с вакансиями…

– Ага.

– Ты не в том положении, чтобы быть слишком разборчивым, ты в курсе?

– Я прошел обучение. Я не буду выставлять товар на полки в супермаркете.

– Обучение. Ясно.

– Да, обучение, и это больше, чем многие здесь могут похвастать.

– О-о-о-о. То-то из-за твоих умений мы с Питом «здесь» и околачиваемся, да?

– Ты хочешь, чтобы я ушел? Хорошо. Я уйду.

– Куда?

– К одному знакомому.

– Когда рак на горе свистнет.

– Ты помнишь Ли Картера?

Мишель села за стол напротив него и зажгла сигарету.

– Ты серьезно?

– Встретился с ним на улице. Ездит на «БМВ» с откидным верхом.

– Не сомневаюсь. Ты сел на четыре с половиной года из-за таких, как Ли Картер. У тебя совсем мозгов нет?

– Он все делает честно. Заработал состояние.

– Ну конечно.

– Я могу работать на него, не напрягаясь.

– Выращивать капусту?

– У него бизнес… Что-то типа закрытого клуба.

Мишель посмотрела на него взглядом, от которого бы краска со стен сошла.

– Не то, что ты думаешь, – Энди слышал свой собственный голос, как он расхваливает Ли Картера и как будто защищается. Его сестра, конечно, была права. О чем он вообще думал?

Хотя кое о чем он думал. Он думал об этом очень много с тех пор, как Ли отвез его к себе домой, показал ему все и объяснил, откуда что взялось, и он размышлял об этом, а еще расспрашивал других. Он постепенно восстанавливал старые связи – но только полезные. Он был осторожен. Он знал, чего хочет. Если бы он нашел деньги или кого-то с деньгами, он мог бы построить настоящий бизнес по продуктовым поставкам, снабжать лучшие магазины и отели, и хорошим товаром, таким, какой им нужен, органическим, и не только капустой и картошкой. Он прошел обучение, у него была голова на плечах, он бы смог. Это называлось «стартовый капитал».

Он посмотрел в газету. «Администратор медиапродаж». «Маркетинговый консультант». «Групповой аналитик». Нормальные работы, кажется, исчезли. «Координатор по работе с молодежью». Он сложил газету напополам.

– Ступишь не на ту дорожку, и Пит выставит тебя за дверь.

– Он и так хочет, чтобы меня здесь не было.

– Да, но если я скажу, что ты остаешься, ты останешься, но лучше следи за собой.


Пропавшего мальчика из Лаффертона показали по «Скай Ньюс». На фотографии – невыразительный, маленький парнишка с курносым носом и серьезными глазами. Школьный пиджак. Галстук. Все чистенькое.

Энди посмотрел в это мягкое девятилетнее лицо. Он вспомнил людей за решеткой. Что бы они сделали с мальчиком типа него. Что они уже сделали со многими. И даже если эти заперты на все замки, столько же остается снаружи.

Он сел.

Ли Картер. Он видел дом. Машину. Включившийся фонтанчик. Ковер с толстым ворсом. Сверкающий бар в углу комнаты.

Только он уже прошел через это, когда был пацаном, он все хотел, хотел, но никак не мог получить, а сейчас его это не волновало. Он может пойти работать на Ли Картера, а потом что? Кроме того, его не интересовали скачки и те люди, которые ими занимались.

Должен быть другой путь.

Отряд мужчин в ковбойских шляпах пронесся по экрану, поднимая клубы пыли. Энди поднялся. Вестерны были одной из тех вещей, которые он не переносил.

В доме все еще висело напряжение. Он услышал, как тарелка с грохотом отправляется в раковину.

– Увидимся, – крикнул он. Ответа не было.

Он снял свою шерстяную куртку с крючка и пошел по холодной, неприглядной улице навстречу огням «Окса».

Там было битком, и все говорили про мальчика. Энди взял пинту и заказал пирог с бобами и картошкой.

– Бедняга.

– Они найдут его.

– Считаешь?

– Я не сказал, что они найдут его живым.

– А, понятно.

– Черт, бедные родители. И вообще, чем Лаффертон так провинился? После всего того, что случилось в прошлом году, второй такой встряски он не заслуживает.

– Это не останется на местном уровне.

– Почему? Кто сказал?

И так без конца. Теперь лицо мальчика стояло у него перед глазами, он не мог от него избавиться. Он хотел что-то сделать, но он ничего не мог, до тех пор, пока они не начнут собирать людей, чтобы прочесывать Старли, или Гайлам Пик, или Холм… Он пойдет туда, если они начнут. И это все из-за того – как он сейчас внезапно осознал, – что ему некуда было себя деть. У Мишель он чувствовал себя в тюрьме чуть ли не худшей, чем раньше, потому что ему нечем было заняться. Там он был на улице, в огороде, с девяти до пяти. Каждый день перед ним стояла задача. Он должен начать что-то делать. С завтрашнего дня.

Ему принесли тарелку с целой горой еще дымящейся еды. Пирог сочился коричневой подливкой. Со стороны доски для дартса раздались веселые крики. Когда он закончит, он отнесет туда выпивку и поиграет. Мишель все равно не захочет его видеть раньше одиннадцати.

Он разрезал пирог, наблюдая, как мягкое тесто медленно проваливается вниз под собственной тяжестью.

Пятнадцать

– Дорогая?

– Алло, мам. Да, я здесь.

– Это, наверное, очень раздражает, когда люди спрашивают у тебя это все время… Как ты себя чувствуешь?

– Ты знаешь, как я себя чувствую, – Кэт перенесла свой вес с одной ноги на другую и обратно, но режущая боль у нее в паху не уменьшилась. – Ребенок лежит прямо на нерве и не двигается. Извини, не хотела огрызаться.

– Дорогая, я предполагаю, что ты вряд ли сможешь меня выручить в субботу утром, да? Просто Одри меня так подвела, и я правда не знаю, хватит ли нам людей…

– Напомни мне, что будет в субботу утром?

– Выставка от хосписа в Блэкфрайар Холл… С десяти до четырех, и я бы не стала просить тебя, ну и даже говорить не стоит, что тебе надо будет просто сидеть на стуле и разговаривать с людьми, и раздавать буклеты, и так далее, я не ожидаю, что ты будешь подавать кофе и чай и что-то в этом роде.

– Очень любезно с твоей стороны. Проблема в том, что ребенок должен родиться в воскресенье, и одна мысль о том, чтобы сидеть на стуле или стоять дольше пяти минут, представляется мне крайне мрачной, если честно.

– Ну а чем ты будешь заниматься? Это хоть заставит тебя перестать об этом думать.

– Мама, ничего меня не заставит перестать думать о рождении ребенка, кроме рождения ребенка.

– А ты еще чем-нибудь занимаешься?

Кэт закрыла глаза. После ухода на пенсию из Национальной службы здравоохранения Мэриэл Серрэйлер заполнила свою жизнь волонтерской работой. Она сидела в комитетах, была членом и общественным секретарем хора Святого Михаила Лаффертонского собора, а также председательствовала в местном хосписе. Кэт вспомнила, что она говорила ей про субботнюю выставку. Хоспису нужна была новая пристройка для дневного стационара; уже были созданы планы зданий и макеты, но собрано настолько мало денег, что в Блэкфрайар Холле в центре города решили сделать выставку с планами. Друзья Хосписа будут предлагать там напитки, а также розыгрыши и лотерею, надеясь на то, что привлекут новых спонсоров.

– Рано или поздно тебе придется уйти на пенсию, как Пчелиной Королеве, – устало произнесла Кэт.

– Почему? У меня хорошо получается, я здорова и отлично себя чувствую, и у меня масса свободного времени.

– А еще тебе семьдесят один.

– Пф. Как бы то ни было, дорогая, ты сможешь?

– Нет, – твердо сказала Кэт, – но я знаю кое-кого, кто сможет. От Карин МакКафферти только что ушел муж.

– Тогда ей точно нужно отвлечься. Мне никогда на самом деле не нравился Майк.

– К сожалению, он нравился Карин.

– Странно, почему я не заметила, что они не были счастливы?

Карин была ландшафтным дизайнером и занималась перепланировкой сада Мэриэл в прошлом году. Кэт хмыкнула.

– Сдаешь позиции, ма.

– Все еще не нашли никаких следов маленького Дэвида Ангуса, я звонила Саймону минуту назад. Ни следа. Что, как ты думаешь, с ним случилось?

– Я пытаюсь об этом не думать.

– Они сняли его родителей этим утром… Записали обращение. Оно будет в шестичасовых новостях. Будь осторожна, дорогая. Я позвоню Карин.

– А ты не можешь привлечь папу в субботу? Пришло время и ему внести свою лепту.

– Я и думать не стала бы о том, чтобы просить его, – сказала Мэриэл и положила трубку.

Кэт подтянула к себе миску с капустой и морковкой и уселась за кухонный стол их чистить. Она не будет смотреть шестичасовые новости. Сэм и Ханна уехали вместе с Крисом на день рождения к их двоюродному брату Максу, который живет в двадцати милях, так что вернутся они поздно. Они свернутся в своих кроватях, сонные и липкие от пота, а у них с Крисом будет поздний ужин.

Она не будет смотреть шестичасовые новости.

Как Карин отнесется к тому, чтобы помочь в субботу? Наверное, она будет не против. Она всегда могла нацепить хорошую мину, к тому же она красивая и обаятельная и, наверное, смогла бы впарить мороженое эскимосу. Она была как раз тем человеком, который может привлечь крупного спонсора. За те два дня и две ночи, что она провела в загородном доме, снова и снова изливая ей душу, она как будто полностью выплеснула из себя весь шок, гнев и сожаление от того, что Майк ее бросил. Ей было все еще больно и тоскливо, и она, безусловно, приняла бы его обратно хоть завтра, но радостные новости по поводу ее чистых анализов из больницы укрепили ее дух и улучшили настрой. Она плакала, она говорила, она винила себя, потом Майка. Она провела вскрытие своего брака и изучила каждое событие и каждый разговор за последние несколько месяцев, пытаясь понять, что пошло не так и почему, чья это была вина, должна ли она была вести себя по-другому, не говорить того или не делать этого. Кэт, в своем нынешнем бездеятельном состоянии, была рада выслушать и иногда подкинуть слово поддержки или совет. Но по истечении двух дней Карин встала, вымыла и уложила свои волосы, аккуратно накрасилась, собрала свою сумку и уехала домой с высоко поднятой головой.

– Я буду двигаться только вперед, – были ее последние слова, когда она обнимала Кэт у порога, – вперед и вверх.

Кэт подпрыгнула, порезав себе кожу на указательном пальце ножом для чистки овощей. На секунду замерла в задумчивости. Потом прижала кусочек бумажной кухонной салфетки к порезу. Кровь почти не шла.

Она не будет смотреть шестичасовые новости.

Рыжий кот Мефисто громко влетел через свою дверцу и напугал Кэт.

Она медленно и тяжело поднялась со стула и пошла в комнату, где у них стоял телевизор.


Не прошло и десяти минут, как она вернулась на кухню и сразу пошла к телефону.

– Все нормально?

– Я сейчас смотрела телевизор… Там Ангусы, записали обращение…

– О, милая, тебе не стоило это смотреть.

– Я знаю, – Кэт взялась за рулон бумажных полотенец и оторвала себе длинную полоску.

– Как они? Нет, забудь, дурацкий вопрос.

На заднем фоне Кэт услышала звуки детского праздника у родни Криса.

– Ты где?

– Я только вышел в коридор. Здесь бедлам.

– Они выглядят просто ужасно. Я с трудом узнала Алана… Он выглядит как ходячий мертвец… Как будто ему семьдесят, а не сорок пять. У него было невероятно страшное выражение в глазах – и у нее… Такое дикое, и еще… Я не знаю… Как будто их без конца били и пытали… И при этом они были на взводе, понимаешь? У него все дрожало… руки, губы… Боже, мне их так жаль. Хотелось бы мне поговорить с Саем, но к нему сейчас не прорваться. Я захотела услышать тебя.

– Я здесь, и с ними все в порядке… И мы не задержимся дольше, чем должны.

– Не злись, Крис, веди машину осторожно, я…

– Я всегда вожу осторожно.

– Я знаю. Я тоже на взводе.

– Ты не можешь попросить кого-нибудь побыть с тобой? Может, Карин вернется?

– Нет, это не то. От этого ничего не поменяется. Мне не нужно было смотреть. Я не могу выбросить это из головы… Крис, где он, что с ним случилось?

– Я не знаю. Но половина всех сил полиции брошена на то, чтобы найти его… По всей стране, к слову сказать.

– Но нет никаких признаков того, что они его найдут.

– Кэт…

– Прости.

– Выпей. На этом сроке вреда уже не будет.

– Меня стошнит.

– Чашку чая?..

– Что делает Сэм?

– Подожди, я посмотрю… Он сидит на полу с бумажным пакетом на голове. Не спрашивай.

– Хорошо.

– Посмотри какой-нибудь дурацкий фильм… Посмотри «Офис».

– Может быть, гляну «Так держать, доктор»!

– Люблю тебя.

Кэт положила трубку и побрела обратно в комнату. Здесь было непривычно чисто. Дети не появлялись тут со вчерашнего вечера, и ее помощница, которая приходила каждый день, решила привести комнату в порядок. Она снова вышла, поднялась наверх, закрыла шторы в спальнях, открыла дверцу шкафа и посмотрела на стопку новеньких детских вещей. Она ждала ребенка.

Ждала своего ребенка.

Она вернулась на кухню.

Лица Алана и Мэрилин Ангусов стояли у нее перед глазами и маячили на задворках ее сознания, они смотрели на нее сверху, с потолка, и снизу, из пола. Кэт положила руки себе на живот.

– Милостивый Боже, помоги им найти его. Убереги его. Дай им сил.

Если бы она не была на таком сроке и могла бы безопасно водить, она бы поехала в собор, где сейчас проходила служба. Ее вера сохраняла ей рассудок, придавала ей решительности и сил делать свою работу. Она не знала, как Крис справлялся без этого, или ее брат, который сейчас руководил командой по поиску пропавшего ребенка. Она не могла прожить и дня, не соприкоснувшись с этим, пусть и мимолетно.

После обращения Ангусов к своему сыну экран заполнило его лицо, маленькое, печальное, бледное девятилетнее лицо, которое стало так же знакомо всем в этой стране, как лица их самых близких и родных, их собственных детей, их соседей, королевы, как любое лицо, которое они видели, закрывая глаза. Дэвид Ангус. Это лицо будет на плакатах на каждой витрине и доске объявлений Лаффертона, на каждой остановке поезда или автобуса и на каждой заправке.

Кэт склонила голову и заплакала.


В офисе уголовного розыска сидел Натан Коутс и тер глаза, воспаленные от штудирования электронной базы. Было семь тридцать вечера, и в комнате было полно людей. Они привлекли несколько патрульных офицеров, соседнее помещение было оборудовано дополнительными компьютерами для изучения и фильтрования записей о педофилах, списков автомобилей, заявлений, описаний, деталей судмедэкспертиз, улик по другим делам, включая похищения и надругательства над детьми… Сотрудники кафетерия остались работать, вернулись и все остальные, а патрули были усилены за счет сторонних сил… Натан огляделся в комнате. Через одну минуту он пойдет, возьмет сэндвич и чашку чая и узнает, может ли он куда-нибудь деться отсюда, хоть пойти на подомовой обход… Что угодно, только не еще один час перед экраном.

Он заметил, что атмосфера в офисе уголовного розыска изменилась. Кажется, она не была такой с прошлого года, когда они охотились за убийцей Фреи. Напряжение тянулось по комнате, словно невидимый электрический провод. Не было обычной суеты, шуток, пустых разговоров. Исчезновение этого ребенка заставило всех сфокусироваться. Они действительно были намерены найти Дэвида Ангуса. Никто не говорил о том, чтобы найти его мертвым, хотя с каждым проходящим часом эта возможность вырастала, как уродливый гриб, заполняя самые затаенные уголки их разума, распространяя свои споры повсюду. Найти мальчика и найти того, кто забрал его, – только это имело значение. Все остальные дела, мелкие грабежи, кражи автомагнитол, пьянство и хулиганство, отправлялись в конец списка.

Натан присутствовал при записи обращения этим утром и поклялся оставаться на службе без перерыва, пока мальчика не найдут. Лица родителей, их хриплые голоса, странные резкие движения, их глаза… Он видел их сейчас, слышал их, когда шел по направлению к кафетерию. На стенах, в коридоре и на дверях вывесили постеры Дэвида Ангуса. Натан вгляделся в его юное лицо. Лицо смотрело застенчиво, грустно, лицо все еще маленького мальчика, круглое и нежное.

Натан взял свой чай, чтобы пойти наверх. В кафетерии было битком, и он не хотел задерживаться, чтобы не отвлекаться на болтовню. Но никто не болтал, все запихивали в себя еду, потому что им надо было подзарядиться, чтобы работать дальше, а не чтобы растянуть перерыв, посмеяться или выкурить сигарету.

– Натан… Ищу тебя. В мой офис.

Старший инспектор перегнулся через перила. Натан побежал вверх, а за ним протянулась тонкая дорожка разлитого чая.

* * *

– Нам поступило сообщение о «Ягуаре XKV», который пару раз видели разъезжающим по Соррел Драйв. Один раз на прошлой неделе, и один раз позавчера. Женщина, живущая в доме номер десять – выше по улице, чем Ангусы, – позвонила нам после того, как увидела обращение по телевизору.

– Что она имела в виду под «разъезжающим»?

– Ее собственное выражение. Он медленно ездил по дорогам, будто водитель искал нужный дом… Сначала по одной стороне, не останавливаясь. Потом обратно. Та же машина оба раза.

– Цвет?

– Серебристый.

– Она запомнила номер?

– Да.

– Боже. Такой свидетель всегда нужен, но его никогда нет.

– Да уж. Машина принадлежит мужчине по имени Корнхилл. Леон Корнхилл. Живет в Биндли. Я хочу, чтобы ты туда поехал.

– Что думаете, босс?

– Ничего, пока ты туда не съездишь.

– Еще что-нибудь?

– Сотня звонков после обращения… Их проверяют, но никто его не видел. Мальчик словно испарился.

– Кто-то его удерживает.

– Мы проверили каждый дом на всех улицах в этом районе… Люди хотят помогать. Но ни одной зацепки. Школа готова на стенку лезть… Родители напуганы, дети знают только часть истории и додумывают другую.

– Что делают родители Ангуса?

– Они дома… У них есть еще один ребенок, за которым нужно присматривать… Наш семейный психолог с ними.

– Делают чай. Пьют чай. Смотрят новости. Не едят. Не спят. Снова и снова прокручивают то утро. Бедолаги.

– Нам оказывают большую помощь, информация поступает со всех уголков страны… – Серрэйлер замолчал и задумался. Натан ждал.

– Я не думаю, что он где-то в сотне миль отсюда. Не знаю почему. Я думаю, он где-то… здесь.

– Обычно так и есть.

– Я знаю.

На его столе зазвонил телефон. Саймон поднял трубку.

– Серрэйлер. Да? – он остановил рукой Натана, который уже стоял в дверях. – Вот как? Когда? Хорошо, никто не виноват. Пошлите туда кого-нибудь… Составьте заявление…

– Босс?

– Человек по фамилии Корнхилл заявил, что его «Ягуар XKV» пропал десять дней назад. Он уезжал по делам, его отвезли в аэропорт на корпоративном транспорте, так что его собственный автомобиль остался в гараже. Когда вернулся, его уже не было. Видно, что умелая работа, аккуратный взлом, никакого беспорядка, просто отогнутый фомкой край двери гаража. Никто ничего не видел и не слышал.

– Значит, это был не Корнхилл?

– Очевидно.


Один из офицеров, который просматривал базы в офисе, нашел человека, живущего в Дульчи и поставленного на учет в качестве педофила в последние шесть месяцев. Серрэйлер смотрел на распечатку, когда в кабинет вошел Натан.

– Брент Паркер, сорок семь лет, осужден за растление малолетних девочек, дважды сидел, в других преступлениях не обвинялся… Последний раз был освобожден из Болдни восемнадцать месяцев назад… адрес Мод Моррисон Уолк, 15, Дульчи… Разведен, имеет взрослую дочь, которая живет отдельно. Безработный, не считая мелкой халтуры, в основном на общественных началах… Прошел годовую программу лечения в Болдни в специальном подразделении, а потом еще одну как не стационарный пациент психиатрии Бевхэмской центральной… – он передал бумаги Натану.

Как можно понять, что это лицо злодея? Как можно понять, что человек – педофил? Если бы он не знал историю Брента Паркера, Натан даже предположить не мог, к кому бы он его причислил – к педофилам? Членовредителям? Мошенникам? Уборщикам? Судьям Верховного суда? Он сидел и смотрел в это лицо, стараясь очистить свой разум и освободить его от предрассудков.

Брент выглядел старше сорока семи – по крайней мере, на десять лет старше. У него было дряблое, обвисшее лицо, складки кожи собрались под глазами и у щек. Маленькие, заплывшие глаза с трудно различимым выражением. Густые брови. Маленький подбородок. Самодовольное выражение – Натан так его определил, – да, Брент Паркер был доволен собой. Это было лицо человека, который ни в чем себе не отказывал, видимо, ни в плане выпивки, ни в плане секса.

Мерзкое лицо.

Как можно так говорить? Как можно знать наверняка? Если бы это было лицо человека, который станет новым Папой, что бы ты сказал? Что бы ты прочел в складках кожи и надменной ухмылке?

– Мне не нравится смотреть на него.

– Следи за тем, что говоришь… Ни один криминолог в наши дни не воспринимает физиогномику всерьез. Тем не менее я хотел бы получить образец его почерка.

Натан непонимающе моргнул.

– Я смеялся над графологией, так что они заставили меня пройти курс. Ладно, вставай-ка. Если он на месте, допроси его как следует, и если ты не будешь на сто процентов доволен его ответами, веди его сюда. Если он не дома, найди его. Возьми с собой любого, кто свободен.

– Босс?

– Что?

– Я даже не знаю… Он никого не беспокоил в последнее время, не слишком ли это притянуто за уши?

– Конечно, это притянуто за уши, но это хоть что-то, и пока мы не нашли ничего более серьезного, мы будем дожимать это… Единственное, чего мы делать не можем, – это что-то игнорировать. Мы тут купаемся в огне софитов, и он не погаснет, пока Дэвида Ангуса не найдут. Так что шевелись.

Шестнадцать

Крис Дирбон вернулся домой примерно к девяти часам вечера и через пятнадцать минут снова ушел на вызов. Временная заменяющая, которую они взяли на практику, оставила сообщение через больничную служебную систему, что она заболела.

– Доктора никогда не болеют. Мы просто не можем, – сказала Кэт, вручая ему банан и пакет с соком, которые она взяла с полки, где обычно лежали обеды для детей.

– Мы, любовь моя, последнее поколение терапевтов, которое было воспитано в этой вере.

Крис поцеловал ее и ушел.

– Иди ложись, – крикнул он ей через плечо, – выглядишь убитой.

– Даже не знаю, почему, я весь день ничего не делала.

Сэм и Ханна с трудом стояли на ногах, пока умывались и чистили зубы, и потом сразу рухнули спать. Кэт взяла книгу, выключила весь свет, кроме лампы над духовкой, сняла протестующе мяукающего кота Мефисто с окна и поднялась наверх.

Дети свернулись в кроватях в своих обычных позах – Ханна, аккуратно положив голову на ладони, Сэм, скрутившись в плотный комок, поджав под себя ноги и почти полностью укрывшись одеялом. Кэт немного стянула его вниз, чтобы поцеловать его голову с мягкими, как мышиная шерстка, волосами. Не думать о Дэвиде Ангусе было невозможно. Ханна на ощупь была холодной. Она вряд ли проснется хоть раз за ночь. Они составляли счастливый маленький союз. Кэт стало интересно, как они воспримут ребенка, когда он станет реальностью, а не каким-то далеким обещанием, к которому они уже почти потеряли интерес.


Через полчаса позвонил Крис.

– У меня тут анафилактический шок… У ребенка аллергия на арахис. Я пытаюсь его стабилизировать, а сейчас еще позвонила дочь старой Вайолет Саундри, ей кажется, что у ее матери очередной удар… Так что меня не будет еще какое-то время. Ты в кровати?

– И почти сплю. Запеканка на нижней полке в духовке.

– Думаю, мне будет не до нее. Пора идти. Люблю тебя.

Кэт прочла еще одну главу романа Аниты Брукнер и выключила свет. Снаружи поднялся ветер и начал бить свисающей розовой веткой об окно. Этот шум показался ей на удивление успокаивающим.

Ее разбудило движение у нее под боком.

– Мамочка…

– Сэм? С тобой все хорошо?

– Я хотел к тебе.

– О, лапочка, иди сюда… – Но Сэм уже свернулся вокруг нее, обвил ступнями ее ноги и ручками – шею.

– Не дави на живот.

– Мне не хотелось засыпать.

– Почему? Плохой сон?

Он прижался к ней сильнее. Кэт задвигалась, чтобы устроиться поудобнее, не отталкивая его.

– Нэт сказал, что Дэвида Ангуса убили и выбросили в канаву.

Кэт сумела перегнуться через маленькое горячее, льнущее к ней тельце и включить прикроватную лампу. Его лицо смотрело на нее, пылающее и испуганное.

– Сэм, Нэт не знает ничего… ничего о Дэвиде Ангусе. Слышишь меня? Он сказал неправду.

– Он так сказал.

– Он не знает. Никто не знает.

– Почему?

– Потому что… он еще не вернулся домой. Полиция не нашла его.

– А почему не нашла?

– Хочешь попить?

– Если они не нашли его, значит, они не знают, что его не убили и не выбросили в канаву, ведь так? Они еще не посмотрели во всех канавах на свете?

– Горячего шоколада?

– Я не хочу, чтобы ты уходила.

– Все хорошо… Это займет всего минуту.

– Если ты пойдешь вниз, я хочу с тобой.

– Хорошо… пошли.

Сколько еще маленьких детей в Лаффертоне залезли сегодня в кровать к своим родителям? У скольких были кошмары про Дэвида Ангуса? Сколько таких же маленьких глупых хулиганов, как Нэт, до смерти пугают других своими глупыми историями?..

Сэм сел на диван, его глаза стали мутными, пока она ставила кастрюльку с молоком на огонь.

– Почему он пошел с тем человеком?

– Каким человеком?

– С человеком, который убил его. Все знают, что не надо уходить с людьми, которые могут тебя убить, все это знают.

Боже мой, как ответить этому ребенку? Как можно успокаивать его и убеждать в том, что никакая опасность ему не угрожает, когда до ужаса боишься за его безопасность и не сможешь заснуть спокойно, пока Дэвида каким-то чудом не найдут живым?

Она полила молоком шоколад и стала растапливать его.

– Можно мне печенье?

– Если ты потом еще раз почистишь зубы.

– Я слишком устал.

– Тогда нет. Ну же, ты большой мальчик.

Грохот снаружи прозвучал так неожиданно, что Сэм вскочил с дивана и кинулся к Кэт, так что кружка с шоколадом полетела на пол. Ветер поднял в воздух какой-то большой незакрепленный предмет и снова обрушил его на землю.

– Мамочка, мне это не нравится.

– Все хорошо, милый, все нормально, это просто ветер опрокинул мусорный бак или что-то такое… не бойся.

– Там может быть человек, тот, который убил Дэвида Ангуса, Нэт сказал, что это такой человек, которому нравится похищать мальчиков и убивать их, а потом бросать в канавы, и что их много таких, где-то, наверное, двести человек и…

– Сэм… Подойди сюда, присядь на диван. – Она притянула его поближе к себе. – Я хочу, чтобы ты послушал меня внимательно. Я хочу сказать тебе, что здесь такого человека нет. Это был ветер. Нет такого человека, который хочет забирать маленьких мальчиков. Ты в полной безопасности, и с тобой ничего не случится. А теперь я хочу, чтобы ты сказал мне, что услышал меня и поверил мне.

– Но ты не знаешь, как ты можешь знать?

– Я знаю, потому что я знаю очень много вещей… Вещей, о которых Нэт никогда не узнает. Ты веришь ему больше, чем мне?

– Я не знаю.

– Если так, то не надо. Он глупый мальчишка, а я твоя мама.

– И доктор.

– Да.

– Ну…

– О, Сэммо… Я люблю тебя. Хочешь, чтобы я сделала еще шоколаду? И лучше мне вытереть там все, пока никто не поскользнулся.

Сэм сполз с дивана.

– Кажется, поскальзываться уже не на чем, – сказал он, и его лицо осветилось от смеха. Кэт посмотрела на Мефисто, который крайне тщательно слизывал с пола остатки горячего шоколада.

– Ты дашь клятву?

– Думаю, да.

– А что ты скажешь?

– Это будет тайная клятва. Я слышу папину машину. Если он увидит, что мы не спим, то он нам тоже кое в чем поклянется… Пошли, зайчонок.

Что нам делать? Кэт с яростью обращалась к Богу, дожидаясь, когда войдет Крис. Что нам сейчас остается делать и говорить?

Семнадцать

Он взял Джоффа Принса, потому что Джофф был молчаливый, причем настолько, что, казалось, его вообще мало интересовало, что происходит. Но он был упорен и внимателен к деталям. Он не болтал и никогда не делал глупых замечаний.

Район Дульчи ночью выглядел чуть более привлекательно, чем днем, потому что даже натриевым лампам в уличных фонарях удавалось смягчить вид голого бетона и как-то завуалировать общее уродство. Правда, в остальных отношениях это место никак нельзя было назвать удачным для ночных прогулок. Гуляющих и не было. Даже малолетней шпане и наркоманам было что терять.

Когда они вышли из машины, то почувствовали запах. Каждую ночь Натан высовывался из окна своей спальни и чувствовал этот запах – жареная картошка, масло, отходы человеческой жизнедеятельности; больше нигде не пахло так, как в Дульчи. Он помнил это мучительное желание, похожее на болезнь: просто выбраться, сделать все, чтобы сбежать в лучшее место, в мир, где воздух пахнет свежее, чище, богаче – хотя деньги никогда не были его главной мотивацией. Натан Коутс уже в тринадцать лет знал, что, если ты хочешь легких денег, ты застрянешь в Дульчи. Дело никогда не было в них.

Мод Моррисон Уолк была не с той стороны Лонг-авеню, где жила его семья, – с немного более благополучной. Здесь у домов были небольшие садики и калитки, и перед ними стояло не так много сломанных ржавеющих машин и клеток для собак.

– Вот мы и приехали.

Джофф ничего не ответил.

Занавески яркого вишневого цвета были плотно задернуты. Сквозь них пробивалась только тонкая, как проволока, полоска света сбоку и неоново-голубое мерцание экрана телевизора.

– Это что, черт возьми, такое?

Джофф зажег свой фонарик. Сад украшали не растения, не древние велосипеды или коляски, а покрышки… Несколько десятков покрышек, аккуратно выставленных вдоль забора и у стены, как в галерее.

– Наверное, он их выращивает, – сказал Джофф.

Звонок у входной двери пропел «Auld Lang Syne» 2.


– Брент Паркер? Я сержант Натан Коутс, это констебль Джофф Принс.

– Припозднились вы.

Брент Паркер открыл им дверь.

Здесь тоже чувствовался какой-то запах, но совершенно незнакомый, какого он не чувствовал ни разу в жизни, и Натан от него чуть не задохнулся. Он встал на пороге маленькой, душной, мрачной гостиной и попытался отыскать источник этого запаха, опознать его. Здесь был большой включенный на полную мощность обогреватель, светящийся телевизор и огромный неоновый аквариум у стены.

И запах.

– Не могли бы вы его выключить, сэр?

Паркер нагнулся, чтобы взять пульт от телевизора.

Это был огромный человек, с огромным животом, огромной головой с черным хвостиком, ладонями размером с тарелку, руками словно ветки и пальцами толщиной с банан. Натан заглянул ему в лицо. Глаза у него были маленькие, скрытые под нависшими веками и в складках кожи, а кожа под ними была дряблой и отвисшей.

– Я чуть сам не пошел. Разобраться со всем.

– В участок?

Паркер сел, но не предложил им последовать его примеру.

– Ну, вы же все равно рано или поздно собирались прийти сюда, верно?

– Полагаете?

– Ну хватит вам. Пацан пропал. Я так понял, вы его не нашли?

– Почему вы думали, что мы придем сюда?

– Не дури меня, сынок, меня достаточно дурили в жизни. Ребенок пропал, а я прохожу по детской статье. Все очевидно.

– Где вы были утром четверга, мистер Паркер, около восьми часов?

– В постели.

– Один?

– А есть желающие составить мне компанию?

– Кто-нибудь еще в доме есть?

– Только Тайсон.

– Ваша собака?

– Нет.

– Не дурите меня, мистер Паркер. Я в эти игры не играю.

– Я знаю, кто ты. Пацан Динки Коутса… Таким ты был сопливым мальцом.

– Был тут еще кто-нибудь, кто может подтвердить, что вы были в постели в это время в четверг утром?

– Спросите Тайсона.

Натан проследил, куда указывает сосисочный палец мужчины. В другом конце комнаты, на отполированной столешнице, стоял еще один аквариум и испускал яркое сияние.

И запах.

Джофф Принс поднялся и заглянул в него.

– У вас есть лицензия на содержание этого питона?

– Не нужна никакая лицензия.

– Думаете, вы делаете ему одолжение, запихивая его туда вот так?

– Хотите, чтобы я его отпустил погулять снаружи?

– У вас есть машина?

– Когда как.

– Я так понимаю, вы не водите «Ягуар XKV»?

Паркер фыркнул от смеха, и из его рта в этот момент брызнула слюна, полетевшая прямо на Натана.

– Да, точно.

– Вы когда-нибудь видели этого мальчика?

– Не утруждайтесь, я видел постеры, я знаю, как он выглядит.

– Вы видели его?

– Может, да. Может, нет. Мог пройти мимо него на улице однажды. Как и вы.

– Послушайте…

– Нет, ты, мать твою, послушай, Коутс. Ты слушай. Я знаю, что я сделал, и я за это сидел, и я за это прошел программу, и теперь я все, вышел, закончил, расплатился за все, только ваша братия все никак этого забыть не может… Я знаю, где я, я в ваших чертовых регистрах, вот где, останусь там, пока не изжарюсь в печи крематория на Парксайде, но я не видел этого ребенка, я не забирал этого ребенка, я не ходил по этой улице, не собираюсь даже близко подходить к этой улице, не собираюсь подходить ни к одному чертовому ребенку больше никогда в жизни. Если хотите знать, я обратился в брачное агентство, нашел себе женщину, хозяйку, чтобы она ухаживала за мной и Тайсоном, так что заткнитесь. Давайте сваливайте. Выметайтесь, пока я не снял крышку с того аквариума.

Паркер встал в коридоре спиной к открытой кухонной двери. За ним Натан рассмотрел еще один подсвеченный аквариум на холодильнике, сияющий красным. Паркер тоже пах – зловоние ударило им в нос, когда им пришлось пройти слишком близко от него на пути к выходу. В одну секунду Паркер схватил Натана за рукав.

– Не очень-то ты внимательно проверил свои записи, да, мелкий напыщенный дурак?

Натан вырвал свою руку.

– Если у тебя есть что нам сказать, то лучше выкладывай.

Джофф Принс был уже на полпути к машине.

– Ты не стал терять свое время.

– Я сказал…

– Я слышал, что ты сказал. Понимаешь, теперь с этим покончено, меня теперь вылечили, я исцелился, прошел через чертову кучу психиатров, и они с этим разобрались, и ты бы знал, если бы проверил как следует, что нет смысла сюда приходить и разговаривать со мной. Это были девочки. Всегда. Я никогда на мальчишек даже не смотрел. Это были девочки. Всегда. Можешь посмотреть. Я могу засудить вас за оскорбление достоинства.


Джофф молчал все время, пока они ехали в участок.

– Мне теперь точно надо сходить в душ и отправить одежду в химчистку, – наконец сказал Натан. – Людям можно вот так держать у себя питонов?

– Не знаю. Мне проверить?

– Не, хватит с нас. Просто будем надеяться, что он не забудет однажды вернуть на место крышку от аквариума.

– Это не он. Точно не он.

Натан был согласен, но промолчал. Запах и мерзостная атмосфера, царящая у Брента Паркера в его душных зловонных комнатках, были обязаны своим существованием не исчезновению Дэвида Ангуса и не имели с ним ничего общего. Старший инспектор велел приводить его при малейшем подозрении, но подозрения не возникло, во всяком случае, не по поводу мальчика.

– Они, наверное, уже закончат с проверкой по угнанному «Ягуару», когда мы вернемся.

– Думаешь, это связано?

– Может быть.

– Не слишком ли просто… Вот так разъезжать по дороге туда-сюда посреди бела дня, готовясь к преступлению?

– Ну да.

– Мне кажется, это просто кто-то искал дом. У этих суперкрутых особняков за здоровенными заборами, с длиннющими подъездными дорогами и шикарными воротами никогда нет такой простой вещи, как номер, или хотя бы название, чтобы его можно было легко заметить. Я знаю, делал там подомовой обход. Ни одной чертовой таблички с номером.

– Ну да.

– Там в фургончике у Тони делают отличную свинину с рисом.

– Поехали.

Дом Брента Паркера не выходил у Натана из головы. Он мысленно прохаживался по комнатам, рассматривал все подряд, пытаясь вспомнить, что же это было такое, что заставило его насторожиться. Что-то. Он видел что-то, слишком незначительное, чтобы обратить внимание, может, не разглядел это как следует, но что-то видел.

Он взял горячую, завернутую в лаваш котлету в пергаментной бумаге из рук Джоффа, и запах напомнил ему, насколько он был голоден. Все, что он съел за последние несколько часов, – это пара шоколадных печений. Он жадно впился в ароматную, хрустящую массу мяса, хлеба и пряной начинки, прикрыв глаза. Но даже пока он ел с таким хищным удовольствием, оно было здесь и не отпускало его. Что-то. Что-то.

Дэвид

Мне не нравится это место.

Мне не страшно.

Оно мне просто не нравится, и все.

Почему мы должны тут сидеть? Здесь холодно и воняет.

На самом деле мне очень хочется пить. Если бы вы дали мне что-нибудь попить, было бы хорошо. Нам всегда разрешают пить в школе, когда мы хотим, правда, только воду, есть нельзя, а пить мы можем когда нам угодно. Для людей важно пить, им становится плохо, если они не пьют.

Вам не хочется пить?

Если я сейчас попью, я скажу им, когда они придут, что это вы мне дали, и для вас это будет хорошо.

Они придут.

Да, придут.

Они умные, и у них есть устройства для поиска, и они скоро воспользуются ими, чтобы меня найти, и тогда они придут. Что и требовалось доказать.

Вы не знаете фразу «что и требовалось доказать»?

Когда мы вернемся?

Мне тут не нравится.

Я хочу увидеть свою маму. Сейчас темно, так ведь, значит, папа уже дома, и они придут за мной вместе. Может быть, они возьмут с собой мою сестру. Скорее всего, они возьмут мою сестру.

Моей сестре одиннадцать, и скоро ей будет двенадцать, так что они возьмут ее. Да, они точно возьмут ее с собой.

Мне тут очень сильно не нравится.

Почему вы ничего не говорите? Если вы скажете свое имя, мне будет приятнее быть с вами. Мне это совсем неприятно, но станет хоть чуть-чуть приятнее.

Если вы скажете свое имя.

Отец Ди Ронко был популярной звездой. Он играл во всемирно известной рок-группе.

Он отличный.

Папа Ди Ронко.

Он нас смешит.

Однажды мы даже описались от смеха.

Мне здесь совсем не нравится.

Но они придут. На самом деле мне кажется, что я их слышу. Я слышу, как подъезжает машина.

Вы слышали машину?

Восемнадцать

– Мне кажется, – сказала Мэрилин Ангус, снимая свои очки, – что я схожу с ума. Мне кажется, если это продолжится еще хотя бы пять минут, я сойду с ума.

Они пытались делать нормальные вещи. Они обязаны были оставаться настолько нормальными, насколько возможно, хотя бы ради Люси, но и в Люси ничего нормального не было – она всегда садилась поближе к одному из родителей, хотя пыталась притворяться, что это не так, и сгрызла ногти, которые с таким трудом отрастила, до мяса.

Они пытались вместе готовить ужин и есть его, но большая его часть перекочевывала в контейнер. Они пытались отвечать на сообщения, и смотреть телевизор, и играть в карты, и в слова.

– Зачем мы это делаем? Мы никогда этого не делали. Мы делаем это только на Рождество, – сказала Люси и поднялась, оставив застывшие слова на доске посреди игры.

Они включали телевизор и слышали ужасный искусственный смех, словно черти гоготали им прямо в уши, и они выключали его.

Они наливали себе джина, и вина, и чая, и бокалы стояли полные. Только чайные чашки пустели, раз за разом.

– Я пойду приму ванну, – сказала Мэрилин Ангус. – Позови меня, если…

Люси соскользнула со стула, когда ее мать вышла из комнаты, и украдкой пошла за ней вверх по лестнице. Мэрилин Ангус зашла в ванную комнату и, вопреки привычке, закрыла и заперла дверь. Люси села на пол снаружи и коснулась рукой деревянной панели.

Вверх начал подниматься пар, пахнущий фрезиями. Мэрилин пожалела, что добавила ароматическое масло в воду. Это казалось неправильным. Вода в ее ванной должна быть обычной и ничем не пахнуть, она должна быть очищающей. Она включила холодный кран, чтобы ванна не была такой горячей, не казалась такой роскошной и приятной. Ей ничего не должно быть приятно до тех пор, пока…

«Что сейчас может происходить с Дэвидом, где Дэвид может быть, кто с ним, что они ему говорят и что делают», – все эти мысли преследовали ее, выскакивали из темных углов и бегали по кругу в ее голове, снова и снова. Его лицо стояло у нее перед глазами, а иногда она видела кусочек его тела, его тонкие, кажущиеся такими хрупкими запястья, его пальцы, его ухо с небольшой неровностью, как на цветной капусте, на коже сверху. Мысль о том, что какую-то часть его тела не то что поранят или осквернят, а просто коснутся, или даже увидят люди, которые желают ему зла, заставляла ее сложиться вдвое в приступе тошноты, из-за которого она убегала в туалет, но не приводившем к рвоте, хотя она смотрела вниз и ожидала увидеть черную желчь, водоворотом уходящую в трубу, желчь, которая наполняла весь ее желудок.

Неизвестность. Правда ли, что неизвестность – это самое худшее? Ей надо спросить кого-нибудь, кто проходил через это. Имена этих людей, которые она знала из газет, телевидения и радио, звенели у нее в ушах. Ей надо было поговорить с одним из них, с кем угодно, узнать, была ли неизвестность хуже всего, или когда все известно – это гораздо больший ужас, по сравнению с которым неизвестность – это просто ничто, мирное, спокойное, райское существование.

Она спросит Кейт, полицейскую, которая была к ним прикреплена и по большому счету жила с ними, хотя Мэрилин предпочла бы, чтобы ее здесь не было. Она ей не не нравилась, нет, нравилась, просто она не нуждалась в ней и в ее постоянном, навязчивом присутствии. Она спросит Кейт. Кэт сможет достать адреса, телефоны, конечно, сможет, компьютеры в их участке свяжутся с другими компьютерами, и те передадут им телефоны людей, с которыми ей нужно поговорить, несмотря на расстояние. Не имело значения, что за родитель и чей, что случилось с этим ребенком, как долго его искали, в каком состоянии его нашли. Любой, абсолютно любой родитель подойдет. Просто пока она еще может говорить с ними и задавать вопросы, которые она не может задать никому другому. И у них могут быть ответы. Ни у кого другого их нет, но у них могут быть.

Она увидела Дэвида новорожденным, как он корчится рядом с ней, все еще присоединенный пуповиной, все еще покрытый белой слизью и плацентой, с раскрытым ртом, исторгающим крик ярости оттого, что он оказался голым под этим сине-голубым светом.

Она увидела Дэвида бегущим по кромке поля с мячом в ногах и Райаном Гиггсом в голове, и орущих мальчишек из школы, и радостных родителей на трибунах.

Она издала рев коровы, у которой отняли теленка, рев боли, ярости, безумия и горя, из-за которого Люси отпрянула от двери, не поднявшись с колен.

Алан вместе с Кейт побежали вверх по лестнице.

Дверь в комнату Люси громко захлопнулась.

Мэрилин сидела в остывающей ванне, которая так сильно, тошнотворно пахла фрезиями, слушала ужасающий звук и недоумевала, не в состоянии понять, откуда он исходит и почему.


Телефон зазвонил, когда она вернулась на кухню, уже снова одетая и почти спокойная. Следом за ней шла Кейт, слегка держа ее за руку.

– О боже.

Это не могли быть новости; Кейт бы получила их раньше, по своей рации, и подготовила бы их к ним, к хорошим или плохим, но звук телефонного звонка звучал устрашающе, любое вторжение из внешнего мира могло иметь какое-то отношение к Дэвиду.

– Алан Ангус…

Не отвечайте на телефон, говорили они, оставьте это нам. Позвольте нам отвечать на вопросы и разговаривать с доброжелателями, и с сумасшедшими, и с прессой, позвольте нам заняться этим всем. Алана все это не касалось. Он всегда готов был выехать на вызов, даже сейчас, даже несмотря на все это… Пациенты были на первом месте.

Мэрилин сидела на стуле у огня, наблюдая за тем, как он слушает и записывает что-то в свой блокнот.

– В котором часу они ее привезли? Как долго она была без сознания? Много крови? Понятно, нам понадобится операционная, я уже еду.

Она не могла заставить себя ничего сказать. Ему надо было идти. Он не мог это игнорировать. Даже сейчас.

– Велосипедистку сбила машина, – он взглянул на полицейскую, которая вошла с очередным подносом чая. – Я поеду в больницу. Я буду в операционной, но если что, пиши мне сообщение.

– Больше никто не может этим заняться? Не может ваш дежурный…

– Слишком сложно. Нужен я. Не могу оставить это на Майкла.

Он пошел к передней двери, потом вернулся.

– Может, лучше проверишь Люси?

Мэрилин окинула взглядом чашки. Она думала, что знает Алана, но это было не так. Она думала, что они были близки, но нет. То, что случилось, разделило их, будто нож разрезал их брак надвое. Алан полностью ушел в работу, требовал, чтобы его вызывали по поводу любой неврологической травмы, осуществлял приемы полный рабочий день, посещал все встречи. Алан не говорил о Дэвиде. Алан не говорил с ней. «Может, лучше проверишь Люси?» Сам Алан не мог смотреть Люси в глаза.

– Хотите, я поднимусь наверх и поговорю с ней? – спросила Кейт.

Она была милая женщина, эта Кейт. Приятное лицо. Аккуратная прическа. Понимающая. Простая. Если бы вам пришлось жить с кем-то под одной крышей, бок о бок, плечом к плечу, всегда вместе, днем и ночью, то вы не нашли бы никого лучше, чем эта милая, внимательная, проницательная Кейт. Мэрилин подумала, что может убить Кейт. В этом не было ее вины.

– Нет. Должна я.

– Каждый справляется по-своему, как у него лучше получается. Ваш муж справляется с помощью работы в больнице.

– А что я делаю? Я справляюсь так, что не справляюсь. Я справляюсь с помощью истерик в ванной и пугаю свою дочь, которая и так уже места себе не находит от страха. Я справляюсь. Я не справляюсь. Как вы можете от нас этого ожидать?

– Я знаю.

– Нет, вы не знаете. Вы даже отдаленного представления не имеете.

– Вообще-то…

– Как вы можете? Как вы можете себе представить, каково это?

– Я… Представляю, что это мой сын Пит. Вернее, Пит, когда ему было девять лет.

Огонь, который они зажгли скорее для уюта, чем для тепла, вспыхнул и погас, и маленькая горстка угольков, прогорая дотла, превращалась в горячий пепел.

– Я прошу прощения.

– Нет. Никогда не говорите этого. Вы можете говорить мне что угодно, вы знаете это, но вы совершенно точно не должны извиняться передо мной, ладно?

– Вы очень добрая.

– Нет, я делаю свою работу. Я бы хотела, чтобы мне не надо было этого делать, Мэрилин. Мне так же хочется уйти отсюда, как и вам – чтобы меня здесь не было. Я хотела бы, чтобы у меня не было причин здесь находиться.

– Когда они найдут тело, это уже будет не нужно. Он мертв, вы же знаете. Я уверена в этом.

– А я нет.

– Почему?

Кейт пожала плечами.

– Пойду я лучше поднимусь к Люси.

– Хорошо.

– Если он мертв, то надеюсь, что его хотя бы убили быстро…

А потом она стала ждать. Она ждала, что полицейская сейчас скажет, что, конечно же, это не так, что она знает, что у нее есть доказательства, что Дэвид жив и здоров и скоро его приведут домой, что это просто невозможно, чтобы он был мертв. Что никто не тронул и волоса у него на голове, никто не пугал его, никто не сказал ему ни одного грубого слова. Что Дэвид точно такой же, каким был, когда она видела его последний раз – когда он нагнулся через окно машины, чтобы поцеловать ее на прощание. Что тело и душа ее сына остались совершенно, совершенно нетронутыми. Что время повернулось вспять и ничего не случилось. Ничего.

Она ждала. Кейт встала и пошла проверить огонь в камине.

Она ждала.

Кейт ничего не говорила.

В конце концов она ушла, зная, что Кейт не могла ничего сказать, потому что нечего было говорить, и стала подниматься по лестнице, так медленно, будто она была очень старой женщиной, несущей невыносимо тяжелый груз.

Какое-то время она подождала у двери в комнату Люси. Изнутри не раздавалось ни единого звука. Она собрала слова в кучу в своей голове и начала составлять из них осмысленные предложения, чтобы придать форму тем словам, которые потом вылетят у нее изо рта и будут как-то восприняты ее дочерью, но слова были разбросаны кое-как, будто раскиданные игрушки.

Она развернулась и прошла еще один пролет лестницы, направляясь к маленькой спальне в мансарде. Оттуда не доносилось ни звука. Мэрилин Ангус прислонилась лбом к двери и взмолилась о том, чтобы услышать тихое бормотание, с которым он делал домашнюю работу, или жужжание моторчика в какой-нибудь игрушке. Если бы она услышала что-нибудь, время качнулось бы назад и он оказался бы здесь, а она проснулась на полу рядом с его комнатой после приступа лунатизма.

Тишина.

Она открыла дверь.

– Кузнечик, – сказала она громко.

В комнате пахло им. Она включила свет. Его халат легко качнулся на двери, когда она закрыла ее за собой. Модель футбольного поля стояла на столе рядом с окном. Она наклонилась и стала перебирать его книги. «Гарри Поттер и философский камень». «Секрет Доктора Дулиттла». «Гробница Тутанхамона». «История Помпей». «Путеводитель по звездам». «Звезды и галактики». «Книга ночного неба Патрика Мура». «Я был здесь: мальчик из Помпей».

Он был здесь. Здесь пахло им. Она чувствовала его. Если она протянет руку, она коснется его. Если он был здесь, он был мертв.

Она легла на кровать своего сына и достала из-под подушки его пижаму. Она пахла его волосами – это был странный, особенный мальчишеский запах. Она прижала ее к груди. Он был здесь. Через некоторое время она заснула, и Дэвид спал рядом с ней, его маленькое худое тельце прижалось к ней и стало такой же частью ее, какой было еще до его рож- дения.


В своей комнате этажом ниже Люси сидела у окна в темноте, смотрела в темноту и не думала ни о чем, пытаясь превратить свою голову в глухой пустой барабан и не осознавать свои чувства.

Кейт сидела за столом на кухне, немного волнуясь из-за тишины в остальном доме. Перед ней лежала груда скучных рабочих бумаг. В рабочие часы она позвонила в участок, где деятельность кипела без остановки и куда привлекали все больше людей для работы над делом, но откуда по-прежнему не было новостей о мальчике. Серебристый «Ягуар» им тоже выследить не удалось.

Девятнадцать

Старший инспектор Саймон Серрэйлер сидел в гостиной загородного дома и рисовал свою сестру. Кэт спала на диване. Одна ее рука лежала на раздувшемся животе, другая была протянута к рыжему коту Мефисто. Было уже за полночь. Ему надо было уехать из участка после семнадцатичасовой смены. Ему необходим был уют дома Дирбонов, где наверху спали дети, рядом была его беременная сестра, а суматоха семейной жизни приглашала его в самое свое сердце.

Он поел. У его локтя стоял бокал вина. Он сменил карандаш – взял на этот раз мягкий 4В, чтобы оттенить густой рыжий ореол шерсти на спине Мефисто. Кэт легонько зашевелилась, но не проснулась.

Он провел весь день, связываясь с представителями разных служб; почти ровно в девять утра от полиции Камбрии пришло сообщение о мальчике тринадцати лет, который не вернулся домой после школьного матча по регби. Он не сел на автобус, как обычно, и его не видели с тех пор, как он ушел по главной дороге, чтобы подождать своего отца, который должен был его забрать. Когда отец приехал, мальчика, Тима Фентона, на месте не оказалось, и он прождал его полчаса. Его сын так и не появился, не оказалось его ни в школе, ни на игровых площадках, ни дома, ни в гостях у кого-либо из друзей. Никаких сообщений о том, что его видели, из города не приходило – ни с автобусных, ни с железнодорожных станций. Таксисты его не подвозили.

Участок был в состоянии повышенной активности и нервозности. Комната розыска была либо битком набита офицерами, либо совершенно пуста, когда они разъезжались, реагируя на новое сообщение. Патрульные попытались разбиться на две группы, чтобы одни занимались делом Ангуса, а другие держали под контролем все остальное. К счастью, из-за большого расследования все остальные районы будто бы утихли… Заявления о мелких кражах и актах вандализма, похищениях транспортных средств и разбитых витринах почти не подавали, в пабах и клубах было тихо. Как будто Лаффертон знал, что полиция должна бросить все свои силы на то, чтобы найти пропавшего мальчика, и торжественно поклялся не доставлять ей других проблем.

Но с каждым проходящим часом этого долгого дня Серрэйлер становился все больше уверен в том, что они уже не найдут мальчика живым. Весь день патрульные и гражданские обыскивали Холм, заводи каналов, все свалки, гаражные блоки и заброшенные индустриальные районы, каждый заброшенный сад и огород, каждое стойло и каждую полоску леса. Напоминания о прошлогодних убийствах были повсюду.

Иногда, быстро отвернувшись от окна, или оторвав взгляд от телефона, или шагая по коридору в сторону комнаты уголовного розыска, Саймон видел лицо Фреи Грэффхам или ее силуэт, промелькнувший за качавшейся дверью или наклонившийся с бумажным стаканчиком к кулеру, и то, как она улыбалась ему.

Его карандаш треснул. Кэт не пошевелилась. Мефисто глубже уткнулся носом в собственную шерсть.

У него зазвонил телефон, разбудив Кэт.

– Серрэйлер.

– Босс… До меня только что дошло. Я знал, что там что-то было. Это сводило меня с ума весь день.

– Что?

– Когда мы были у Паркера дома… Я только не мог понять, что. Только у Эм оказалась газета, и я заметил ее на столе… Прошлым вечером целую полосу «Эхо» занимала фотография Дэвида Ангуса…

– Да. Это копия той, что с постера.

– У него она была.

– Как и у многих других.

– Да, только когда мы уже уходили и он встал перед открытой дверью на кухню – хотел отделаться от нас… Я заглянул туда… А у него там очередной аквариум, на холодильнике, весь подсвеченный. Мне просто стало интересно, что еще он там держит в этих аквариумах. Я был так занят этой мыслью, что, увидев газету, даже не придал этому особого значения… Она была на стене. Я к тому – зачем это?

– Хм.

– Но вы сказали приводить его, только если что-то будет. Но, если честно, ничего не было, босс.

– Но ты ведь только что сказал.

– Я вспомнил об этом только сейчас.

– Этого недостаточно, чтобы вести его в участок, но достаточно для повторного визита.

– Что, сейчас?

– Нет, нет, оставь это на утро. Этого явно недостаточно, чтобы ломиться в дверь посреди ночи.

– Хорошо, – голос Натана звучал разочарованно.

Кэт стояла рядом с плитой и ждала, пока закипит чайник.

– Извини.

– Нет, мне нельзя так спать, у меня будут судороги. Чаю?

– Нет. Я займу твое место на диване, а ты поднимайся.

– Гостевая кровать уже застелена. Здесь ты нормально не поспишь. Прислушайся для разнообразия к собственному совету.

Саймон встал и потянулся.

– Что ты делал?

– Рисовал тебя и Мефисто.

Кэт улыбнулась.

– Как ты себя чувствуешь?

– Утомленной. Я просто хочу родить ребенка.

– Крис сегодня задерживается.

– Нам просто необходим заменяющий врач. Он так не может – у него смена почти каждую ночь, и они в последнее время чертовски загружены.

– До сих пор никого?

– Человек, с которым он проводил собеседование, в итоге не захотел эту должность. Он слышал сегодня про какую-то женщину, которой может быть это интересно… Она вернулась после двух лет в Новой Зеландии и думает, что ей может понравиться работать в этой области, но пока хочет прощупать почву. Больше пока никого не знаю. Ну, будем молиться.

– Я думал, все хотят стать терапевтами.

– О, так было раньше. Времена изменились.

– Я пойду наверх… Если меня вызовут на станцию, я постараюсь особо не наводить суматоху.

– Ты никогда этого не делаешь. К тому же я привыкла, что Крис постоянно встает с постели, а Сэм приходит к нам после своих кошмаров. У него вся голова забита Дэвидом Ангусом. Мне так непросто с этим справляться, Сай… Я вру ему, и он знает, что я вру. Они обсуждают это в школе, Крис говорит, что он сворачивается калачиком в машине и запирает двери. Он не поехал с Симпкинами вчера, Крису пришлось отвозить его к ним на чай.

Саймон наклонился и сомкнул вокруг нее руки.

– Я не могу перестать думать об этом маленьком мальчике.

– Я знаю.

– Как ты с этим справляешься?

– Кэт, у тебя есть дети, которые умирают от рака, молодые пациенты, которые погибают в нелепых авариях, и младенцы с менингитом. Относись к этому так же.

– Это хуже.

– Может быть. – Саймон пошел к двери, завел руки за спину и взъерошил свои белокурые волосы жестом, который, как знала Кэт, появлялся у него, когда он был очень уставшим, слишком взволнованным, озабоченным из-за своей работы или из-за чего-то глубоко внутри, о чем он бы говорить не стал.

Она выключила свет на кухне. Кот Мефисто, лежащий на диване, вытянул свои лапы, пару раз ударил по воздуху когтями и вновь погрузился в сон.

Двадцать

Попугая, которого Ширли Сапкот оставила двоюродная бабушка, звали Черчилль, но она сменила ему имя на Элвис в тот же день, когда он к ней переехал. Она попыталась научить его говорить «Blue Suede Shoes» 3 вместо «Никогда не сдаваться!», но преуспела лишь в том, что окончательно запутала его, так что большую часть времени он молчал, только иногда издавая звук поезда, едущего через тоннель. Он сидел в клетке на маленьком столике под окном и недовольно на нее посматривал, и его хмурое молчание было даже противнее, чем его голос.

Ее бунгало было одним из шести зданий из красного кирпича, выстроившихся единым блоком на задворках «Айви Лодж». Ширли не могла поверить своей удаче, когда работа, которая ей так нравилась, еще и обеспечила ее чистым, новым, удобным жильем, после долгих лет прозябания в холодных комнатках и дешевых квартирах в малопригодных для жизни домах рядом с каналом. Этот блок был построен на куске земли, где когда-то стояли ряды послевоенных сборных домиков, которые все успели возненавидеть, и оказался благословением для владельцев, потому что помогал им привлекать и удерживать персонал. Остались немногие, вопреки ожиданиям Ширли. Она думала, что точно не выедет отсюда до пенсии, даже и после, может быть…

Здесь росли и кое-какие деревья. Она могла лежать в постели и наблюдать, как белки бегают вверх и вниз по их стволам и прыгают с одного на другое, как цирковые акробаты, а ночью она слышала сов.

Ей не нужен был попугай, но поскольку помимо него двоюродная бабушка оставила ей две тысячи фунтов и чайный сервиз от Краун Дерби, ее совесть не позволила ей отказаться от него или отдать кому-то другому. Этим утром он выглядел немного растрепанным и спрятал голову в свои серые перья.

– You ain’t nothing but a hound dog, – пропела ему Ширли, – ‘cryin’all the time 4. Ладно, негодяй, держи свое угощение. Еще увидимся. – Она запихнула кусочек яблока между прутьями клетки, наполовину задернула шторы, потому что так всегда делала ее мать, и вышла на улицу. Некоторым людям не нравится жить рядом с работой, но она находила умиротворение в прогулке по приятной зеленой траве до соседнего здания, когда не нужно бегать за автобусами или заводить машину, и даже пальто надевать целые полгода.

Ширли был сорок один год. Ей нравилась ее работа, ей нравилась ее квартира, она ходила на кантри-танцы дважды в неделю и на бальные танцы каждую субботу, а по воскресеньям пела госпел в хоре Церкви Спасителя, причем была там единственной белой. Она была счастливой женщиной.

Первая утренняя смена была ее любимой. Ей нравилась атмосфера нового дня. Ей нравилось будить пациентов с радостным лицом. Ей нравился запах готовящегося завтрака, и звук разъезжающей по холлу машины для полировки пола, и шум пылесоса на лестнице.

Она зашла в комнату для персонала, все еще напевая:

– You ain’t nothing but a hound dog.

– Они так и не нашли его. – Нев Пейси, санитар, сидел за столом перед раскрытой утренней газетой.

– Ох, храни его Бог, бедный милый малыш. На что только не способны злые люди, просто не верится.

– Полиция говорит, что, чем больше проходит времени, тем сильнее растет обеспокоенность касательно сохранности мальчика.

– Ну, разумеется. Ты сам подумай – он же не просто ушел гулять и заблудился, да? И он не уехал на автобусе, чтобы навестить бабушку. Бедные его родители.

– «Мистер Алан Ангус, консультирующий нейрохирург Бевхэмской центральной больницы, и его жена, адвокат Мэрилин Ангус, записали крайне эмоциональное телевизионное обращение с просьбой сообщить любые новости об их сыне… “Мы умоляем вас, если вы удерживаете Дэвида, просто отпустите его. Позвоните в полицию. Они подъедут туда, где вы его держите. Мы хотим, чтобы он вернулся домой. Мы просто хотим, чтобы он вернулся домой”».

– А еще говорят, что Дьявол пока не пришел на землю. Да он повсюду.

Нев перевернул страницу и заглянул в раздел скачек.

– Ладно, давайте пойдем… Пришло время проведать Маленькую Мисс Счастье и Миссис Маффет.

Ширли давала прозвища всем пациентам. Остальных членов коллектива это крайне раздражало, хотя потом они сами начинали стабильно пользоваться этими именами. Так что миссис Эйлин Дэй, которая очень, очень медленно умирала от заболевания двигательных нейронов, по какой-то причине стала Миссис Маффет, а мистер Аткинсон, у которого повредился мозг во время взрыва бомбы, был Гигаубийцей. Марта Серрэйлер была Маленькой Мисс Счастье.

После того как она присматривала за своей матерью с рассеянным склерозом, потом за своей тетей, которую на два года парализовало после удара, а потом за своей единственной сестрой Хэзер, прошедшей через рак груди, Ширли поняла, что уход за неизлечимыми больными – это часть ее жизни, без которой она ее себе уже не представляет. Ее утешало осознание, что она нужна и востребована, что она хороша в том, что она делает, и что она вкладывает в это нечто большее, чем бесстрастный профессионализм. Она вкладывала в это свой энтузиазм, веселость, все хорошее, что может дать отсутствие профессиональных амбиций, и, в случае с Мартой Серрэйлер, любовь. Она полюбила девочку с того дня, когда она к ним только приехала, потому что у Ширли было не больше причин не полюбить ее, чем не полюбить новорожденного ребенка. У нее было не больше знаний, способностей или индивидуальности, чем у него; она никому не могла причинить вреда, не могла врать, воровать или обманывать, не могла ударить или обидеть; она была совершенно невинна, как белый лист бумаги. Все, что она делала, было невинно, любой воспроизводимый ею звук, любое странное случайное движение ее тела. Ее физиологические функции были тоже невинными, как у ребенка. Ширли никогда не могла понять, почему люди считают, что с ними более проблемно или неприятно иметь дело.

Она поднялась по лестнице. В конце коридора на этаже Марты была небольшая кухня. Там Ширли подготовит ей завтрак – детские хлопья, стаканчик-непроливайку со слабым, чуть теплым чаем, банановое пюре, пластиковую ложку и слюнявчик.

После еды с Марты снимут ее ночную одежду, помоют, высушат, приведут в порядок, переоденут; Ширли причешет ее светлые волосы и завяжет их сзади, показав Марте маленькую коробочку с лентами, заколками и кольцами, чтобы она могла дотянуться и «выбрать». Затем она выкатит ее из комнаты, проедет с ней по коридору и остановится у лифта. Утро было прекрасное. Марта будет сидеть в зимнем саду, где солнце согреет ее бледное лицо и руки и осветит ее светлые волосы, и птицы прилетят к кормушке, и ей это как будто бы понравится.

Для Ширли Марта была даже чем-то большим, чем младенец, потому что у нее не было еще и чувства времени, так что она никогда не скучала, не становилась беспокойной или капризной. Она просто отключалась и отправлялась в какое-то сумрачное место внутри своей головы или засыпала. Только иногда она могла заорать и забуянить, но в таких случаях это тоже было поведение младенца, который слишком долго не ел или испачкал надетый на него подгузник. Однажды она начала очень громко кричать и бить руками, и Ширли с Розой потребовалось полчаса, чтобы понять, что у нее слишком туго застегнута сандалия и ей прищемило кусок кожи.

Сейчас Роза была на кухне и ждала, пока закипит чайник.

– Доброе утро, Ширли.

– Доброе утро, дорогая, как идут дела?

Роза вздохнула. Роза так часто вздыхала, предваряя каждый свой ответ или замечание, что Ширли уже не обращала на это внимания, хотя однажды сказала, что Роза похожа на мальчика, который кричит «волки», и когда она захочет сказать что-то, о чем действительно стоит вздохнуть, никто даже не спросит ее, в чем дело.

– Не смогла проснуться с утра, и Артур снова намочил постель.

– Так что нового? – Ширли наклонилась к холодильнику, чтобы достать свежего молока.

– Что-нибудь еще слышно про того мальчика?

– Нет, когда я слушала новости в полшестого, ничего не было.

– Если они его поймают…

– Или ее.

– Ни одна женщина не заберет маленького мальчика от родителей вот так, это просто невозможно.

– Майра Хиндли?5

– Это было много лет назад.

– Человеческая природа не меняется.

– Я хотела бы, чтобы таких вешали публично, как раньше делали. Я бы заплатила, чтобы пойти, правда.

Ширли положила несколько ложек хлопьев в пластиковую устойчивую миску.

– Говорят, ее брат ведет это дело.

– Ну да, он самый большой начальник в Лаффертоне, кому же еще.

– Ты считаешь, он симпатичный?

– Мистер Серрэйлер? Никогда не думала об этом.

– Ну конечно.

– Ну ладно, тогда… да, только у него волосы слишком светлые для мужчины. А вот Марта с ними смотрится прекрасно.

– Такая жалость.

– Что именно?

– Если бы она была нормальной, она была бы очень привлекательной.

– Роза, ты не должна говорить такие вещи, ни здесь, ни где бы то ни было.

– Тем не менее это правда.

– Подвинься, мне нужно к холодильнику. Эта кухня не предназначена для двоих.

– Не пойми меня неправильно, мне действительно жаль ее. Несчастная девочка.

– Не стоит. Я думаю, она счастлива.

– Откуда тебе знать? Не глупи.

– Я просто знаю. Счастлива, как ребенок. Ну, она же не знает ничего другого… как ребенок. Если бы она была… как мы…

– Нормальной.

– Если бы с ней что-то случилось, как с Артуром, тогда она могла бы помнить… Но по тому, чего не было…

– …ты и не тоскуешь. Но на самом деле самым большим благословением для нее было бы умереть из-за этой последней пневмонии.

– Это ужасно, так говорить.

– Нет, не ужасно, и ты знаешь это. Она бы просто исчезла, и никто бы не заметил, и на этом все. Ей не станет лучше, она такой и состарится.

– И?

– И в чем тогда смысл? Ты веришь в Бога, и в небеса, и во все такое прочее, и неужели ты не скажешь, что так было бы лучше для нее? Лучше для ее несчастной семьи – это точно.

– У них все в порядке. Они могут себе это позволить – чтобы ей здесь обеспечивали достойный уход. Они приходят повидать ее… Доктор Серрэйлер был здесь прошлой ночью, разве нет, я видела в книге регистраций, и Саймон, пока не началась вся эта история с пропавшим мальчиком… И доктор Дирбон бы пришла, только у нее со дня на день ребенок родится, может, уже родился… Они не игнорируют ее, не бросили ее.

– Это правда. Как жена Артура.

– И сын, и дочь.

– Да. Была бы моя воля…

– Ты бы устроила публичное повешение. Ладно, пошли. Ну и кровожадная же ты, маленькая Роза Мерфи.

Роза захихикала.


– С добрым утром, милая. Как поживает моя Маленькая Мисс Счастье сегодня?

Ширли было интересно, двигается ли вообще Марта ночью. Каждое утро она лежала на правом боку с открытыми глазами и смотрела на дверь. Она и сейчас лежала так и издавала тихое мурлыкание, обозначающее узнавание и, как считала Ширли, удовлетворение. Ширли наклонилась, поцеловала ее в лоб и убрала волосы с того места на ее лице, куда они упали.

Марта пахла теплом и грязными подгузниками.

Ширли посмотрела ей в глаза. Глаза посмотрели на нее в ответ, но что было в них, – задумалась Ширли, вспоминая слова Розы, – что на самом деле за ними было? Она боялась, что однажды с Мартой может произойти все, что угодно, и она никак не сможет на это повлиять. Они могут забрать ее отсюда, увезти домой или отдать кому-нибудь другому, и она будет лежать так же, как она лежит сейчас, будет неаккуратно есть и пить, пачкать подгузники, издавать свои звуки, бить руками. Смотреть в лицо незнакомца тем же непостижимым, голубоглазым взглядом.

– Бедная Маленькая Мисс Счастье, – тихо произнесла Ширли. Может быть, Роза была права. Если бы она просто тихо уснула в больнице, побежденная инфекцией, если бы ее легкие сдались, не было бы это для нее лучше всего? Однажды это случится. Она уже была на пороге смерти два или три раза. Какой смысл был ей выздоравливать?

Она быстро поднялась, ужаснувшись самой себе и дрожа от собственных мыслей.

– Господь и Спаситель Иисус, прости мне мой грех и благослови эту девочку. Господь и Спаситель Иисус, коснись меня своей любовью.

Марта подняла руку и задвигала кистью, и ее взгляд проследил за движением, и она улыбнулась.

– Прекрасно, милая, ты уже готова смотреть на птичек.

Ширли подняла рукоятки на каталке Марты, вышла из комнаты и повезла ее по коридору, напевая «Иисус спасает».

Двадцать один

– Если хочешь сделать что-нибудь полезное, можешь помыть посуду.

– Надо было просто попросить.

– Я прошу.

Мишель смахнула крошки и сахар с обеденного стола себе в ладонь и выбросила их в сторону мусорного ведра. Энди пошел к раковине. Гора тарелок в ней осталась еще со вчерашнего ужина из жареной рыбы с картошкой и кетчупом.

– В следующий раз, когда куда-нибудь пойду, куплю тебе подарок – новую щетку для посуды. Ты только взгляни на это. – Щетина была полностью расплющена, и в ней виднелись многочисленные чаинки. Он включил кран.

– Лучше угадай, кого я только что видела.

– Ну?

– Этого Натана Коутса.

– Ага.

– Он разве был не в твоем классе?

– Нет. В классе Дина.

– А, ну да, Дина. Так этот Натан задрал нос. Я ему помахала, а он – ничего!

– Он коп.

– По мне не похож.

– Уголовный розыск.

– Ничего себе. И что же он тогда здесь делает?

– Думаю, он тут половину своего рабочего времени проводит.

– Он шел на Мод Моррисон. Что думаешь?

– Черт возьми, я-то откуда знаю… Может быть миллион причин… Ты лучше знаешь, что тут происходит. Я некоторое время отсутствовал, ха.

– Ну да, просто там все по-другому, на том конце.

– Да ну.

– Да-да, там люди покупают себе отдельные дома, и вообще все гораздо более респектабельно.

– Понятно.

– Надо выяснить, вот что.

– Могу поспорить, ты-то выяснишь.

– Не надо выливать полбутылки этой штуки, она денег стоит.

– Да тут нужно полбутылки, чтобы отмыть весь этот жир, если тебе вообще это надо.

– Следи за словами, ты тут только потому, что…

– Ладно, ладно… Я сегодня вижусь с офицером по условно-досрочному, может, у нее для меня что-то будет… Комната или что-то такое.

– Не дадут они тебе комнату.

– Тем не менее.

– И работу не дадут. Ты должен этим сам заниматься.

– Может, я уже это сделал.

– Что сделал?

– Нашел работу.

– Что, дворником?

Мишель зажгла сигарету, надела свою кожаную куртку и ушла, не дождавшись ответа.


Ей понадобилось не больше десяти минут, чтобы узнать, что привело уголовный розыск в эту часть Дульчи, и еще две минуты, чтобы присоединиться к компании женщин в конце улицы. Здесь их было пять или шесть, но другие уже подтягивались – одни шли с колясками или с трехлетками, которых тянули за собой, другие возвращались, проводив детей постарше в школу.

– Они не хотели это афишировать, – сказала Мишель женщине рядом с ней.

– Они разве не всегда так делают? Но от нас попробуй что-то скрой!

Несколько женщин рассмеялись. А потом, когда смех затих, раздался первый крик:

– Педофил, выходи!

Его подхватили:

– Педик, выходи. Педик, выходи. Педофил, педофил, выходи, выходи, ВЫХОДИ!

Через несколько мгновений занавеска на верхнем этаже пошевелилась.

– Выходи оттуда, Брент Паркер, мы знаем, кто ты.

– Да, и что ты.

– Совратитель малолетних.

– Насильник.

– Педик, выходи. Педик, выходи. Педофил, педофил, выходи, выходи, ВЫХОДИ!

Появились плакаты, которые кто-то смастерил дома из старых обоев, прикрепленных к доскам. «Нет педофилам». «Педофилы ПРОЧЬ ПРОЧЬ ПРОЧЬ». «Защитите наших детей».

Занавеска на окне больше не двигалась.


Энди Гантон пошел наверх, к большому окну, откуда он как раз мог увидеть собравшуюся на улице толпу. Ему не нужно было открывать окно, чтобы услышать их.

Извращенцы. Их ненавидели и за решеткой, они никогда не чувствовали себя в безопасности, всегда были начеку, всегда под охраной. Побить извращенца, подставить ему подножку в душе, чтобы он раскроил себе череп, ударить его по яйцам во время игры – это был самый быстрый способ стать героем. Их было не так много, но всегда было понятно, кто это, даже если у них не было это на лбу написано. От них всегда шел запах, у них были бегающие глазки, что-то в них было. Ты никак их не излечишь – так сказал однажды мозгоправ. Программы лечения, психиатры, реабилитации… На наркоманах может и сработать, довольно часто работает, как ни удивительно. Но на извращенцах – никогда. Один раз извращенец – всегда извращенец… Но они были достаточно умными, они знали правила игры и все приемы, они умели заморочить голову. Но они никогда не менялись.

У него не было абсолютно никаких шансов против Мишель, помноженной на пятьдесят. Даже против Мишель самой по себе, если на то пошло. О чем они думали, когда поселили его в район для семейных? Извращенцев нужно отделять, селить их в отдельные дома с квартирами для одиноких, чтобы полиция знала, где они и чем они заняты.

Это было его единственное предубеждение. Он гордился тем, что его не волновали черные, коричневые и желтые. Живи и дай жить другому. Даже геи. Но извращенцы… Ну уж нет.

* * *

В конце концов патрульным пришлось подобраться к дому Брента Паркера сзади, чтобы войти с черного хода, пока их коллеги пытались разогнать толпу снаружи. Когда прибыл Натан Коутс, он нашел Паркера на кухне. Тот, дрожа, стоял рядом со своим аквариумом со змеей.

– Мне нужна защита.

– Мы избавимся от них. Я все равно собирался прийти, чтобы еще раз с тобой переговорить.

– Вы же не отстанете, да? Я отсидел свой срок, я все сделал, но вы никогда не отстанете. Я говорил с вами прошлым вечером, нет смысла повторять все снова. И я не останусь здесь без защиты. Вы уедете, и что, вы думаете, они сделают? Думаете, я буду в безопасности, да?

– Ты можешь попробовать выпустить одну из своих рептилий погулять. Я сомневаюсь, что кто-то даже близко подойдет после этого.

– Рептилиям нужно, чтобы было жарко.

– Там снаружи очень даже жарко. Ладно, они уйдут через пару минут, забыли о них. Садись.

– Мне и стоя хорошо.

– Как тебе угодно. Вчера вечером ты сказал, что ничего не знаешь о пропавшем мальчике.

– Не знаю.

– Что ты к этому никак не относишься, тебе даже не интересно.

– Нет… Не больше, чем большинству людей.

– Что ты имеешь в виду?

– Все очевидно.

– Расскажи мне.

– Ребенок пропал, это ужасно. Не хочется, чтобы такое происходило. Дети подвержены опасности.

– Да. – Натан посмотрел на этого человека. Он был не побрит, от него пахло, у него были грязные волосы, и он положил обе руки на свой аквариум, как будто это был защитный талисман. У него были бегающие глазки. Только это такая вещь, на которую обычно говорят не обращать внимания… Глаза – это просто глаза, и если ты называешь их как-то иначе, кроме как карими и голубыми, это уже считается неприемлемым. Но Натан замечал бегающие глазки, когда видел, – потому что они бегали.

– Значит, вы не интересуетесь Дэвидом Ангусом?

– Не особенно. Как я и сказал.

– Тогда почему вы… – Натан остановился.

– Что? Почему я что?

Постер с пропавшим мальчиком из газеты пропал. Прошлым вечером Натан видел его через полуоткрытую дверь ясно, как день, он был прикреплен к стене над аквариумом. Он поднялся.

– Подвинься.

– Что ты делаешь? Оставь меня в покое.

– Подвинься.

Паркер засомневался, а потом дернулся, все еще не отрывая рук от аквариума со змеей. От него шел жар и мерзко пахло. Натан предпочитал особо не заглядывать внутрь.

– Что здесь было?

Он дотронулся до липких следов на стене.

– Ничего.

– Сюда ничего не было приклеено? Записка… Или, может быть, постер? Страница из газеты?

– Да… Нет. Здесь была записка.

– Какая записка?

– Насчет змеи. Время кормления.

– Тебе нужны напоминания?

– Нет. Это было… для кое-кого другого. Кто кормил его, когда меня не было.

– Кто?

– Приятель.

– У тебя есть приятель? Как его зовут?

– Я не обязан тебе отвечать.

– Нет, обязан. Если ты мне не ответишь, я могу проверить насчет него, вдруг ты все это выдумал? Вдруг у тебя здесь была приклеена страница из газеты… с фотографией Дэвида Ангуса?

– Ну, это не так.

Натан повернулся и сделал два широких шага к мусорному ведру с педалью, крышка которого наполовину съехала набок. Педаль не работала. Он, разумеется, не собирался трогать это руками, но крышка легко поддалась, когда он поддел ее носком своего ботинка.

– Вытряхни его, а? Не очень-то у тебя здесь чисто.

– Вытряхни его сам. Что ты хочешь? Тебе нужен ордер на обыск.

– Чтобы проверить дно твоего вонючего мусорного ведра? Сомневаюсь.

– Если хочешь смотреть на мой мусор – смотри. Я с места не сдвинусь.

– Я так полагаю, что просить у тебя пару резиновых перчаток будет потерей времени?

– Точно.

– Газета?

– Под раковиной.

Натану понадобилось три минуты, чтобы расстелить на полу единственную газету, которую он смог найти – древний номер «Рэйсинг Пост», а точнее раздел с собачьими бегами, – и вывалить на нее содержимое ведра. Слипшаяся масса из яичной скорлупы, волос, чайных пакетиков и грязных опилок, которые, видимо, до этого лежали в аквариуме со змеей, представляла собой один влажный комок. Но здесь не было газеты, даже ее кусочков. Не было постера с Дэвидом Ангусом.

– Ладно, – сказал Натан. – Пока что.

– Куда ты идешь?

– Подышать свежим воздухом.

– Ты не можешь вот так все оставить.

Натан ухмыльнулся, развернулся к нему спиной и быстро вышел из дома. Воздух Дульчи никогда не казался слаще.

Только пара женщин осталась стоять неподалеку, в нескольких ярдах от дома, и они о чем-то шептались между собой. Патрульная машина была все еще припаркована у тротуара. Натан нагнулся и всунулся в окно.

– Они вернутся через минуту после того, как вы уедете.

Полицейский только пожал плечами.

– Он снова позвонит.

– Мы примем его вызов, если он это сделает. Нашел что-нибудь на него?

Была очередь Натана пожимать плечами. Когда он шел к своей машине, одна из женщин обернулась на него.

– Вон этот зарвавшийся мелкий придурок Натан Коутс. Удивлена, что ты теперь кажешь здесь свой нос, мы же теперь для тебя второй сорт.

Брось, сказал Натан себе. Не обращай внимания.

– Доброе утро, Мишель, – сказал он, прежде чем захлопнуть за собой дверь и рвануть прочь из района Дульчи на самой большой скорости.

Дэвид

Я голодный. У вас есть для меня что-нибудь поесть? Вы должны дать мне что-нибудь поесть.

И еще я немного хочу пить.

Мне не нравится это место. Здесь очень холодно.

Вы еще здесь?

Я хочу увидеть свою маму.

Мы можем уже поехать домой, пожалуйста? Я никому ничего не скажу, если вы меня оставите, я могу просто дойти до своего дома. Я очень быстро хожу.

Я настоящий ходок. Все так говорят. Я хороший игрок.

Куда вы ушли?

Вы меня слышите?

Я не хочу оставаться здесь. Здесь холодно. Здесь ужасно.

Теперь я очень хочу пить. И есть. Я совсем ничего не ел. Почему вы мне ничего не дали?

Вы собираетесь убить меня?

Я не говорил ничего плохого. Если сказал, то прошу прощения за то, что я сказал.

Я ничего не делал. Я ничего такого не сделал.

Я правда не знаю, почему вы привезли меня сюда.

Я правда не понимаю.

Я просто хочу к маме, сейчас.

Я хочу, чтобы тут кто-нибудь был.

Я был бы даже не против, если бы здесь были вы. Вы мне не нравитесь, но мне не нравится быть здесь одному.

Я был бы даже не против, если бы здесь была собака.

Или крыса.

Тут очень холодно.

Я не против темноты. Тут очень темно, но я не против. Я не боюсь темноты. Не очень боюсь.

Я хочу домой, пожалуйста.

Я не плачу и не кричу, правда же?

Я не буду плакать или кричать. Если вы отвезете меня домой. Или просто выпустите. Откроете дверь. Или поднимете люк какой-нибудь. Я могу дойти до дома. Я не знаю, насколько это далеко, но я очень быстро хожу.

Я не хочу быть здесь.

Пожалуйста.

Я не хочу быть здесь.

Двадцать два

– Я хочу, чтобы патрульные ходили там посменно, по двое, круглосуточно. Паркер начнет кричать о помощи ровно в тот момент, когда мы отвернемся, так что давайте не отворачиваться.

Старший инспектор положил ноги на стол и закинул руки за голову.

– Я хотел переговорить с вами о ситуации в Дульчи, босс.

– Орава вопящих фурий.

– Это моя вотчина, моя территория. Я лично знаю половину женщин, выкрикивавших ругательства перед домом Брента Паркера сегодня утром. Я с ними в школу ходил.

– К чему ты клонишь?

– Может, мне стоит держаться подальше от того, что там происходит?

– Тот факт, что это твоя вотчина, делает тебя более ценным сотрудником, чем кто-либо другой, именно там. Ты знаешь, откуда ветер дует, ты знаешь их, знаешь, что происходит в их домах, кто есть кто…

– Им это не нравится.

– Кто-то тебя взбесил? Ты же можешь с этим справиться. Я не собираюсь спасать тебя от Дульчи, Натан.

– При мне они будут помалкивать. Я крыса, понимаете?

– Жестко.

– Впрочем, я пронюхал кое-что.

– Пока подожди. Мы сейчас стоим перед глухой кирпичной стеной, а в спину нам дышит пресса. Они, конечно, вцепились в эту историю с Паркером и теперь чуют кровь. Достаточно ли мы делаем? Почему мы не продвигаемся? Ну, почему? След уже остыл. Даже не так – след был остывшим с самого начала.

– Никаких новостей откуда-нибудь еще?

– Ни писка. Они нашли того парня в Камбрии. Тим Фентон.

Саймон опасно откинулся на своем стуле, упершись спиной в подоконник. Натан ждал. Когда старший инспектор замолкал, за этим всегда что-то следовало.

– Ладно, нам следовало сделать это раньше. Следственный эксперимент, – он встал. – Послезавтра. Мне нужен мальчик того же возраста, веса и роста, что и Дэвид… в его одежде. Я хочу, чтобы все родители, которые возят своих детей этой дорогой, сделали все то же самое, что они делали в день исчезновения. Поговори со школой… Я хочу, чтобы с соседями тоже обо всем договорились… Со всей улицей. Все делают в точности то же самое, что и тем утром.

– Босс.

– Я скажу Ангусам.

Двадцать три

В гараже было холодно, и освещен он был только флуоресцентной лампой. Задняя стена была заставлена металлическими шкафами от бетонного пола до потолка. В углу рядом с дверью, ведущей в дом, стоял открытый морозильник. Мэрилин Ангус встала перед ним. Она надела старую овечью куртку ее мужа и какие-то черные перчатки, которые она нашла на одной из полок, пахнущие маслом.

Она выключила морозильник и полностью его освободила. Много еды она сложила в черные мусорные мешки, чтобы потом выбросить; остальное она разложила по контейнерам, чтобы вернуть в морозильник после его разморозки.

А теперь она собиралась заняться полками. Одному богу известно, что было в этих коробках. Старые игрушки. Старые инструменты. Старые файлы. Старая одежда. Старое. Старое. Старое. Зачем они хранили все это? Потому что у них было место, чтобы это хранить. Она собиралась снять с полки каждую коробку, раскрыть ее, изучить содержимое, рассортировать и безжалостно выкинуть. Это была единственная вещь, которую она могла делать, работа, которая занимала ее, утомляла и которую нужно и можно было сделать, пока ее разум находился где-то в другом месте.

С Дэвидом.

Где?

Маленькая тележка катилась у нее в голове, как игрушечный поезд, везя коробки и тюки, и сумки, и время от времени какой-то предмет падал вниз и катился по желобу, прямо к ее ногам, требуя ее внимания. Она вынуждена была его поднять. Она не могла поступить иначе. Ей нужно было открыть его. Ей нужно было проверить содержимое.

В этот раз в коробке была фотография Дэвида в тот момент, когда он только вышел из ее тела, скользкий, ярко-розовый, как и она сама, с зажмуренными от света глазами, бьющий своими кулачками. Волосы. Страшно темная копна волос, как у Неряхи-Петера. На одну секунду его перевернули. Его гениталии казались огромными, словно странные выросты, по сравнению с тонкими ножками.

Она стояла посреди холодного гаража и смотрела, смотрела не отрываясь на содержимое коробки под мертвенным светом. Она чувствовала запах масла от старых перчаток, но совсем не чувствовала холода.

На какое-то мгновение она перестала понимать, что она тут делает и почему. Еще на мгновение она забыла свое собственное имя.

– Мэрилин?

Дверь, ведущая в дом, открылась. Там была женщина. Кто это? Она выглядела смутно знакомой. Дружелюбной. Мэрилин почувствовала, что ей стоит проявить вежливость, но не совсем понимала, в каком ключе.

– Здесь старший инспектор.

Женщина быстро подошла к ней. Женщина положила ей руку на ладони.

– Никаких новостей нет. Ему просто надо увидеть вас.

Женщина, стоящая перед ней, была полицейским семейным психологом. Кейт? Да. Кейт какая-то.

– Спасибо.

– Вы замерзли. Вы были здесь слишком долго.

– Правда?

Она не могла вспомнить, как долго и что именно она делала. Кажется, у ее ног стояло много коробок, и дверца морозильника была приоткрыта.

– Пойдемте, я сама закончу с этим, как только сделаю вам чай… Пойдемте в тепло.

Она позволила этой девочке провести ее на кухню и помочь ей снять что-то похожее на куртку из овечьей шерсти Алана. Ее руки пахли маслом.

– Вам нужна минутка, чтобы собраться? Он подождет…

Он?

На кухне было тепло. Она согревалась и будто пробуждалась ото сна.

– Старший инспектор.

Внезапная боль пронзила ее сердце, когда она вспомнила.

– Да, – сказала она, – конечно.

Саймон Серрэйлер. Она до сих пор не могла думать о нем как о полицейском. Серрэйлеры были врачами.

Она прошла в гостиную.

– Садитесь, пожалуйста… Скоро будет чай. – Она улыбнулась. – Мне страшно подумать, какие суммы мы тратим на чай.

Затем она подняла руку и оперлась на каминную полку, и разразилась такими отчаянными слезами и всхлипываниями, что Саймона они почти напугали.

Он встал и подал ей коробку с салфетками с кофейного столика. Это происходило достаточно часто, и он знал, что это такое: этот ужасный, душераздирающий плач. Он с неловкостью ждал. В конце концов она покачала головой, вытерла лицо и села.

Она выглядела лет на сто, так подумал Саймон, или вообще ни на сколько, не было такого человеческого возраста.

– Я хочу умереть.

– Миссис Ангус, мы…

– Нет, пожалуйста, не говорите мне, что вы делаете все, что в ваших силах, чтобы найти его. Вы думаете, что это так, но этого недостаточно… Ничего недостаточно, только если каждый конкретный человек в этой стране бросит то, чем он занимается, и начнет искать его.

– Да, – сказал Саймон тихо.

Психолог подала ему чашку чая.

– Но я здесь, чтобы поговорить с вами о том, что мы планируем… С вашего согласия, мы хотим провести реконструкцию последних известных передвижений Дэвида.

Мэрилин уставилась на него. Она подняла чашку, но потом снова ее опустила, ее руки тряслись.

– Как вы можете это сделать? Дэвида здесь нет.

– Мы возьмем мальчика того же возраста, того же роста и цвета волос, в такой же школьной форме… Похожего на Дэвида, насколько это возможно… Он будет…

– Притворяться, что он Дэвид.

– Так это работает, да.

– А я буду… буду собой?

– Да…Мы попробуем договориться с соседями, с людьми, которые проезжали по вашей улице тем утром… кто гулял… со всеми… Повторить все в точности, насколько это возможно. Это всегда трудно делать, но это действительно может дать нам подсказку. Когда кто-то делает то же самое точно так же, как и в определенный день, может внезапно прийти озарение… воспоминание о том, что они видели: машину, пешехода… что-то, что они слышали. Я знаю, что вы захотите сделать все возможное.

– Алану тоже надо будет это делать?

– Он должен будет сделать то же, что он делал тем утром. Он ушел в больницу за сорок минут до того, как вы с Дэвидом вышли из дома?

– Да. Единственное, что он может делать во всей этой ситуации, – работать.

Саймон поднялся.

– Каждый находит собственный способ справляться. Мы расскажем Кейт все подробности по организации послезавтрашнего дня. Я понимаю, насколько мучительно это будет, но это может оказаться жизненно важно.

– Но какого мальчика вы возьмете?.. Вы не знаете мальчиков.

– Оставьте это нам.

– Я тут прибиралась на полках… Там очень холодно. Как вы думаете, Дэвид мерзнет? Кто бы… Если они присматривают за ним… У него только кофта, понимаете?

Выходя из дома, Серрэйлер испытывал настоящую злость на Алана Ангуса, которого так отчаянно защищала его жена и который был настолько погружен в работу, что оставил ее на весь день один на один с полицейской. Может, это и был его способ справляться, но у Саймона возникал вопрос, насколько это человечно, не говоря уже о том, может ли нейрохирург, от которого требуется проводить сложнейшие, жизненно важные операции на мозге, чей девятилетний сын числится пропавшим уже несколько дней, выполнять свою работу правильно.


Перед возвращением в участок Серрэйлер заехал в Лаффертон и зашел к флористу. Ему хотелось чего-нибудь яркого… большую охапку красного, оранжевого и желтого. Он добавил красный шарик. Все это смотрелось аляповато и карнавально и немного смешно на заднем сиденье автомобиля Саймона. Ему это понравилось.

Двадцать четыре

– Ли?

– Кто это?

– Энди Гантон.

Несколько секунд Ли ничего не говорил – только громко издевательски смеялся. Энди чуть не бросил трубку.

– Ой, боже мой, дай я глаза вытру… А знаешь, я же был уверен, что ты позвонишь мне рано или поздно. Но все равно смешно. Ну так что, будешь стричь мой газон?

Энди стиснул пальцы в кулак, чтобы не заорать на него. Нужно быть спокойным и рассудительным – так он решил.

– Ты сказал, что для меня может найтись работа – в твоем клубе.

– Ты сказал, что хочешь работать в чистом поле и не потерпишь, чтобы тебя запихнули в душный офис. Вроде так ты говорил.

– Так есть работа или нет?

– Смотря какая. В клубе – нет, нету. У меня там сидит парочка молодых прилизанных пацанов… К тому же тебя не интересуют скачки.

Энди молчал.

– У меня есть кое-что другое.

– Легальное. Я по-другому не могу.

– Это почему?

– Легальное.

– Я не занимаюсь криминалом. Я повзрослел, Энди.

– Хорошо.

– Знаешь «Краун» на Старли-роуд?

– Найду.

– Полшестого.

В телефоне пошли гудки.

Энди Гантон вышел из будки. Если бы он не позвонил, ему пришлось бы раскладывать продукты по полкам в супермаркете по ночам – или стать бездомным.

«Если не найдешь себе работу в течение недели, – сказал Пит, – ты отсюда уйдешь; работа в городе есть, Энди, хватит уже дрыхнуть в комнате у Мэтта».

Он отказался от надежды найти работу, которой его обучали, – по крайней мере, до поры до времени, до весны. Ему нужно было как-то добыть денег, потом обзавестись собственным жильем, а уж потом искать способы организовать свое производство. Ему нужен был спонсор или хотя бы партнер, и работа на Ли Картера могла бы привести его к нему.


Паб находился в миле от центра города, в непримечательном закутке, и это было не то место, куда кто-нибудь пошел бы специально, только если бы жил неподалеку. Энди удивился, как он вообще держался на плаву. Внутри пахло затхлостью.

Зеркала за барной стойкой неплохо было бы помыть. На стене висел постер бродячего цирка, который уехал из города три недели назад. Рядом с ним был плакат с пропавшим мальчиком. Энди посмотрел на него, а потом отвернулся. Он видел его повсюду.


Машина Картера свернула к бару ровно в шесть тридцать. Он зашел в бар, направился прямо к стойке, заказал себе двойной томатный сок, подошел к Энди и стал демонстративно снимать с себя свою кожаную куртку.

– Нравится?

Куртка выглядела так же, как машина.

– Очень хорошая.

– Ты работаешь на меня, и все это может стать твоим, сынок. Ты взял все, что хотел, в баре?

Энди кивнул.

– Ну, твое здоровье. Так вот, Энд… Машины.

– Что машины?

– Разбираешься?

Энди пожал плечами.

– Я не механик.

– Ну, тебе и не надо. Смотри, я занимаюсь тем, что играю на импорте-экспорте, и иногда это машины. По большей части это экспорт. Я покупаю одни, продаю другие, куда-то отправляю третьи… Это хорошие деньги.

– Что мне надо будет делать?

– Перегонять их, забирать в одном месте, оставлять в другом, немножко приводить в порядок… Все такое.

– Что за машины?

Ли Картер расплылся в широкой самодовольной улыбке.

– Высший класс. На ржавых жестянках кучу денег не заработаешь. «Мерсы», «Бумеры», «Ягуары», «Рэйнджеры».

– Черт возьми. И откуда ты их берешь?

Улыбка Ли стала ледяной.

– Первое, чему ты должен научиться, если работаешь на меня, это держать язык за зубами, – он сделал жест рукой.

– Как я буду работать, с девяти до пяти или как?

Ли засмеялся, взял стакан Энди, не спрашивая и не отвечая, и пошел к бару.

Энди вытер ладони о лицо, чтобы они казались чище. В его ушах звенело. Этот звон бежал у него по венам. Этот звон стоял у него в голове. Это был сигнал тревоги. Вставай, сказал он себе, вставай сейчас же и уходи. Помнишь, откуда ты только что вернулся? Помнишь, каково там было?

Ли поставил перед ним полную пинту. Пена поднималась и переливалась через край.

– Выпьем за это.

Энди молча заглотил пиво.

– Ты будешь работать, – сказал Ли, раскачиваясь на стуле, – когда тебе скажут. Я буду звонить тебе или кто-нибудь другой. Тебе будут говорить, куда ехать и что делать. И когда.

Энди покачал головой.

– Думаю, нет. По мне так это совсем не звучит легально, это не похоже на обычную продажу автомобилей.

– Тебе так кажется? Как я уже сказал, это экспорт. Это не то, что договариваться в гараже за домом с каким-то клерком, который пытается втюхать тебе свой жестяной гроб. Я говорю тебе, это другое.

– Ага, другое, то есть незаконное.

– Нет ничего незаконного в том, чтобы экспортировать машины, Энд. Это происходит каждый день. Почему нет? Если ты придешь ко мне в офис, то увидишь тонну бумажек, которую мне надо заполнить, – растаможить это, налепить акциз на то… Я бы не делал это, если бы экспорт был нелегальным, верно?

Энди посмотрел на него. Этот его прямой, голубоглазый взгляд прямо цеплялся за твой. Есть психопаты, убийцы и педофилы, которые не могут смотреть тебе в глаза, а есть мошенники, которые делают это постоянно.

Только ему нужна была работа.

– Когда мне начинать?

– У тебя есть мобильник?

Энди рассмеялся.

– Ладно, я достану. Встретимся в четверг, у Дино на Куин-стрит. Одиннадцать часов.

– Черт побери, Дино…

– Да, он все еще здесь… Правда, теперь всем управляет Альфредо, и у него есть жена. Папа отправил его в Италию, у них там все срослось еще до его отъезда, и вернулся он с Линой. Улетная девчонка.

На секунду Энди Гантон забыл, с кем он разговаривал, – забыл, что Ли Картер был одной из причин, по которой он просидел в тюрьме пять лет, что ему нельзя доверять, никогда в жизни, и что надо быть дураком, чтобы пойти работать на него. Забыл, что он не должен быть в этом пабе и пить с ним. Все, что он сейчас помнил, – это как они были в школе, и Фредо Джаконелли был с ними, и они все вместе заваливались к Дино после уроков, пили колу и ели огромное мороженое из высоких стаканов длинными ложками. Если отец Фредо в этот день был щедрым, то доставалось каждому, а если нет, они делили одно между собой, но брали столько ложек, сколько захотят. У Дино…

– Кофемашины все так же шумят. У них до сих пор вишенки на обоях и сахарницы в виде маленьких ананасов.

– Черт побери.

– Но все не то, – Ли Картер поднялся.

– Что?

– Времена не те. На тот случай, если ты хотел сказать, что они вернулись. Да, те времена были, это точно. Но сейчас другие времена, Энди, и ты, черт побери, не забывай об этом.

Ли Картер накинул свою кожаную куртку на плечи, отряхнулся и вышел из паба, не оглядываясь назад.


Когда Энди последовал его примеру, на улице шел дождь – сильный, нудный, прямой дождь, из-за которого ему пришлось передвигаться перебежками от двери до двери, прячась под козырьками магазинов, с которых ему за куртку стекала вода. У него не было плаща от дождя, да и никакого плаща не было. Он стоял, уставившись на витрину магазина электроники, и разглядывал конвекторы и утюги с паром. Он знал, чего он хотел. Он хотел собственный дом, свою собственную гостиную, диван, телевизор, радиатор, ковры. Свою собственную дверь, свой ключ. Свободы самой по себе было теперь недостаточно. Восторг от того, что он может выходить и гулять когда хочет, заходить в пабы, кафе или бары по своему желанию, уже прошел. Он должен был перейти на следующий уровень. Он начал чувствовать недовольство, даже раздражение. Начал хотеть большего. Гораздо большего.

Он еще раз перебежал от двери до двери и встал в ожидании автобуса до Дульчи.


Мишель не было. На кухне был Пит.

– Ждал тебя, чтобы перекинуться парой слов, – сказал Пит, встав в дверном проеме и уперевшись в него руками с обеих сторон. Его живот свисал над тугим ремнем. У него была выбрита полоска усов и полоска бороды, обрамляющая подбородок и разделенная посередине. А под ними его кожа была розовая, как у поросенка. Энди легко мог представить его в тюрьме одним из охранников, которые издеваются над одними, выбирают в любимчики других и строят всякие мелкие мерзкие козни. Он никогда не понимал, как его сестра могла вообще связаться с Питом.

– Я надеюсь, Мишель сейчас не стоит у дома того педика на той стороне, – сказал он, стягивая куртку.

– Это ее дело. Нам тут извращенцы не нужны. Это респектабельный район.

– С каких это пор?

– С тех пор, пока ты не вышел из тюрьмы.

– Могу я повесить ее рядом с духовкой, чтобы она просохла?

Пит неподвижно стоял в проходе, крепко, как деревянная чурка.

– Ладно, пожалуйста. Как долго ты еще думаешь оставаться? Уже многовато времени прошло. Как будто лет сто. Я как раз собирался тебе сказать, что пора бы тебе найти работу, но, представь себе, какая потеха, сам же ее для тебя и нашел. Склад на Калверт-стрит. Им нужен грузчик. Я замолвил за тебя словечко. Бригадир мой приятель.

– У меня есть работа.

Энди повернулся к своему зятю спиной и пошел в гостиную, где телевизор что-то бормотал сам с собой. Энди встал и посмотрел в него. Мужчина стоял в саду и размахивал руками.

– Я тебе не верю. Ты только что это выдумал.

– Нет.

– И что же ты делаешь? Что за работа?

– Машины.

– В смысле – машины? Ты не механик.

– Экспорт.

– Говори по-английски.

– Автомобили класса люкс, готовлю их для экспорта.

Мужчина перестал размахивать руками и начал медленно идти сквозь сад по дорожке из травы между двумя клумбами с разными цветами в пятнадцать футов шириной. Розы и клематисы украшали старые кирпичные стены.

Пит так и стоял, не в силах подобрать слова. Энди не обращал на него внимания.

– Ну и как же ты получил эту работу? Такую работу не предлагают в центре занятости, и кто вообще тебе ее предложил – с твоей судимостью?

– Ты мне вот работу нашел – с моей судимостью.

– Я об этом ничего не сказал.

– Ну ясно.

– Сколько они тебе платят?

– Достаточно. Можно я выпью чашку чая?

Мужчина облокотился о чугунную статую обнаженной женщины. Рядом с его головой жужжала пчела.

– И теперь, когда у тебя есть работа, ты начнешь подыскивать себе жилье?

Энди обернулся и посмотрел Питу в лицо.

– Совершенно верно.

Задняя дверь открылась и захлопнулась за спиной Мишель.

– Ну я и промокла, черт побери. Пит, ты не поставишь чайник?

Пит развернулся в дверном проеме.

– Он нашел себе хренову работу, – сказал он. – Экспортировать хреновы тачки. Что он вообще знает о машинах? Кто дал ему такую работу?

Мишель вышла из кухни.

Он не мог сказать ей кто. Энди знал это. Ему никогда не следовало упоминать имя Ли Картера в этом доме, его за шкирку вышвырнут отсюда и закроют за ним дверь.

Мишель повернулась, чтобы посмотреть на него.

– Это правда?

Энди пошел к лестнице.

– Это правда.

Он снял свои влажные штаны и рубашку и переоделся в сухое. Ему едва хватало места, чтобы развернуться в комнате, которую он делил со своим племянником.

Ему не надо было звонить Картеру, не надо было слушать его. От Картера были одни неприятности. Однажды он уже разрушил его жизнь. Зачем давать ему второй шанс?

Но причина была. Он оглядел сырую, неприбранную комнату с постерами с футболистами и звездами хеви-метала на стенах и шкафом, из которого вываливалась одежда и спортивное снаряжение его племянника. Все это венчала неустойчивая гора старых игрушек. А под кроватью у него валялось полдюжины грязных треников, и треники воняли. Вот в чем была причина, а еще в поросячьей роже его зятя.

К тому же, кто мог сказать, что этот автомобильный бизнес не был полностью кошерный? Ну, наверное, кто-то мог. Но он прозанимается этим год, может, полтора, до тех пор, пока не накопит столько денег, сколько ему нужно. И все будет отлично.

Он снова вернулся вниз со своей мокрой одеждой. У двери в гостиную он заглянул внутрь, чтобы посмотреть, до сих пор ли мужчина бродит по саду, но в телевизоре уже безумно мелькали мультики.

На кухне Мишель наливала в кружки с чайными пакетиками кипяток.

– Мы выставили эту сволочь, – сказала она, когда вошел Энди. – Полиция увезла его час назад.

– Куда?

Она пожала плечами.

– Меня это не волнует до тех пор, пока он где-то далеко. Нам он здесь не нужен.

– Проблема в том, что где-то он жить должен, – Энди повесил свои брюки на ручку духовки.

– Не понимаю, с какого перепугу. Будь моя воля, я бы их всех перевешала.

– Нет, это ты махнула, дорогая, кастрации вполне достаточно.

Мишель засмеялась.

Энди сел за стол и взял кружку в ладони.

– Ты еще видела Натана Коутса?

– Ага, он еще два раза являлся. Таким он стал заносчивым мелким засранцем, и все только потому, что он коп. Уж не знаю, с чего он таким стал, его брат никаких подобных номеров не выкидывал.

– Они не нашли еще того пацана, он не говорил?

– Я и не спрашивала. Но точно не найдут. Несчастный засранец будет лежать где-нибудь мертвый в канаве, и все повесят на какого-нибудь педика. Типа этого Брента Паркера. Что это еще может быть? – Она прикурила сигарету от газовой горелки. – Но из-за этого ничего не изменится, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду?

– Люди, типа них, ну, ты понимаешь… Богатенькие семьи с Соррел-драйв… Это все ничего не меняет. Это тебя ни от чего не спасает. И ты становишься ровно таким же, как мы, когда дело плохо. А теперь поднимайте-ка свои задницы, оба, мне тут кое-чего надо сделать.

Двое мужчин ушли в гостиную, где телевизор стал черно-белым и спокойным и показывал старую романтическую комедию.

Энди подошел к окну. Дульчи выглядел жалким и заброшенным под дождем. Между бетонными плитами на дороге и по краям лезла трава. Потоки воды сбегали по сточным трубам квартир напротив и образовывали темные пятна. Не то чтобы он с тем же успехом мог бы быть в тюрьме. Не мог бы. И не будет. Но если он не сможет рассчитывать на что-то лучшее до конца своих дней, он кончит самоубийством. Хотя Мишель тоже была права. Он знал это. У них было то, чего он хотел, у этих людей, – большой дом в хорошем районе, дорогие машины, достойная работа, все то, чему ты завидуешь, когда живешь здесь, в Дульчи, все, чего ты хотел бы. Чего он хотел бы.

Но когда дело доходит до того, чтобы потерять своего ребенка однажды утром четверга, неизвестно из-за чего и из-за кого, все это ничего, мать твою, нисколечко не меняет.

Двадцать пять

– О, посмотри, дорогая… Такой красивый!

Ширли отработанным жестом облокотила Марту на одну свою руку, приподняла спинку и подушки другой и аккуратно вернула ее в прежнее положение. «Это было, словно обращаться с гигантской куклой», – подумал Саймон.

Его алые, оранжевые и желтые цветы были словно яркая клякса в этой пастельной комнате.

– Твой брат так добр к тебе. Хотелось бы мне, чтобы симпатичные мужчины приносили мне букеты. Я поставлю их в вазу, мистер Серрэйлер, хорошо?

– Спасибо, Ширли. Кто-нибудь еще приходил проведать ее?

– О, у нас тут была целая маленькая вечеринка этим утром. Мы собирались спустить ее вниз, но у нее немного текло из носа, а вы знаете, что с ней бывает, когда она простужается… И сейчас ходит какая-то особенно злая зараза. Так что она осталась здесь, наверху, а у нас была вечеринка, чай, торт, и свечи, и мороженое, а еще мы пели. Смотрите, Роза принесла ей блестящий шарик… Он ей нравится. Вам нужно было видеть ее лицо, когда она увидела его, она замахала руками, и ее глаза так ярко заблестели… И ей понравилось мороженое, и мы зачитывали ей открытки.

Комната его сестры была украшена шариками, цветами и красными ленточками, которые были привязаны к ее кровати и тумбочке. Они действительно любят ее, понял он, они заботятся о ней и присматривают за ней, и за это им платят, но они еще и любят ее.

На Марте была надета вязаная желтая шаль поверх ночной рубашки, и ее волосы были свежевымыты и перевязаны оранжевой ленточкой. Цвета что-то для нее значили, как и музыка. Саймон привез ей новый диск с духовой музыкой. Он часто наблюдал за ее лицом, когда начинала играть музыка, и замечал в нем проблеск жизни и узнавания, которое потом явно перерастало в удовольствие.

– Кажется, с ней все в порядке, Ширли.

Сиделка принесла цветы в огромной вазе в виде веера перламутрового цвета.

– Да, может, ничего такого и не было, просто мы всегда должны быть осторожны с нашей маленькой Мартой, правда?

– Сегодня ей исполнилось двадцать шесть.

– Для меня она маленькая… Ну, для всех нас. Вы понимаете.

– Понимаю.

Саймон взял руку Марты в свои. Она тихонько двинула головой.

– С днем рождения, милая.

– Доктор Крис приходил этим утром, принес ей вот что… Смотрите. – Ширли взяла в руки яркого розового плюшевого осьминога с огромными вращающимися глазами. – Мы положили его ей на колени. Она весь день старалась до него дотянуться.

Мягкие игрушки. Шарики. Яркие предметы. Цвета. Все детское.

Он вспомнил тот день, когда она родилась и он заглянул в колыбель. Ему она показалась куском пластилина, такая же бледная и бесформенная. Только волосы у нее были красивые. «Живи долго и счастливо», – было написано на одной из открыток блестящими буквами, поверх огромного розово-малинового цветка. Но правда ли это то, что стоит ей желать? Чтобы это продолжалось еще долго? Год за годом, ведущие в никуда. Он погладил ее мягкую, шелковистую руку, которая безвольно и неподвижно лежала у него в ладонях.

– Я надеюсь, вы найдете этого маленького мальчика, мистер Серрэйлер, я не могу спать, все думаю о нем, представляете? Я даже была не уверена, что вы сегодня придете, со всем этим.

– Мне надо будет идти через минуту. Я не хотел пропускать ее день рождения, но надолго я не задержусь.

– Есть какие-нибудь новости?

– Не особо.

– Я так полагаю, вы не можете рассказывать…

– Я продолжаю говорить людям одно и то же, Ширли, что я бы обязательно все рассказал, если бы было что. На данный момент мы идем по холодному следу.

– Я так поняла, что вы собираетесь проводить этот следственный эксперимент… Может быть, кто-то вспомнит, что видел его.

– Может быть. Иногда это работает.

– Бедный ребеночек. Христос спаси его и сохрани. Слава Господу нашему. – Ширли закрыла глаза и сложила руки, и ее голос наполнился жаром. – И пусть тот, кто забрал его, знает, что Господь отмстит за Малых Сих, и пламя ада ожидает злодеев и безбожников. Аминь.

Саймон быстро вышел из комнаты, пораженный той страстью, которая зазвучала в голосе сиделки, обычно таком мягком и нежном. Он обернулся на свою сестру, которая лежала в яркой от шариков комнате, и это зрелище радовало его весь день.


Когда он зашел в участок десять минут спустя, на долю секунды его сердце замерло в груди. На скамейке в главном офисе сидел мальчик лет девяти в форме школы Сейнт Фрэнсис. У него были волосы, как у Дэвида Ангуса, бледное, слегка веснушчатое лицо, торчащие уши и серьезное выражение в глазах. У его ног стоял школьный портфель, который, как Саймону было известно, был у Дэвида, когда он прощался со своей матерью.

Этот мальчик был не Дэвид Ангус.

– Хьюго Пирс, босс… Не могли поверить своей удаче. Этот парень будто его копия.

– Он нормально это воспринимает?

– Отлично – он хочет стать актером. Мечтает быть звездой в фильме про древнеримскую армию.

– Боже мой – и он считает, что это хорошая тренировка?

– Мать немножко беспокоится. Но она сказала, что ваш зять был настолько добр к ним, что она не может ни в чем отказать вашей семье.

– А, понятно, пациенты Криса? Да, они все для него сделают. Даже это.

– Все подготовлено, чтобы начать завтра в семь сорок пять утра.

– Хорошая работа, Натан. Что насчет Брента Паркера?

– Он в хостеле в Бевхэме. У нас ничего на него нет, босс. Это был не он. У него даже нет машины.

– Кто сказал, что у него должна быть машина?

– Вы хотите сказать, что парень просто ушел за руку с кем-то, кого не знал?

– Не останавливайся на своих предположениях. Никто не сообщал, что видел, как он садится в машину, и мы понятия не имеем, ушел ли он один или с кем-то, знал он этого кого-то или не знал. Оставайся открыт для любых возможностей – для любых.

– Босс.

– Какие-нибудь сообщения поступали?

– Ни писка.

– Твою мать.

– Ну, отсутствие обращений – это тоже неплохо, разве нет?

– Я не к тому, что хочу услышать еще одно сообщение о том, что ребенок пропал по пути в школу. Но эта тишина начинает действовать мне на нервы.

– Ну, значит, он умный.

– Нет, просто везучий, – Саймон со всей силы ударил кулаком по столу. – Чего там у этих хакеров?

– Пока ничего.

– Возьми мне кофе у киприотов, ладно? Двойной эспрессо и один их горячий сэндвич… Я ничего не ел с семи. Я только вернулся от сестры.

– У доктора Дирбон уже родился ребенок, босс?

– Не этой сестры. От Марты. У нее сегодня день рождения.

Натан выглядел смущенным. Он и был смущен. Он никогда не знал, как реагировать, когда старший инспектор время от времени заводил разговор о своей неполноценной сестре, так что он просто предпочитал менять тему. «Как и все остальные», – подумал Саймон.

– Пару машин угнали прошлой ночью… Та же история, все дорогие, один «Ягуар», один «Рэндж Ровер»… Одну из гаража, одну с подъездной дорожки у дома. Никто ничего не видел и не слышал… Чисто, как трель соловья.

– Машины сейчас в список моих приоритетов даже близко не попадают. Пусть с этим разбираются патрульные. От вас мне нужно, чтобы вы рыли дальше; все случаи за последние три года, когда дети сообщали о том, что кто-то ошивался рядом с ними или незнакомцы с ними заговаривали… Что угодно. И надо еще раз провести проверку по стране. Я ищу нераскрытые дела… Похищения детей или когда дети исчезали на короткий промежуток времени, потом были найдены живыми, но не в состоянии дать показания. Помнишь дело Блэка? Он путешествовал по стране в фургоне, и детей, которых он убил, находили очень далеко от дома. Он подбирал их там, где проезжал, ни от чего больше не отталкиваясь. Может, кто-то делает то же самое?

– У нас проводится очень много такого рода проверок, босс.

– Значит, я хочу, чтобы их проводилось еще больше, понятно? Что там насчет постера на стене у Брента Паркера, кстати?

– Вы не поверите. Он внезапно вспомнил, что действительно его туда повесил, – чтобы он служил напоминанием, как он говорит. О том, что может случиться. Говорит, ему нужно было себе об этом немного напомнить.

– Ты веришь ему?

Натан сделал паузу. А потом заговорил, будто подражая Серрэйлеру:

– Да, босс. Это смешно. Но я верю.

– Ладно. Тогда и я верю. А теперь иди отсюда.

Натан ушел. Старший инспектор почти никогда не повышал голоса. Когда он это делал, это, скорее всего, значило, что он в бессильной ярости на самого себя, чем на кого-либо другого, но все равно на пути у него лучше было не попадаться. Серрэйлер всегда производил на Натана впечатление человека, который большую часть времени остается спокойным и приятным, но при этом сдерживает внутри себя бурлящий котел, готовый однажды взорваться совершенно потрясающим образом.

– Секс, – сказала Эмма, когда он однажды об этом упомянул.

– Я не думаю, что он у него есть.

– Хрень какая.

– Ты хочешь мне сказать, что ему нужна хорошая женщина?

– Что-то в этом роде.

Двадцать шесть

– Я покрасила ей ногти, ты видела? Этим розовым лаком, с блестками… Они теперь так красиво выглядят.

Ширли отдала свой зонтик Розе, пока доставала ключи и открывала дверь. Ветер и дождь били им в спины.

– Я не понимаю, зачем ты так стараешься, она же даже не понимает. Она ничего не замечает.

– Она заметила твой шарик.

Они зашли внутрь, когда буря завладела дверью и со всей силы захлопнула ее за ними.

– Снимай с себя все и неси на кухню. Я промокла насквозь, с меня вода буквально льется.

Через десять минут занавески были задернуты, свет и отопление включены, и они уютно устроились на кухне. Иногда, после долгой дневной смены, Роза оставалась у Ширли поужинать и поспать на ее диване, чтобы сэкономить на поездке на автобусе через весь город. Она могла бы спать на одной из кроватей в комнате для персонала, но там было неудобно и к тому же в конце рабочего дня ей хотелось уйти из этого здания. Это было странно – бунгало располагалось совсем рядом, через лужайку от Дома, его можно было увидеть в окно, но все же здесь был совсем другой мир.

Этот мир, который Розе нравился, особенно по сравнению с теснотой и духотой ее семейного дома с валяющимися повсюду компьютерными прибамбасами и музыкальными приемниками ее братьев, ярмарочным вязанием ее бабушки и черными сумками с товарами, которыми торговала на рынке ее мать. Ширли заходила на чай один или два раза и сказала, что ей нравится снова быть частью семьи, но там было негде поговорить, везде стоял шум, работал телевизор или играла звуковая система. Здесь было лучше.

– Забавный денек.

У них были свои ритуалы. Каждый раз, когда они возвращались с этой смены, у них был завтрак, в половину девятого вечера. Ширли брала яйца, бекон и помидоры из холодильника, Роза ставила чайник и резала хлеб. Ветер не переставая гремел хлипкими металлическими оконными рамами, дождь лил как из ведра.

– Я не знаю, как ты выдерживаешь тут одна, под скрип и вой всех этих деревьев. Я бы с ума сошла от страха.

– Господь и его ангелы присматривают за мной. Слава им. Я не знаю, чего можно бояться в небольшом ветре.

– Ты правда думаешь, что ей понравился шарик?

– Ты видела ее лицо? Она ему порадовалась.

– Бедняжка.

– Я думаю, у нее действительно был очень хороший день… Все эти подарки, цветы, которые принес старший инспектор, и то, что почти вся ее семья пришла навестить ее.

– Бедная миссис Фокс. Никто не приходил навестить ее четыре года, а теперь ее нет.

– Это было к лучшему, Роза, теперь она с Господом, а жизни у нее все равно не было. Здесь ничего не оставалось, только оболочка. У Марты есть гораздо больше.

– Тогда зачем, как ты думаешь, Господь сделал их такими? Ты все время говоришь, что для всего есть причина, но взгляни на Марту Серрэйлер, взгляни на Артура… Что за причина у Бога для этого? – Роза попеременно находила ревностную религиозность Ширли то привлекательной, то отталкивающей. Она однажды приходила в евангельскую церковь, и пение с танцами и хлопаньем в ладоши было действительно замечательное, очень духоподъемное. Люди приезжали сюда за много миль. Только вот после этого было много чего странного.

– Не наше дело задавать такие вопросы. Господь знает.

– Ты же не можешь сказать, что это наказание, ведь нет? В любом случае, для Марты точно нет. Она никогда ничего не делала. Она никогда даже не была на это способна.

– Марта – это одна из невинных божьих душ. Один из его избранных ангелов.

– Я не понимаю.

– Однажды поймешь. Я молюсь за тебя каждый день.

– Мне не нужно, чтобы за меня молились, спасибо.

– Конечно, нужно. Всем нам нужно. Слава Господу.

Ширли аккуратно разложила яйца и бекон на тарелки, пока Роза намазывала маслом тосты. Ветер чуть не разбил форточку одним яростным порывом. Свет замигал.

– Это как раз то, что нам сейчас нужно, чтобы отключилось электричество.

– Я Свет Миру, – сказала Ширли, разливая чай.

А за зеленой влажной лужайкой, за дико качающимися на ветру деревьями, в заднем крыле «Айви Лодж» горел свет. Электричество так и не отключилось.


Хестер Бизли выкатила тележку с напитками и наполнила пластиковые стаканы-непроливайки чуть теплым «Овалтином». Пациентов, которым нужны были лекарства, последний раз перед сном посещали медсестры.

Задумавшись, Хестер открыла дверь комнаты номер 6 и на секунду удивилась тому, как там было темно и холодно. Она включила свет. Кровать была убрана. Обогреватель выключен. Дверь шкафа открыта нараспашку. Немного же это заняло, подумала она, выходя из комнаты. Миссис Фокс умерла всего полдня назад, а в комнате от нее уже не осталось и следа. Она могла никогда и не существовать.

А вот мистер Пилгрим существовал, он сидел неподвижно, не издавая ни звука, не считая трясущихся рук и нитки слюны, которая стекала с его подбородка в слюнявчик. Когда она его проведала, она пошла к Марте, комната которой была в этот день очень жизнерадостной – с открытками, цветами, новой мягкой игрушкой и шариками, все еще привязанными к кровати.

– Не укладывай ее пока, – сказала сестра Эйлин, просунувшись в дверь, – ее хочет навестить еще кто-то, доктор оставил записку на стойке.

– Я тогда ее немного освежу. О, смотри-ка, кто-то покрасил тебе ногти, очень мило, могу поспорить, это была Ширли. Тебе нравится? Ты такая красивая девочка.

Эйлин Веттнон поморщилась из-за того, что она разговаривала с ней, как с ребенком, но так уж Хестер с ними общалась, да и какая Марте была разница?

Животные оставляют самых слабых из своего помета умирать на морозе. Люди раньше делали так же. Сейчас существуют все средства для того, чтобы так не поступать, если только они сами способны жить дальше. Никто не позволит им просто так исчезнуть в небытие.

Ну, семья Марты хотя бы делала что-то большее, чем просто выписывала чеки.

Эйлин отперла ящик с лекарствами и отсчитала таблетки снотворного для леди Фисон в пластиковый стаканчик. Чтобы заставить ее их принять, ей, возможно, придется минут пятнадцать потрудиться. Она открыла дверь. Старая лысая женщина сидела на кровати и пялилась в пространство, а ее радио играло ирландскую танцевальную музыку. Радио леди Фисон всегда играло какую-нибудь музыку, с утра до вечера. Если ее выключали, она плакала; если она не играла долго, она кричала.

– Вот так, – сказала Эйлин, встряхнув капсулы в маленьком пластиковом стаканчике.

Тем временем Хестер протирала влажной салфеткой лицо Марты Серрэйлер и вплетала ленточку ей в волосы.

– Чтобы вы хорошо смотрелись на балу, Ваше Королевское Высочество.

По собственной внезапной прихоти она достала один яркий красный цветок из букета на столе и закрепила его на мягких, светлых волосах девушки.

– Ты моя красавица, – сказала она. – Кто моя красавица?

Марта не пошевелилась.


В бунгало тем временем попугай Элвис так внезапно издал звук движущегося поезда, что Роза подскочила на стуле. Они играли в карты.

– Отвали!

– Элвис, я накину на тебя покрывало. Я не потерплю ругательств.

– Боже, храни Королеву.

– Так-то лучше. Мы любим Ее Величество, не так ли?

– Ты видела фотографию принца Уильяма в «Мэйл»? Копия своей матери – то, как он застенчиво опускает глаза, ну, ты знаешь.

– Мне нравится Уильям.

– Ну, а мне нравится Чарльз. Он сделал столько хороших вещей, о которых никто даже не слышал… Все эти дела с молодежью и то, что он пытается заставить их не строить так много своих небоскребов.

– К черту, к черту, к черту.

– Так, ну все, я тебя предупредила.

Ширли взяла красное велюровое покрывало и кинула его на клетку с попугаем.

– Никогда не сдаваться, – сказал Элвис, прежде чем погрузиться в темноту и тишину.

Они не ложились до одиннадцати, смотрели телевизор, говорили о королевской семье, играли в карты. В десять Ширли достала бутылку бристольского ликера «Харви», чтобы они, как обычно, выпили по стаканчику.

– Я всегда считала, что все, кто ходит в церковь, – трезвенники.

– Это методисты… англичане… К нам не имеют никакого отношения.

– О.

– Вино веселит сердце человека, – сказала Ширли и подняла свой бокал.

– Твое здоровье. О, хорошо, сегодня Хув Эдвардс, – сказала Роза, когда начались новости.

Ветер задул сильнее, хлеща ветками деревьев. Две или три машины свернули на дорожку, освещая фарами потоки дождя. К одному или двум жильцам приехали гости. Правил здесь не было, люди могли приезжать и уезжать, когда им захочется. Это делало это место больше похожим на дом, чем на «Дом», как говорила старшая сестра Скаддер.


В коридорах стало тихо. Некоторые спали. Напитки были выпиты, лекарства розданы. Лампы на некоторых прикроватных тумбочках еще горели, но комната отдыха и зимний сад были пусты, а стулья сложены и прислонены к стенам в ожидании утренней уборки.

В холле яркая тропическая рыбка плавала в своем неоновом аквариуме среди миниатюрных деревьев раскачивающихся водорослей.


Ширли и Роза легли в свои постели в десять минут двенадцатого и вскоре после этого заснули. Им предстояла утренняя смена, такое было расписание. Они обе закончат работу завтра в два часа дня, а потом у них будет тридцатишестичасовой отдых.

Машина последнего гостя уехала. Свет начал гаснуть.

Буря усилилась.

Двадцать семь

Утро четверга, небо затянуто тучами. Собирается дождь. На Соррел Драйв в семь часов утра прибыли полицейский фургон и два автомобиля и встали в нескольких ярдах от дома Мэрилин и Алана Ангусов. В «Форде Фокусе», приехавшем за ними, рядом со своими родителями сидит испуганный, посеревший Хьюго Пирс.

– Ненавижу я эти эксперименты, – сказал сержант Натан Коутс с набитым чипсами ртом. – Они на всех наводят жуть. Бедный пацан, – он кивнул в сторону машины Пирса.

– Ну да, но если что-то всплывет…

– Ничего не всплывет.

– Откуда ты знаешь? Что вообще с тобой такое?

Натан смял свой пакетик от чипсов.

– Он не дает мне покоя, этот пацан… Он постоянно у меня в голове, понимаешь, что я имею в виду? Целыми днями он там… И это нехорошо.

Накануне ночью он то же самое сказал Эмме:

– Он мертв.

– Ты этого не знаешь.

– Да знаю. И ты знаешь. Разве нет?

Эмма не ответила.

– Прямо в моей голове, – снова сказал он, прежде чем выйти из машины на темную улицу сразу после того, как старший инспектор остановился перед ними.

– Босс.

– Доброе утро, Натан. – Они оба какое-то время постояли молча, глядя на дом Ангусов, спрятавшийся за забором. Свет горел только наверху.

– Бедолаги.

Серрэйлер покачал головой.

– Что-то тут должно быть, – сказал он, больше себе, чем кому-то другому, – просто обязано. Что-то… Или кто-то… Слишком долго это все продолжается.

– Ночью что-нибудь приходило?

Серрэйлер едва заметно покачал головой, поднял воротник, чтобы спрятаться от дождя, который успел начаться, и пошел по направлению к дому.

Ему он тоже не давал покоя, подумал Натан. Он и у него в голове тоже.

Машина притормозила рядом с ними и медленно поехала мимо, водитель откровенно пялился, но, как только Натан двинулся к ней, снова набрала скорость и уехала.

Натан вернулся обратно в машину к детективу Мартину.

– Ты записал его номера?

Дэвид Мартин показал на свой блокнот.

– Чертовы вуайеристы.

Моросящий дождь размывал картину в лобовом стекле. Было еще темно.


В бунгало тем временем Ширли Сапкот обожгла себе рот чаем. Роза закалывала свои волосы, которые выскальзывали у нее из рук и никак не укладывались в прическу. Попугай Элвис молчал, покрывало было все еще накинуто на его клетку.

– Как посреди горячей ночи, – пробормотала Ширли и плеснула себе холодной воды в кружку.

– Ох, хотелось бы.

– Ты будешь тосты?

– Нет, спасибо. – Роза зашла на кухню. Она подошла к окну и приподняла край занавески.

– Темно, как в колодце. Дождь идет. В такие дни хочется просто залезть с головой под одеяло.

Ширли сняла покрывало с клетки Элвиса.

– Черт возьми, – сказал попугай, раскачиваясь на своем насесте. – Черт возьми. Черт возьми. Черт возьми.


Они пошли к «Айви Лодж» по лужайке, держась за руки под темным дождем.

– Хуже некуда, – сказала Роза.

Ширли оступилась и угодила ногой в лужу с грязной водой, что заставило их сначала нервно похихикать, а потом разразиться таким бурным смехом, что им пришлось какое-то время простоять в дверях, чтобы отдышаться.

На улице простой дождь перешел в ливень.


Еще не рассвело, когда Ширли вкатила поднос в комнату Марты, и она не стала раздвигать шторы, а включила прикроватную лампу и начала готовить поднос.

– Ты здесь в лучшем месте, дорогая, там снаружи просто ужасно, а еще я наступила по щиколотку в лужу, и ты бы слышала, как ругается этот попугай, мне постоянно приходится за него краснеть…Ты никогда в жизни таких слов не слышала… Да, точно не слышала, нет же, правда, милая? Просыпайся.


– Я поняла, – сказала она потом, – я сразу поняла. Не то чтобы она выглядела по-другому, она выглядела совершенно как всегда, просто там была… Такая тишина в комнате, такая неподвижность, понимаете? Все поменялось. Я посмотрела на ее лицо, и ее лицо выглядело как всегда… Только не так. Просто не так. Благослови ее Бог. Бог возлюбит ее незапятнанную душу.

Но потом она плакала, сидя в комнате для персонала с Розой, которая держала ее за руку, и слезы текли у нее сквозь пальцы и сбегали по локтям. В доме, где смерть такая частая гостья и где иметь дело со смертью – это почти часть ежедневной работы, смерть Марты Серрэйлер выбила из колеи всех.

– Тогда дождя не было, – говорила Мэрилин Серрэйлер снова и снова. – Дождя не было. Как они смогут это сделать, если все настолько по-другому? Я бы никогда не оставила Дэвида на улице под дождем. – Она была права, Серрэйлер знал это. Она не хотела, чтобы эксперимент продолжался, потому что не могла этого вытерпеть, и это была нормальная реакция… Но дождь заставлял все вокруг выглядеть по-другому, заставлял тех людей, которые в то утро шли пешком, поехать на машине, а тех, кто все-таки пошел, торопиться и смотреть под ноги. И Дэвид Ангус не сидел бы совсем один у калитки под дождем.

– Вам придется все это отменить, так ведь?

Он с трудом мог смотреть в ее изможденное лицо. Ее волосы были давно не мыты и грубо завязаны резинкой на затылке, макияжа на ней не было. Мэрилин Ангус постарела на двадцать лет.

– Нет, – сказал он мягко. – Мы сделаем это. Все на своих местах, и дождь ослабевает… И я не уверен, что Хьюго выдержит это второй раз.

Хьюго Пирс стоял вместе со своими родителями у одного из полицейских фургонов. Может, он и мечтал сниматься в фильме про древнеримскую армию, но его настоящая роль в сегодняшнем эксперименте заставила его так распереживаться, что они уже сомневались, согласится ли он играть ее вообще. В конце концов бесчисленные подбадривания и прочувствованные речи о том, сколько пользы он может принести, довели его до двери дома Ангусов, где он теперь и стоял, прижавшись к своей матери с исказившимся лицом.

Мэрилин надела тот же пиджак и тот же шерстяной свитер, которые были на ней в день исчезновения Дэвида, взяла в руки ту же сумку и тот же портфель. Но тогда она выглядела с иголочки – старший инспектор знал это, – она была собрана, волосы были только что вымыты.

Он никак не мог указать ей на это. Он открыл переднюю дверь. Они побежали.

Как-то они сделали это. Как-то Мэрилин нашла в себе мужество отвести мальчика, который был так невероятно похож на ее сына, к своей машине, припаркованной на въезде. Дождь все еще лил как сумасшедший. Саймон только чертыхался, глядя с противоположной стороны улицы на то, как проезжающие мимо машины поднимают за собой фонтаны воды, а несколько соседей изо всех сил пытаются воспроизвести свои обычные действия именно так, как они делали тогда.

Как-то.

Его телефон зазвонил, когда машина Мэрилин заезжала за угол Соррел-драйв. Хьюго Пирс медленно шел к калитке.

Он проговорил в трубку:

– Серрэйлер.

Секунду или две он не мог понять, что говорит ему его зять. Его глаза остановились на маленьком белолицем мальчике со школьным портфелем и в кепке, который теперь стоял у калитки рядом с домом напротив. Мимо проехал мужчина на велосипеде, опустив голову под дождем. Был ли он здесь тогда? Проезжал ли он мимо точно так же именно в этот момент? Саймон повернулся, чтобы посмотреть на него, пока он совсем не уехал.

Голос Криса звучал странно из динамика его телефона.

– Сай?

– Да.

– Ты меня слышишь?

– Я на Соррел-драйв – у нас сейчас в самом разгаре реконструкция последних известных передвижений Дэвида Ангуса.

– Боже мой.

– Что-то с Кэт?

– Нет, – тихо сказал Крис, – не с Кэт…

Саймон Серрэйлер выслушал его и, когда его зять закончил, сказал: «Понятно. Спасибо» – и разъединился.

Он уставился на мобильный телефон в своей руке. Хьюго Пирс все еще ждал. Просто ждал. Промокший до нитки.

Натан Коутс помахал ему из полицейской машины в нескольких ярдах от него.

Старший инспектор снова посмотрел на свой телефон. А затем набрал номер сержанта.

– Ладно, остановимся на этом, – сказал он Натану спокойно. – Скажи родителям пойти к мальчику. И отведи миссис Ангус обратно домой. – Дождь сбегал по его волосам в глаза, и его куртка совсем промокла.

Натан Коутс побежал к нему через всю улицу, поскользнулся на мокрых листьях и чуть не упал. Он что-то кричал, что-то про то, как все прошло, что они смогли заметить, но как только он подошел ближе к Серрэйлеру, поток его слов прервался.

– Босс?

Серрэйлер уставился на него.

– Все нормально?

– Да. – Он снова посмотрел на свой мобильный, как будто он сейчас позвонит и он услышит, как Крис сообщает ему, что произошла ошибка. – Моя сестра умерла.

Двадцать восемь

Доктор Дерек Викс, главный терапевт «Айви Лодж», сидел в комнате для персонала, пил чай и ел сэндвичи с беконом, которые ему принесли. Он пересмотрел дозировку лекарств для мистера Пармитера, прописал антибиотики для лечения ушной инфекции мисс Леммен и подписал свидетельство о смерти Марты Серрэйлер.

– Проверяешь меня? – спросил он с набитым хлебом ртом, когда в комнату вошел Крис.

– Не говори глупостей.

Дерек Викс был хорошим доктором, но суровым и резким человеком. Пациенты, казалось, его любили. Крис и Кэт всегда не могли взять в голову, почему.

– Твоя свояченица… Это произошло не из-за легочной инфекции как таковой.

– Сердце?

Викс кивнул, отхлебывая чая.

– Хочешь посмотреть на нее?

– Я, конечно, туда схожу. Но ты лечащий врач, так что все будет, как ты скажешь, Дерек.

Дерек Викс поднялся.

– Кажется, персонал несколько выбит из колеи.

– Они любили ее. Так хорошо о ней заботились.

– Но все же к лучшему.

– Конечно… Только не скажи это при ком-нибудь другом.

– Ричард бы согласился. Всегда говорил мне, что ее здесь быть не должно.

Крис ни минуты не сомневался, что его тесть говорил это очень много раз.

– И все-таки… Штука в том, что если кто-то любит их, то они…

– Штука в том, чтобы достучаться до них до того, как они начнут лаять. Если не давать им ничего, ни любви, ни внимания… Что от них останется? Сара работает в детском доме в Таиланде, я тебе говорил? Никто не любит этих несчастных маленьких бедолаг. И никогда не любил. Они превращаются в животных.

Он широкими шагами вышел из комнаты.

Крис постоянно должен был себе напоминать, что у Дерека была очаровательная жена и три дочери, в том числе Сара, которая отучилась на врача тем летом и сразу поехала работать на Дальний Восток.


Ширли Сапкот шла вниз по коридору, когда Крис решил направиться в комнату Марты. Глаза у нее были красные.

– Упокой Господь ее прекрасную душу, теперь она ангел среди ангелов. Она не сделала недоброго дела и не сказала плохого слова за всю свою жизнь, доктор Дирбон, и о ком еще вы можете такое сказать? Только о новорожденных детях, и все, и такой она и была. Такой же неоскверненной.

– Вы правы. Я знаю, как вы ее обожали и как хорошо о ней заботились. Мы все знаем.

Ширли пошла за ним в комнату.

– Как только я посмотрела на нее, я поняла. Мне не пришлось даже дотрагиваться до нее. Вы знаете, как это бывает, доктор.

– Знаю.

– Вчера она казалась совершенно здоровой, вы знаете, такой счастливой… Я знала, когда она была счастлива. Все пришли ее повидать, кроме доктора Кэт, конечно… Как она, доктор Дирбон?

– Устала ждать… И расстроена этим, конечно.

– Да… Но знаете, что я вам скажу, тяжелее всего это воспримет старший инспектор. Это всегда было так трогательно, смотреть на него рядом с ней, слушать, как он разговаривает. Да, ему будет тяжело.

Крис встал у кровати Марты. Смерть, как всегда, была обманчиво прекрасна. Если не обращать внимания на глубокую неподвижность, можно было подумать, что она спит. Но смерти тут нечего было делать в смысле сглаживания морщин, наложенных временем и невзгодами, потому что у Марты их не было. Ее кожа была как у ребенка, ее волосы лежали очень аккуратно, ее лицо было пустым и гладким, и, как сказала Ширли, совершенно неоскверненным – не оскверненным опытом, знаниями, ошибками, эмоциями – жизнью.


Кэт Дирбон посадила Сэма и Ханну в машину Филиппы Грэйнджер – Грэйнджеры были их ближайшими соседями, и Филиппа с удовольствием брала на себя обязанность подвозить детей до школы последние несколько недель. Она убрала посуду после завтрака со стола, протерла его, загрузила посудомойку и насыпала миску с кормом для Мефисто. Когда она нагнулась, чтобы поставить ее на пол, по ее ногам потекла вода и образовала на плитке лужу. Кэт издала вздох облегчения и подтянула к себе телефон через столешницу.

– Привет, детка.

– Крис, тебе надо позвонить Кэрол Стэндиш.

Кэрол была заменяющим врачом, которая взяла на себя дела Кэт на время ее декретного отпуска. Она недавно переехала в Лаффертон, казалась дельной, приятной, но слегка холодной. Им повезло, что она пришла к ним, найти заменяющих врачей становилось все сложнее.

– Она еще не работает.

– Сейчас начнет. У меня схватки.

Дэвид

Куда мы идем?

Я больше не хочу в эту машину. Я просто хочу поехать домой, прямо сейчас, пожалуйста.

Это игра? Или спор?

Тогда хорошо, но можно ее прекратить сейчас и сказать, что вы выиграли?

Не тяните меня за руку, очень больно там, где вы тянули раньше, очень, очень больно… Не тяните за нее.

Я не хочу в эту машину, но я пойду, я сяду в нее, пожалуйста, не тяните меня за руку.

Темно.

Всегда темно.

Я не видел солнца уже очень давно. С тех пор, как…

Почему мы всегда едем в темноте?

Я очень устал ездить по разным местам.

Почему мы все время едем куда-то еще?

Я думаю, сейчас мы очень далеко от дома.

Мне это не нравится.

Я хотел бы, чтобы вы остановились.

Пожалуйста, остановитесь.

Двадцать девять

Старший инспектор окинул взглядом комнату. Он мог видеть все в их лицах. Усталость. Разочарование. Искры упрямой решительности. Но не надежду. Теперь они ожидали худшего. Единственный вопрос был только – когда.

– Что же, сегодняшний утренний эксперимент не дал нам, считай, ничего… Дождь, конечно, сильно изменил сценарий, но дело не только в этом… Никто к нам не пришел сказать, что что-то заметил, потому что заметить что-то было невозможно… Вот так просто. Мы заставили мальчика и миссис Ангус пройти через это напрасно.

– Босс, минуту назад позвонил велосипедист… Сказал, что он проезжал мимо этим утром, но ничего не знал про эксперимент и только потом услышал про него на работе.

Серрэйлер вспомнил его, как он промелькнул перед ним на горном велосипеде, опустив голову под дождем.

– Он придет сюда?

– Где-то через час… Он не может уйти с работы раньше. Он вспомнил, что видел мальчика у калитки тем утром.

Пара человек в комнате потрясли кулаками в воздухе.

– Что-нибудь еще?

– Пока нет.

– Спасибо всем вам. Я знаю, как все это невыносимо, но мы не можем это так оставить.

– Босс? Что мы действительно обо всем этом думаем?

– Я не озабочен тем, чтобы думать, нужно действовать. Мы просто удвоим свои усилия по поискам мальчика, Дженни. У нас нет других вариантов.

Серрэйлер вышел из комнаты, как всегда, оставив за своей спиной приглушенный гул облегчения.

– Он знает, что он мертв, – сказала Дженни Хамбл. – Почему он просто не выступит с объявлением?

Натан Коутс повернулся к ней.

– Даже если так, разве мы не должны все равно его найти? Подумай о родителях. Хуже всего не знать и никогда не найти, можешь спросить кого угодно. Любой, у кого кто-нибудь пропадал, тебе об этом скажет.

– Мой отец однажды потратил целую неделю только на то, чтобы найти нашу собаку. На самом деле он так и не сдался, до сих пор думает, что она вернется.

– Да. Хуже всего – это не знать.

Комната опустела, и дверь за ними захлопнулась.


Саймон Серрэйлер стоял у окна в своем кабинете и смотрел на парковку. Только минул полдень, а света все равно не хватало. Ему казалось, что он прожил уже столетие с тех пор, как проснулся сегодня утром.

У него зазвонил телефон.

– С вами хочет поговорить старший констебль, сэр.

«Ну вот, сейчас начнется, – подумал он устало… – Почему никакого прогресса?.. Что конкретно вы…»

– Саймон?

– С добрым утром, мэм.

Пола Девениш была одной из немногих женщин – старших констеблей, ей было за сорок, а полицейским офицером она стала в двадцать, у нее была Королевская полицейская медаль и медаль за отвагу. Она прибыла в округ восемнадцать месяцев назад и смогла сразу повысить уровень работы органов полиции, уровень раскрываемости и общий моральный уровень. Она была эффективна, энергична, пугающе осведомлена обо всех тонкостях работы полиции и очень активна. К тому же она умела найти подход к людям и проявить сострадание. Саймон в высшей степени ее уважал.

– Как у вас все справляются? Я знаю, каково бывает с этими делами, когда день проходит за днем, а ничего нового не появляется… Это мучительно для всех.

– Да, такие они сейчас и есть. Полные решимости, но измученные. Мы так и продолжаем бродить впотьмах, как и с самого начала.

– Я планирую приехать в участок в пятницу, но не мог бы ты замолвить за меня словечко перед ними, сказать, что я на их стороне? Я не хочу, чтобы они чувствовали, что их пытаются подловить, когда на них и так оказывается такое давление.

– Спасибо, мэм, я так и сделаю. Они это оценят. Команда сейчас как никогда нуждается в ободрении.

– Взбодрятся они только когда найдут мальчика, но я сделаю, что смогу. Так, а у тебя как? Возьмешь день отгула?

– Мэм?

– Я только услышала о твоей сестре.

Это была одна из тех вещей, которая делала старшего констебля такой потрясающей, – она знала все практически еще до того, как это произошло, включая вот такие личные моменты.

– Возьму пару дней отпуска… Вы всегда можете мне позвонить, если я понадоблюсь.


Дождь ненадолго прекратился, но небо нависало над головой свинцовыми угрожающими облаками. Фары машины были включены. Женщина с ребенком в коляске решила перебежать дорогу и кинулась прямо к нему под машину. Саймон чертыхнулся и нажал тыльной стороной ладони на сигнал, испугав ее. Ребенок заплакал.

Он медленно снял ногу с педали.

Его голову занимала Марта. Он понимал, что то, что случилось – тихая смерть во сне, – было подходящим завершением для жизни его безнадежной сестры. Потому что он понимал, что она была безнадежна, тут он себя не обманывал. Ему было жаль не ее, ему было жаль себя. Близость, которая у него с ней была, внезапно оборвалась, и его чувства повисли в воздухе. Не было больше человека, на которого он бы мог их направить. Ее смерть породила внутри него тяжелую и тоскливую пустоту.


Его мать была на кухне, стояла у плиты в ожидании закипающего чайника и, к его удивлению, была в своей алой ночной сорочке и с неуложенными волосами – так она обычно никому не показывалась.

Она повернулась к Саймону, когда он вошел, и он заключил ее в объятия. Без макияжа и строгого костюма она выглядела старше – и уязвимее. Отполированная внешняя оболочка, которую она обычно показывала миру, часто казалась ему крепкой, словно покрытой лаком, но сейчас это была настоящая женщина, которая на минуту крепко прижалась к нему, а потом отступила, когда засвистел чайник.

– Я съездила на нее посмотреть. А потом я вернулась домой и, боюсь, снова заснула. Мне нужно было на какое-то время очистить голову от любых мыслей.

Он не припоминал, чтобы его мать делала что-то подобное хоть раз в жизни. Ему стало интересно, как справляется со смертью Марты его отец, который так долго и во всеуслышанье ее ждал?

– Я не плачу, – сказала Мэриэл Серрэйлер, – я выплакала все слезы о ней много лет назад. Ты же понимаешь?

– Да. Но это все равно шок. Еще вчера с ней было все нормально – ну, или казалось, что все нормально.

– Да, но только так всегда и было. Она же не могла тебе сказать, как на самом деле себя чувствует.

Его мать наполнила кофейник и села напротив него.

– Я поеду в «Айви Лодж», – сказал Саймон, потянувшись за молочником. – Я взял отгул на остаток дня.

– Я удивлена, что они могут тебя отпустить.

– Дело Ангусов? У нас ничего нет.

– Ох, милый, какие-то жуткие грозовые тучи сгустились у нас над головами. И через них я уже не могу разглядеть путь к солнцу.

– Не похоже на тебя.

– Я и не чувствую себя собой. Я чувствую себя так, будто потеряла то, что считала обузой, но только для того, чтобы понять, что обузой это не было… Ну, когда у тебя на руках твой собственный ребенок, в любом смысле, это никогда не обуза, видимо, так? Но я не понимала этого до сегодняшнего утра… по отношению к ней. И по отношению ко всем вам, конечно, но с Мартой… все всегда было так сложно.

Она уставилась вниз, в свою чашку. Ее кожа была испещрена мелкими морщинками. «Но она была все еще красива, – подумал Саймон, – со своими высокими выступающими скулами, изящным прямым носом – красивая, строгая, немного суровая. И теперь, когда ей пришлось столкнуться не только со смертью младшего ребенка, но и с наплывом странных и неожиданных эмоций, впервые в жизни, – хрупкая».

– Где отец?

– Похоронная служба… Все это.

– Вскрытие?

– Нет… Зачем бы оно понадобилось?

– Наверное, незачем.

– Ричард не хочет никакой суматохи… Только служба в крематории. Прах будет похоронен в церковном саду, и там будет только маленький камень.

– А что ты хочешь?

– О, милый, я оставила это ему, он должен этим заниматься – в этом он профи.

– Почему мы не можем провести полноценную службу? Разве для всех нас вы бы так не сделали? Почему Марта как-то отличается? Мы можем провести небольшие семейные похороны в соборе – в одной из часовен.

– Саймон, я сейчас не в силах бороться. Просто оставь.

– Я все организую. Позволь мне поговорить с отцом.

– Пожалуйста. Не надо. К тому же, какое это имеет значение?

Саймон вылил остатки кофе в свою чашку.

– Это имеет большое значение для меня.

Его мать уселась на своем стуле очень прямо, вытянув спину и не глядя на него. «Она всегда так делала, – подумал он. – Оставляла все как есть, позволяла всему идти как идет, не мутила воду, усмиряла их отца, задабривала их отца, не позволяла разразиться буре. Именно это позволило ей пережить долгий и несчастливый брак с жестоким и грубым человеком – это и еще то, что она могла отстраниться от него с помощью работы, а потом, после ухода на пенсию, с помощью своих комитетов и фондов».

Он не хотел, чтобы Марту просто мрачно кремировали за десять минут и забыли обо всем этом так, будто им было стыдно, и он знал, что Кэт, единственный искренне верующий и религиозный человек в их семье, встанет на его сторону. Но Кэт сейчас была не в том состоянии, чтобы вступать в борьбу с их отцом, и Саймон был не уверен, хватит ли ему духу и силы, чтобы противостоять ему одному, тем более если это так сильно расстроит его мать.

– Ее комната выглядела такой жизнерадостной, – сказала Мэриэл, – там был красный шарик и твои цветы.

– Ширли покрасила ей ногти в розовый и завязала ей ленточку. Она любила ее.

Его мать взглянула на него как будто издалека.

– Как странно, – сказала она наконец. – Как это все было странно.

Она резко подняла глаза, когда услышала машину Ричарда Серрэйлера, остановившуюся снаружи.

– Все нормально, – сказал Саймон, протянув к ней руки и накрыв ими ее ладони.

Его отец быстрыми шагами зашел на кухню.

– Все готово.

Мэриэл встала, чтобы наварить еще кофе.

Стопка с утренней почтой лежала на столе, Ричард Серрэйлер поднял верхний конверт, посмотрел на него несколько секунд, а потом поднял глаза на Саймона.

– Почему ты не бегаешь за преступниками? – сказал он, слегка улыбаясь.

Тридцать

– Если бы в этот момент не зазвонил телефон и если бы это не оказался Крис с новостями, то, клянусь, я бы ударил его по лицу.

– Очень подобающе для старшего инспектора полиции, – сказала Кэт, обращаясь к Саймону, но глядя на своего маленького сына.

Свет от прикроватной лампы заключал в теплый сияющий круг их обоих, лежавших вместе на высокой больничной постели.

Было начало седьмого вечера. Саймон сидел рядом с ней и смотрел на этот зачарованный круг.

– Черт, надо было взять с собой блокнот для рисунков. Это чистое совершенство.

Кэт улыбнулась.

– Будет еще масса других случаев… Мы никуда не денемся.

– Сэм и Ханна приходили?

– Конечно. Сэм всю дорогу изображал свой фирменный звук взлетающего самолета, а Ханна вся порозовела от удовольствия.

– Как я.

Когда Крис позвонил – через пару секунд после циничной ремарки Ричарда Серрэйлера про беготню за преступниками, – его сердце потеплело, и он понял, каким смертным холодом оно было сковано в последнее время.

– Что сказала мама?

– Что всегда говорят… Что вечером водворяется плач…

– …а наутро радость… 6 Ну, кто-то должен был это сказать.

– При этом удивительно, насколько часто это кажется правдой… Смерть – а потом новая жизнь.

– Каждый день, – Кэт погладила своего сына по спине, прежде чем переложить к другой груди, – каждый, каждый день.

– У него есть имя?

– У него их два. Феликс Дэниел.

Саймон смотрел, как его новорожденный племянник присосался к груди, заработав ртом и крепко зажмурив глаза, и его накрыла страшная волна эмоций. В мире не было больше ни одного человека, перед кем бы он смог так же, не скрываясь, плакать, как сейчас.

Кэт протянула к нему руку. Когда он ушел, она подумала, что тоже может разреветься, но в Саймоне эмоции копились и бурлили еще с момента гибели Фреи. Смерть Марты и это новое рождение наконец освободили их, чему Кэт была рада. Но она ничего не сказала, только держала свои руки в его. Сейчас было не время для благодушных слов врача.

Через пару минут он поднялся и пошел в ее уборную. Она услышала, как включился кран. Феликс сильнее уткнулся в ее грудь, и его пальчики сжались от удовольствия.

Когда дверь открылась и зашел Крис, Саймон как раз выходил, с мокрыми светлыми волосами и слегка покрасневшим лицом.

– Ладно, я пошел… Думаю, теперь я просплю целые сутки.

Саймон нагнулся и поцеловал свою сестру, а потом сомкнул ладони на влажной теплой голове Феликса.

– Хорошо, – сказал он и ушел, чуть дотронувшись до руки Криса в последний момент.

В коридоре он остановился, чтобы высморкаться и снова вытереть глаза рукавом. Руки у него тряслись.

Тридцать один

– Помни, ты полицейский, а не друг. Ты на нашей стороне, не на их. Не надо видеть в нас врагов.

Подобное напоминание от старшего инспектора было необходимо в таких случаях, как этот: когда Кейт нужно было держаться в стороне, быть предельно тактичной и нейтральной, но при этом слушать, видеть и передавать полиции все, что она услышит во время ссор Ангусов. Вот кем был семейный полицейский психолог – связующим звеном между семьей и полицией, а не юристом, не жилеткой, чтобы поплакаться, и не другом семьи. Это была тонкая грань, и, балансируя на ней, Кейт начинала чувствовать, что склоняется на сторону Мэрилин.

Они были на кухне и делали запеканку, Кейт чистила картошку, а Мэрилин жарила фарш. В этот момент громко хлопнула входная дверь. Было только начало седьмого, а Алан Ангус не появлялся дома раньше восьми с тех пор, как здесь находилась Кейт.

Мэрилин посмотрела на нее с тревогой и быстро пошла в коридор, оставив Кейт снимать мясо с газовой горелки.

– Что случилось? – услышала она, как нервно спросила Мэрилин. – Что-то не так?

– Почему ты спрашиваешь? Все так.

– Они тебе звонили? Ты что-то узнал?

– Это ты тут сидишь с полицией, если кто что и узнает, так это ты.

– Тогда почему ты так рано? Ты никогда не приходишь так рано.

– Просто отменили операцию… Такое случается.

– Никогда не случалось.

– Смерть случается, и этот пациент умер. Понятно?

– Алан, мне надо поговорить с тобой… Мне это очень тяжело.

– С чего вдруг?

– Тебя никогда нет рядом.

– Сейчас я рядом.

– Ты отрезал себя от меня… и от Люси. Она это замечает.

– Какая мне от этого будет польза, если я буду целыми днями сидеть дома? Это поможет найти Дэвида? Это поможет тебе или Люси? Не говоря уже о моих пациентах.

– О да, твои пациенты.

– Если ты сможешь убедить меня в том, что лучше мне торчать здесь, с тобой дни напролет вместо того, чтобы делать свою работу, я с радостью останусь.

Голоса удалились, когда Алан Ангус пошел к лестнице и его жена последовала за ним.

Кейт закончила чистить картошку, порезала ее, сложила в кастрюлю с водой и стала искать морковку. За этим занятием ее застал телефонный звонок.

– Детектив Маршалл.

– Привет, Кейт, это Натан.

– Что-то случилось?

– Да в общем нет… Просто кое-что всплыло по результатам эксперимента. Сегодня позвонил один парень. Он только что был здесь. Он велосипедист. Говорит, сначала ничего не щелкнуло, но когда он приехал на работу, он вспомнил.

– Что?

– Вспомнил, что он видел, как Дэвид Ангус стоял у калитки… Его школьный портфель лежал на земле… Он смотрел вдаль, на дорогу… Где-то около десяти минут девятого.

– И что?

– И все.

– О.

– Ну, это свидетель… Он определенно там был.

– Да мы это и так знали…

– Может быть… А может быть, его и не было.

– Это как?

– Отец мог вернуться. Сказать, что сегодня сам его отвезет.

– Ой, да ладно тебе. К тому же, криминалисты обшарили всю машину его отца целиком, как всегда. Ты знаешь так же хорошо, как и я, – первыми подозревай родителей, так что постарайся прижать их с самого начала. Но не могли они. Что-нибудь еще велосипедист видел?

– Не-а. Извини.

– Ладно. Спасибо, Натан.

Кейт нашла острый нож и лук и начала нарезать его, предварительно включив холодный кран, как всегда делала ее мама, хотя это ни хрена не помогало от слезящихся глаз.

Значит, теперь она должна сказать Ангусам, что есть новости, но ничего нового при этом нет… Ничего, что они бы уже не знали. Если бы только человек на велосипеде проехал на минуту или две позже, он бы мог… Но так никогда нельзя рассуждать. Работать нужно с фактами, убеждалась она снова и снова, а не с допущениями. Никогда не отбрасывай возможности, но никогда их и не выдумывай. Сосредоточься на том, что знаешь, никогда не отдавайся фантазиям, никогда не позволяй им увлечь тебя…

Сверху она слышала их громкие и злые голоса. Хлопнувшую дверь шкафа. Один исступленный крик.

Она вышла из кухни, когда Мэрилин спускалась вниз. Она сжала голову руками, ее лицо исказилось от слез и ярости.

– Не говорите мне, что все в порядке, потому что это не так… Ничего больше никогда не будет в порядке. Что случилось? Вы что-то узнали…

Кейт повела ее на кухню.

Повсюду в Лаффертоне на вас с плакатов глядело лицо Дэвида Ангуса – с витрин магазинов, из окон домов, с досок с объявлениями, в пабах и клубах, в библиотеке, в спортзале, в бассейне. И не только в Лаффертоне; плакаты были развешаны по всей стране. Дэвид Ангус, девятилетний школьник с открытым лицом и оттопыренными ушами, видел, если он только мог видеть, как матери прижимают детей поближе к себе, а учителя озабоченно наблюдают за детскими площадками и школьными воротами; слышал, если он только мог слышать, как все вокруг говорят об «этом бедном ребенке», о «несчастных родителях»; и что хуже всего, он слышал слова «мертв», «убит» и, чаще всех остальных, слово «безнадежно».

* * *

Глаза Дэвида Ангуса следили за Саймоном Серрэйлером с информационных досок, пока он шел по синему ковру к выходу из родильного отделения Бевхэмской центральной. Он понял, что невероятная усталость не в последнюю очередь была результатом голода. Дома у него было шаром покати, и последнее, чего бы он сейчас хотел, – это ужинать в городе, даже просто в пабе, но вид яркой вывески рыбного магазина «Шпрэт энд Макрель» порадовал его душу.

Он взял свежеприготовленную пикшу с большой порцией картошки, попросил завернуть ее в двойную упаковку и на последнем издыхании направился к дому.

Звенящая тишина, услышанная им за дверью собственного дома, никогда не звучала столь гостеприимно. Он опустил деревянные жалюзи на окнах, спрятав от себя промозглую ночь, включил лампу и отправил в греющуюся духовку свою трапезу сразу после того, как налил себе целый стакан шотландского виски. Он был не большим любителем выпить, тем более когда был дома один, и знал, что этого будет вполне достаточно, чтобы успокоиться, снять напряжение в мышцах и согреть кровь, причем не столько физически, сколько морально.

Он поест, выпьет, сделает себе кофе и почитает – только не новую биографию Сталина, которую он купил накануне; с бокалом в руках он пробежался глазами по своим книжным полкам. Дневник незначительного лица, Трое в лодке, не считая собаки… Но он понял, что смеяться ему сейчас не хочется, и в итоге взял одну из книг о Хорнблоуэре, которую не перечитывал уже много лет.

Перед тем как сесть за стол, он позвонил в участок.

– Натан все еще там?

– Только что ушел, сэр.

– Что-нибудь произошло?

– Боюсь, что нет… Большинство решило, что с них на сегодня хватит… Люди несколько упали духом.

– Понимаю. Все мечтают хорошенько выспаться.

Кроме тех, кто в этом больше всего нуждается, – подумал он, кладя трубку. Ангусы. Психолог сказала ему, что Мэрилин Ангус спала только один раз, когда выпила таблетку, которую ей прописал Крис, хотя ужасно не хотела этого делать, ведь она должна быть на ногах, если появятся какие-нибудь новости.

А Дэвид? Он спал? Или он мертв?

В голове у Саймона замелькали обрывки фраз.

С кухни донесся запах жженой бумаги. Он открыл дверцу духовки и уже собирался достать оттуда тарелку с рыбой и картошкой на промасленном пергаменте, как в дверь позвонили. Он вспомнил, как Крис говорил, что он может зайти по дороге домой, и пошел к домофону.

– Привет, Крис, поднимайся.

Он вышел, чтобы встретить своего зятя у дверей.

– Привет…

Но по верхнему пролету лестницы навстречу ему поднимался не Крис Дирбон.

– Привет, Саймон. Я тебя немножко обманула… Я поняла, что я не тот человек, которого ты ожидал увидеть.

«Последний человек, – подумал Саймон, – последний человек в мире».

– Диана.

Он стоял в дверном проеме, смотрел на нее и понятия не имел, кто это – эта высокая, рыжеволосая, стройная женщина, которая была хорошо одета, пахла дорогими духами и прекрасно выглядела. Он ее не знал. Знал ли он ее когда-нибудь? Да, в другой жизни, когда был другим человеком.

– Что ты здесь делаешь?

Он не хотел ее впускать. Его квартира, это священное место, была для нее под запретом. Она никогда не была внутри. Они вообще никогда не встречались в Лаффертоне.

– А тебя сложно выследить.

Он не ответил.

– Я так понимаю, ты бы предпочел, чтобы я развернулась и ушла?

– Я прошу прощения… Конечно, нет, – он придержал для нее дверь.

– Если это неудобно…

Черт побери, да, это «неудобно» – твое появление здесь всегда было бы «неудобно»!

– Я могу налить тебе выпить?

– Смотря в каком случае.

– Прошу прощения?

– У меня здесь машина. Так что в том случае, если я останусь здесь надолго, я выпью, если нет – то нет.

– Я собирался поставить кофе. Присаживайся. Дай мне минутку.

Саймон прошел в свою безупречную маленькую кухоньку, закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Черт. Черт подери.

Он залил в кофеварку воды и дернул ручку дверцы над своей головой слишком сильно. Упаковка рыбы с картошкой лежала перед ним на тарелке и остывала. Он разорвал ее и запихал картошку, кусок рыбы и масло прямо себе в рот. Он умирал от голода. Ярость от того, что Диана явилась сюда, комом встала у него в груди. Он познакомился с ней за границей, и несколько лет у них были свободные отношения, не отягощенные – во всяком случае, как ему казалось – особой эмоциональной привязанностью. Они ходили в театр или в кино, часто на ужин в ресторан. А потом они обычно отправлялись в постель – либо в гостиничный номер Саймона, либо в уютный домик Дианы. Она всегда просила его остаться там вместе с ней. Но он никогда этого не делал. Ему была приятна ее компания… она была привлекательной, умной, интересующейся; на десять лет старше, чем он, и вдова; полноправный владелец довольно успешной сети кафе.

Вот и все. То есть, видимо, не все.

Диана позвонила ему пару раз в прошлом году, однажды сразу после смерти Фреи, потом еще через пару недель, но оба раза ей пришлось оставить сообщение на его автоответчике. Он так и не перезвонил. Он предположил, что она поняла, что значит его молчание, и с тех пор она почти не посещала его мысли.

Не было никаких сомнений по поводу того, что произойдет, когда она закончит пить свой кофе. Он взял поднос и открыл дверь.

На ней был кремовый шерстяной костюм, изумрудные серьги и дорогая обувь, и она стояла спиной к нему, изучая его рисунки на стене.

– Извини, нет ничего сладкого… В доме пусто.

Она обернулась и холодно на него посмотрела.

– Ничего страшного, Саймон. Кофе даст мне достаточно сил для обратной дороги.

Он не ответил и наклонился к чашкам.

– Ты участвуешь в этом деле с пропавшим мальчиком?

– Я его возглавляю.

– О господи. Есть о нем какие-то новости?

– Нет. Ты пьешь с сахаром?

– А ты не помнишь?

Вообще-то нет, а если бы помнил, то был бы этому не рад, потому что это сугубо личная информация, которой я не хочу забивать себе голову.

– Извини.

– Нет, без. Мне нравятся твои рисунки.

Она кивнула в сторону портрета его матери, который он сделал в начале этого года и повесил специально, чтобы решить, достаточно ли он хорош, чтобы стать частью его следующей выставки.

– Спасибо.

– Твоя мать?

Это к тебе не имеет никакого отношения. Моя семья тебя не касается, это часть моей жизни, в которой тебя никогда не было.

Он вспомнил, как быстро Фрея подружилась и с его матерью, и с Кэт. Диана взяла свою чашку и посмотрела на него. Саймон поставил свой стул на некотором расстоянии от нее.

– Хорошо, Саймон, я могу узнать, что случилось между нами? Я звонила тебе пару раз – ты не подходил к телефону, но ты и потом не ответил. Оба раза.

Он ничего не мог сказать.

– Мне не кажется, что мы расстались на плохой ноте, или это не так? Я пыталась вспомнить…

– Нет, конечно, нет.

– И…?

На минуту он засомневался, что, может, ему стоит придумать какие-то оправдания, свалить все на работу… Затем он опомнился. Это было нечестно. Диана заслуживала правды, или хотя бы какой-то ее версии. И как только он ей ее скажет и все станет кристально ясно, тогда она уйдет и никакого места для дальнейшего недопонимания не останется.

– У меня был довольно травматичный год… Человек, с которым я сблизился, погиб. Я не знаю, во что бы это могло перерасти. Ну и, разумеется, не переросло. Но это было бы нечестно с моей стороны приезжать к тебе в Лондон и… Видеться с тобой – это не совсем то, чего бы мне сейчас хотелось.

– Под «сейчас» ты подразумеваешь «пока»?

Он заметил в ее глазах особое выражение, хотя она и пыталась казаться отстраненной – выражение голода или тоски, которое он узнал и из-за которого ему захотелось поднять жалюзи, открыть окно и выброситься из него, лишь бы только сбежать отсюда.

– Нет.

– А. Ты имеешь в виду «вообще».

Он молчал. Диана помешала свой кофе и сделала глоток. Он увидел, что ее руки трясутся.

– Я возненавидела этот год, – сказала она. – Я скучала по тебе. По твоим приездам. По нашим свиданиям. По нашим ночам. Я взвалила на себя гору работы. Я как будто вообще все время была в пути, перемещаясь от одного ресторана к другому.

– С ними все хорошо?

– О да, с ними все отлично, и они приносят мне горы денег. Но они ничего не значат. Они просто помогали мне не думать, вот и все.

– Ерунда. Ты любишь свою империю.

– Я бы завтра от нее отказалась…

Саймон поднялся.

– Мне нужно позвонить в участок.

– Пожалуйста, имей совесть не врать мне, Саймон. Если бы ты был нужен, тебе бы позвонили. Разве нет? Если ты дожидаешься, пока я уйду, просто так и скажи.

– Нет… Допей свой кофе, разумеется.

Диана встала и медленно обвела взглядом его комнату.

– Я мечтала прийти сюда, – сказала она. – Я мечтала увидеть то место, в котором ты живешь. Я представляла себе его. Я мечтала оказаться в этой комнате – в этой квартире – с тобой. Она идеальна.

Он стоял, не говоря ни слова.

«Уходи. Уходи, пожалуйста, уходи прямо сейчас. Это моя комната. Я ненавижу, когда люди сюда приходят, я этого не хочу. Я не хочу ничего знать о твоих чувствах, о твоей боли, о тебе.

Пожалуйста».

– Я не хочу уходить. Ну вот видишь, у меня нет гордости, да? Не заставляй меня уходить.

Тишина в комнате словно ознаменовывала последние секунды перед каким-то страшным взрывом или актом насилия, она была наэлектризована как оголенный высоковольтный провод.

Но тишина продолжалась, а катастрофы так и не последовало.

Диана взяла свое пальто и быстро его накинула, не давая Саймону проявить вежливость и помочь ей, взяла свою сумку и быстро вышла из комнаты. Она ничего не сказала ему ни в прихожей, ни в дверях и даже не оглянулась, сбегая по лестнице. Через минуту он услышал, как машина взревела, разбрасывая гравий, и уехала.

Комната успокаивалась, как будто кто-то поднял пыль, а теперь она оседала на стульях, где они сидели, на подносе с кофе, на картине, которую она разглядывала.

Саймон закрыл глаза. Он чувствовал аромат ее духов, но не знал, что это. Он никогда не дарил ей ничего настолько личного, просто приходил с букетом цветов и вином.

Его согрело облегчение. Он подошел к шкафчику и налил себе второй виски. Теперь его ужин стал совершенно несъедобен, а больше в квартире есть было нечего. Но в любом случае его аппетит пропал.

Тридцать два

– Кто, на хрен, прислал тебе посылку? – Мишель бросила в него коричневой коробкой, когда он вошел в комнату.

Энди поднял ее и два раза перевернул. Его имя было напечатано на отдельной наклейке, адрес был указан верный. Напротив имени отправителя значилось: «КИМкоммьюникейшнс. ком».

– Надеюсь, это не чертова бомба.

– Не будь дурой.

– Ну и что же там тогда?

– Откуда мне знать?

– Ты ее ждал?

Он не ждал. Мишель внимательно на него посмотрела.

– Открывай тогда или как?

– Я пойду на улицу.

В гостиной только что закончилась Улица коронации.

– Ненавижу эту чертову заставку… уау-уау-уау… – Мишель ускакала с кухни. Через три секунды заставка сменилась стрельбой.

Энди схватил коробку и ушел, чтобы она не успела пойти за ним, пытаясь узнать больше.

Единственное место, куда он мог ее взять, был «Окс», а там сегодня проходил финал по дартсу и народа было под завязку, но он занял место у туалета, взял полпинты и стал поглядывать на посылку и на людей вокруг. Но те, кто не сгрудились у доски для дартса, сидели перед телевизором и смотрели, как «Арсенал» уделывает «Челси».

Он вскрыл коробку концом ключа от входной двери. Там, в упаковке, лежал новый мобильный телефон. Он осторожно его достал и взвесил у себя в руке. Он был очень маленький и очень легкий. Серебристый. «Крутой», – как сказал бы его племянник.

Энди знал, кто его прислал, и он был словно бомба замедленного действия у него в руках.

Он медленно допил свой стакан. В коробке лежала инструкция, зарядка и гарантия. Больше ничего.

Со стороны любителей дартса раздался рев одобрения.

Он не хотел начинать возиться с кнопками и разбираться, как он работает. Он вообще не хотел иметь его при себе. Это значило, что он имеет обязательства перед Ли Картером и этой его работой, а Энди уже много дней думал и передумывал насчет нее.

Он думал о возвращении в тюрьму. У него начали мелькать мысли о том, почему люди сами возвращаются туда. Он бы так не сделал, никогда в жизни. Но мир был непрост. Свобода была непроста. Все оказалось не таким, как он ожидал. После того, когда прелесть новизны ушла, все окружающее его либо шокировало, либо разочаровывало. Он чувствовал себя бесполезным и сломленным. Ему надо было все как-то наладить… Наладить что? Наверное, свою жизнь. Но что это была за жизнь? Слоняться по Дульчи, растягивать полпинты дешевого пива до ночи в местах типа этого и ютиться в одной комнате со своим племянником?

Он упаковал обратно телефон, допил свое пиво и взглянул на доску для дартса. Скука. Энди во все это играл в тюрьме. Дартс, пинг-понг, пул… И дартс держал уверенное первенство по унылости.

Дротики летели, чтобы попасть в нужное место на пробковом кругу, тук-тук-тук. А потом все по новой.

Энди вышел под моросящий дождь, засунув коробку под куртку.

Два дня ничего не происходило. Когда ему выдался час полного одиночества в доме, он от начала до конца прочел инструкцию и поставил телефон заряжаться, спрятав его под своим спальным мешком. Туда никто бы никогда не заглянул. Мишель, кажется, тут не убирала никогда, только время от времени заправляла постели да приоткрывала окна.

Много чего изменилось за время его отсутствия, и мобильные телефоны в том числе. Тогда они по преимуществу были встроены в машины, а теперь они были повсюду. Десятилетние дети рассекали по улицам на роликах, одновременно по ним разговаривая. Мир сделал шаг вперед, но не взял его с собой.

В четверть девятого утра его племянник сбежал вниз по лестнице вместе с телефоном и бросил его ему.

– Тебе сообщение, – сказал он и пошел дальше, к задней двери.

Он отправился наверх, сверился с инструкцией и открыл первое текстовое сообщение в своей жизни.

«Аппрентис Рд. 2:30. Серебр. Ягуар XK8. Контакт-Дэнни»

Он перечитал его несколько раз. Он не знал Дэнни. Он знал только, что забирать «Ягуар XK8» посреди ночи с богатенькой улицы на окраине Лаффертона – это не похоже на что-то легальное.

Ну, значит, он не пойдет. Очень просто. Ли Картер не сможет его заставить. Он же не придет стучаться в дверь Мишель, требуя Энди в полтретьего ночи, правильно? Он просто не пойдет. Чертовски глупо было поверить в кошерную работу от Ли, даже на пять минут, даже хоть он и говорил, что все изменилось. Конечно, ничего не изменилось. А что, выглядело так, будто изменилось? Этот дом, и лужайка, и крутая барная стойка, и холодильник, набитый бухлом, выглядели законно?

Он положил телефон в карман брюк и вышел из дома. Улицы были пусты. Дети были в школе, большинство тех, кто работал, – на работе, а те, кто нет, смотрели телевизор, сидели в пабе или уехали в город. Как он. Он сел на автобус и поехал в город.

Автобус подвез его к углу у Дино. Запотевшие окна, неоновая вывеска с завитушками – те же самые, что десять и больше лет назад – как будто явились из другого мира, старого мира, в котором он чувствовал себя как дома. Под вывеской висел постер, с которого на него смотрело лицо пропавшего мальчика.

Энди толкнул дверь в кафе. Фредо стоял рядом с кофемашиной.

– Энди… Пришел за фирменным мороженым?

Были же времена. Энди засмеялся.

– Эспрессо, капучино, мокко, латте?

– Чай.

– Ага, все с тобой ясно. Как ты поживаешь, Энди? Нашел работу?

Нет. Да. Он был не уверен.

– Ищу. Ты случайно не знаешь никого, кто хотел бы открыть овощную базу?

– Нет. Возможно, я знаю кого-то, кому нужно подстричь изгородь. Мне.

– Ага, ну да. Спасибо, Фредо.

Он взял кружку чая, потом подумал и добавил к ней пончик из-под стеклянного колпака на стойке.

Пока он расставлял все это на столе с мраморным покрытием у окна, мобильник издал жужжащий звук. Он оглянулся. Никто не обратил внимание. Да и на что тут обращать внимание, действительно?

Энди достал его из кармана. «Гантон», – сказал он. Тишина. Он подумал, а потом нажал зеленую резиновую кнопку и попробовал снова. «Гантон». Идиотская глупая штуковина. Он укусил пончик, и джем расползся у него по щекам.

Через пятнадцать минут, когда он разделывался со второй кружкой чая, телефон зажужжал снова, и на этот раз, когда он начал подносить его к уху, краем глаза он увидел надпись на квадратном дисплее. Сообщение.

Это заняло у него пять минут. У него не было при себе инструкции. Альфредо полировал пригоршню ложек и смотрел на него. Школьник с постера смотрел на него. Женщина уставилась на него сквозь запотевшее окно. Черт.

В конце концов ему удалось.

Ответить.

Боже мой.

– С тобой все в порядке, Энди?

– В порядке.

– Ты же не грустишь, правда?

– Правда.

– Знаешь, что тебе нужно?

– Что мне нужно, Фредо?

Фредо полез под стойку и достал оттуда маленький кожаный бумажник с фотографиями и передал его ему. Внутри было два фото. На одном была темноволосая темноглазая девушка с золотыми кольцами в ушах, на другом – она же, в пышном белом платье, рядом с Альфредо, в день их свадьбы.

– Замечательно, – сказал Энди, передавая ему бумажник обратно. – Просто потрясающе, Альфредо. Рад за тебя. Сколько?

– Один фунт.

– Ну да ладно тебе.

– Я не могу выдавать их бесплатно, Энди, но всего лишь фунт.

На долю секунды Энди почувствовал такой жуткий прилив ярости, что чуть не прижал со всей силы руку Альфредо, полную ложек, к стойке и не сказал, что ему не нужны подачки. Он посмотрел в лицо своего старого школьного друга. Альфредо посмотрел на него в ответ, все еще улыбаясь.

– Спасибо, Фредо, – сказал Энди, – только в следующий раз я должен буду оплатить полную стоимость, или я больше не смогу приходить сюда. А я хочу приходить сюда.

– Договорились, – сказал Фредо, кладя фунтовую монету в кассу. – Я тоже хочу, чтобы ты приходил сюда.

Когда Энди подошел к двери, Альфредо крикнул ему вслед:

– Ты точно не подстрижешь изгородь, как сможешь, Энди?


Он нашел свободную скамейку на торговой площади, которую недавно сделали пешеходной. Рядом загорали два старика. Один из них выглядел так, как будто спит. Как они это выносят – ничего не делать, день за днем, просто высиживая на скамейке?

Итак, что он все-таки будет делать? Он достал мобильный телефон. Сообщение исчезло с экрана. Он подумал, что случилось бы, если бы он просто не ответил. Он мог бы притвориться, что вообще не получил телефон, что он его никогда не включал, так что даже и не знал, что были какие-то сообщения, что…

Ну да, конечно.

Он должен был пойти, вот и все. Он должен был забрать машину завтра в два тридцать. Если он этого не сделает, Ли придет к нему, а потом… Он знал, что потом.


Мишель с какой-то другой женщиной ели сэндвичи и пили сидр из банок, когда он вернулся.

– Ты где шлялся? – сэндвич она ему не предложила.

– Просто гулял.

У женщины была сережка в носу и черные ногти.

– Не туда, куда надо, ты гулял. Тут звонила твоя офицерша по условно-досрочному, знаешь об этом? – Мишель вытерла рот и потянулась через стол за своими сигаретами.

Черт. Он забыл, потому что эти встречи были такой же бесполезной тратой времени, как местный стрип-клуб – пространства. Что дадут ему эти разговоры? Работу? Жилье?

– Что она сказала?

Мишель пожала плечами.

– Позвони ей и узнаешь.

– Ладно.

– Тогда, с твоего позволения, у нас тут женский разговор.

Черные ногти захихикали.

В спальне воняло. Энди широко открыл окно, кинул треники Мэтта на подоконник, чтобы они проветрились, а потом сел на краешек своего спального мешка и стал читать инструкцию к мобильному телефону, пока не запомнил, как писать текстовые сообщения, наизусть.

В Дульчи стояла тишина ровно до половины четвертого, когда заканчивались уроки, и тогда бедлам длился уже до часу ночи. Это было не как в тюрьме, это было хуже. Его сестра относилась к нему не лучше, чем любой надзиратель, и там у него хотя бы была собственная комната. Под кроватью своего племянника он наблюдал серые комья пыли и стопку порножурналов.

Так как можно было это решить? Можно было. Он достал телефон, нашел сообщение во входящих и аккуратно нажал кнопку Ответить.

«Понял».

Он нажал Отправить.


Он прикинул, что ему понадобится сорок минут, чтобы, срезав через железнодорожные пути, дойти от Дульчи до Аппрентис-роуд. У него не было будильника, а даже если бы и был, он не стал бы рисковать разбудить Мэтта, так что он лег в двенадцать и просто лежал, закинув руки за голову. Сон ему не грозил, настолько он был на взводе. Рядом с ним беспокойно спал его племянник, который храпел, сопел, что-то бормотал и переворачивался с боку на бок.

Ярко светила луна. Она подсвечивала силуэт Энди и постеры с металлистами и мотоциклами на противоположной стене. Он никогда особенно не любил луну. Он считал ее зловещей и холодной, но сегодня она ему пригодится.

Мобильный лежал у него в кармане.

В один момент он поднялся и тихо обулся. Мэтт завозился и забормотал, но никак не отреагировал. В доме было тихо. Его зять был на работе. Мишель смотрела телевизор вместе с парой банок сидра, еще когда Энди поднимался наверх. Он медленно спустился по лестнице, не производя ни звука, снял с крючка свою куртку и выскользнул за дверь. Замок щелкнул, и он замер. Но он понял, что мог бы со всей силы хлопнуть дверью и никто все равно бы не услышал.

Он пошел по пустым, освещенным луной улицам и через какое-то время понял, что чувствует вовсе не страх или беспокойство, он чувствует возбуждение. Достаточно было того, что он был один, в такой час, на улице, после стольких лет вообще без единого повода для возбуждения… Но было и кое-что еще. Что бы он ни должен был сейчас сделать, это явно было незаконно, хотя он и не знал, до какой степени. Но сам факт, что он снова шел на дело, под покровом ночи, повязанный еще с кем-то, и они были против всего этого спящего мира, будоражил его. Ему не хотелось признаваться в этом даже себе самому.

Тут и там в окнах горел свет. Один раз мимо него проехало такси, и он инстинктивно спрятался в кустах. На пустыре рядом с железнодорожными путями он увидел лисицу, перебежавшую улицу прямо перед ним, с опущенной головой и горящими глазами. Ему нравился запах ночи.

Аппрентис-роуд оказалась намного дальше, чем ему казалось по его воспоминаниям. Было уже двадцать минут третьего, когда он до нее добрался. Он начал двигаться медленнее и держаться заборов. Ничего не было видно. Ни машин. Ни огней.

Это была длинная улица с домами эпохи короля Эдуарда, в основном переделанными под многоквартирные, с парочкой неуклюжих, наскоро выстроенных вкраплений эпохи 1960-х. А потом он ее увидел, почти в самом конце. «Ягуар», припаркованный в стороне от света фонарей. Только машина. Человека не было.

Энди осторожно к ней приблизился. Остановился. Подождал. Нащупал пальцем телефон в своем кармане.

Так он стоял, наверное, минуты четыре, едва дыша. Ничего. Никого. Он пошел к «Ягуару». В нем никого не было, но на водительском сиденье лежала дорожная карта. Он медленно протянул руку и нажал на дверную ручку, в любой момент готовый отпрыгнуть, если вдруг завоет сигнализация. Но этого не произошло. Дверь была не заперта.

Он наклонился и отодвинул карту. Под ней лежали ключи. Как только он их коснулся, у него завибрировал телефон, испугав его до смерти. На спящей улице звук показался громким, словно сирена. Он достал его из кармана. Экран подсвечивался странным зеленоватым цветом.

«Аэродр. 4 мл., угол Данстн, ангар 5».

Энди оглянулся. Ни отсвета, ни звука, но кто-то тут был, кто-то точно знал момент, когда он залез внутрь «Ягуара». Пот затек под его воротник.

Он подождал. Ничего. Больше сообщений не было.

Он знал, что это за аэродром. Они часто бегали туда мальчишками. Он думал, что теперь его полностью достроили.

Он сел в машину и устроился за рулем. Тут пахло просто прекрасно – холодной кожей. Когда он вставил ключ в зажигание, приборная доска загорелась мягким голубым светом. Короткий рычаг, покрытый кожей, идеально ложился в его ладонь. Он включил двигатель. Он не водил машину уже пять лет, но сейчас казалось, что всего пять минут, и рычание двигателя ласкало его слух. «Ягуар» – это было что-то с чем-то. Салон был просто безупречен. Пробег – всего три тысячи миль. Он снял машину с ручника и поехал тихо, медленно, не зажигая фар, в другой конец дороги. Прекрасно.

На главной дороге было пустынно. Энди включил приглушенные фары и пристегнулся. Он проехал три мили до объезда, свернул на втором повороте и выехал на открытую проселочную дорогу, ведущую к аэродрому. Его сердце колотилось. Он нажал на газ, и «Ягуар» полетел вперед.

Пара грузовиков на главной дороге ему все-таки попались, но на объезде было пустынно, а после него он ни разу не увидел ничего, кроме совы и шерстки кролика в свете фар. Он быстренько проскочил изрытую колдобинами проселочную дорогу, которая вела к аэродрому. Казалось, ничего особенно не изменилось. Он замедлил ход. Ничего. Ни автомобилей, ни огней, никого.

В самом конце все еще стояли послевоенные дома, похожие на казармы со своими круглыми крышами. Энди медленно проехал мимо них, потом повернул и двинулся через поле; как только он это сделал, телефон снова завибрировал. Дьявольская штуковина, будто воплощение невидимого наблюдателя.

Он остановился и взял телефон в руки.

«Оставь ключ под картой».

Он подкатил ко второму ангару, под номером пять, приглушил огни, выключил двигатель и стал ждать. Он ждал четверть часа. Никто не пришел. Вокруг было темно и тихо. Он вышел из машины и встал, держась за дверь «Ягуара». Значит, здесь ему надо оставить машину. А потом что? Идти обратно?

Да, идти обратно.

Мать твою.

Он пихнул ключи под карту, хлопнул дверью и двинулся в темноту. Черта с два он сделает это еще раз для Ли Картера или для кого-то другого. Он дыру в ботинках протрет.

После того, как он прошел где-то милю по проселочной дороге, он услышал, как к нему приближается машина. На секунду его ослепил свет фар.

– Садись.

Это был старый «Лэнд Ровер». Он не знал этот голос, не узнал водителя. Он залез на сиденье, накрытое мешковиной и пахнущее навозом.

– Доброшу тебя до угла Бартон-роуд.

– Ты кто?

– Иэн.

– Иэн какой?

– Иэн.

После «Ягуара» это было словно катиться в бочке. Энди чувствовал каждый камешек под колесами. Он взглянул на водителя. На нем была рыбацкая шапка. Ему, наверное, было лет тридцать – тридцать пять.

– Ты постоянно работаешь на Ли? – спросил он.

– Бартон-роуд.

– Ладно, Бартон-роуд так Бартон-роуд, Человек-Загадка.

Иэн хмыкнул.

– Хочешь ириску? Прямо перед тобой лежат.

– Нет, спасибо.

– Как хочешь.

– Ты откуда?

– Отсюда.

– Извиняюсь, что спросил.

Они проехали в тишине весь остаток пути, но эта тишина не казалась напряженной. Выйдя из машины, Энди взял конфету и сунул ее себе в рот.

– Спасибо. А то мне пришлось бы на своих двоих добираться.

Иэн рассмеялся. Звук дизельного двигателя разнесся, казалось, по всей округе. Энди проводил взглядом задние фары «Лэнд Ровера», пока они не исчезли в конце дороги, и только потом отправился в Дульчи. Было пять минут четвертого. Луна спряталась за тучами, но улицы были оранжевыми из-за фонарей.

Он чувствовал себя совершенно убитым и почему-то обиженным. Ничего особо не случилось. Он отогнал одну машину, потом его увезли на другой. Законно это было или нет, единственной интересной вещью во всем этом был «Ягуар». Упоминания о деньгах вообще не прозвучало.

Завтра он позвонит Ли Картеру и скажет, что больше он этим заниматься не может.

Тридцать три

Старший констебль Пола Девениш сидела напротив него в его кабинете.

– Приятно увидеть тебя снова, Саймон. Дай мне краткий отчет о том, что происходит, а потом я пойду и поговорю со всеми.

– Собрать команду в переговорной через полчаса, мэм?

– Нет, нет. Они подумают, что я приехала тянуть из них жилы. Я просто скажу пару слов, а потом побеседую с людьми прямо в офисе.

– Они это оценят.

– Как общее состояние духа?

– Немного упавшее. Им нужна подзарядка… Поэтому особенно хорошо, что вы здесь.

– Единственное, что может дать им настоящий толчок, это какой-то прорыв, но такого пока не наблюдается. Им не за что уцепиться.

– Вы не против, если я пошлю за кофе? Не знаю, успели ли вы насладиться волшебными напитками из кипрского заведения рядом с нами.

– Звучит прекрасно. Но и кафетерий я обижать не хочу.

– Они привыкли. Капучино?

Саймон поднял трубку.

– Натан? Не может кто-нибудь сбегать к киприотам и взять капучино для констебля и двойной эспрессо для меня? Да, я так и думал, что ты сможешь. Спасибо.

– Натан Коутс?

– Натан Коутс.

– Как у него дела?

– Я от него в восторге. Он преданный, как терьер, он очень хорошо знает Лаффертон, особенно окраины, и у него есть голова на плечах… Он работает круглые сутки над делом Ангусов. Я пару раз отсылал его домой, чтобы он поспал.

– Значит, волноваться не о чем.

– Может быть, он немного нестабилен… Страшно радуется, когда что-то идет хорошо, – скачет как щенок, но его очень легко выбить из колеи. Он злится из-за этого дела.

– Он молод. Как прошел следственный эксперимент?

Саймон тяжело вздохнул и все ей рассказал. Пола Девениш выслушала его с сочувствием и с характерным для нее пристальным вниманием. Это была одна из черт, которые его в ней восхищали. Казалось, она никогда не отвлекается, когда с ней разговаривают, и она никогда не торопила собеседника. Она задавала вопросы, она слушала, она думала, она принимала решение. Он вспомнил, как Крис Дирбон однажды сказал, что лучшие хирурги – это те, кто принимают четкое решение по поводу того, что они будут делать, делают это и никогда не оглядываются назад.

– Как родители?

– Мы поставили Кейт Маршалл семейным психологом. Она говорит, что отца почти никогда нет – ушел с головой в работу. Его жена готова сломаться.

– Эксперты полностью осмотрели дом?

– Да. Ничего. И теперь мы можем быть полностью уверены в том, что мальчик ждал у дома в десять минут девятого. У нас есть свидетельство очевидца.

– И чем мы располагаем сейчас, Саймон?

– Все поиски прошли впустую. Дела всех известных педофилов в радиусе десяти миль от Лаффертона были подняты и досконально изучены. Пока что ничего… Войдите.

– Кофе… Мэм… Босс…

Пола Девениш встала.

– Доброе утро, Натан. Очень мило с твоей стороны сходить за кофе самостоятельно.

– Я никогда не упускаю такого шанса. Ведь жена запретила мне есть мучное. – Натан поставил пластиковые стаканы на стол старшего инспектора, с веселой расторопностью подложив под каждый салфетку. Он подмигнул Саймону и исчез.

– Что случилось с педофилом, которого начали травить?

– Мы вынуждены были перевезти его в безопасное место. Дела приняли весьма неприятный оборот. Телевидение подняло вокруг этого шумиху, и, естественно, людей подтянулось еще больше.

– Это дело оставит шрамы, которые никогда не залечатся, Саймон. Ты это знаешь. Как убийство Фреи Грэффхам.

– Я знаю.

– Между прочим, у тебя-то как дела? – Пола Девениш осторожно на него взглянула.

– Я в порядке. Следую всеобщему совету как следует высыпаться и нормально питаться.

– Хорошо. Но я не только это имела в виду. Ты уже думал о том, что тебя ждет дальше?

– Мэм?

– В последнее время появилось очень много привлекательных должностей… Отдел чрезвычайных происшествий, группы быстрого реагирования, спецотряд по педофилам, базирующийся в Калвертоне, но который будет работать по всему восточному региону…

– Точно нет.

– Координатор операций по наркотикам?

Саймон рассмеялся.

– Это вы специально для меня подбирали?

– Ладно. Просто я не хочу, чтобы кто-то с твоим талантом и амбициями переметнулся от меня в другой отдел.

Штаб расследования был переполнен. Головы склонились над компьютерами, уши приклеились к телефонам. В комнате стоял гул, с которым обычно делаются большие дела, и в каком-то смысле так и было, но старший инспектор знал, что эта атмосфера полезной, целенаправленной работы – по большей части иллюзия. Люди работали сверхурочно, шли по следу, хватались за безнадежные зацепки. Перебирали телефонные номера, шуршали бумагами… Но дух тут стоял удивительно мертвенный, несмотря на шум.

Когда вошла старший констебль, стало тихо. Трубки были положены, а руки застыли над компьютерными клавиатурами. По штабу прошла волна напряжения. Пола сразу это почувствовала. «Я возьму слово», – тихо сказала она Саймону и прошла в дальний конец комнаты, где целая стена была занята делом Ангусов. В самом ее центре висело изображение, увеличенное вдвое относительно своего нормального размера. С постера на них смотрело лицо Дэвида Ангуса.

Пола Девениш не была высокой или особо физически развитой. Она носила аккуратный пучок каштановых волос, у нее были мягкие черты лица, и, несмотря на подтянутость, она была скорее полной, чем стройной. Но что-то было в ее наружности, что говорило об авторитете. У нее был тихий, невыразительный голос, но все его слушали, ее спокойная манера требовала безоговорочного уважения. А сейчас она встала перед белой доской, слегка в стороне от постера, и в комнате повисла тишина.

– С добрым утром всех присутствующих… Я хочу сказать, что полностью понимаю, какие мучительные чувства вы сейчас испытываете, насколько вы деморализованы… В этом я не могу вас винить. Это естественно. Полагаю, вы рассчитывали – как надеялись и все мы, – что в течение двадцати четырех часов, учитывая приоритетность дела, высококлассную команду и огромное количество дополнительных сил, брошенных на это расследование, Дэвид Ангус будет найден живым и невредимым. Теперь вы понимаете, как это далеко от истины, и как будто блуждаете в темноте. Это тоже можно понять. Но я категорически не хочу, чтобы хоть один из вас чувствовал, что вы не получаете полную поддержку – мою, Главного штаба, всех полицейских сил. Это дело получило невероятно широкую огласку в СМИ. Я знаю, что от этого давление на вас становится еще сильнее, но прошу постараться не обращать на это внимания и сфокусироваться только на деле. Пожалуйста, знайте, что вам готовы прикрыть спину. И во время очередного невыносимого дня изучения данных на компьютере или перебирания старых файлов вспомните: возможно, какая-то крошечная частичка информации, которую вы выудите в этот день, приведет именно к той зацепке, которая нам нужна. Может показаться, что люди снаружи, которые прочесывают канал и реки и ползают по канавам и кустам, проводят время более увлекательно, но это не так. Это чертовски утомительная и тяжелая работа. Она просто должна быть сделана, вот и все, как и здесь должна быть сделана вся работа по самому тщательному поиску. Я здесь, чтобы приободрить вас и сказать, что, если кто-то чувствует, что ему необходим перерыв или, может быть, даже день отгула, он может поговорить со старшим инспектором и взять этот день. Сбегите, займитесь чем-то другим, и тогда вы вернетесь сюда с новыми силами. Так слишком легко выдохнуться, тем более вас сразу же вызовут на место, если будут какие-то подвижки. Не сидите, пялясь в монитор часами напролет, – выйдите и пройдитесь, и вы не только почувствуете себя лучше, вы, возможно, увидите дело с другой точки зрения – и это, опять же, может привести к той самой зацепке. Хорошо, спасибо всем… Мы очень, очень высоко ценим то, что вы делаете. А теперь я просто похожу здесь и посмотрю на вашу работу поближе, с вашего позволения, – а вы сможете давать мне краткий отчет о том, чем вы заняты, если я окажусь рядом.

Она отошла и обратилась к Саймону:

– Тебе не нужно оставаться, лучше я немного затеряюсь. Я зайду к тебе перед уходом.

Он вышел. Старший констебль уже разговаривала с Натаном, изучая временные отметки на схеме дня пропажи, отображенной на белой доске. В комнате все возвращались к работе, и он заметил, что теперь его люди выглядели более сфокусированными; все сидели прямо, а не сползали со своих кресел, кто-то открыл окно, на телефонные звонки отвечали звонкими и четкими голосами. Констеблю удалось поднять их дух и воскресить энтузиазм всего парой слов. Это был тот самый щелчок по носу, в котором они так нуждались.

Он и сам почувствовал прилив свежих сил, когда вернулся в свой кабинет. Он достал лист бумаги, попросил, чтобы на него не переводили никаких звонков, кроме срочных, и начал изучать дело с самого начала, бегло начертив временную линию от того момента, когда Дэвид Ангус лег в свою кровать накануне похищения. На втором листе он параллельно делал заметки, записывая все, что приходило ему в голову. Он работал быстро и на всю мощь включил воображение, держа лицо мальчика у себя перед глазами, мысленно следуя за ним по пятам, а потом попытался увидеть это дело с чьей-то другой точки зрения… с точки зрения похитителя.

Прошло сорок минут перед тем, как Пола Девениш вернулась в его кабинет. К этому времени он целиком заполнил три листа бумаги мелкими заметками.

– Саймон, я должна возвращаться, но теперь я понимаю, что делает каждый из вас. Я впечатлена. Это эффективное и очень хорошо организованное расследование.

– Спасибо.

– Был короткий момент уныния, но это всегда так. У вас хорошая команда. И не забудь, что я сказала по поводу твоей карьеры. Я могла бы поставить тебя во главе одного из новых проектов, которые я намереваюсь развернуть в течение этого года. Не слишком тут расслабляйся, Саймон.

Он проводил ее до машины и посмотрел, как она уезжает.

Он тут слишком расслабился? Он никогда так не думал, но даже если это правда, то почему нет? Это место ему прекрасно подходило. Но уже две женщины погладили его против шерсти за последние пару дней. Он не возражал против того, чтобы старший констебль спрашивала его насчет его будущего, – она искренне участвовала в нем, к тому же он понял, насколько высокого она о нем мнения, а этого нельзя было недооценивать. Но Диана – это другое. О ней он думать вообще не хотел.

Несколько мгновений он постоял на морозном воздухе, а потом вернулся в участок, взбежал вверх по лестнице и набрал Натана Коутса сразу, как оказался у себя в кабинете. Им надо было куда-то двигаться. Если Дэвид Ангус мертв, то сейчас его похититель и убийца готовится к тому, чтобы забрать еще одного ребенка.

Тридцать четыре

– Я не вижу, – сказала Мэриэл Серрэйлер. – Я хочу, чтобы ты мне показала. Ты выберешь как раз то, что нужно, и расположишь в идеальном месте… У тебя это так хорошо получается.

Рядом с ней стояла Карин. Два года спустя после того, как она засадила и обустроила сад Мэриэл, все выросло и зацвело и теперь выглядело не так свежо и дико. Кусты разрослись вширь, луковички проросли, так что теперь небольшие клумбы по обе стороны лестницы в дом были усыпаны сетчатыми ирисами и миниатюрными нарциссами. К июню широкие решетки полностью скроются за вьющимися розами.

Мэриэл позвала Карин на обед. Это было на следующий день после маленьких похорон Марты в крематории. Тогда небо было серым и холодным. Теперь же светило солнце. Мэриэл хотела посадить дерево в память о Марте, но не знала, какое именно и где. Она просто растерянно глядела на сад.

Карин заметила, что она выглядела подавленной и внезапно постаревшей. Даже хрупкой. И еще в ее глазах появилось какое-то беспокойное выражение, которого Карин никогда раньше не замечала.

– Как ты думаешь, это стоит сделать? – теперь она повернулась, ища поддержки и ободрения.

– Ну конечно же, это будет просто замечательно. Я думала о зимней вишне; когда уже больше почти ничего нет, на ее голых ветвях остаются такие нежные розовые цветы, а еще она обычно цветет два раза в год – в ноябре и в конце января. Она проста в уходе, красиво выглядит под снегом, а летом создает приятную кружевную тень.

– Я знала, что ты придумаешь что-то подходящее, и вот ты придумала. Но где?

– Тебе хотелось бы видеть ее… Чтобы она стояла в стороне от всего остального…

– Здесь? – неопределенно указала Мэриэл. – Но ты решай, ты выбирай.

– Это твой сад, – сказала Карин мягко, – и это была твоя дочь. Я не хочу тут вмешиваться.

– Но я только все испорчу.

– Конечно, нет. – Карин спустилась с террасы, встала на траву и огляделась вокруг себя. Солнце не давало тепла. Не зря она надела шарф, обернув его пару раз вокруг шеи. Позади стояла и смотрела на нее Мэриэл – высокая, прямая, в черных джинсах, которые делали ее ноги еще длиннее. Сколько еще женщин ее возраста могут так выглядеть в черных джинсах? Карин задумалась.

– Может быть, здесь… в центре боковой лужайки, на темном фоне? Ее будет видно с кухни, из гостиной и из спальни. Она не сильно разрастется, так что ей как раз хватит места.

– Да. Спасибо, – ей как будто не терпелось поскорее принять решение, выбрать дерево, купить, посадить его и двигаться дальше.

Карин была в недоумении. Она не могла понять, что чувствовала Мэриэл по отношению к Марте при жизни и сейчас, после ее смерти. Вчера в крематории ее глаза были абсолютно сухими, движения скованными, и только один раз она коснулась руки Саймона, прежде чем поспешно двинуться к ожидающим автомобилям. Ее лицо было мрачным, но не более того.

Это Ричард Серрэйлер по-настоящему плакал, тихо, но долго, и это он прочел стихотворение над гробом своей дочери, которое едва смог закончить. Потом он не присоединился к другим, чтобы взглянуть на могилу с цветами, но быстро ушел в сторону мемориального сада с другой стороны часовни. Крис Дирбон хотел было пойти за ним, но Саймон покачал головой.

Там было всего несколько человек – трое людей из «Айви Лодж», Карин, Крис – один, потому что Кэт осталась дома с ребенком. Карин снова и снова вглядывалась в Мэриэл. Что-то с ней случилось. Она была женщиной средних лет, но теперь сделала шаг в первую стадию настоящего старения.

– Проходи внутрь, ветер слишком холодный, чтобы здесь стоять, я хочу поговорить с тобой о выставке хосписа.

Карин пошла за ней. Из кабинета в конце коридора доносился тихий стук клавиш. Ричард Серрэйлер все еще писал медицинские статьи и редактировал один журнал по офтальмологии.

Мэриэл вставила свежий фильтр в кофеварку и положила пакетик чая с мятой в кружку Карин, которая до сих пор строго следовала своей противораковой диете. Карин присела за кухонный стол, глядя на планы по расширению хосписа.

– Ты жалеешь об этом, – внезапно спросила Мэриэл, ставя кружки на стол, – что у тебя нет детей?

Карин этот вопрос застал врасплох. После того, как Майк бросил ее, она, как на качелях, переходила из одного эмоционального состояния в другое: с одной стороны, она благословляла судьбу за то, что после стольких лет попыток зачать им все-таки не удалось завести детей – детей, которые сейчас оказались бы между молотом и наковальней в результате его действий. Но иногда она начинала верить, что, будь у них дети, Майк никогда бы не встретил ту женщину в Нью-Йорке, не оставил бы дом…

– И да, и нет. В данный момент скорее нет, чем да. Но когда я прихожу проведать Кэт и маленького Феликса, то мне хочется сказать категорическое да.

– Это тяжелее всего. Потерять своего ребенка. Когда твой ребенок умирает раньше, чем ты. Это неправильно, и ты чувствуешь себя виноватым. Понимаешь, ты как будто совершил ошибку. Я и не думала, что буду чувствовать это по отношению к Марте… Может быть, что по отношению к ней я это чувствую даже более остро, чем чувствовала бы по отношению к одному из остальных… Она была такой уязвимой. Она была невинной, беспомощной и уязвимой.

Она сделала глоток кофе. Под ее глазами расплылись темные пятна, будто кто-то снимал там отпечатки пальцев.

– Из-за достижений медицины нам становится все сложнее мириться со смертью. А мы должны с нею мириться. Все мы.

– Я бы не сказала, что я с ней смирилась, иначе я бы не провела последний год в такой упорной борьбе с ее приходом.

– Нет. Но тогда бы ты умерла раньше положенного часа. А Марта? Когда был ее час умирать? Наверное, при рождении. Или до рождения. Люди горюют по поводу выкидышей, но они почти всегда к лучшему. Почти всегда. – Она посмотрела вперед, но не в окно, а в пустое пространство.

Карин нагнулась над столом и пододвинула к ней планы.

– Когда ты хочешь, чтобы я пришла в Холл в субботу? – она хотела развеять эту гнетущую атмосферу, вернуть обычную Мэриэл, полную энергии, которая вечно что-то организовывала, планировала и всегда была за все в ответе, а не эту печальную и сломленную женщину. Карин чувствовала себя как ребенок, неуязвимый родитель которого вдруг проявил слабость.

– Да, – Мэриэл рассеянно посмотрела на бумаги перед собой. – Так, мы открываемся в десять. Нужно установить макет и еще стойки с презентациями… Накануне вечером, к сожалению, мы помещением воспользоваться не сможем, оно занято.

– В полдевятого?

– Ты это выдержишь?

– О да, я довольно рано встаю. Для подготовки к фуршету людей хватает или с этим мне тоже нужно тебе помочь?

Дверь открылась и закрылась, и они услышали шаги в коридоре.

– О господи, нет, у нас достаточно тех, кто будет подогревать булочки и носить подносы с кофе… Я просто хочу, чтобы ты была рядом со мной. Мы должны разговаривать со всеми входящими и убеждать их в том, что стационар отчаянно нуждается в поддержке. Я намерена получить столько обещаний и слов поддержки, чтобы к концу субботы быть уверенной, что мы сможем двигаться вперед. Всем известно, что в Лаффертоне достаточно денег, нам просто надо до них добраться. Ты видела макет? Я никогда не верила, что планы или чертежи могут дать четкое представление о том, как будет выглядеть здание, но макет делает их живыми. – Она перегнулась через стол. – Карин, это очень важно! Мы должны сделать так, чтобы это случилось!

Это снова была прежняя Мэриэл Серрэйлер, полная энтузиазма и уверенности, с горящими глазами. Карин успокоилась. Правильный порядок вещей наконец был восстановлен.

Дверь открылась, и Ричард Серрэйлер прошел на кухню.

– Кофе горячий?

– Я сделала его пять минут назад.

– Хорошо. – Он открыл ящик и достал оттуда чашку и блюдце. А затем, когда уже собрался налить себе кофе, обернулся к Карин: – Вы были очень добры, что пришли вчера. Пожалуйста, знайте, что мы очень ценим это.

Карин не знала, что и ответить. Ричард Серрэйлер раньше с ней практически не разговаривал, да и в таких случаях не отличался любезностью. Насколько странная вещь смерть – она не только ломает людей и заставляет их жизнь измениться навсегда, но и заставляет увидеть нечто совершенно новое в тех, кого, как ты думаешь, ты очень хорошо знаешь. Даже смерть этой то ли женщины, то ли ребенка, которую никто толком не знал, заставила жизнь измениться: она настолько ранила Мэриэл, состарила ее, обнажила ее уязвимость и до такой степени смягчила ее мужа, что он высказался о присутствии Карин на похоронах с благодарностью, хоть и крайне формальным образом.

– Я была рада, что смогла присутствовать, – сказала она. Он кивнул и вышел без каких-либо дальнейших комментариев.

– Макет нужно поставить так, чтобы он первым бросался людям в глаза и привлекал их внимание, – сказала Мэриэл.

Ее муж как будто бы и не появлялся в этой комнате.

Тридцать пять

Когда Саймон подъехал к загородному дому, Сэм Дирбон стоял на крыльце и его маленькую фигурку освещал висящий сверху фонарь. После того как Саймон открыл дверь машины, его племянник подбежал к нему и преградил путь.

– Вы уже нашли Дэвида Ангуса?

Саймон посмотрел на маленького мальчика с по-детски серьезным лицом, странно стоящими торчком волосами и глазами своей матери.

– Вы же не нашли его, правда? Вы достаточно сильно стараетесь его найти? В школе говорят, что вы его не ищете как следует. Много мальчишек в школе говорят, что он мертв, но я так не думаю, я думаю, банда увезла его куда-нибудь, в заброшенный дом или пещеру, и будут просить деньги, чтобы его отпустить. Это называется требовать выкуп.

– Да, правильно. Но почему ты думаешь, что это могло случиться с Дэвидом?

– Ну, я так думаю, потому что его папа довольно богатый. Ну, хотя бы немного богатый. Он может заплатить выкуп, разве нет?

– Ну, не обязательно.

– Почему?

– Из-за многих вещей.

– Например, если они попросят слишком много денег?

– Ну, что-то в этом духе.

– Не миллион и не триллион, конечно, но я думаю, что он согласится заплатить очень много, разве нет?

– Я не знаю. Сэм, не могли бы мы, пожалуйста, зайти внутрь?

Сэм задумался, но потом медленно открыл дверь пошире.

– Не забудь запереть. Сейчас у всех подряд крадут машины посреди бела дня, так-то.

– Спасибо, что напомнил мне, – Саймон нажал кнопку на пульте управления, и замки защелкнулись.

– Хорошо, – сказал Сэм. – У мамы Риверса украли машину прямо из гаража, хотя там была установлена система сигнализации, но они все равно пролезли и угнали ее.

– Где живет Риверс?

– Йоксли Кресент. Я думаю, им стоило похитить Риверса, у его отца мегаогромная фабрика, они заплатят целую кучу денег.

– Я не думаю, что кому-то вообще стоит кого-то похищать, разве нет?

– Да, конечно, но если человеку нужны деньги, чтобы покупать еду для своих детей, то он может.

– Я думаю, это то, что называется ложным аргументом. Как с Робином Гудом, знаешь?

Сэм выглядел озадаченным.

– Неважно.

Саймон зашел на кухню, и ему захотелось остановить мгновение. Он был злой, усталый и замерзший. А на кухне было тепло, в воздухе стоял аромат печеного картофеля, а на столешнице стояла бутылка красного вина. Рядом с ней сидел огромный рыжий кот Мефисто, обернув вокруг себя свой хвост, и мигал на Саймона своими зелеными глазами. В углу дивана свернулась Кэт, одетая в поношенные спортивные штаны и майку, которую она задрала, чтобы дать грудь Феликсу, прижатому к ней и повернувшему пальчики к ее бледной коже с голубыми венами, бегущими к соску.

– Вот это зрелище.

– Толстая женщина с младенцем.

– Не толстая, а матерая.

– Спасибо, братец, как раз это я и хотела услышать.

Сэм прополз под изгиб локтя своей матери и попытался так же крепко прижаться к ней, как и младенец. Саймон поднял бровь, но Кэт покачала головой.

– Можешь открывать бутылку прямо сейчас. Бог знает, когда Крис вернется, заменяющий врач снова заболела. Я не знаю, как долго он еще сможет это терпеть.

– Плохая?

– Нормальная… когда она на месте. Пациенты ее не особо любят, она слишком резкая – говорит им перестать курить, сбросить пару-тройку килограммов или начать ходить в спортзал, когда они еще не успели переступить порог ее кабинета, и, по слухам, ни разу за всю свою карьеру не прописала антибиотики. Железная леди. Но потом почему-то звонит и говорит, что она чувствует себя неважно.

– Я могу выпить джина, прежде чем открою вино?

– Значит, ты остаешься?

– Ага. Хорошо? – Саймон бросил ключи от машины на стойку.

– Конечно. Ты знаешь, где стоят бутылки.

Когда он вернулся со стаканом, Кэт переложила Феликса к другой груди, а Сэм исчез в игровой комнате.

Саймон подошел и сел рядом со своей сестрой.

– Он меня ждал… Он волнуется о Дэвиде Ангусе, да?

– Конечно, волнуется.

– Сказал мне, что думает, что Дэвида держат в заложниках.

– А это так?

Саймон избегал взгляда сестры.

– Сомневаюсь.

– Он мертв.

– Ты не хочешь говорить на эту тему.

– Не особо. Как, по-твоему, выглядит твой новый племянник?

– Больше. И как будто… глаже.

– Значит, он был маленький и сморщенный, а ты мне даже ничего не сказал.

– Что поесть?

– Мэри сделала запеканку из ягненка. Она теперь будет здесь целый день каждый день в ближайшие две недели.

– Мама с тобой сегодня разговаривала?

– Да. Голос у нее не очень.

– Карин была на похоронах.

– Я знаю, мама сказала.

– Это все было как-то бессмысленно. Лучше бы это было не в Фарнли Вуд. Ненавижу это место. Ненавижу крематории в принципе.

– Как ты сейчас себя чувствуешь?

Саймон пожал плечами.

– Просто не думаю, что это к лучшему и все такое… Я скучаю по своим походам к ней. Мне с ней всегда было так спокойно, знаешь.

– Мама говорит, что ты ее нарисовал.

– Да, когда она была в Бевхэмской центральной.

Саймон выпил, поднялся и пошел к шкафам искать закуску. Мефисто настороженно на него посмотрел.

– Привет, злюка, – Саймон почесал его за ухом, но кот увернулся и спрыгнул вниз.

– Диана приходила ко мне домой, – сказал он, стоя спиной к Кэт. Он услышал, как ребенок начал издавать тихие сопящие звуки.

Кэт ничего не сказала.

– Было очень поздно.

По-прежнему ничего.

Он обернулся. Феликс лежал у нее на плече, а она похлопывала его по спине. Его голова была ярко-розовая с маленьким пятном залысины посреди пуха черных волос. Кэт смотрела на Саймона.

– Я был чертовски зол.

– Почему?

– Я не люблю, когда люди заявляются без предупреждения, без приглашения.

– Ты любишь людей только на своих условиях.

– Это неправда.

– Не нас. Я имею в виду «женщин».

– А это так плохо?

– Ты задавался вопросом, что она чувствовала?

– Она принимала все как должное.

– Это не то, о чем я спрашиваю. И вообще, что ты сделал? Могу поспорить, не встретил ее с распростертыми объятиями.

Саймон вспыхнул.

– Нет, полагаю, нет. Наверное, ей было непросто встретиться с тобой лицом к лицу в твоем логове… Вероятно, она была в отчаянии. Как долго ты с ней не связывался?

– Я не обязан с ней связываться.

– Ты когда-нибудь говорил ей, что больше не собираешься этого делать? Думаю, она вышла из твоей квартиры раздавленной, униженной и очень, очень расстроенной.

– Она сама виновата. Ей вообще не надо было приезжать. У нас было полное взаимопонимание, я не был ей ничего должен… Как и она мне.

– Понятно.

– Проклятье!

– Налей мне стакан воды, пожалуйста, большой стакан.

– Я ожидал, что ты посочувствуешь, – сказал Саймон, доставая бутылку воды.

– Я женщина.

– И что? Я твой брат.

– Я люблю тебя, Сай, но вынуждена сказать, что, с точки зрения женщины, ты – отвратительный вариант. Сурово, понимаю.

– Да, действительно.

– Так что давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Только не о работе.

– Экономическая ситуация в стране? Букеровская премия?

– Ты думаешь, что я слишком расслабился?

– В смысле?

– С квартирой… С работой… Вообще.

– Мне не кажется, что я когда-то задумывалась об этом. А что плохого в том, чтобы расслабиться?

– Уж не знаю.

– Отец насел на тебя?

– Нет, старший констебль.

– Она хочет перевести тебя?

– Сказала что-то невнятное по этому поводу. Новые отделы, новые задачи. В этом же округе… с повышением.

– Не уезжай слишком далеко, – сказала Кэт, и ее глаза наполнились слезами. Слишком, слишком просто она могла заплакать; сейчас, после рождения Феликса, – совсем на пустом месте, она знала это, но все-таки она не вынесла бы, если бы ее брат куда-нибудь уехал. – Я не имела в виду то, что только что сказала.

– Я знаю.

– Но за Диану мне все-таки обидно.

– Не стоит. Она крепкий орешек.

– Хм.

– Дядя Саймон, а сколько самое большое может получить похититель? Сколько должен стоить девятилетний мальчик, чтобы его похитили, – сотни фунтов или тысячи фунтов?

Кэт и ее брат обменялись ошарашенными взглядами, и тут Саймон резко встал, поднял Сэма, перекинул его через плечо и закрутился на месте. Сэм начал хохотать.

– Знаешь что, Сэмюель Кристофер Дирбон…

– Что? Что?

– Я собираюсь бросить тебя в ванну…

– И меня, и меня! – в комнату стрелой вбежала Ханна и вцепилась в ноги Саймона. Кэт сидела, держа в руках спящего ребенка, пока они трое поднимались по лестнице.

Он справился с ситуацией так же, как это всегда делал Крис, – просто отвлек Сэма и устроил тарарам, но она знала, что исчезновение Дэвида Ангуса сидело у ее сына в голове денно и нощно, и теперь оно оттуда никуда уже не денется. Исчезновение мальчика изменило все. Каждого ребенка, каждого родителя. Всех.

В полдевятого дети легли спать; они решили поесть.

– Накрой на стол, Сай; запеканка стоит в духовке на нижней полке, можно подогреть. Я дважды покормила Феликса с тех пор, как ела последний раз, и сейчас чувствую, что ослабела.

– Ты волнуешься?

– За Криса? Нет… он не всегда звонит… Наверняка какая-то экстренная ситуация, с которой он прямо сейчас вынужден разбираться.

– Это изматывает.

Саймон захватил винные бокалы и поставил бутылку на стол.

– Мне не надо, я буду воду. Как, на твой взгляд, вчера выглядели родители?

– Сложно сказать. Они же все сдерживают и скрывают… Не знаю, может быть, скорбь, но, скорее, облегчение. Отец был расстроен больше, чем я ожидал.

– Он часто ходил ее проведать. Сидел часами. Так сказали девочки из «Айви Лодж».

Саймон щедро налил себе в бокал красного вина и сделал глоток.

– Конечно, от нее не могло быть вреда. Она не могла разочаровать его еще больше, чем при рождении. В отличие от меня.

– Ой, брось ты это, Сай.

Саймон пожал плечами.

Они молча ели, когда спустя десять минут пришел Крис с абсолютно серым лицом. Он подошел прямо к столу, налил бокал вина, осушил половину и только потом сказал:

– Я передал срочные вызовы врачам в больнице до конца ночи, с меня хватит. – Он повернулся к Саймону: – Ты слышал?

– Что?

– Алан Ангус пытался покончить с собой.

– Боже мой.

– По чудесной случайности его ассистент зашла к нему в кабинет за документами, когда он уже вскрыл себе вены на обеих руках. Он уж, конечно, знал, как это делать, долго бы он не протянул. Но они думают, что с ним все будет в порядке.

Кэт отодвинула от себя тарелку, но Крис подлил себе в бокал еще вина и пошел за едой.

– Я лучше позвоню в участок, – Саймон уже направлялся к домашнему телефону, когда у него зазвонил мобильный.

– Натан?.. Я буквально минуту назад узнал.

– Здесь Майк Бэтти, босс… Мы с ним ходили к Ангусам сегодня днем. Снова по всему прошлись. Я сказал ему, что его не подозревают, что мы просто хотим послушать все с самого начала, он никак не мог подумать, что мы ставим под сомнение его показания. Я никак не давил на него, босс, я бы никогда в жизни не стал.

– Никто и не думал винить тебя.

– Он чертов везунчик, я вам говорю, кто-то за ним присматривает, обычно ни одной живой души нет в этих кабинетах, в такой-то час.

– Я знаю. Где ты?

– Где вы прикажете мне быть, босс.

– Хорошо, поезжай проверь Мэрилин Ангус.

– Не, она в больнице, я сейчас здесь снаружи. Хотите, чтобы я поговорил с ней?

– Нет, в таком случае оставь ее на сегодня в покое. С нее уже достаточно. А ты поезжай домой.

– Босс, как раз перед тем, как мне позвонили насчет Ангуса, я все заново пересматривал. И снова наткнулся на этот серебряный «Ягуар». Думаю, его все-таки стоит проверить.

– А этого разве не сделали?

– Смотрели только Лаффертон и Бевхэм… Может, объявить национальный розыск?

– Это большая задача. Сегодня с этим не начинай.

– Босс.

– Я завтра в первую очередь поеду в больницу, потом проведаю миссис Ангус. А теперь отчаливай спать, Натан.

– Хорошо. Босс, мы это очень оценили – то, что старший констебль приехала, все от нее в дичайшем восторге.

Саймон улыбнулся.

– Я ей передам. Спокойной ночи, Натан.

– Всего хорошего, босс.

* * *

Они доели запеканку из ягнятины и открыли вторую бутылку вина, но почти не разговаривали. Между ними повисли смерти и полусмерти.

Кэт пошла наверх около десяти со спящим ребенком на руках.

Крис приподнял бутылку.

– Нет, спасибо.

– Нет. Боже, ну и неделя. Я никогда еще не чувствовал себя ближе к тому, чтобы упаковать вещи и присоединиться к Иво в Австралии. Знаешь, мы говорили об этом, Кэт и я.

Саймон посмотрел на своего зятя, пытаясь понять, был ли он хотя бы отчасти серьезен. Саймон бы точно этого не перенес. Как бы он смог оставаться здесь, со стареющими родителями, с отцом, который становился все мрачнее и злее с возрастом, когда все его любимые люди были бы либо мертвы, либо находились за тысячу миль? Тем более он однажды навещал Иво в Мельбурне и ему там ужасно не понравилось – как сказал со смехом его брат, он был единственным человеком, придерживающимся такого мнения. Следовать за другими никогда не было его вариантом. Его жизнь, которую он так долго и тщательно обустраивал специально для себя, внезапно грозила превратиться для него в склеп.

Дэвид

Это самое страшное место.

Я очень, очень хочу есть.

И еще я очень хочу пить.

У меня болят руки.

Почему я?

Тут холодно.

Я уже весь дрожу.

Я просто хочу…

Нет…

Пожалуйста…

Не…

Пожал…

Ма…

Тридцать шесть

– Я не могу больше этого выносить, – сказала Мэрилин Ангус. – Ждать самых худших новостей, ждать их и ждать, а потом не получать совсем никаких новостей. Я не могу этого выносить, но я выношу. Что с тобой не так?

Она говорила шепотом. Она сидела у кровати Алана, среди пищащих аппаратов, и ненавидела его. То, что случилось с Дэвидом, полностью разъединило их, хотя все думали, что это сделает их гораздо ближе друг другу, и она думала так в первую очередь. Но это показало ее мужа тем, кого она не знала или не хотела знать, – тем, кого бы она назвала трусом. Сбегать на работу в семь часов утра и оставаться там до ночи, брать чужую работу, делать себя доступным для круглосуточных звонков – она видела в этом не только отсутствие поддержки по отношению к себе, но и трусость. И это тоже было трусостью. Его запястья были перевязаны, к его руке шла трубка от капельницы, отдельный монитор отслеживал отдельную функцию его тела, и она ненавидела его. Это было самое ужасное чувство в ее жизни. Она не знала этого человека, своего мужа, отца Люси. Отца Дэвида.

Его лицо было отвернуто в другую сторону. Он не говорил с ней с того момента, как она пришла сюда вместе с офицером полиции. «Кейт волнуется больше, чем ты», – подумала она, глядя на его перевязанные запястья.

– Я не знаю, что тебе сказать, – сказала Мэрилин. – Я больше не понимаю, что происходит у тебя в голове. Я не понимаю, почему ты сделал это.

– Нет, – сказал он так тихо, что она с трудом его расслышала.

– Если бы Дэвида привезли домой сегодня ночью, если бы…

– Дэвид мертв.

Слова вышли из его рта и застыли в воздухе, тяжелые и полные черной желчи. Они пугали ее. Если она вытянет руку, она коснется этих слов, и они проникнут в ее тело, в ее кровь и в ее убеждения. Она открыла рот, но не произнесла ни слова – ни ядовитого, ни примиряющего.

– Я проводил операцию. Я посмотрел на монитор и увидел, как мой щуп парит в мозгу пациента, и я просто понял. Не спрашивай меня, почему именно тогда. Я не знаю, почему тогда. Я увидел и понял, что Дэвид мертв, и для меня не осталось никакой возможности жить дальше.

– Это все?

Он повернул голову. Она увидела его лицо, потерявшее всякие краски, серое, как лицо кого-то мертвого, его глаза были пустыми и глубоко завалившимися в глазницы, безжизненными.

– Больше в твоей жизни ничего нет?

– Что?

– Ни Люси? Ни меня?

– Конечно.

– Но это не стоит того, чтобы продолжать жить?

– Я не знаю.

– Я тебе сказала, если бы Дэвида привели домой, живого и невредимого… Разве ты ему не был бы нужен?

– Конечно.

– Ты не думал об этом?

– Дэвид мертв.

Мэрилин уткнулась головой в больничную койку и закричала в простыни, запихивая белье себе в рот, чтобы ничего не было слышно. Ей отчаянно хотелось сделать кому-нибудь больно, и единственной возможностью справиться с этим желанием было сделать больно себе, попытаться задушить себя хлопковыми пододеяльниками.

Зазвонил звоночек. Медсестра и Кейт Маршалл уже были в палате и стояли позади нее, тихо с ней говорили, держали руки на плечах, пытались поднять.

– Мэрилин, все нормально, – теперь Кейт ее обнимала. – Не волнуйся…

Мэрилин развернулась и со всей силы ударила полицейскую в лицо локтем. Кейт вскрикнула от боли. Казалось, что комната взорвалась голосами и людьми.


Они вывели ее в комнату ожидания с синими стульями. Кто-то принес ей стакан воды. Кто-то еще пришел с чаем. Мэрилин сидела, крепко сцепив руки вокруг собственного тела, не переставая раскачивалась и пыталась не пропустить внутрь себя ни звука, ни слова, ни одной неловкой попытки ее подбодрить. Слова Алана достигли своей цели. Было одно место, которое она оберегала, место, где еще оставался маленький островок тепла и надежды, куда она могла сбежать. Больше никто не знал, что он до сих пор был, но она верила в него, потому что там была правда о том, что Дэвид жив и здоров и скоро вернется домой. Алан как будто метнул лезвие сквозь ее стены, и весь свет, все краски и вся надежда вытекли и почернели, превратившись в лужу запекающейся крови на полу. Место стало пустым, воздух стал спертым и зловонным. Он убил ее последний источник сил. Теперь у нее не было ни надежды, ни успокоения. Дэвид был мертв. Все вокруг знали это, а она нет. Теперь знала и она.

Она медленно отпустила свое скрюченное тело. Мышцы в ее ребрах и в спине ныли, и она почувствовала тупую боль под сердцем.

Рядом с ней стояла сестра, терпеливо протягивая ей стакан воды. Мэрилин попыталась его взять, но ее руки так тряслись, что она не смогла, так что девушке пришлось поднести его к ее рту и наклонить, чтобы она попила, как ребенок, который впервые учится пить из чашки. Она попыталась поблагодарить ее, но ее горло сжалось. Сестра погладила ее по руке.

– Кейт, – неожиданно вырвался у нее странный хрип.

– Она придет через минуту. Не волнуйтесь.

На этот раз девушка взяла чашку с теплым сладким чаем и поднесла ее ко рту Мэрилин. По коридору ходили люди. Двери закрывались со странным сосущим звуком. Раздавался звон металла о металл. Комната была очень теплая, очень тихая. Здесь была картина с волнами, набегающими на пляж, и другая, с деревьями, засыпанными снегом. «Дар Бевхэмской центральной больнице от друзей, 1996 г.».

Мэрилин попыталась найти носовой платок в кармане своего пальто. Все ее лицо было в следах от слез. Сестра дала ей несколько салфеток. Она содрогнулась от мысли о том, сколько ярости в ней накопилось, насколько она разозлилась на полицейскую; она никогда в жизни ни к кому не применяла насилия – не прихлопывала пауков, не наступала на улиток. Никому из ее детей не доставалось даже легкого шлепка. А теперь она чувствовала себя настолько ожесточенной, что готова была убить.

Дверь в комнату с синими стульями и умиротворяющими картинками открылась. Вошел молодой доктор в белом халате.

– Как вы себя чувствуете, миссис Ангус?

Почему они все были так добры с ней, говорили так ободряюще, смотрели с таким сочувствием? Им стоило бы запереть ее, надеть на нее смирительную рубашку, оставить ее наедине с собственным гневом – а не это.

Он проверил ее пульс, потом взял ее за руку.

– Все хорошо. Когда вы будете готовы – вас будет ждать машина, которую выслала полиция. Один из них довезет вас до дома и останется с вами. Я выписал вам успокоительное, вы можете забрать его в комнате медсестер, когда будете уходить… Вам нужно поспать. Я могу сделать что-нибудь еще?

Она посмотрела ему в лицо. У него была крошечная родинка рядом с глазом и тонкий шрам на правой губе. Ему можно было дать пятнадцать. Как он мог говорить с ней с такой спокойной уверенностью? Почему она готова была сделать все, что он скажет?

Она покачала головой, потом опять с трудом произнесла имя Кейт.

– С ней все в порядке, но сегодня она отдохнет.

– Что я с ней сделала?

– Вообще, разбили ей нос. Никаких серьезных повреждений. У вас отличный удар.

Она была не против того, что он пытается ее подбодрить, успокоить. Она была не против. Она улыбнулась ему в ответ. А потом она сказала:

– Мой сын Дэвид мертв, – и она знала, что это просто было правдой.

Он не стал оскорблять ее тем, чтобы начать разубеждать или отвлекать ее шутками от того, что она только что сказала, он просто взял ее за руку и крепко сжал ее, и оставался с ней до тех пор, пока не пришел другой полицейский офицер, спустился вместе с ней к машине и отвез домой.

Тридцать семь

В помещении пахло мокрыми пальто. Снаружи Блэкфрайарс Холла кто-то как будто внезапно открыл огромный кран, и с крыши на всех, кто заходил внутрь, обрушивалась стена воды. Пришло очень много людей – в основном, как подумала Карин МакКафферти, чтобы спастись от дождя, а не чтобы поддержать выставку нового планирующегося стационара. Те, кто отвечал за фуршет, подавали кофе и пирожные нон-стоп, а у столов с лотереями и розыгрышами очередь столпилась сразу после открытия. Но вокруг макета люди расхаживали рассеянно, не задавали никаких вопросов и, не считая нескольких человек, не вписывали свои имена в список желающих получить более подробную информацию позже. Это был очень красивый макет. Стационар должен был расположиться сбоку от «Имоджен Хауза» и предоставить пациентам возможность встречаться, рисовать и шить, клеить модели, играть в игры. Там предполагалось сделать консультационный и лечебный кабинеты, а также зимний сад, выходящий окнами во двор. Не всем пациентам хосписа обязательно оставаться в стационаре, и не все стационарные больные приходят в «Имоджен Хауз» просто чтобы умереть; некоторые обращаются за получением временного ухода или за обезболивающими, а потом возвращаются домой ради недель или месяцев лучшей жизни. Если бы у них появилось место, куда можно приходить днем, то можно было бы говорить о полноценном уходе. У Карин и Мэриэл был подготовлен ответ на любой более или менее внятный вопрос, подготовлены пояснения и брошюры, подготовлена, как выразилась Мэриэл, более эффективная стратегия продаж, чем у любого дилера подержанных автомобилей. Но им почти не задавали вопросов, и никто не хотел остаться здесь достаточно надолго для того, чтобы получить представление о стационаре, который они «продавали».

А теперь комната пустела по мере того, как люди допивали свой кофе и готовились нырнуть обратно в дождь. Мэриэл отошла, чтобы помочь убрать со столов. Карин сидела у макета, допивала вторую кружку чая и чувствовала горькое разочарование.

Секунду спустя она подняла глаза и увидела молодую девушку, которая только что вошла в здание. На ней был бежевый плащ с поясом, широкий шерстяной бледно-розовый шарф, и ее волосы блестели от капель дождя, но не завивались от влажности в крысиные хвостики и не липли к ее лицу. Она была красива. Карин уставилась на нее. Это была, наверное, самая красивая женщина из всех, кого она когда-либо видела. Она была стройной, у нее была идеальная кожа и огромные, темные глаза – такие же темные, как гладкий шелк ее волос.

Карин встала. Ей показалось, что именно это следует сделать в присутствии такой красоты.

Девушка медленно пошла по залу в направлении макета.

– Доброе утро.

– Привет. – Значит, американка. Ее произношение было певучим, интеллигентным, мягким. Девушка протянула руку. – А вы?..

– Карин МакКафферти.

– Лючия Филипс. А теперь, пожалуйста, расскажите, что здесь происходит – что демонстрирует этот макет. Мы зашли сюда спрятаться от дождя и посмотреть на старое здание, но, кажется, тут происходит что-то, о чем нам стоит знать?

Через пять минут она уже знала все, о чем Карин только могла рассказать. Слушала она с вежливым вниманием. Они прошлись вокруг макета. Карин указывала на ту или иную особенность здания, девушка неотрывно на него смотрела. В дальнем конце помещения Карин заметила, как Мэриэл и пара волонтеров с удивлением глядят на них и перешептываются.

Девушка, Лючия Филипс, оглянулась на звук шагов за своей спиной.

– Какс, пойди посмотри на это!

Ему было сорок с чем-то, и он был хорош собой. Он был одет в американский аналог костюма с Сэвил-роу, и примерно то же можно было сказать о его акценте. Но ливень к нему отнесся с меньшим снисхождением. Рукава и ворот его макинтоша промокли насквозь, и по его вискам к шее стекала вода.

– Пожалуйста, позвольте предложить вам кофе… И, я уверена, у нас найдется чистое полотенце, чтобы помочь вам обсохнуть.

Он протянул ей руку.

– Что же, спасибо. Джордж Какстон Филипс. Я так понимаю, вы уже познакомились с моей женой Лючией.

Карин взглянула на них снова. Девушке не могло быть больше двадцати двух – двадцати трех лет, и она приняла мужчину за ее отца. Но, кем бы они ни были, она чувствовала, что им нужно уделить максимум внимания. Она отправилась на кухню в поисках свежего кофе и полотенца. Мэриэл пристроилась рядом с ней у раковины.

– Кто?

– Американцы. Очаровательные. Можешь сварить им свежий кофе? – Она порылась в одном из шкафчиков и нашла там два выцветших, но чистых полотенца с изображениями собора Святого Михаила.

– Я все принесу, – сказала Мэриэл громким шепотом. – Ты иди обратно.

Пара вместе изучала макет, и когда Карин приблизилась к ним, она почувствовала градус близости и интимного напряжения между ними, который прямо-таки поразил ее, хотя они стояли на приличном расстоянии друг от друга и увлеченно обсуждали то, что видели перед собой.

– Извините, боюсь, я могу предложить вам только это, чтобы вытереться, но они совершенно чистые.

– Спасибо вам большое, – он взглянул на Карин с улыбкой, которая полностью объясняла его привлекательность для любой женщины, даже для потрясающей красавицы настолько моложе его, чтобы быть его дочерью. Он тщательно вытер волосы одним полотенцем, а лицо и шею – другим, сделав при этом предельно недовольное лицо. Его жена посмотрела на него и покачнулась на каблуках, закатившись смехом; когда она это сделала, Карин заметила выражение, с которым он посмотрел на нее в ответ, – обожание, подумала она. Не совсем любовь, но однозначно безумное обожание.

– А теперь позвольте мы отдадим их куда-нибудь в стирку.

– Ради всего святого, нет, пожалуйста, – Карин протянула руки вперед в тот момент, когда Мэриэл вышла с подносом. Откуда-то ей удалось раздобыть настоящий кофейный сервиз вместо одноразовых стаканчиков, и в нем волшебным образом материализовался настоящий кофе. Карин отошла и начала собирать мусор со столов. Пришли еще несколько человек и поинтересовались про розыгрыш. Двое попросили чая.

Мэриэл взяла инициативу в свои руки, как и должна была, по искреннему убеждению Карен, но перед этим она успела услышать, как американцы сказали:

– Нам все так интересно! Мы купили Ситон Во, может, вы знаете о нем, всего в нескольких милях от города?

Карин влетела на кухню, где ютились еще трое.

– Ситон Во, – сказала она, кивая головой в сторону гостей.

– Я слышала, что кто-то собирался…

– Да, это серьезно…

Маленькая кухня загудела.

Ситон Во, находящееся в нескольких милях от Лаффертона, было огромным поместьем елизаветинских времен, включающим несколько сотен акров земли и близлежащую деревеньку. Оно принадлежало семейству Кафф до того, как последний ее представитель скончался десять лет назад. С тех пор оно никак не содержалось и медленно превращалось в руины. Оно было выставлено на продажу, и долгое время вокруг него ходили слухи, в которых фигурировали имена поп-звезд, кинозвезд, членов королевской семьи и эксцентричных иностранцев. Но в последнее время они стихли. До этого момента, с появлением этого красавца из Лиги Плюща и его молодой жены, которые могли заткнуть за пояс любую кинозвезду или принцессу.

Карин выглянула из-за дверей кухни. Передышка закончилась. Внутрь проходило все больше гостей. Она встречала их, принимая заказы на сэндвичи, периодически проходя мимо Мэриэл, которая теперь сидела в сторонке вместе с Какстонами Филипсами. Мэриэл ее игнорировала.

Мэриэл проводила их к выходу из зала. После минуты сомнений Карин взяла стул и встала на него, чтобы посмотреть через верхнее окно. Когда на пороге показался Джордж Какстон Филипс, у обочины остановился темно-синий «Бентли».

«Аристократия, – подумала Карин. – Аристократия и богачи. А кто же еще?»


Они закрыли двери в четыре. Мэри Пэйн еще двадцать минут сидела за карточным столом в окружении кучек денег и мешочков с наличными, пока все остальные освобождали помещение ото всего, кроме архитектурного макета и стоек с презентациями, которые потом должны были унести отдельно.

– Одна тысяча сто двенадцать фунтов и пятьдесят восемь пенсов, плюс два ирландских пенни и один израильский шекель, – Мэри откинулась на стуле и потерла глаза костяшками пальцев.

По Холлу разнесся радостный вздох. Все были измотаны. На улице все еще шел дождь. Никто никого не спрашивал, пожертвовали ли что-нибудь американцы.

* * *

Два дня спустя Карин с раннего утра возилась в саду – пересаживала и подкармливала полдюжины камелий, которые стояли на ее крытой террасе в боковой части дома. Она услышала фургон почтальона и вышла, чтобы встретить его. Она все еще ждала, хотя знала, что ей ничего не придет, и даже не была уверена, что хочет узнать что-нибудь о Майке. Она не была счастлива, но она начала привыкать, сфокусировавшись на работе и на своем собственном саде, а еще тратя большее количество времени, чем когда бы то ни было, на то, чтобы правильно следовать своей органической диете, благодаря которой она уже восемнадцать месяцев успешно справлялась с раком. Почтальон протянул руку и отдал ей стопку писем, перетянутых резинкой. Ей хотелось увидеть нью-йоркскую марку. Ей не хотелось ее видеть.

Она веером бросила письма на скамейку. Из Нью-Йорка ничего нет. Было ли ей от этого плохо? Да. Нет. Почта состояла в основном из счетов и рекламных проспектов, не считая одного письма в плотном кремовом конверте, подписанном черной ручкой.

«Дорогая Карин,

Для нас было огромным удовольствием познакомиться с вами в субботу, и мы благодарим вас за вашу доброту и внимание, с которым вы рассказали нам об очень интересной выставке, посвященной планирующемуся дневному стационару хосписа.

Я с нетерпением ожидаю увидеть вас в Ситон Во, и не обязательно после того, как мы туда заселимся. Как мой муж вам уже сказал, основное внимание мы уделяем дому, но мне уже не терпится разбить настоящий английский сад, при этом воссоздав его в былом великолепии, о котором мы так наслышаны и которое имели возможность видеть на фотографиях. Доктор Серрэйлер просветила нас по поводу вашего гения планирования и ландшафтного дизайна, так что я была бы очень рада, если бы вы смогли приехать и посмотреть на наш сад в его нынешнем состоянии и поделиться идеями, которые у вас могут возникнуть, с перспективой участия в новом рабочем проекте.

На следующей неделе мы будем в Лондоне, и с нами можно связаться через ресепшен отеля «Клэридж», а потом мы на некоторое время должны улететь в Нью-Йорк. Карточку я прилагаю.

С нетерпением ждем возобновления нашего знакомства.

С наилучшими пожеланиями,

Лючия Какстон Филипс».

В доме зазвонил телефон.

– Алло… Мэриэл, я как раз о тебе думала. Я сейчас читаю письмо от прекрасной американской девушки. Она хочет восстановить сад в Ситон Во.

– Я знаю. Это я пела тебе дифирамбы. А теперь слушай, наплевать на сады, я получила письмо от симпатичного мистера Какстона Филипса. Он предлагает оплатить дневной стационар.

– Как? Полностью?

– Полностью. Он жертвует нам миллион фунтов.

– Черт меня дери.

– Именно. Это значит, что мы сможем продолжить строительство без сокращения расходов и без писем с мольбами.

– И все потому, что они зашли спрятаться от дождя и посмотреть на Блэкфрайарс Холл.

– А теперь мне нужно звонить Джону Квотермэйну. Он точно в это не поверит.

Мэриэл положила трубку, как всегда не прощаясь. Она получит огромное удовольствие, рассказывая консультанту хосписа о Джордже Какстоне Филипсе. За полчаса одна американская пара изменила мир вокруг. «Деньги – подумала Карин. – Никогда не стоит их презирать».

Она перечитала письмо Лючии Филипс, написанное слегка нетвердой рукой, что выдавало ее возраст.

В первый раз с момента ухода Майка Карин почувствовала, что смотрит вперед. Переустройство и планирование садов в Ситон Во было бы работой мечты. И это открывало головокружительные перспективы. Ей будет нужно все ее умение, здоровье и усердие.

– Жизнь! – сказала она громко в пустое пространство кухни. – Жизнь!

Тридцать восемь

«Мой милый,

Я сижу перед бокалом сансера, слегка охлажденного, как ты любишь. Сейчас полвторого ночи, и я не могу заснуть. Я почти не спала с тех пор, как приехала в Лондон, спрятавшись у себя, как в норе, после того как ты вышвырнул меня из своей квартиры. Слишком грубо? Пожалуй… Я перефразирую. «После того, как ты оказался не рад меня видеть в своей квартире».

Я стыдилась себя. Я чувствовала себя дурой. Я была в полнейшей уверенности, что я давно тебя люблю. Пожалуй, это начиналось как дружеская игра, как с твоей стороны, так и с моей, верно? Полагаю, нам обоим нужен был компаньон, чтобы приятно провести вечер и – как это теперь называется? – партнер. И необременительный секс. Так это и было какое-то время, но сейчас я понимаю, что для меня это было на самом деле очень недолго.

Я влюбилась в тебя. Я не хотела этого, и я едва ли признавалась в этом самой себе, причем довольно долго. И уж точно я не признавалась в этом тебе. Это всегда все портит. Это уже все испортило. Но случилось то, что случилось. Я пришла к тебе из отчаяния, после того как оставила сообщения, на которые ты так и не ответил. Мне хотелось узнать, что я почувствую, когда увижу тебя снова. Я предполагала, что ошибалась, что я тебя вовсе не любила и не хотела. Это было бы облегчением. Но я любила и хотела. Когда ты открыл дверь, я поняла, что ничего во мне не изменилось, а только утвердилось и набрало силу.

Нам было так хорошо вместе, но могло бы быть гораздо лучше. Думаю, что и должно быть. Я думаю, что ты просто одинокий мужчина, который понятия не имеет о силе своих эмоций. Но если ты им откроешься, то поймешь, что на самом деле ты свободный человек, ты свободен любить и свободен быть со мной.

Во время нашей короткой встречи ты упомянул, что был еще кто-то. Это был как удар в сердце, но потом, когда я уже ехала домой, я поняла, что это неправда. Никого же не было, верно? Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы быть уверенной, что у тебя не было любовницы. Ты хотел от меня избавиться, тебя охватила минутная паника, и ты изобрел «кого-то». Это неважно. Теперь, когда ты знаешь, как я люблю тебя, и мы увидимся снова, ничего не важно. Пожалуйста, Саймон, позвони мне, приди ко мне, все что угодно. Но только не игнорируй меня. Я не могу выносить тишину и разлуку между нами.

С вечной, вечной любовью,

Диана».

Саймон Серрэйлер держал письмо, будто оно горело у него в руках. Когда он закончил читать, он нажал ногой на рычаг своего кухонного мусорного ведра и бросил его туда. Крышка звякнула и закрылась. Он подошел к раковине и выпил стакан воды, потом достал бутылку виски. На часах было девять тридцать, а перед этим у него было несколько жутких часов наедине с Мэрилин, а потом с Аланом Ангусом. За день он не съел ничего, кроме разогретой еды из кафетерия, и домой захватил только выпивку, а потом еще долго сидел со своими портретами, выбирая три для выдвижения на награду.

Он не узнал почерк Дианы. Если бы узнал, то выкинул бы письмо сразу, а не после прочтения.

Это был словно акт вторжения на его территорию, в его личное пространство, очередная попытка залезть в самое его нутро, как и ее визит. Он был зол, потому что она побеспокоила его, зол, потому что она не поверила, когда он рассказал ей о Фрее. Он был зол.

Он немного подумал, плеснул себе еще виски и убрал бутылку в шкаф. Пользы от этого было мало, и на алкоголиков у него было еще меньше времени, чем на остальных преступников.

Он достал одну из толстых папок с полки, начал развязывать черную ленточку, но вдруг остановился. Он не мог сейчас смотреть на свои работы. Он не сможет их адекватно оценить. Это она тоже запятнала.

– Ужасная женщина.

Он не ответит, и теперь, по крайней мере, он знает ее почерк, так что сможет рвать все последующие письма, не открывая. «Если не знаешь, что делать, – не делай ничего» – вот один из немногих уроков, который он усвоил от своего отца. Значит, не отвечать на письма, не отвечать на звонки и сообщения. Он не будет делать ничего, и если он не будет делать ничего достаточно долго, она оставит его в покое. Он не хотел ей ничего плохого, он просто хотел, чтобы она ушла из его жизни.

Часы собора пробили десять, и их суровый, размеренный бой будто очистил комнату после его обозленной ругани. Он его успокоил. Он с удовольствием лег на длинный диван.

Его мысли занимала Фрея Грэффхам, ее ухоженная копна волос, ее приятные черты. Значит, это и была любовь, но он был слишком глуп, чтобы распознать ее, слишком медленно шел ей навстречу, слишком… Он представил ее в этой комнате, но не в качестве гостя. На его полках были бы расставлены ее книги, и какие-нибудь ноты, которые они разучивали бы в хоре в соборе Святого Михаила, лежали бы на столе. В его воображении это была не его комната, а их. «Ты задавался вопросом, что она чувствовала?» – спросила у него Кэт, когда он рассказал ей о визите Дианы. А сейчас Диана ему сказала, и ему не было стыдно, и он не сочувствовал ей, а был просто раздражен.

Он поднялся с дивана. Завтра в девять утра была общая встреча по делу Ангусов, и пресс-конференция в десять. Новости о попытке самоубийства Алана Ангуса еще не стали достоянием общественности, и Саймон очень хотел встретиться со СМИ и взять их отклик под контроль. Он должен быть свежим, как огурчик. Он запер дверь, выключил свет и на несколько мгновений встал у окна, смотря на подсвеченный снизу собор. Небо было чистым, ночь – невероятно тихой. Саймон почувствовал, как его постепенно наполняет чувство спокойствия. Он лег в кровать, намереваясь прочесть очередную главу Хорнблауэра перед сном.

Но он не заснул. В два часа ночи он все еще вертелся в кровати, ему не давала покоя тревога. Он еще почитал, а потом встал и съел пару печений. Он вернулся в кровать, но все равно не заснул.

Через полчаса он уже бежал по отдающим эхо ступенькам мимо темных офисов к своей машине. Если бы он не мог спать, но при этом не врал бы себе о письме Дианы или хотя бы о Фрее Грэффхам, он мог бы работать. «Ауди» медленно свернула на темные улицы.

Тридцать девять

Через три дня после того, как он оставил «Ягуар» на летном поле, Энди Гантон получил еще одну посылку – плотный конверт с пометкой «Хрупкий груз», отправленный экспресс-доставкой. Мишель стояла в дверях кухни, когда он спустился вниз по лестнице.

– Есть чай и хлеб. Я сейчас до школы и обратно – десять минут максимум, – и когда я вернусь, мы позавтракаем и поговорим, хорошо?

Она затянула шарф на шее Отиса потуже, крикнула Эшли спускаться вниз, зажгла сигарету и оставила Энди за захлопнувшейся дверью. Пит был в постели. В гостиной телевизор показывал рекламу кожаных диванов по беспроцентному кредиту.

Посылка лежала на столе. Она точно ее заметила и наверняка уже повертела так и эдак. Возможность спрятать ее и сделать вид, что ничего не приходило, была упущена. После телефона любая посылка, которая пришла на его имя экспресс-доставкой, неизбежно должна была стать предметом обсуждений.

Он поставил чайник на плиту, достал кружку, бросил в нее чайный пакетик, нашел сахар и чайную ложку, открыл холодильник и выставил молоко. И после каждого из этих действий он либо посматривал на посылку, либо дотрагивался до нее, либо взвешивал в руке. Открывать ее он боялся. С того момента, как его бросили одного посреди дороги ночью, ничего больше не произошло. Никто с ним не связывался, сообщений не приходило. Этого как будто и вовсе не было. Энди уже наполовину сам в это поверил.

Он сел за кухонный стол с чашкой чая в руке и снова взялся за посылку. Размером и плотностью она была как книжка в мягкой обложке. Он разорвал бумагу.

Внутри лежал еще один коричневый конверт. Внутри конверта лежало десять банкнот по пятьдесят фунтов. Письма не было. Только деньги.

Его пробил пот. Ему нужно было либо объяснять происхождение пятисот фунтов наличными, либо врать о содержимом посылки. Если он собирался врать, нужно было, чтобы убедительная история пришла ему в голову в ближайшие пару минут. С другой стороны, если он просто отдаст Мишель пару сотен фунтов, не станет отвечать на вопросы, не будет ничего говорить и просто выйдет за дверь… Тогда что?

Он поднялся и сунул четыре куска хлеба в тостер. И почему он так боялся Мишель?

Он знал почему.

Он схватил посылку и деньги и быстро побежал наверх, чтобы спрятать их в свой нейлоновый вещмешок и пихнуть туда же, под кровать, где лежала коробка с мобильным телефоном.

Задняя дверь хлопнула.

Энди открыл окно в спальне, чтобы выветрился густой запах треников его племянника, и побежал вниз, а сердце у него колотилось так, будто это вернулась его мать, а ему было девять и он что-то натворил.

– Что происходит?

Мишель встала лицом к нему, облокотившись на раковину. На секунду ему и в самом деле показалось, что это их мать. Она стала выглядеть, как она, – такая же тощая, как жердь, плоскогрудая и с недовольным лицом. Только у Мишель были светлые волосы и плохая кожа. Кожа их матери всегда была гладкой, а ее волосы – русыми с проседью. Но она точно так же стояла и так же наклоняла голову, назад и вверх, выставив вперед подбородок.

Он взял свою кружку с чаем, который уже успел остыть, и попытался пройти мимо своей сестры к микроволновке, но она внезапно подалась вперед, и он тяжело уселся на стул, вылив чай себе на свитер и на пол.

Мишель обернулась, взяла с раковины полотенце и бросила ему.

– Ты меня слышал?

– Я слышал.

– И ты не собираешься рассказать мне? Не пытайся меня провести, Энди Гантон, даже не начинай врать. Я хочу знать. Что, для начала, было в этом чертовом конверте?

– Занимайся своими делами, а?!

– Это мое дело, если ты решил взяться за старое. Ты сразу вылетишь из моего дома, если вляпаешься во что-нибудь сомнительное, во что угодно, мне без разницы. Вылетишь.

Энди протер свою футболку и теперь наклонился и начал задумчиво водить полотенцем вокруг лужицы пролитого чая. Потом он поднялся, кинул полотенце в направлении раковины и пошел наверх, пробегая две ступеньки зараз, уже не думая о том, разбудит ли он Пита или нет. Звук его храпа, будто шум отбойного молотка, раздавался из хозяйской спальни по всему дому.

Он достал посылку с деньгами из-под кровати, вытащил оттуда сто фунтов, сунул их себе в задний карман и вернулся на кухню. Мишель не сдвинулась с места. Она ждала его.

Энди положил деньги на кухонный стол.

– Теперь я могу выпить чая?

– Откуда ты их взял?

– Тебя интересовало, что пришло по почте. Вот что пришло по почте.

Он встал перед ней, пока она слегка не подвинулась, чтобы пропустить его. Энди снова поставил чайник и сунул еще хлеба в тостер. Он начал насвистывать.

– Я так и знала.

– Ничего ты не знаешь.

– Что, ты просто нашел их в канаве?

– Это оплата. Ты хотела, чтобы я как-то с тобой расплачивался, я расплачиваюсь. Тут четыреста фунтов.

– Ты их украл.

– Я этого не делал. Говорю тебе, это оплата. Я сделал работу. Мне за нее заплатили.

– Работу. Ну да, конечно. И что же ты делал? Собирал горошек?

Он чуть не сказал ей все, что о ней думает.

– Перегонял машину, – то, что тосты начали подгорать тогда же, когда засвистел чайник, спасло его.

– Ты врун. Сделал он работу! Только не такую работу, какую люди делают в поте лица своего, и ты прекрасно это знаешь.

Наверху раздался грохот, когда дверь ванной ударилась об стену. Пит Тейт тяжело спустился по лестнице и возник в проеме кухонной двери, одетый в спортивную куртку и штаны.

– Какого черта здесь происходит? Мне дадут хоть немного поспать или как? Вы оба орете. Я тогда тоже выпью чая. Ты где, по-твоему, находишься, а, Мишель? Вы двое хуже, чем дети, серьезно.

Энди испугался, что Пит сломает хлипкий кухонный стул, когда тот на него плюхнулся. Деньги лежали на столе прямо перед ним. Пит спокойно указал на них пальцем и кивнул.

– Лучше оставь их там, где лежат, это грязные деньги, можешь его спросить.

Пит проигнорировал ее. Он медленно пододвинул к себе банкноты и аккуратно разложил их на столе. Энди поставил перед своим зятем кружку и сел напротив него со своей собственной. Он намазал маргарин и джем на тост и начал поглощать его, не обращая на Пита никакого внимания. Мишель наблюдала.

Но Энди не нужно было наблюдать. Он знал об отношениях Пита с деньгами. Энди услышал горловой звук, с которым Пит хлебнул чая. А потом, из-под полуприкрытых век, он увидел, как пальцы Пита снова потянулись к деньгам.

– Я сказала ему, что он может выметаться, если снова взялся за свои штучки. Нам здесь такое не нужно. У меня дети. Я не хочу, чтобы они жили бок о бок с преступниками.

Пит снова отхлебнул чая.

– Где ты достал три сотни наличными?

– Четыре, – сказал Энди с набитым ртом, – четыре сотни.

– Четыре сотни? – Энди чуть не рассмеялся, настолько сахарным стал голос его зятя.

– Да неважно, хоть четыре тысячи, так просто все не кончится, это грязные деньги. Следующее, что нас ждет, – полиция у наших дверей и этот чертов надутый Натан Коутс.

– Да подожди ты, погоди минутку.

– Что?

– Дай ему шанс рассказать нам, откуда он взял эти деньги.

– Работал, так он сказал. Типа это оплата. За труд. Просто смешно, ха-ха.

– Да подожди ты…

Энди поднял голову и впервые взглянул Питу прямо в глаза.

– Я сказал, что это за работу, и это за работу. Я сказал, что она была законная, и это тоже так. Я просто не сказал, какая именно, потому что не обязан говорить. Разве нет?

– Ну… нет. Нет, ты не обязан говорить, Энд. Нет.

– Я предложил их Мишель. За проживание и все такое. Она к ним не притронулась.

– Так, подождите.

– Так что они твои, Пит. Давай, убери их к себе в карман, давай.

Энди поднялся. Он схватил деньги, скрутил их в трубочку и уже нагнулся над столом, когда Пит поймал его руку, которой он собирался пихнуть их ему в трусы. Он смеялся. Энди отпрянул, почувствовав его дыхание.

– Ты хочешь, чтобы я их взял? Четыре сотни?

– Четыре сотни. Я тебе уже сказал. За проживание. – Он хлопнул Пита по его прыщавому плечу. – Сегодня твой день, Пит, – и он ушел, улыбаясь, оставив их наедине с деньгами.

Он поднялся наверх, надел куртку и ботинки и аккуратно спрятал свои собственные сто фунтов. Он все еще улыбался. Теперь он мог уйти отсюда, только когда сам решит, а не когда его сестра решит его выставить. Это того стоило.

На кухне происходила ссора. В гостиной телевизор показывал заставку к передаче Ричарда и Джуди.

Когда он вышел за калитку, телефон в кармане Энди Гантона просигнализировал ему о новом сообщении.

Сорок

Диана преследовала его, и он начал понимать, почему невзаимная любовь делает людей жестокими. Он слишком быстро свернул за угол и поехал в Старый город. Он хотел посмотреть на дом Фреи Грэффхам.

На улицах было тихо. Было полтретьего ночи. Ни одного огня не горело в домах с каменными балконами. Он поехал медленнее. И в этот момент он подумал: «А я преследую мертвеца. Что это вообще такое?» Что, ради всего святого, он делал? Если бы он выяснил, что кто-то из его людей ведет себя подобным образом, он бы отстранил его от службы и посоветовал обратиться за помощью к специалисту.

Он проехал совсем немного, когда увидел, что лампочка уровня топлива горит красным. Он знал одну круглосуточную заправку, на съезде по дороге к Бевхэму. Он заправил машину и взял кофе в автомате. Парень, работавший в эту ночь на заправке, носил странную красную шерстяную шапку и был похож на гнома, а еще буквально спал на ходу. Кофе на вкус был отвратительным, но подействовал как внутривенный укол адреналина, так что, когда Саймон выехал из двора и увидел перед собой серебряный «Ягуар XKV», он сразу насторожился. Он нажал на хэндс-фри и позвонил в участок.


Он держался в ста футах от «Ягуара». Больше на дороге никого не было. Затем «Ягуар» свернул направо, потом еще раз и направился за город. Довольно скоро дорога сузилась. Саймон снова сделал звонок, сообщил свое местоположение и запросил патрульную машину.

«Ягуар» ехал аккуратно и медленно. Вписываясь в повороты, водитель старался держаться ровно в середине дороги и не делать резких движений, как будто боялся любых повреждений, которые автомобиль может получить при встрече со свисающей веткой или обочиной. «Осторожный автовладелец, – подумал Саймон, – спокойно возвращающийся домой». Если бы на часах не было почти три утра, он бы за ним не поехал. В участке уже подтвердили, что номер машины отличался от того, что был у «Ягуара», разъезжавшего по Соррел-драйв.

Они ехали в сторону Данстона. Саймон приглушил дальний свет и ехал ближе к тени, не желая привлекать внимание водителя. Он не заметил за собой патрульной машины. Если «Ягуар» свернет в один из переулков Данстона, он просто запишет номер дома и пошлет туда патрульных.

Через минуту он вспомнил о старом летном поле. Бетонные посадочные полосы давно потрескались, из них торчала сухая трава, а с обеих сторон стояли старые заброшенные ангары. Кому бы ни принадлежало это место, оно ему было не нужно, но этот человек не был готов освободить его или перепродать. Это было уродливое пятно на лице города, с которым ни власти, ни кто-либо другой, кажется, ничего не могли сделать.

«Ягуар» проехал еще милю. Саймону пришлось сбросить скорость до тридцати, чтобы сохранять нужную дистанцию. Он включил рацию и велел патрулю пошевеливаться. Если автомобиль сейчас отправится в ту пустынную местность, заставленную древними ангарами, ему точно понадобится подкрепление.

Тут «Ягуар» сбавил ход и свернул налево, к дороге, ведущей на летное поле.

Саймон приглушил боковые огни, подождал, пока он отъедет достаточно далеко, и продолжил преследование, пытаясь объезжать глубокие колдобины и не особо хрустеть колесами по раскрошившемуся бетону. Его сердце бешено колотилось, и он чувствовал, что он совсем один. Он снова позвонил и снова сообщил свое местоположение. Голос из участка звучал твердо, профессионально. Обнадеживающе.

– Мне нужно срочное подкрепление, повторяю, срочное подкрепление.

– Поняла. Подкрепление уже в пути.

«Ягуар» двигался в сторону дальнего конца аэродрома. Других машин вокруг не было, и никаких признаков какой-либо активности, никакого движения, насколько мог видеть Саймон. Он остановился за воротами, надеясь, что это скроет его из вида, пока «Ягуар» не вернется и не проедет мимо него с включенными фарами. Он увидел, как машина проскользнула мимо повалившегося забора, доехала до его конца, а потом свернула направо и обратно в сторону ангаров. Он что, искал кого-то еще? Или проверял, чист ли горизонт? На таком расстоянии и в темноте было сложно понять, что именно происходит.

«Ягуар» резко свернул к ангару, который находился дальше всего от ворот, и исчез из виду. Саймон вышел из машины, но не стал захлопывать дверь. На таких открытых пространствах, глубокой ночью, самый тихий звук распространялся мгновенно. Он не слышал ничего. Огней нигде не было. Он ждал.


Как только патрульная машина заехала в ворота и двинулась дальше, по дорожке, Саймон увидел движущуюся фигуру в дальнем конце поля. Он выпрыгнул из своего укрытия и закричал, размахивая руками. Патрульные притормозили.

– Включите дальние огни, сейчас же – видите? Он убегает. Быстрее. – Саймон прыгнул на заднее сиденье полицейской машины, и они тут же сорвались с места.

У парня не было никаких шансов. Он выписывал зигзаги, резко разворачивался, пытался прятаться за ангарами, но уже через несколько секунд они его прижали. Первый вышедший патрульный уронил мужчину на землю.

– Хорошо, хорошо, не надо так давить мне на башку.

– Полегче, – сказал Саймон. Полицейский осветил человека фонариком, пока он поднимался на ноги после того, как патрульный его отпустил.

Саймон достал свое удостоверение.

– Я старший инспектор Саймон Серрэйлер. Я следовал за вами с того момента, как мы уехали со съезда. Мне хотелось бы с вами переговорить, пожалуйста.

– И что я, по-вашему, черт возьми, сделал?

– Продолжим в патрульной машине.

– Вы меня задерживаете?

– А у меня есть для этого причина?

– Нет, ни хрена у вас нет.

– Отлично.

Они встали позади машины, и водитель включил фары.

– Как вас зовут?

– Я вам скажу, когда вы скажете мне, какого хрена вы меня преследовали, если я ничего не делал.

– Есть какая-то причина, по которой вы не хотите говорить мне, как вас зовут?

Мужчина вздохнул. Он был молод, немного за двадцать. Саймон его не узнавал.

– Гантон. Эндрю Гантон.

– Где вы живете?

Он назвал адрес в районе Дульчи.

– Спасибо. Вы выехали на этом «Ягуаре XKV» из Лаффертона. Это ваша машина?

– Да.

– Тогда зачем вы припарковали ее за этим ангаром?

– А почему бы и нет?

– Такую дорогую машину? Вы не боитесь, что ее украдут или разберут? Один из самых лучших двигателей, насколько мне известно. И совсем новая, правда?

– Да.

– Так почему вы припарковали ее здесь и ушли?

– Я оставил ее приятелю.

– Понятно. Какому приятелю?

– Просто приятелю.

– Значит, он должен был забрать ее отсюда?

– Точно.

– А откуда он должен был взять ключи?

– Я оставил их в машине, можете проверить.

– Правда? Как легкомысленно. От такой-то машины.

– Он будет здесь с минуты на минуту.

– И как вы собираетесь добираться до дома?

– Он меня подвезет, ясно?

– Вы бывали здесь раньше, мистер Гантон?

– А что, если и бывал?

– Сколько раз?

Мужчина ковырял мыском потрескавшийся бетон.

– Гулял здесь когда-то, когда был ребенком.

– Я имею в виду, не так давно. Были ли вы здесь недавно?

Нет ответа.

– Почему вы припарковались у этого ангара?

– Чтобы не стояла на дороге.

– Понятно. Внутрь вы не заходили?

– Зачем это мне еще нужно? Я просто хотел оставить здесь свою машину.

– Были ли вы когда-нибудь внутри этого ангара?

– Не знаю. Может быть. Я сказал вам, что, когда был…

– Нет, не когда вы были ребенком. За последнюю неделю?

– Нет.

– Вы уверены?

– Конечно, мать вашу, я уверен, я не лунатик, у меня нет провалов в памяти. Я не заходил внутрь.

– В какой-нибудь другой из этих ангаров?

– Нет, я не был ни в одном. Слушайте, а что такое?

– Вы знаете что-нибудь о девятилетнем школьнике по фамилии Дэвид Ангус, который исчез с порога собственного дома?

Повисла тяжелая тишина. Эндрю Гантон с ужасом уставился на Саймона Серрэйлера в ослепительном свете фар патрульной машины.

– Мать твою, – тихо произнес он через секунду, – так вот о чем речь.

– Отвечайте, пожалуйста, на вопрос, мистер Гантон.

– Да, я знаю о нем. Нельзя жить в Лаффертоне и не знать о нем, разве не так, он же повсюду, разве нет, в каждом окне на каждом чертовом постере. Несчастный маленький пацан.

– А почему вы так говорите?

– Ну а как мне еще говорить? Вы так не сказали бы?

– Вам неизвестно ничего о том, где он мог бы находиться?

Энди Гантон сделал шаг вперед. Он говорил сквозь стиснутые зубы, и его лицо становилось злее с каждой минутой:

– Нет, мать твою, неизвестно. Был бы рад, если бы было. Был бы рад рассказать вам, где он, и что он сидит там в тепле и комфорте, живой и здоровый, и с удовольствием отвел бы вас туда, но это все не так, и мы оба это знаем.

– Знаем? Вы знаете?

– Слушайте, я, может быть, и делал много чего дурного…

– Например?

– Но могу сказать перед Богом и перед могилой своей матери, что я никогда не трогал и не трону ни волоска с головы ни одного ребенка. Я могу прямо сейчас поклясться на любой Библии, слышите? – Он говорил правду. В его тоне и в его словах слышался чистый, почти праведный гнев. Серрэйлер чувствовал, что правда горит в нем огнем и рвется наружу.

– Вы были за рулем серебряного «Ягуара XKV». Вы сказали, что это ваша машина.

– Да.

– Серебряный «Ягуар XKV» этой же модели видели на Соррел-драйв, рядом с домом Ангусов, за день до исчезновения Дэвида Ангуса.

– Черт, – тихо сказал Эндрю Гантон.

– Я хотел бы, чтобы вы отправились в участок и дали показания.

– Хорошо.

– Я не арестовываю вас, вы это понимаете?

– Да мне уже неважно, арестовывайте сколько хотите. Я дам показания. Я сделаю все, что вы мне скажете, если это поможет найти того пацана.

– Спасибо, мистер Гантон. Не могли бы вы присесть на заднее сиденье патрульной машины, и тогда мы в скором времени увидимся в участке?

Саймон послал их вперед и сел в свою машину. Из-за облаков вышла луна, и ангары отбросили гигантские тени на старые взлетные полосы. Они совсем проржавели, их круглые крыши потемнели и прохудились. Вместо того чтобы поехать за патрульной машиной через поле к воротам, он поехал в сторону ангаров и остановился рядом с «Ягуаром».

Было тихо. Ветра не было, вокруг нельзя было уловить ни единого движения.

Он никогда не пытался следовать инстинктам или предчувствиям, но это место сообщало ему отчетливое ощущение пустоты и заброшенности, а вовсе не зла или опасности. Здесь не происходило ничего, что было связано с исчезновением Дэвида Ангуса, никаких детей тут не прятали, живых или мертвых. Саймон ощутил в этом полную уверенность, пока стоял здесь, посреди теплой ночи, только изредка слыша уханье совы где-то очень далеко.

Он пошел в сторону первого ангара. Дверь была открыта настежь и свисала, но у него хотя бы была более или менее целая крыша. Он вошел. Под ногами он почувствовал траву. В воздухе стоял легкий запах металла. Больше ничего. Он кашлянул. Здесь никого не было.

Он вышел и направился в сторону следующего ангара, в нескольких ярдах от этого. Не успел он дойти, как услышал звук автомобиля, который съехал с проселочной дороги и заехал на бетонную посадочную полосу. Он застыл, прижавшись к стене ангара. Свет фар выхватил полоску травы, а потом и стену ангара, прежде чем машина свернула. Саймон медленно направился к выходу с аэродрома, держась стен здания. Голосов не было. Он услышал, как захлопнулась дверь и зашуршали чьи-то шаги. Он обошел ангар сбоку, пригнулся и быстро побежал к другому. Пока он это делал, зажглись фары и включился двигатель. Саймон выскочил на середину дороги, выставив одну поднятую руку. У ангара стояло уже два автомобиля – серебряный «Ягуар» с включенным двигателем и маленький фургон, похожий на пикап.

– Полиция!

Он двинулся к ним, совсем позабыв о том, что он один, и преградил дорогу «Ягуару».

Через несколько секунд он уже лежал на боку, пытаясь подняться и сдвинуться к ангару. Он не успел опомниться, как машина сбила его с ног, а шины – вдавили в землю после того, как водитель пикапа на всей скорости врезался в него. Он лежал, и страшная боль пронзала его плечо и правую руку. «Ягуар» и пикап были уже далеко, они выехали с аэродрома на проселочную дорогу, и он слышал только визг шин. Серрэйлер ругал себя на чем свет стоит и пытался нащупать здоровой рукой свой телефон. Он выпал из его кармана и должен был валяться где-то неподалеку. Он несколько минут пытался начать ползти и вообще прийти в себя, жмурясь от боли. Кисть руки у него тоже болела и была выпачкана в крови.

Он продолжал ругаться, слепо ворочаясь на земле. Только когда телефон зазвонил, ему удалось его обнаружить, где-то справа от того места, где он искал. Телефон замолчал, когда ему удалось придвинуть его к себе, но нажать на ответный вызов было не так сложно.

Через десять минут на летное поле приехали две полицейские машины и «Скорая помощь». Его рука ужасно болела, в ладонях застрял гравий. Но он понял, что чувствует себя прекрасно, несмотря на травмы, что в нем пульсирует адреналин; он больше не блуждал во тьме. Его охватил тот приятный зуд, который всегда появлялся, когда он находился в действии, что с ним редко случалось в последнее время, – зуд, ради которого он пошел в полицию и который заставлял его продолжать там работать. Чуть больше часа назад он лежал в кровати, бессильно ворочался и не мог заснуть. Это было будто бы в другой жизни.

Сорок один

– Как вы можете видеть по этим скоплениям линий равного атмосферного давления…

Мэриэл Серрэйлер понимала, что, сколько бы она ни вглядывалась в спирали и завихрения на карте в телевизоре, толку от этого не будет. Разглядеть Лаффертон посреди всего этого хаоса было невозможно, но общая картина предрекала влажную и ветреную погоду.

Она нажала на пульте красную кнопку, и изображение на экране съежилось в одну маленькую светлую точку.

– Какие-нибудь новости? – спросил, входя, Ричард Серрэйлер.

– Войны и эпидемии.

– Погода?

– Дождь и ветер. Но только завтра или даже позже.

Он недовольно заворчал и удалился. Мэриэл встала и последовала за ним на кухню, где он накрывал поднос для их вечернего чаепития.

– Я теперь ничего не имею против дождя. Если бы не дождь в субботу, у хосписа сейчас было бы на миллион фунтов меньше.

Ее муж поднял глаза.

– Ты же не веришь серьезно в этот бред? Это нелепо!

– Почему это нелепо?

– Только не говори мне, что какой-то безвестный американец зашел в Блэкфрайарс Холл, чтобы укрыться от дождя, и на самом деле отдал миллион фунтов на строительство стационара. С чего бы ему это делать?

– Потому что он щедрый человек. И очень богатый.

– Это бред. Какая-то мошенническая схема.

– Теперь уже ты ведешь себя нелепо. Какая такая «схема»?

– Понятия не имею. Но свой миллион фунтов вы не увидите.

– Почему ты ко всему относишься с предубеждением? Нужно доверять людям, Ричард.

– Некоторым я доверяю.

– Кому?

– Тебе.

Она удивленно на него посмотрела, и что-то у нее внутри сжалось.

– Разумеется, доверяю. – Ричард налил воду в чайник и опустил крышку. – Тебя я знаю. А это какой-то янки. Такие люди получают удовольствие от демонстрации силы. Никаких денег он не даст.

Он взялся за поднос. Он хотел, чтобы она поспорила с ним, чтобы она приняла его пас. От этого он получал особое наслаждение. В другой раз она бы так и сделала, отчасти чтобы он остался доволен, отчасти потому, что она действительно верила в Джорджа Какстона Филипса и его деньги.

– Ты его не видел.

– Мне и не надо.

Она не стала отвечать. Она вся дрожала.

Они пошли обратно в маленькую гостиную.

В тот момент, когда она пошла за ним, она поняла, что собирается сделать.

Она думала, что сможет держать это глубоко в себе до конца своей жизни, и если бы он сейчас не сказал, что доверяет ей, то, вероятно, она бы смогла это сделать. Почему нет? Вины за собой она не чувствовала. Она чувствовала сожаление, но такое, с которым можно жить. Сожаление было вплетено в ткань ее жизни. Но, сидя сейчас в этой тихой комнате и глядя на то, как ее муж медленно подносит чашку китайского фарфора с золотисто-синим ободком к губам, на то, как он обнимает ее ладонями и как закрывает глаза, делая глоток, – она поняла, что нет, дальше носить в себе она это не сможет.

На стене висели часы с фарфоровым циферблатом и золотыми стрелками. Свадебный подарок от одной из подруг его матери, врученный им сорок три года назад. Сейчас, когда Мэриэл посмотрела на них, они начали увеличиваться, расплываться, циферблат засветился, а потом засиял в ее округлившихся от напряжения глазах, стрелки горели так, будто были объяты огнем. Рисунок на бледно-зеленых обоях за ними расползался.

Она сделала два коротких громких вдоха.

– Ты в порядке?

Если бы она смогла сейчас подняться, пойти на кухню и побыть там несколько минут в одиночестве, она бы успокоилась и больше не боялась того, что собирается сделать. А скорее всего, она бы и не сделала этого. Все бы продолжилось. Ничего не было бы сказано. Она бы вернулась, часы с белым циферблатом стали бы точно такими же, как раньше, а обои оставались бы неподвижны. Но она не могла подняться. Она даже не могла поднять свою чашку. Если бы она ее подняла, то расплескался бы весь чай, настолько у нее тряслись руки.

– Рон Олдхэм умер, кстати. Сегодня в ложе объявили. Еще один. – Он нагнулся, чтобы подлить себе чая. – Всех потихоньку скашивает. Такое время года. – Он снова внимательно посмотрел на нее. – Может, тебе лучше пойти в кровать?

Она будто окаменела, ее руки намертво сцепились вместе, мышцы ее рта, шеи, лица были парализованы. «Вот каково это, пережить удар, – подумала она, – когда ты точно знаешь и понимаешь, что ты хочешь сказать, но не можешь ни говорить, ни двигаться. И вынужден ждать, пока кто-нибудь тебе поможет. Поднимет тебя. Поговорит с тобой. Покормит тебя. Разденет тебя. Как было с ней».

Часы пробили четверть часа. Она подумала о том, какой же приятный у них звон. Нежный. Комната наполнилась тихим гулом, словно кто-то тронул невидимые провода. Это был красивый звук.

У нее во рту появился кислый вкус. В горле образовался сгусток желеобразной масляной субстанции, застрявший прямо посередине, который она не могла ни проглотить, ни вытолкнуть.

Ричард Серрэйлер отхлебнул еще чая. Его воротник сбился сзади. Сегодня он был в своей масонской ложе, где они играли в свои глупые игры с переодеваниями и никто никогда не смеялся, по крайней мере, так она всегда думала, потому что, если бы они были в состоянии смеяться, они бы взглянули на себя со стороны и хохотали бы потом до потери сознания. Он пытался убедить Криса и Саймона внести свои имена в список. Они только рассмеялись – оба, – причем в голос. Она сомневалась, что масонство теперь долго протянет.

Несколько внезапно гул в комнате прекратился, и комок у нее в горле рассосался. Она почувствовала себя совершенно спокойно.

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – произнесла Мэриэл.

Он не ответил, но остановил на ней свой внимательный взгляд.

– Что ты думаешь о Марте теперь?

Он поставил свою чашку.

– Что я о ней думаю?

– Ты же думаешь о ней?

– А ты?

– О да.

– И что ты думаешь?

Она не хотела позволять ему встать на позицию допрашивающего, но он перевернул ситуацию, и теперь она вынуждена была отвечать. Она не была удивлена.

– Я думаю… Что двадцать шесть лет были слишком долгим сроком для того, чтобы позволять всему оставаться как есть.

– Для нас?

– Для нас. Для всех нас. Но для нее в первую очередь.

– Откуда ты можешь это знать?

– Не могу. Никто не может. Но бремя существования… даже несознательного… для нее, вероятно, было невыносимо тяжким.

– Теперь мы этого никогда не узнаем.

– Нет.

– Когда ты спросила меня, что я думаю…

– Наверное, я имела в виду… чувствуешь. Что ты чувствуешь.

Он сидел, уставившись на чашку и молочник на низком столике перед собой, наклонив голову и зажав сцепленные пальцы между коленей. Она попыталась вспомнить, как он выглядел, когда был возраста Саймона… и даже младше, чем Саймон, но физически они настолько сильно различались, не считая пренебрежительного жеста, который они оба использовали, и еще того, как они оба были склонны закрываться от окружающих, что это было сложно. Они оба были привлекательными – а Саймон до сих пор оставался таким.

А Ричард? Был ли он привлекательным теперь? Его лицо так долго носило маску сарказма и недовольства, что изменилось до неузнаваемости. Был ли он когда-нибудь нежен? С Мартой. Да, и с Кэт, когда она была маленькой. Но с мальчиками – никогда, и особенно с Саймоном.

– Я чувствую невыносимую боль, – сказал Ричард Серрэйлер. – А еще я испытываю сожаление и горькое, горчайшее чувство беспомощности. Что мы вообще делаем? – Он поднял голову, и она увидела, что в его глазах сверкали слезы. – Что мы делаем, с этой своей медициной и своим неумолимым желанием поддерживать и продлевать жизнь любой ценой? Почему мы настаиваем на том, что абсолютно любая жизнь, любой вздох и проблеск сознания – это нечто единственное и неповторимое, за это стоит бороться? Почему мы не можем отпускать пожилых тогда, когда приходит их время? Как мы называли пневмонию, когда учились? Подружка старика. Но не сейчас. Сейчас так уже не говорят. А ее подружкой пневмония должна была стать уже много лет назад.

«Остановись, – сказала она себе, – остановись сейчас. Уведи разговор в другое русло или вообще переведи тему, встань, выйди из комнаты, иди спать. Не нужно этого делать. Остановись сейчас. Тебе нужно нести это бремя в одиночку. Ты не можешь так поступить».

– Есть кое-что, о чем я должна тебе рассказать, – сказала она.

Тишина в комнате была настолько абсолютной, что она подумала, не перестали ли они оба дышать. Ричард ждал. Прошла, казалось, сотня лет.

– Дерек Викс считает, что последняя легочная инфекция и пневмония обострили врожденную сердечную недостаточность, – наконец сказала она. – Он назвал недостаточность работы сердца причиной смерти. – Она сделала паузу. Ничего. Он никак не отреагировал. – Это, конечно, правда. Это я заставила ее сердце остановиться. Я убила ее.

Она хотела, чтобы он помог ей, но знала, что он не станет этого делать, что она должна в одиночку дойти до конца и что она должна рассказать ему все, чтобы не осталось ни одной детали, о которой он бы не знал. У нее в горле пересохло, но она не могла позволить себе пошевелиться, чтобы налить воды, пока все не закончится.

– Она спала. Я пришла навестить ее совсем поздно той ночью – после десяти часов. Я сходила на репетицию хора, а потом поехала в «Айви Лодж». В комнате было очень спокойно. Она была очень спокойна. Она не знала, что я рядом. Я сделала ей укол калия. Ее сердце остановилось сразу, естественно, но выглядело так, будто она просто продолжила спать. Я поцеловала ее, минутку посидела и попрощалась с ней. А потом поехала домой.

Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание, она готова была упасть в обморок, но все напряжение и волнение тоже покинули ее. Она дрожала, каждая часть ее тела дрожала.

– Больше мне нечего тебе сказать, Ричард, – закончила она.


Она не знала, насколько долго потом еще продолжалась тишина. Она положила голову на спинку стула и закрыла глаза. Под опущенными веками она видела спокойно спящую Марту.

Через некоторое время Ричард встал, пошел в свой кабинет и разлил виски по двум стаканам. Он подал ей один, не произнеся ни слова. А потом она со страхом взглянула ему в лицо. Оно было неподвижным и слегка раскрасневшимся. Он не смотрел ей в глаза.

Когда он в конце концов заговорил, голос у него был странный, как будто его душили, но только что отпустили, или как будто он сдерживал рыдания.

– Мне сложно поверить, что ты сделала это.

– Я сделала это.

– Ты выносила ее и родила.

– Я думаю, в этом и была причина. Настоящая. Я любила ее.

– Да?

Они несколько секунд глядели друг на друга.

– Конечно, я любила ее. Как ты вообще мог в этом сомневаться? Я любила ее так же, как и ты.

– Конечно, – он сделал глоток виски.

– Ты знаешь, буквально ни дня не проходило без того, чтобы я об этом не думала.

– Убить ее?

Она на секунду зажмурилась, но потом сказала:

– Пожалуйста, не говори мне, что это не приходило и тебе в голову. Каждый раз, когда она заболевала очередной легочной инфекцией, когда у нее был очередной приступ пневмонии, ты говорил, что вот сейчас она должна умереть.

– Да.

– И что, есть большая разница?

– Если ты говоришь о том, был ли конечный результат тот же…

– Я говорю о том, что… ты хотел, чтобы она умерла. И я этого хотела. Но она не умирала, так что я отняла у нее жизнь. И она совсем ничего не поняла, она стала… свободной. Что бы это ни значило – да, она теперь свободна. Я освободила ее. Она была заперта в жуткой тюрьме, и я выпустила ее. Я вижу это только так.

– Ты не чувствуешь вины? У тебя и тени мысли об этом не мелькало?

– Эта мысль стоит у меня перед глазами в полный рост каждый день. Но вины я не чувствую. Нет, никакой.

– Я бы никогда не смог…

– Я не верю тебе.

– Боже, ты думаешь, что я смог бы совершить убийство?

Убийство. Это слово очень странно прозвучало в этой комнате, как слово на иностранном языке, которое никак не сочеталось с остальными. Оно не напугало ее и не заставило нервничать. Она просто не восприняла его и через некоторое время отвергла как неподходящее.

– Это не убийство… Можешь называть это как хочешь, но это не оно.

– Причинение смерти?

– Да.

– Зачем придираться к словам?

– Потому что они важны.

– Наша дочь была важна.

Он допил свой виски. Она к своему не притронулась. Он долго водил пальцами по пустому стакану. Потом поднялся. Подошел к ней и положил ей руки на плечи.

– Я понимаю. А теперь кто-то из нас должен сказать Саймону.

– Ни в коем случае.

– Потому что это Саймон или потому что Саймон – полицейский?

– И то, и другое. Он чувствовал с ней большую близость, чем любой из нас. Эти его странные разговоры с ней, то, как он ей пел, когда был маленьким, – помнишь? А как часто он приходил посидеть с ней… Это его убьет.

– Тем не менее, он из полиции.

– Ты думаешь, что мне нужно сказать ему? Что нужно обрушить все это на наши головы?

– На твою голову.

– Я не имею в виду позор и осуждение, тем более никто и не подумает об этом в таком ключе, никто. Я имею в виду предъявление обвинений и суд, газеты, и ради чего? «Очередной врач убил из милосердия…» Это происходит каждый день, мы оба это знаем. Все врачи это знают.

– Нам доверяли. Но больше нет. Доктора всегда под подозрением… После Шипмана 7 и тех дел в Голландии.

– Тем более. Но я сделала то, что сделала, не как врач. Я обеспечила ей тихую кончину, потому что была ее матерью. То, что профессия врача позволила мне выбрать самый подходящий способ, – это просто совпадение.

– Ты не сможешь жить спокойно, пока не расскажешь об этом.

– Я рассказала тебе.

– Лучше бы не рассказывала! – вскрикнул Ричард Серрэйлер, и в этот момент слезы боли и ярости потоком брызнули из его глаз. – Я бы все отдал, чтобы этого не знать.


Сон опустился на нее мгновенно и не принес сновидений, но проснулась она в страхе: стук сердца отдавался в ее барабанных перепонках, между грудей тек пот. Ричард лежал в собственной постели на боку, отвернувшись от нее.

Помедлив мгновение, она встала, пошла в ванную и приняла теплый душ. По пути обратно она задумалась, но все же вернулась в спальню. Ричард не шелохнулся. Она немного отдернула шторы. Было тихо, на небе светила яркая неполная луна, выхватывая из тьмы первые цветы на персиковых деревьях, которые в ее сиянии выглядели призрачно. Она выдвинула банкетку из-под ночного столика и села, чтобы поглядеть на сад. «Она никогда не видела всего этого, – поняла Мэриэл, – ничего этого, ни сада, ни дома, ни местности вокруг. Это должен был быть ее дом, но он никогда им не был».

Она помнила, как родилась Марта. Она всю беременность знала, что что-то не так, и однажды попыталась сказать об этом своему мужу, который просто отмахнулся от ее выдумок, сказав, что она абсолютно здоровая молодая женщина, которая справилась с первой беременностью проще, чем имеет право любая мать тройняшек. Она слушала его, но все равно знала. Когда много лет спустя она рассказала об этом Кэт, та не удивилась: «Конечно, такое случается. Ты знала. Ты была права».

Но внешний вид младенца все равно ее шокировал. Она просто лежала, вялая и инертная. У нее была слишком большая голова и бледная, глинистая кожа. Им пришлось постараться, чтобы заставить ее дышать, чего им не следовало делать, как и впоследствии докторам не следовало спасать ее от свинки и краснухи, от легочных инфекций и отита, и от всех других попыток Господа Бога или природы прекратить ее жизнь.

Вместо них это пришлось сделать ей.

Она не просто «дала ей умереть». Если над кроватями пожилых людей можно вешать табличку «Не реанимировать», то почему над кроватями таких, как Марта, – нельзя?

Она забрала жизнь. Было ли это убийство? Она не знала. Но в слове «смерть» никакой неоднозначности не было.

Ее голова была свежей, сознание – ясным. Она чувствовала себя отдохнувшей. Вид сада подействовал на ее душу как лекарство. Если бы ей пришлось снова сделать то, что она сделала, – она бы не сомневалась. Это она знала точно. Теперь она смогла принять себя.

Она начала перестилать свою кровать и взбивать подушки. Серебряный лунный свет падал на бледно-голубой ковер через щелочку, которую она оставила между занавесками.

Внезапно, как будто поднявшись из морских глубин, проснулся Ричард, сел и произнес ее имя.

– Все нормально. Спи дальше.

Он пораженно смотрел на нее.

– Ты помнишь, что ты мне сказала?

– Дорогой, еще не время просыпаться… Сейчас три часа ночи.

– Ты сказала мне, что убила Марту.

– Я не использовала это слово.

Он лег обратно на подушки и слегка развернул голову так, чтобы ее не видеть.

– Ричард…

– Ты должна пойти в полицию.

– Нет, – сказала она.

– Кто-то должен.

– Ты пойдешь?

Он не ответил. Луна ушла за тучи. Мэриэл ждала, лежа на своих подушках так же, как он на своих. Они были как статуи на одной из могил в соборе. Такими она их и видела – холодными, серыми и мертвенно-тихими.

В конце концов, все еще ожидая от него ответа, она заснула, не изменив позы, – с руками, сложенными вдоль тела. А луна снова вышла и посеребрила комнату, и расстояние между кроватями было как между двумя мирами.

Сорок два

У этого места был свой запах. Энди Гантон сидел на скамейке в камере полицейского участка Лаффертона и вдыхал его. Полицейские участки. Суды. И потом тюрьма. Они пахли. Все они пахли по-своему, но их запах можно узнать с закрытыми глазами, и когда он сел, он почувствовал, как ярость и стыд, и воспоминания, и ненависть к себе обрушиваются на него страшными волнами, одна за одной. Они оставили ему пластмассовый стаканчик с чаем и ушли, и даже то, как констебль поставил перед ним питье, позволило ему понять, кем они его видят.

Он уронил голову на ладони. Ты все профукал. Ты все профукал. Ты хренов тупой идиот. Чего ты ожидал, работая на Ли Картера, где ты думал потом очутиться, кроме как здесь? Он ненавидел и презирал себя до такой степени, что, будь у него сейчас возможность, он убил бы себя. Он провел пять лет за решеткой, но, как оказалось, ничему не научился.

Он видел, как это происходит, очень много раз, и теперь он никого не смог бы осудить. Он не ассоциировал себя с теми, кто возвращается в тюрьму, потому что, кроме нее, ничего не знает, но превратился в одного из них, даже не осознавая этого.

Ему хотелось плакать. Он немного поплакал, но от этого возненавидел себя еще больше. Мишель вышвырнет его навсегда. Как становятся бездомными, он тоже видел. Как люди ночуют у дверей магазинов. Уж лучше за решеткой. Трехдневное питание и мало-мальски приличная постель. Лучше так.

Он ждал, когда они придут. Он смотрел на часы целых полчаса, потом прошло еще десять минут. А потом он повернулся, уткнулся лбом в стену и уснул тяжелым сном.


Врачи сделали рентген плеча Саймона, перевязали его, отчистили от крови руки и велели ехать домой спать. Но он знал, что если сделает это, то обязательно примет обезболивающие, которые ему дали, и с утра будет слегка не в себе, а раны и боль в мышцах вообще не дадут ему двигаться. Он сказал водителю такси везти его в участок.

– Вы уверены, что вам сейчас стоит быть здесь, сэр? – сержант за стойкой строго на него посмотрела.

– Все нормально. Я допрошу Гантона, как только приедет Натан, а потом поеду домой. Можно чаю?

– Сэр.

Саймон стал медленно подниматься по лестнице. Ночью участок превращался в весьма странное место – в целом очень тихое, особенно здесь, наверху, но время от времени оглашаемое жутким шумом, когда очередного пьяницу или хулигана приводили в камеру и он начинал орать и трясти прутья решетки.

Он включил свою настольную лампу и поднял зашторенные жалюзи. Янтарный свет фонарей отражался в лужах на асфальте во дворе.

Рука болела.

У него было отчетливое ощущение, что «Ягуар XKV» был украден и что его обнаружение на аэродроме было только первым этапом в раскрытии огромной преступной сети, в которой задействовано очень большое количество людей; и эта сеть наверняка раскинулась далеко за пределы Лаффертона. Но он также был вполне уверен, что ни машина, ни водитель не имеют никакого отношения к Дэвиду Ангусу.

Он встал, чтобы посмотреть на карту на стене. Лаффертон и окрестности. Собор. Старый город. Холм. Соррел-драйв. Он проследил глазами все пути, по которым можно было уехать от того места, где был мальчик, где он стоял рядом со своим домом. Любая машина, которая направлялась за пределы города, должна была повернуть направо в конце Соррел-драйв, через три минуты оказалась бы на Бевхэм-роуд, откуда либо продолжила бы движение, либо ушла на развязку, а потом – на съезд, на запад или на восток. Через двадцать или тридцать минут она оказалась бы на трассе.

Он вновь посмотрел на сетку улиц, разветвляющихся от Соррел-драйв, уходящих все дальше и дальше – через Холм, через канал, реку и парки, через старый железнодорожный тоннель и дальше, за город. К этому моменту все очевидные места, где можно было сбросить или спрятать тело, были осмотрены. Один труп нашли в леске рядом со Старли – это был пожилой мужчина, который пропал из дома десять дней назад. Его тело просто не было видно с главной дороги, но умер он от естественных причин.

Дэвида Ангуса не было и следа.

Саймон вернулся за свой стол, стараясь не обращать внимания на боль, которая теперь распространилась на его плечо, как и предсказывал доктор. «Этим местом вы ударились, когда перекатывались через капот. Вам чертовски повезло, что оно не сломано». А чувство было такое, что именно так и есть.

Где-то кто-то держал у себя тело мальчика или уже избавился от него. Когда похититель крадет ребенка, то он представляет для него угрозу до тех пор, пока жив. Мальчик девяти лет – способный, сообразительный и наблюдательный – представлял для похитителя самую страшную угрозу, потому что мог описать, идентифицировать, запомнить. Кто бы ни забрал Дэвида Ангуса, этот человек мог его не знать и никогда до этого не бывать в Лаффертоне. Он его увидел, схватил и увез. А потом…

Саймон взглянул на лист бумаги на своем столе. Он был пустым. Ни зацепок, ни следов, ни свидетелей, ни улик, ни результатов. Пустой лист.

Его ужаснула мысль, что он может остаться пустым навсегда.

Сорок три

Они разбудили его кружкой чая и заветревшимся бутербродом с беконом. Он чувствовал, как болит и ноет все его тело. Небо, проглядывающее через высокое окно камеры, было серым и безжизненным. Они спросили его, хочет ли он кому-нибудь позвонить, но он сказал «нет». Ему было интересно, что же произошло на аэродроме. Что сделал Ли Картер? Что Ли Картер будет делать? Здесь для него явно было безопаснее.

Боже. Здесь. Он оглянулся, не поверив своим глазам. О чем он только что сейчас подумал? Что было тем единственным, чего он обещал себе никогда не допустить? Но все-таки не могут же они посадить его только за то, что он подобрал где-то машину, перегнал ее на летное поле и оставил там. Они открыли дверь, чтобы отвести его в туалет. Он помыл руки, сполоснул лицо и пригладил волосы. Он был похож на небо – серый и мертвый.

– Хорошо, вот комната для допросов. Надеюсь, вы уже в курсе, что вас вчера преследовал старший инспектор полиции?

Черт подери.

Он ждал, сидя за столом. Все тот же четырехугольник пустого неба. Ему принесли еще одну чашку чая, которого ему уже совсем не хотелось. А потом внутрь вошли двое.

– Эндрю Филип Гантон.

– Да.

– Я старший инспектор Саймон Серрэйлер, а это сержант Натан Коутс.

Хренов Коутс. Что там говорила Мишель? «Зарвавшийся мелкий придурок».

Энди ничего не сказал в ответ. Старший инспектор выглядел ужасно, и его правая рука была перевязана. И он как-то странно держал кисть.

– Начало допроса – 8:13 утра. Ладно, Гантон, что ты делал в краденом «Ягуаре XKV», регистрационный номер 188 КВМ, около двух тридцати ночи в четверг, четырнадцатого марта?

– Я не знал, что он краденый.

– Да ладно? Тебе приснилось, что ты выиграл в лотерею?

Чертов мелкий наглец Коутс.

– Нет.

– Так что ты там делал?

– Я перегонял его на аэродром.

– Зачем?

– Мне так сказали.

– Кто?

– Без комментариев.

– Откуда ты его взял?

– Подобрал.

– Где?

– Гразмер-авеню.

– Что он там делал?

– Откуда я знаю? Я просто пришел его отогнать.

– Значит, кто-то сказал, что он будет там?

– Никто мне не говорил.

– Так откуда ты узнал?

Он не стал отвечать. Он сказал достаточно.

– Тебе доводилось водить эту машину раньше, Гантон?

– В первый раз ее видел.

– Так в чем схема? Ты просто водитель или есть что-то еще?

– Не понимаю, о чем вы толкуете.

Старший инспектор задвигался на стуле и слегка зажмурился. Он подался вперед.

– Кто пытался вчера меня переехать?

– Что?

– На летном поле.

– Когда я там был?

– Нет, сразу после того, как вас увезли. Кто-то туда приехал и увидел меня из машины. И потом решил, что лучше будет меня расплющить. Кто это был?

Энди пожал плечами. Но он усиленно думал, и ему не нравилось то, что он слышит. Одно дело – перегнать машину из точки А в точку В. А совсем другое – быть втянутым во что-то такое, что с ним один раз уже случалось…

– Вы слышали о Дэвиде Ангусе?

Энди поднял глаза. Старший инспектор буравил его взглядом.

– Сложно не слышать. Я вам уже говорил.

– Вы когда-нибудь его видели?

– Нет. Ну или я об этом не знал.

– Вы не подвозили его на «Ягуаре» в то утро, когда…

Энди вскочил, чуть не перевернув стул.

– Нет, я этого, мать твою, не делал.

– Сядьте. Проезжали ли вы на этом же «Ягуаре» по Соррел-драйв накануне…

– Нет, не проезжал! – закричал он.

– Послушай, Энди, – о, внезапно он стал «Энди», – для тебя все выглядит не очень-то радужно. Два тридцать утра. Ты едешь на краденой машине. Машине, которая, по свидетельствам очевидцев, проезжала по улице, на которой пропал мальчик.

– И это единственное, что меня связывает с этим пацаном. Я бы не тронул ребенка, и вы знаете это.

– Знаю? Откуда мне знать?

– Гантон, – произнес старший инспектор устало, – послушайте. Просто скажите нам, кто велел вам забрать машину и перегнать ее на аэродром. Расскажите нам все, что можно, о том, в каких целях и сколько раз вы делали это раньше.

– И?

– Просто скажите нам.

Энди не верил, что Ли Картер как-то связан с маленьким мальчиком. Его страстью были деньги, а не похищение детей.

– Давайте-давайте.

– Ладно… Но на этом все. И когда я вам все скажу, я хочу уйти, и я больше не хочу слышать вопросы про пропавшего парня, потому что я бы никогда, никогда…

– Просто говорите, – сказал Серрэйлер.

Они верили ему, Энди видел это.

Он облокотился на стол и начал говорить. В итоге оказалось, что признаваться особо было не в чем. Встретил Ли Картера. Согласился перевозить для него машины. Получал сообщения. Забирал машины, дважды, и оставлял их. Вот и все.

– Как тебе платили, Гантон? – снова возник Коутс. – Ты же явно это не задаром делал.

– Наличными. По почте.

– Сколько.

– Сто фунтов, – быстро выпалил он.

– А остальное?

– Сто фунтов.

– Кто еще участвовал?

– Я никого не видел.

– Только Картер?

– Да.

Старший инспектор поднялся со стула.

– Окончание допроса – 8:28 утра.

Коутс выключил диктофон.

– Вы меня задержите?

– Отпустим и домой отвезем. Подпишешь бумаги у дежурного сержанта. И никуда не уезжай. Нам еще может понадобиться с тобой побеседовать.

Они оставили его ждать у стойки дежурного.

Он считал, что ему крупно повезло.

Сорок четыре

– А что насчет Карин?

Тишина. Часы пробили половину одиннадцатого своим ласкающим слух звоном.

– Крис?

Он сидел в кресле, стоявший перед ним телевизор показывал новости об ужасах исламского терроризма, и он спал. Кэт встала и нажала на кнопку «Выключить». Феликс, лежавший в люльке рядом, тревожно заворочался и зачмокал губами, но Крис продолжил спать. Она составляла список потенциальных крестных родителей для Феликса, и пока ей так и не пришла в голову подходящая кандидатура на роль крестной матери.

Она пошла на кухню. Мефисто терся своим роскошным рыжим телом о кухонное окно, и она открыла его, чтобы впустить кота. Холодный порыв северо-восточного ветра острыми кинжалами влетел в комнату.

Еще час назад она собиралась позвонить Саймону, чтобы спросить, как его рука. Прошло пять дней с тех пор, как его ранили, но он все еще жаловался Кэт на боли – например, накануне днем, когда ему удалось заскочить к ней на пару сэндвичей. Он показался ей подавленным, расстроенным и вымотанным из-за дела Дэвида Ангуса.

– Я уже и не знаю, с какого конца взяться.

Теперь дело внесли в ХОЛМС – центральную базу главных полицейских расследований, и это означало, что все силовые структуры страны были к нему подключены и имели возможность получить и подробно изучить всю информацию. Если бы были какие-нибудь похожие случаи или совпадения с делом о похищении Дэвида Ангуса, это сразу бы выяснилось.

Крис, волоча ноги, вошел на кухню и взъерошил себе волосы.

– Кажется, я заснул.

– Так больше не может продолжаться, Крис. Посмотри на себя, ты совершенно измотан.

Новый врач снова заболела. Крис попробовал обратиться в больницу, но и они в данный момент не могли найти ему замену на ночное время.

– Я выйду на работу раньше, чем говорила. С Феликсом мне помогут. Салли Воррендер ждет не дождется, когда будет проводить с ним больше времени, она сегодня сама сказала.

– Нет, ты не выйдешь раньше. Ты взяла отпуск на год. И точка. Со мной все нормально.

Раздался телефонный звонок.

– Ну да, конечно, ты идешь спать сразу после ужина, потом спишь как убитый, расхаживаешь днем как зомби, дети интересуются, до сих пор ли ты тут живешь. Все как в твой первый год стажировки, только тебе больше не двадцать четыре.

Но он замахал на нее рукой, чтобы она помолчала, пока он отвечает на звонок.

– Да, уже еду. Только подскажите мне еще раз точное место. Я очень приблизительно понимаю, где вы. – Он записал. – Хорошо… Вы подождете на главной дороге и проводите меня? Спасибо, сержант.

– Полиция?

– Мужчина найден мертвым в машине в лесу рядом со Старли.

– То есть тебе не кран нужно починить?

– Видимо, нет. Это всегда невесело.

– Выпей сначала чашку кофе. Если нужно зафиксировать смерть, а полиция уже там, у тебя есть время.

– Спасибо.

Он вышел, чтобы захватить свою сумку и куртку. Кэт налила воды в кофейник. Пять миль туда. Зафиксировать смерть. Пять миль обратно. Он будет дома до полуночи, а если повезет, то телефон даже может больше не позвонить. Если повезет.

– Тебе нужен более надежный заменяющий врач.

– Я не понимаю, что происходит с врачами широкого профиля.

– Я понимаю. Происходит чертова бумажная работа и бюрократия, как и со всей медициной в целом, плюс к нам изменилось отношение.

Он поморщился, отхлебнув обжигающего кофе, и сунул свою кружку под кран с холодной водой.

– Ладно, детка, я ухожу в лес. Не жди.

– Я буду кормить. Как раз успею прочесть очередную увлекательную главу Уильяма Тревора, пока его величество основательно перекусывает. Он такой копуша.

– Уважаю мужчин, которые выжимают максимум из своей пинты.

Крис поцеловал ее в щеку и вышел.

Кэт поняла, что он спал, когда она предложила Карин МакКафферти в качестве крестной матери Феликса, и отметила про себя, что нужно упомянуть ее имя еще раз, если она не будет в постели, когда он вернется. Она протерла раковину, включила посудомойку, выключила свет и ушла с кухни. Мефисто плотнее свернулся на диване и выпустил когти на всю длину.


У въезда в лес его ждала полицейская машина. Он выключил фары, когда они к нему подошли.

– Хорошо, док… садитесь. Тут нужен внедорожник. Дорога слегка крутовата.

Крис и констебль забрались в полицейский «Лэнд Ровер» и поехали вверх по дороге, которая действительно очень круто петляла между деревьями. На выходных в этих местах собиралась куча велосипедистов-экстремалов. А глубже в лесу схлестывались команды по пейнтболу. Но этой ночью фары полицейского автомобиля выхватывали из темноты только стволы деревьев, покрытые лишайником, перегной из листьев и дорожную грязь. Они продирались через лес почти милю, пока полицейская машина не остановилась на заросшей поляне перед полицейской лентой, протянутой между двумя деревьями. Крис вышел.

– Дальше вам лучше пойти пешком. Он пытался ехать через заросли, но, видимо, в этот момент его не особо беспокоила сохранность его машины.

– Мы знаем, кто это?

– Он усложнил нам задачу, сорвал номера с обеих сторон. Пока мы их не нашли – впрочем, пока мы не особо далеко искали, это довольно сложно в таких условиях.

– Кто его нашел?

– Лесник. Здесь проходит восточная граница Пенниторна. Он делал обход со своим псом, когда услышал звук двигателя… Сначала он подумал, что это прилипалы.

Крис улыбнулся. Прилипалы. Местное слово для парочек, которые засиживаются в машине поздними вечерами.

– Вот мы и пришли. После вас, док.

– Добрый вечер, док, – второй констебль стоял прямо за автомобилем.

– К вашим услугам.

– Спасибо огромное.

Начался дождь, и тропинка стала скользкой из-за влажных опавших листьев. Было холодно. Машина была серебристая, Крис ее не знал. Он подошел к открытой водительской двери и наклонился. Это была работа, которую он особенно ненавидел: пробираться среди ночи по каким-то тропинкам вместе с бодрящимися полицейскими, твердящими, что ты быстро с этим разберешься, а потом фиксировать смерть от отравления угарным газом, который делает тело таким ярко-розовым, чтобы ты уже точно не сомневался, что перед тобой труп. Обычно никаких сомнений не было, но он всегда боялся допустить ошибку, так что работа занимала в два раза больше времени, чем должна бы, а сейчас еще и его спина страдала от того, что ему пришлось зависнуть над машиной на несколько минут дольше.

Он посветил фонариком. Мужчина упал на руль, и Крису пришлось напрячься, чтобы поднять и переложить его на спину. Когда он это сделал, он увидел красное лицо Алана Ангуса.


Он убедился, проверил и перепроверил все – пульс, сердце, зрачки.

Затем он выпрямился.

– Он мертв. Отравление угарным газом. И я также могу вам сказать, кто это, хотя вам это не понравится… Алан Ангус.

– Отец мальчика?

– Да. У него уже была одна попытка – перерезал себе вены в больнице. Только так получилось, что его кто-то обнаружил.

– Но не в этот раз.

– Нет, в этот раз он точно знал, куда ехать, и приложил все усилия, чтобы его не нашли.

– Черт, бедная его жена.

– И второй ребенок. Есть еще и дочь.

– Вот и думай тут… Он, видно, не смог справиться, а ей придется – причем с двойным ударом.

– Это паршиво.

Крис зашагал вниз по скользкой тропинке и чуть не упал на последнем пригорке перед своей машиной. Из участка позвонят Саймону. Тело отвезут в морг, и Алан Ангус, наконец, окажется на столе у патологоанатома и судмедэксперта. Работа Криса здесь была окончена. Он видел достаточно самоубийств, зафиксировал огромное количество подобных смертей, но это до сих пор расстраивало его больше, чем что бы то ни было из всей его врачебной практики. Это был отчаянный, безнадежный поступок человека, который в этот момент был самым одиноким во вселенной. В качестве врача, он испытывал вину, если тело оказывалось одним из его пациентов. Как человека, любое самоубийство выбивало его из колеи.

Он знал, что самой частой реакцией тех, кто оказывается свидетелем самоубийства чьих-то жены или мужа, дочери или сына, является гнев. Скорбь – это сложное чувство, и оно им затуманивается. Он и сам злился на Алана Ангуса за то, что оставил свою жену в одиночку справляться с еще более мучительной неопределенностью и потерей. Но он понимал, какое отчаяние мог испытывать его коллега-нейрохирург: отчаяние от потери сына и от абсолютной пустоты и тишины, последовавших за ней.

* * *

[email protected]


Дорогой, я не могу перестать думать о тебе. Я просто хотела сказать тебе, как сильно тебя люблю. Я прочла в газетах сегодня утром о самоубийстве отца того пропавшего мальчика. Это, должно быть, ужасно. Я знаю, как ты относишься к своим обязанностям. Постарайся хоть иногда отдыхать, если можешь. Недавно ко мне пришел человек и сделал внезапное предложение по ресторанам – предложение, которое сбило меня с ног. Я думаю принять его. Я устала быть одинокой карьеристкой.


Была бы счастлива поговорить с тобой, когда ты сможешь. Навсегда твоя, Диана.

Сорок пять

Когда зазвонил телефон, он брился. Еще даже не было семи часов, но этой ночью он спал плохо, и пойти в участок пораньше было самым простым решением.

– Босс.

– Доброе утро, Натан.

– Нашли тело.

– Что за тело?

– Ребенок.

– О боже. Где?

– Гардэйл Равин – в неглубокой могиле на крутом спуске к реке, прямо тогда, когда оно почти окончательно скрылось под землей.

– Они же уже должны были обыскивать Гардэйл?

– Ну, да. Просто последнее время были довольно сильные дожди, какой-то мусор сошел, вот оно и открылось.

– Кто его нашел?

– Кэллер не сказал имени. Мужчина говорит, что выгуливал там собак.

– Ладно, уже еду. Скажи криминалистам.

– Уже.


Шел слабый, непрекращающийся дождь, из-за которого запотевало лобовое стекло. Лаффертон начинал просыпаться и двигаться, но трафик был еще неплотный.

Саймон сильнее нажал на газ, когда выезжал из Лаффертона. Ему уже позвонили насчет Алана Ангуса. А теперь это. Может, это и не он. Но если окажется, что это тело Дэвида, Мэрилин Ангус ждет самый страшный день в ее жизни.


Гардэйл был очень крутым оврагом. К нему вела узкая, убийственная дорога, спускавшаяся вниз с одного конца и поднимавшаяся с другого. Летом это был рыбацкий рай; форель плавала в чистой, ничем не загрязненной воде, и то, как она исчезала в одном месте и неожиданно появлялась в другом, было предметом местных легенд у многих поколений. Солнечным летним днем Гардэйл не мог вызвать ни страха, ни грусти, ни мрачных размышлений. Он был цветущим и мирным. Люди устраивали здесь пикники у реки, а дети бегали вверх и вниз по оврагу с криками, чтобы услышать странное эхо.

Сегодня, серым мартовским утром, в овраг было почти невозможно спуститься, и он казался темным и угрожающим. Отвесные стены скал и каменистых пустот будто смыкались над головой, и воздух казался спертым. Все пространство рядом с дорогой было заставлено машинами – обычное столпотворение полицейских плюс криминалисты. Саймон вышел из своего личного автомобиля. Двое людей копошились у машины и были похожи на призраков в своих белых костюмах. Другие вытаскивали мешок.

– Здравствуй, Саймон.

– Джонатан.

Дежурный судмедэксперт, Джонатан Ниммо, был непривлекательным, страшно худым человеком под два метра ростом с полным ртом мелких и острых, как у крысы, зубов.

– Думаю, это может быть твой парень.

– Надеюсь, нет, очень бы не хотелось.

Ниммо как раз заканчивал натягивать сапоги.

– Ладно, пойдем.

– Подожди, я тоже хочу сменить обувь. Этот склон может быть чертовски коварным. Ты уже спускался туда?

– Не-а.

– Тогда я пойду первым.

– Мне не нужна нянька.

– Просто проводник.

Саймон наклонился, чтобы завязать шнурки на своих походных ботинках. У них была подошва, способная удержать его на поверхности отвесной скалы.

Они спустились медленно и очень осторожно. Внизу Саймон увидел небольшое пространство, уже обтянутое полицейской лентой, и две фигуры патрульных.

– Все нормально?

Судмедэксперт заворчал, пытаясь удержаться и вцепившись в свою сумку.

Дождь лил все так же слабо и непрерывно, превращая дорогу у них под ногами в месиво из листьев и грязи, залепившее асфальт. Саймон не смотрел вперед, а только под ноги, стараясь переставлять их предельно аккуратно. Но мысли его занимал весь овраг целиком. Если это действительно могила Дэвида Ангуса, то как его сюда привезли, кто это сделал и насколько давно? Он пытался не представлять себе, каково было ехать сюда мальчику, если он был еще жив. А если он был мертв, то как его убили и задолго ли до того, как привезли сюда?

К тому времени, как они достигли дна оврага, за ними уже начали спускаться остальные – криминалисты, фотограф и Натан Коутс.

Они перешли через реку, которая полноводным быстрым потоком неслась к тому месту, где потом исчезала под землей, и взобрались на небольшой пригорок, к огороженному участку. Волосы Серрэйлера стали влажными, с куртки стекала вода.

– Сэр.

– Доброе утро.

– Сюда.

Они подлезли под лентой. Маленький участок был полностью раскурочен. Кусты и камни уносили прочь потоки дождя.

– Тот, кто звонил, неплохо описал, где она находилась. Очень подробно. Нам почти не пришлось искать. Тем более она была отчасти вымыта.

Саймон вышел вперед. Яма приблизительно в три фута глубиной была освобождена от земли и растительности.

– Сверху было навалено много травы и гнилых листьев. Но она все-таки глубокая. Было легко разглядеть.

Всю лишнюю землю убрали, так что могилу было видно очень хорошо.

Там лежало тело на последних стадиях разложения, отчасти оголились кости. Похоже было на то, что оно было голым.

– Кажется, оно здесь слишком долго, чтобы быть Дэвидом Ангусом.

– Мы подумали то же самое, сэр.

– Оно ваше, Джонатан.

Судмедэксперт открыл сумку и уже наполовину натянул костюм. В его лице читалось нетерпение, но старший инспектор видел такое уже много раз. Судмедэксперты либо были уставшими от жизни людьми, у которых работа вызывала невыносимую скуку, либо кусали губы от предвкушения, причем чем страшнее был труп, тем лучше им от этого становилось.

На пригорок поднялся Натан Коутс.

– Босс? Что тут у нас? – его приплюснутое лицо было встревоженным.

– Сомневаюсь, что это он. Слишком давно умер. И все же, я знаю, что может сотворить погода, – он скажет нам больше через минуту.

Они оба стояли, подняв головы. Овраг был отвесным с обеих сторон.

– Знаете, ненавижу это место. Отец нас как-то сюда привез, когда мы были детьми, и напугал нас до смерти. Он сказал, что здесь живут разбойники и прячутся в этих пещерах, что они огромные, рыжебородые, с вонючими подмышками и деревянными дубинами. Я потом еще долго в это верил, страшные сны потом несколько лет снились, – он поднял глаза на изъеденные пещерами скалы.

– Господи, сколько тебе было лет?

– Пять, четыре? Было чертовски страшно. Он так всегда делал, мой отец… Думал, это смешно. – Только изредка сквозь жизнерадостный фасад Натана прорывались вот такие эпизоды из его детства.

– Саймон.

– Иду.

Господи, пожалуйста, пусть это будет не он. Пусть это будет… Ну, кто? Какой-то другой ребенок, которого наскоро закопали в овраге?

– Что у вас?

– Это ребенок. Между восемью и девятью годами. Причина смерти – вероятно, перелом черепа. Сзади видна глубокая трещина.

Господи.

– Как долго он здесь находился?

– Сложно сказать. Тело отчасти оказалось оголено, были заморозки, а потом еще и дожди… Я узнаю точно, когда мы отвезем его в морг.

– Это может быть три недели или меньше?

– Вряд ли.

Судмедэксперт поднял голову, как сова, глядя своими огромными глазами из-под белого капюшона, завязанного веревочками под подбородком. Он стоял в неглубокой могиле рядом с трупом.

– Неважно, как долго, это в любом случае не ваш пропавший мальчик.

– Откуда вы знаете?

– Потому что тело женского пола. У вас есть, кто девочки недосчитался?

Сорок шесть

Конференц-зал был забит донельзя представителями радио, телевидения и прессы. Старший инспектор стремительно вошел внутрь, и каждое его движение говорило о том, что он собирается атаковать, а не защищаться. Он выглядел таким уверенным в себе и решительным, когда занимал свое место, – Натан заметил это, хотя точно знал, что это не так.

– Спасибо всем. Так… Нам нужна ваша помощь. Этим утром в Гардэйл Равин было найдено тело ребенка. Оно лежало в могиле, закиданное листьями и ветками. Это тело девочки возрастом от восьми до десяти лет. Причиной смерти стал перелом черепа, возможны и другие травмы. Мы не можем поделиться никакой другой информацией, потому что у нас ее нет. Естественно, мы проверяем данные по слепкам зубов у дантистов – те, что имеются… Тело было голым, никаких следов одежды не обнаружено. Весь овраг оцеплен, мы проводим поиски. На этом этапе мы не можем найти никакой связи между этой находкой и исчезновением девятилетнего школьника Дэвида Ангуса, но нет и никаких доказательств, что связи нет. Пока у нас нет никаких улик, указывающих на местонахождение Дэвида. В этой ситуации мы ожидаем поддержки от гражданского населения. Не очень много людей спускаются в Гардэйл Равин в это время года, как вы знаете, так что если кто-то видел автомобиль, припаркованный там… любое средство передвижения… Есть люди, которые выходят в болота круглый год, так что любое свидетельство очевидца о человеке с ребенком этого возраста рядом с оврагом будет иметь огромное значение. Мы не получали сообщений о пропаже ребенка этого возраста в том районе. Мы связываемся с другими отделениями полиции, но пока безрезультатно. Так. Какие-нибудь вопросы?

Комната буквально взорвалась, как и ожидал Саймон. Почему Дэвида Ангуса до сих пор не нашли? Еще один пропавший ребенок – что, будут и другие? Какие попытки делаются?.. Может ли кто-нибудь не из полиции… Что вы думаете о статье… Может ли старший инспектор прокомментировать самоубийство…

Он отвечал быстро, не виляя и не уклоняясь, и не скрывая своего собственного беспокойства в связи с отсутствием прогресса по делу Дэвида Ангуса и огорчения по поводу обнаружения еще одного детского тела этим утром. Натан Коутс давно заметил, что пресса любит Серрэйлера. Они отлично вели бой с этим быком, когда он выходил к ним, они были экспертами в поисках болевых точек, и скрытая агрессия так и закипала на подобных пресс-конференциях. Медиа могли отвернуться от полиции очень быстро, особенно если чувствовали, что публика окажется на их стороне, но пока они были заодно. Они верили тому, что им говорят, а также ценили то, что их зовут по любому важному поводу и отвечают им честно.

Поток вопросов иссяк, и комната опустела.

Эта история попала на заголовки местных СМИ через полчаса, в передовицу национального радио – через час.

Когда начали приходить телефонные звонки («Шизики и искатели славы – вперед», как говорил Натан) и члены команды засели за телефоны, чтобы их фильтровать, Саймон поехал в Бевхэм, в морг. Он хотел узнать, появилась ли еще какая-нибудь информация по телу, и он хотел убраться из участка. Когда он приехал из Гардэйла, на его экране красовалось еще два сообщения от Дианы. Прошлой ночью она оставила сообщение на его телефоне. Он был зол. А еще он ненавидел слоняться по участку без дела. После того, как он съездит в Бевхэм, он хотел еще раз увидеть овраг, а потом, как он сам прекрасно понимал, ему нужно было увидеться с Мэрилин Ангус.


Джонатан Ниммо уже был на работе. Тело ребенка лежало перед ним на столе, совсем жалкое и маленькое, только кожа и кости.

– Доброе утро, Саймон. Поймал убийцу?

– Она была убита?

– Ну, она не скончалась у себя в постели. Нет, она умерла из-за удара по голове со спины… Видишь?

Саймон наклонился.

Ниммо показал:

– Видишь… здесь? И здесь…

– Чем ее ударили?

– На самом деле я склонен полагать, что все произошло совсем не так, как ты сейчас подумал. Я думаю, она упала на спину, возможно, с некоторой высоты, но с небольшой, и разбила себе череп о твердую поверхность.

– О.

– Действительно – «О».

– Так что нам, может быть, надо, а может, и не надо искать убийцу.

– Ее могли толкнуть, она могла поскользнуться и упасть… Сказать наверняка нельзя.

– Что-нибудь еще?

– Сломана рука… и локоть… Возможно, она неудачно упала. Я бы предположил, что на что-то за ней и под ней. Точно не наоборот. Если мы говорим о нормальной ситуации.

– Над ней надругались?

– Сложно сказать. Если да, то без особой жестокости. Было бы неплохо найти ее раньше. Мы взяли анализы, но там ничего не будет.

– Если она погибла случайно…

– То что она делала зарытая в могиле в Гардэйл Равин? Проблема.

Ниммо поднимал косточки пальцев на руке девочки, одного за другим, очень аккуратно, и рассматривал их. У него было очень вдумчивое и сконцентрированное выражение лица.

– Ну, нам не поступало заявлений о пропаже девочки в этой местности.

– Значит, привезли откуда-нибудь.

– Может быть. Но это должен быть кто-то, кто понимал, где находится. Гардэйл есть на картах, но вообще это не самое популярное место среди тех, кто не живет в том районе.

– Ой, ну не знаю – летом туда спускается куча народу.

– А зимой – почти никто, так что он знал, что тело пропавшего ребенка потревожат не скоро и, может быть, не найдут никогда.

– Размышляешь вслух, Саймон?

Серрэйлер опустил глаза на тело, которое выглядело совсем беззащитным под слепящим больничным светом. Он чуть не плакал. Он подумал о своей племяннице Ханне, девочке того же возраста, с теплой розовой кожей, из которой била ключом радость, энергия – жизнь.

– Дай мне знать, если выяснишь еще что-нибудь, – произнес он, отворачиваясь от стола.

– Не выясню. Я уже в принципе закончил. Я вполне удовлетворен сломанным черепом после падения на затылок.

– Легче от этого не стало.

– Не мои проблемы.


Саймон поднялся на четвертый этаж больницы и зашел в местное кафе. Он был голоден. Морг никогда не отбивал у него аппетит. Наверное, тут сыграла роль незначительная часть генов, которые он унаследовал от долгой вереницы своих предков-врачей. Он взял кофе и сырный сэндвич. «Теперь это на тебе», – сказал ему патологоанатом, но на какой-то момент ему показалось, что речь не о маленьком тельце, которое он только что видел, и даже не о Дэвиде Ангусе или какой-то возможной связи между ними. А о Марте. Последний раз, когда он был в Бевхэмской центральной, он ходил навещать ее после прилета из Венеции. Он вспомнил, как это было. Она лежала совершенно неподвижно, подсоединенная к куче трубок и аппаратов. Он нарисовал ее. Он смотрел на наброски не далее как вчера вечером, и они показались ему посмертными масками, хоть она и не была мертва. Его чувства по поводу нее сейчас были смесью обыкновенной скорби, некоторой степени облегчения, грусти от того, что он больше никогда не посидит и не прогуляется с ней и… чего-то еще. Где-то в глубине, под многочисленными слоями, что-то его глодало, какое-то неясное сомнение, неуверенность и беспокойство. Он не мог это определить, не мог отыскать этому место в общей картине, но оно было в нем, какой-то отзвук вопроса без ответа, ощущение незавершенности какого-то дела.

Кто-то уронил что-то фарфоровое на пол, и раздался звон, еще у кого-то начался приступ кашля, и с соседнего столика ему поспешно передали стакан воды. Скрипнули колеса кресла-каталки. Зазвонил звоночек. Жизнь.

Он осушил свою чашку кофе и поспешил доделывать оставшуюся работу. Соррел-драйв. Мэрилин Ангус. Где-то в глубинах этого здания на полке в морге лежит тело ее мужа. Где-то лежит тело Дэвида Ангуса.

Когда он шел по стоянке, у него зазвонил телефон.

– Босс?

– Что такое?

У Натана был какой-то странный голос – извиняющийся? Смущенный?

– Извините… Просто… Лучше вам подойти.

– Я собирался навестить миссис Ангус.

– Да, я знаю… Но все-таки, может быть, лучше вам сначала сюда заехать, хорошо?


Это Саймон Серрэйлер. Меня сейчас нет. Оставьте, пожалуйста, сообщение. Спасибо.

Тебя никогда нет, правда? Не для меня. А может, ты там и слушаешь, но не берешь трубку… Саймон? Если ты там, пожалуйста, просто возьми трубку, дорогой… Ладно, неважно, там ты или нет, но мне надо будет с тобой как-то поговорить. Я так сильно по тебе скучаю. Я не могу этого выносить. Я не понимаю. Что между нами пошло не так? Дорогой Саймон, пожалуйста, пожалуйста, позвони мне. Люблю, Диана.


– Мы получили звонок, – сказал Натан. Саймон никак не мог понять, что за выражение было на его лице. Он закрыл дверь в кабинет Саймона и встал, прислонившись к ней спиной. – Один из местных. Позвонил примерно полчаса назад.

– И?

– Парень говорит, что видел машину у Гардэйла как раз в нужное нам время… Говорит, что проходил тогда мимо Гайлам Пика, рядом с парковкой. Ему кажется, что…

– О боже.

– Босс…

– Это моя. Он видел мою машину, припаркованную там.

– Да… Номера совпадают с вашими, только я сказал…

– Черт возьми, я забыл.

Но теперь он вспомнил. Как он лежал на мягкой земле, как над Гайлам Пиком светило солнце и как блеяли овцы. И потом как вертолет закрыл собой солнце и овцы в панике разбежались по всему холму. Теперь он уже знал, что вертолет принадлежит миллионеру, недавно купившему Ситон Во.

– Там был мотоциклист. Он подвез меня обратно до моей машины.

– Ясно.

Саймон уселся за свой стол.

– Не можешь принести для нас кофе? Нам нужно со всем этим разобраться.

– Босс.

– Не утруждайся, не ходи за угол, кофе из кафетерия подойдет. И принеси запись звонка.

Он сел и почти не двигался, пока Натан ходил за кофе, – он закрыл глаза, закинул руки за голову и по кусочкам собирал тот день, вспоминая каждую деталь своей прогулки. Марта. Он пошел туда после того, как навестил ее в больнице, боясь, что это мог быть последний раз. Ему нужно было выгулять все плохое из своего организма и побыть одному.


Натан вернулся и поставил на стол два пластиковых стакана с кофе из кафетерия. Саймон уже открыл файл на своем компьютере.

– Я составлю все в виде официального отчета. Дата и время у меня есть. Я припарковался на бесплатной стоянке и пошел через Пик в сторону Гардэйла. Я собирался спуститься в овраг, но начался ливень – это стало слишком рискованно. Я уже шел обратно, когда откуда-то возник мотоциклист, подобрал меня и отвез к моей машине. Больше я никого не видел… Машин на стоянке не было, других прогуливающихся я не встретил.

– Это не проблема, босс, вы же понимаете, просто я решил, что вы должны узнать в первую очередь.

– Спасибо. Ты был прав, – Саймон сделал глоток растворимого кофе. – Даже не знаю, хорошо в итоге или плохо, что я тогда не спустился в овраг. Мог бы что-то увидеть. Обидно.

– Никогда на знаешь, да?

– Да. Что-нибудь еще было?

– После того сообщения по радио позвонила половина чертова графства… И все – одно большое ничего.

– А пропавшая девочка?

– Нет. Они смотрят ХОЛМС, но пока ничего. Как будто чья-то кошка. Люди не считают нужным сообщать о пропаже.

– Ну, не знаю, в мою бытность патрульным у нас была женщина, которая сообщала о пропаже своей кошки каждую неделю… Потом она объявлялась, и она сообщала нам, что она нашлась… А через неделю снова ставила всех на уши.

– Ну и ну. Что с ней было не так?

– Одинокая, – сказал Саймон.

– Не, вы ей просто нравились, босс.

– И это тоже.

– Вы уже видели миссис Ангус?

– Я как раз собирался.

– Извините. Просто…

– Ой, иди уже, Натан, иди, перестань извиняться.

– Босс.

Саймон повернулся к компьютеру и начал писать то, что он назвал отчетом, хотя больше было похоже на показания.

Через сорок минут он закончил и бросил копию Натану на стол. Он также послал ее по электронной почте, с небольшим объяснительным вступлением, Поле Девениш. Когда он все сделал, он проверил входящие.

«Дорогой. Я не могу перестать думать о тебе…»

Удалить. Он взял ключи, закрыл крышку компьютера и ушел.

Сорок семь

– Мне нужно вас впустить?

Мэрилин Ангус лишь слегка приоткрыла входную дверь и смотрела из-за нее на Саймона. Он ожидал, что снова увидит ее неопрятно одетой, ненакрашенной и рассеянной, какой она была во время его последнего визита, но сегодня на ее губах виднелась помада, поверх кашемирового свитера висел кулон на серебряной цепочке; могло показаться, что все хорошо, если бы она не глядела на него с таким враждебным и негостеприимным выражением через щелку в двери.

– Мне бы хотелось с вами переговорить, если можно.

Она задумалась. Два дня назад она сказала семейному психологу уйти, отказавшись это обсуждать, просто сказав, что ей пора.

Слишком резко она открыла дверь и ушла в глубь дома. Саймон последовал за ней на кухню. Она встала к нему спиной. Она действительно была очень аккуратно и прилично одета, но что-то в ней его беспокоило, какое-то ощущение отрыва от реальности, как будто она не до конца понимала, что происходит.

После некоторых сомнений он присел. Мэрилин посмотрела на него так, как будто он был каким-то экзотическим животным, каких она раньше никогда в жизни не видела, но потом она взяла чайник сбоку от раковины и начала его наполнять. Руки у нее тряслись.

– Мне стало известно, что вы больше не сочли возможным принимать у себя специалиста по семейным отношениям. Если были какие-то проблемы, мне надо знать.

– Кейт? Нет. Мне нравилась Кейт.

– Как вам известно, вы не обязаны принимать семейного психолога у себя дома, но, если вы находитесь тут одна…

– Я не одна. Со мной Люси.

– Ей двенадцать.

– Мы прекрасно обходимся вдвоем. Окончательное дознание о смерти Алана будет перенесено на более позднюю дату, кстати. Первое было начато, но приостановлено, – она говорила так, будто рассказывает о ком-то из своих клиентов или о деле, про которое прочла в газете.

– Да. Мне очень жаль – я понимаю, очень неприятно, когда подобные процессы затягиваются.

– Что вы думаете по поводу того, что сделал мой муж? Какая ваша точка зрения на это?

– Мне невероятно жаль, это…

– Это трусость. Разве нет? Это сделать проще всего.

– Знаете, я в этом все-таки сомневаюсь.

– Может, несколько минут неприятно… А потом – освобождение. Он убежал от всего этого, да? А что делаю я? Мой муж мертв, мой сын пропал. Мне нужно присматривать за Люси. И это тоже сложно. Она не разговаривает. Она запирает дверь в свою комнату. Она ходит одна, ни с кем не общается в школе. Когда был только Дэвид, было уже очень плохо, но теперь ее отец убил себя, и она потеряна для меня окончательно. Я понятия не имею, что делать.

– Мне кажется, что вам нужно с кем-то встретиться… с кем-то поговорить. Вместе с Люси. Вы нужны ей, и вам надо найти способ достучаться до нее.

– Вы имеете в виду какого-то специалиста?

– Сначала можете поговорить со своим лечащим врачом… Это Крис Дирбон, ведь так? Я его здесь видел. Он сможет посоветовать самого подходящего человека для решения этой ситуации.

– Я уверена, что сможет.

Из электрического чайника валил пар. Мэрилин, казалось, его не замечала, так что поднялся Саймон. Он нажал на кнопку и начал открывать шкаф за шкафом, потом нашел кружки и банку с кофе и достал молоко из холодильника. Она стояла и смотрела на него.

– Где сейчас Люси, в школе?

– Полагаю, что да.

– Вы не знаете?

– Я думала, что Дэвид был в школе весь тот день, не так ли?

– Вы отвозите свою дочь в школу?

– Она ездит на автобусе. За ней приходят друзья.

– И этим утром они пришли как обычно?

– Полагаю, что да.

Саймон поставил кофейные принадлежности на стол.

– Я не знаю, как вы пьете.

Мэрилин посмотрела на них, но не двинулась с места.

– Меня беспокоит то, что вы находитесь тут одна днем и только с Люси – ночью. Никто не может приходить, чтобы побыть с вами? Я понимаю, что вы предпочли не видеть рядом с собой семейного психолога, но, может, есть какой-нибудь друг или родственник, который может приезжать?

– Нет.

– Никто?

– Я не хочу никого видеть. И кому захочется сейчас сидеть со мной?

– Я сейчас больше волнуюсь о том, что нужно вам.

– А, ну если так… Мне нужен мой муж. Мне нужен мой сын. Мне нужно, чтобы моя жизнь стала такой же, какой она была до того, как один из них покончил с собой, а другой – пропал. Мне нужно то, что никто не может мне дать. Как человек, который будет спать в свободной комнате, поможет мне с удовлетворением этих нужд?

У него для нее не было ответа.

– Я так понимаю, что у вас для меня нет никакой новой информации?

– Извините…

– И все-таки вы здесь.

Она отодвинула стул и тяжело на него опустилась. Саймон пододвинул к ней кружку с кофе. Про обнаружение тела девочки в могиле в Гардэйле ей сообщила Кейт Маршалл, которая специально для этого ей позвонила. Кейт сообщила, что на Мэрилин, казалось, эта новость не произвела никакого впечатления, как будто она не имела к ней отношения. «Она спросила, зачем я ей это рассказываю. Это не тело Дэвида, так что для нее это не имеет никакого значения. Понимаете, сэр, у меня такое ощущение, что ее реакция была бы такой же, если бы я сказала, что это Дэвид. Она похожа на человека в трансе».

Саймон задержался, чтобы допить свой кофе. Он не знал, что сказать, и чувствовал, что, даже если бы знал, Мэрилин бы это все равно не восприняла. Дом давил на него. Ему показалось, что она не особо заметила, что он уходит, она просто сидела за кухонным столом перед нетронутой кружкой кофе.

Вернувшись в машину, старший инспектор позвонил в участок. Кейт Маршалл не было, но дежурила Салли Кернс. Она подходила идеально.

– Я волнуюсь за миссис Ангус.

– Она не примет семейного психолога обратно, она была настроена очень решительно. Заставить ее мы не можем, как вы знаете.

– Знаю. Но мне не нравится, что она совсем одна, с дочерью. Она не в том состоянии, чтобы позаботиться о ней.

– Я могу попробовать попросить кого-нибудь из нашей медицинской службы дойти до нее. Социальные работники – это уже будет чересчур, вы не находите?

– Да. Я не хочу ее напугать или подвести. Она в шоке, но дееспособна, а Люси подросток, а не младенец. Но Соррел Драйв не очень-то дружелюбный район. Уж слишком элитный – одни юристы и все в этом духе.

– Проблема в том, что мы сейчас сами зашиваемся. На съезде произошло серьезное столкновение – два микроавтобуса разбились в лепешку, уже семеро погибших. Водитель одного из них был пьян, но при этом ему удалось выбраться и сбежать, и его до сих пор не поймали. Плюс поножовщина в подземном переходе у Эрика Андерсона… Опять торговали там наркотиками, и какой-то учитель физкультуры пошел туда, чтобы разобраться самостоятельно.

Саймон застонал. Он понимал, что это значит для дежурных, – когда куча всего наваливается одновременно.

– Это все?

– Нет, молодой человек найден в канаве. Его жестоко избили. Тот, который был у вас на допросе позавчера.

Энди Гантон.

– Кто им занимается?

– Натан поехал в Бевхэмскую центральную.

– Понятно. В любом случае спасибо, Салли.

– Будь у меня другое тело – было бы ваше. Хотя в таком случае я и сама бы с ним разобралась.

Саймон улыбнулся. Инспектор Салли Кернс весила за восемьдесят килограммов. Но о ее нагоняях, от которых у самых суровых копов поджилки тряслись, слагали легенды.


Саймон развернул машину и поехал за город к Кэт объездным путем, но все равно попал в пробку из-за аварии и из-за огромного количества машин, возвращающихся в Бевхэм.

До загородного дома Кэт он доехал уже после трех. Он вошел через заднюю дверь. На кухне было пусто и тихо. Мефисто уселся посреди солнечного ромба, падающего из открытого окна на широкий подоконник.

Серрэйлер соорудил себе сэндвич, налил чашку чая и плюхнулся на диван. В одно мгновение все события этого утра отступили перед уютом и теплом кухни, атмосферой всего дома, которые погрузили его в состояние глубокого спокойствия. На полчаса он забудет о деле Ангусов, забудет о теле ребенка в овраге, забудет…

Он вспомнил Диану, но сразу же отодвинул ее куда подальше, на задворки своего разума. Он не пустит ее сюда и не позволит ей разозлить его. Она не была частью его жизни, и он не впустит ее внутрь, даже если она будет терроризировать его письмами и звонками или даже заявляться без предупреждения в его квартиру.

У него были и более приятные темы для размышлений. Этим утром с ним связалась галерея Мэйфэйр и предложила совместную выставку с рисунками. Художником, с которым он должен был выставляться, Саймон восхищался. Звонок стал для него полным сюрпризом, и он почувствовал себя так, как чувствовал всего несколько раз в жизни; на пять минут все остальное оказалось где-то далеко-далеко от него. Ничто никогда не казалось ему столь важным. Если бы он мог изменить свою жизнь… Если бы он смог позволить себе… Пошел бы он на это?

Странная туманная пелена будто бы окружила его, закрывая от него две трети не только того, что он делал, но и того, кем был. Ни коллег. Ни задач. Ни удовлетворения от того, что дело раскрыто. Но было и все остальное. Его квартира. Его рисунки. Путешествия – везде, повсюду, хоть по полгода. Он мог бы стать странником с холщовой сумкой на плече.

Открылась дверь.

– Привет, братец. Увидела твою машину из окна ванной. Вот, подержи минутку…

Кэт держала ребенка, прижав его к себе локтем, как свернутую газету, а потом эту импровизированную газету она кинула на колени к Саймону.

– Привет, Феликс.

– Посади его прямо, или его на тебя стошнит.

– Спасибо.

– Его тошнило целый день. Вот… – она бросила ему чистое кухонное полотенце. – Будь готов, если что. Я спала.

– Я так и подумал… Дремли, когда можешь. Что за жизнь!

– Я люблю ее, Сай. Если бы не тот факт, что Крис каждый день валится с ног от усталости, я бы всерьез задумалась о том, чтобы совсем отказаться от основной практики. Брать только отдельные случаи и иногда замещать. Но как я могу? Я уже в принципе готова вернуться, чтобы проводить некоторые операции, да и не позволю я Крису продолжать в том же духе.

Саймон откинул голову назад и устроил Феликса на сгибе своего локтя. Голова ребенка наклонилась в его сторону. Он слушал, как болтает его сестра, пока разгружает посудомойку, убирает посуду, наливает себе стакан воды, выпускает Мефисто на улицу.

Внезапно он сам захотел себе кухню, полную тепла, и чая, и котов, и детей, полную счастья и радостной каждодневной домашней суеты. Его резануло воспоминание о Фрее.

– Ты в порядке?

– Да. Нет.

– Подожди, сейчас я кину вещи в стиральную машину…

Кэт взяла корзину с грязным бельем и пошла в кладовку. Феликс открыл глаза, и в этот же момент его стошнило. Саймон взял полотенце и вытер их обоих.

– Боже, кажется, он не заболел. Я съела карри, а ему такое нельзя. Забыла. Удивительно, но о таком забываешь!

Она отнесла его к раковине, осторожно протерла ему рот влажной салфеткой и вернула Саймону.

– Хочешь, тебя тоже протру? – Кэт уселась на диван рядом с Саймоном.

Он думал, что шел к ней поговорить о Мэрилин Ангус и спросить ее совета, а потом рассказать о галерее. Он думал, что именно эти вещи больше всего волновали его, занимали все его мысли. Он сам не ожидал услышать от себя то, что сказал:

– Я хочу спросить у тебя кое-что про Марту.

– Марту? – брови Кэт поползли вверх.

– Меня что-то гложет.

– Что?

Он вздохнул и аккуратно подвинул Феликса, но, кажется, запасы рвоты исчерпались.

– Когда она лежала в Бевхэмской центральной, и я приехал из Венеции, она была очень больна. Когда папа позвонил мне туда, он сказал, что если я не приеду сейчас, то могу больше ее никогда не увидеть, или что-то в этом духе.

– Да. Она была очень больна.

– Но она не умерла.

– Нет. Ей дали антибиотики, которые она не принимала раньше, что-то совсем новое, и она отреагировала. Такое происходит. Никто не ожидал, что так будет, но это произошло.

– Да. Но потом она умерла без всяких причин, во сне… Когда ей стало лучше. Мне это не дает покоя.

– Ладно, позволь мне объяснить. Ты знаешь, что любой неполноценный с рождения человек, как правило, имеет массу самых разнообразных дефектов и заболеваний… Это может быть что угодно – почки, легкие, но чаще всего это сердце. В ее случае об этом было известно и его регулярно проверяли. Этот дефект был недостаточно серьезен, чтобы убить ее в детском возрасте, но каждый раз, когда она получала инфекцию, причем любую, в легких или в мочевом пузыре – у нее была куча инфекционных заболеваний почек, – ей давали очень мощные лекарства, и сердечная недостаточность обострялась. Последний удар был очень серьезным… Если бы она не отреагировала на этот новый антибиотик, она бы умерла, в этом нет никаких сомнений. Но, очевидно, воздействие на ее сердце оказалось более сильным, чем все подумали, или это была последняя капля, переполнившая чашу, мы не знаем. В любом случае, инфекция была вылечена, а сердце – нет, так что оно просто сдало. Это не так необычно. Да это и не самая плохая смерть.

– Полагаю, что так.

Кэт остановила на нем долгий взгляд.

– Что такое?

Мысли всплывали на поверхность его сознания откуда-то из самых глубин, словно огромные пузыри.

– Есть какая-то возможность, что ее лишили жизни? Я специально очень аккуратно выбираю слова…

– Кто? И, главное, зачем?

– Я не знаю… Хотя, вообще, зачем – это довольно очевидно.

– Да?

– Общим мнением было, что ее качество жизни оставляет желать лучшего. Я никогда так не думал, но вы все думали именно так, и все в «Айви Лодж» тоже, кроме той милой девочки Ширли. Никто не считал, что ее жизнь стоит того, чтобы ее жить.

– Категорично.

– Но правда.

– Да, полагаю, что так. Да, особенно последние пару лет, когда она с такой легкостью стала подхватывать инфекции. Но даже если люди так и думали – существует огромный шаг до того, чтобы что-то в связи с этим предпринять. Я имею в виду, чтобы убить ее. Тут нужно использовать это слово, Сай. Ты должен это знать.

– Да.

– Дерек Викс увидел ее первым, и он был уверен, что это сердечная недостаточность. Крис приходил посмотреть на нее. Он ее не обследовал, это правда, но он видел ее, и он не поставил под сомнение слова Дерека. Никто в «Айви Лодж» не сомневался по поводу причины смерти. Это вы, чертовы детективы, видите преступления везде, куда ни посмотрите.

У Саймона зазвонил телефон и разбудил Феликса, который заревел от испуга.

– Натан, ты где?

– Стою у Бевхэмской центральной, босс. Я хотел увидеться с Энди Гантоном, но он все еще в очень плохом состоянии, к нему никого не пускают.

– Его семье сказали?

– Его сестра здесь. Я знаю эту Мишель Тейт. У нее нашлось для меня пару ласковых, когда мы встретились в коридоре, но на самом деле у нее находится пара ласковых для всех.

– Мы знаем, что случилось?

– Не-а. Мужчина просто подстригал свою живую изгородь, посмотрел вниз и увидел его в канаве. Сразу позвонил в «Скорую». Его избили и выкинули из машины, скорее всего.

– Погано.

– Он связался с погаными людьми… Я сейчас еду встретиться с Ли Картером.

– Ты знаешь его?

– О да, Ли Картера я знаю отлично.

– Ну, будь осторожен, возьми с собой кого-нибудь покрепче.

– Я, значит, недостаточно крепкий?

– Ты понимаешь, о чем я.

– Вы виделись с нашей миссис Ангус, босс?

– Виделся. Она очень плоха.

– Ну, было понятно, что так будет, разве нет?

– Да, – сказал Серрэйлер, – да, полагаю, ты прав.

Ему нравилось, что его сержант всегда говорит без обиняков.


Саймон вернулся на кухню.

– Кэт, Мэрилин Ангус твоя пациентка, да?

– Криса.

– Но ты ее знаешь?

– Не очень хорошо. А что?

Он взял стул и уселся на него задом наперед, глядя на Кэт, которая приложила Феликса к груди.

– Она меня очень беспокоит.

Он рассказал ей о своем визите в дом Ангусов. Кэт внимательно слушала, поглаживая головку своего ребенка. Пальцы на его ногах сжимались и разжимались от невероятного удовольствия сосания материнской груди.

– Очевидно, она в шоке, но это и не удивительно.

– Было такое ощущение, что мы с ней на разных волнах. Как будто я здесь, но как будто меня и нет. Она была словно в трансе.

– Отстраненная?

– Да… Скорее как…

– Как зомби?

– Вот это хорошее описание, да. Но больше всего я беспокоюсь о дочери. Она была в школе, но похоже на то, что она вообще не разговаривает со своей матерью, – она запирается в своей комнате сразу, как только приходит из школы. Мэрилин Ангус не хочет видеть в доме никого другого, говорит, что у них все прекрасно.

– У нее могут возникнуть суицидальные мысли?

– Нет. Ей явно недостает сфокусированности, энергии и чувства осмысленности происходящего, чтобы сделать это.

– Может она представлять опасность для Люси?

– Только в том смысле, что она может забыть про нее, перестать думать о ней и о том, чем она занимается, наплевать на нее.

– Это нехорошо. Ты хочешь, чтобы я попросила Криса зайти?

– Кто-то должен.

– У него сейчас дел по горло. Но он сходит. Кажется, замещающий врач сегодня даже провела целую операцию. – Она приподняла Феликса и начала поглаживать его по спине.

– Ладно, пора бы мне уже идти.

– Ну нет. Ты будешь сидеть здесь, пока не скажешь, к чему ты вел разговор до того, как у тебя зазвонил телефон.

Он знал, что она заставит его к этому вернуться. Ему никогда не удавалось ускользнуть от нее, даже когда они были детьми.

– Ты спросил, думаю ли я, что кто-то мог убить Марту.

– Не в таких выражениях.

– Ой, не будь иезуитом, именно это ты имел в виду.

– Ладно. И что ты скажешь?

– Но кто?

– Это не было частью вопроса. Я просто хотел спросить, возможно ли это.

– Ну, случается всякое. Но вероятно ли это? Нет, конечно, нет. Зачем кому-то это делать? Потому что кто-то хотел от нее избавиться?

– Потому что кому-то было ее жаль?

– Кому было ее жаль?

– Боже, Кэт, перестань меня атаковать.

– Это ты меня атаковал, когда начал этот разговор. Чертов полицейский. Есть такая вещь, как естественная смерть, знаешь?

– Давай оставим это. Мне нужно идти. Натан собрался на встречу с потенциально опасным человеком. Я должен быть там.

– Как знаешь. Только я не хочу, чтобы ты расхаживал тут и сеял разные сомнения, которые потом пустят корни между досками пола.

Саймон обернулся, уже натягивая куртку. Его сестра плакала, прижав ребенка к своему лицу.

– О господи, прости меня. Я не подумал, мне не нужно было ничего говорить.

– Ты счел нужным это сказать, значит, ты должен был это сказать. Все хорошо, во мне еще полно гормонов, не обращай внимания.

Саймон присел на корточки, подал Кэт чистый носовой платок и взял Феликса, пока она вытирала глаза. От ребенка пахло теплой плотью и молоком.

– Извини.

– Я правда не считаю, что существует даже один такой шанс на миллион, Саймон. Действительно не считаю. Имей это в виду. Иди и найди Дэвида Ангуса, пожалуйста. – Она посмотрела ему в лицо. Он ничего не сказал. Говорить было нечего. – И теперь еще и это, тело ребенка в Гардэйле, – сказала Кэт. – Они же должны быть связаны, нет?

– Не обязательно. На данном этапе нам слишком мало известно. Я не могу ни допускать эту возможность, ни исключать ее.

Глаза Кэт снова наполнились слезами.

– Положи его в люльку, пожалуйста, ладно? Он поел достаточно, а я только залью его слезами.

Саймон уложил своего племянника, а потом присел рядом с Кэт. Он обнял ее за плечи.

– Я кусок дерьма.

– Не больший, чем обычно.

– Забудь обо всем этом.

– Не уверена, что смогу. А, нет, точно, я полчасика почитаю милую спокойную книжку, прежде чем все вернутся и начнут требовать налить им чая и сделать с ними домашнюю работу. Позвоню Крису. Он в пренатальной клинике, может зайти к Мэрилин Ангус по пути домой.

– Спасибо, сестренка.

– За что тебе платят, старший инспектор Серрэйлер?

Сорок восемь

Энди Гантон едва мог двигаться. На его шее был воротник, правая рука тоже была в гипсе. Он лежал на матрасе, который должен был облегчать боль в ноге и разукрашенной синяками спине, но он не был уверен, что есть какая-то разница.

Он особо ничего не мог делать. Только думать.

Мишель была здесь дважды и распинала его так пронзительно, что ее попросили уйти. Больше никто не приходил, кроме полиции. Он не был в состоянии с ними разговаривать, но они вернутся. Впрочем, он не жаловался, он считал себя счастливчиком, что остался жив. Рассчитывал ли Ли Картер на то, что он останется жив? На него наехал фургон, ослепив его светом фар, когда возник перед ним из ниоткуда. Вот он спокойно идет домой от аэродрома, а вот он уже корчится в агонии в глубокой канаве у темной улицы. Кроме этого он мало что помнил… Просто размытая вспышка шума, света и боли и отчаянное желание остановить тех, кто его куда-то тянул. Проснулся он уже в отделении травматологии.


Сообщение пришло как обычно, текстом: «Бртслейн, 2 ночи».

Он не собирался идти. Как он пойдет? Его поймали, он разговаривал с полицией. Он уже и так весь холодным потом облился. Но Пит ясно дал ему понять, что если больше конвертов с деньгами по почте приходить не будет, то он окажется на улице. И он говорил серьезно. Полиция будет следить за ним круглыми сутками. Они захотят, чтобы он привел их к рыбе покрупнее, они будут наблюдать и ждать, расставляя свои ловушки.

Нет, он не собирался выполнять очередное задание Картера. До тех пор, пока не проснулся в час ночи и не начал думать, что будет, если он его не выполнит. Когда до него дошло, что они могут прийти сюда, он вскочил с кровати и начал натягивать джинсы и свитер. Ночь была холодной. Мэтт лежал на животе, одна его нога торчала из-под одеяла. Энди поднял ее и положил на место. Нога была ледяная. Энди не знал, стоило ли ему это делать, но его племянник только слегка заворчал.

Барретс-лейн была совсем недалеко. Он был не против ночных прогулок. Благодаря им он оставался подтянутым, но было слишком холодно, и он предпочел бы полмили двум или трем. Улица оказалась просто крошечным переулком между двумя полуразрушенными домами, и он увидел ждущую его машину сразу же, как свернул туда. Это был черный «Форд Фокус», и Энди не узнал водителя, который сразу завел двигатель, когда Энди подошел к машине, и тронулся с места, не успел еще тот нормально залезть внутрь и закрыть дверь.

– Поосторожней, я чуть не вывалился.

Молчание. Энди скосил глаза. Это был симпатичный пацан с бритой головой и четырьмя кольцами в одном ухе. Ехал он быстро, визжа шинами на каждом повороте, и не проронил ни слова всю дорогу до аэродрома. Они приехали, и он сразу отвез его к ангару. «Выходи». Энди вышел. «Фокус» унесся с жутким звуком. На аэродроме было тихо, пустынно – насколько он смог заметить, – жутко холодно и абсолютно темно. Он попытался укрыться за ангаром, но ветер нашел его и там. Он зашел с другой стороны и поднял воротник. Его руки онемели от холода. С этой стороны было еще хуже, ветер дул прямо в лицо. Он ждал. Он ждал, наверное, почти час. Ему было так холодно, что он не мог думать и ему уже становилось худо. В конце концов он прошелся по летному полю и обратно, немного побегал на месте и направился к воротам. Никого не было. Ли Картер явно отошел поссать. Может, он наблюдал за ним с какого-то спутника и мог проследить за ним все пять с половиной миль до дома и как следует посмеяться.

Он свернул на дорожку и трусцой по ней побежал. А потом появились фары, и фургон, едущий прямо на него, и волна боли и ужаса, которая накрыла его, когда они столкнулись.

* * *

Каждый раз, когда он закрывал глаза, он возвращался к этой сцене.

Утром к нему снова приходил доктор. Его рука хорошо заживала, но ему сказали, что синяки заболят еще сильнее перед тем, как начнут сходить. Они смотрели на предмет сотрясения, но решили, что его нет. На следующее утро кто-нибудь из сотрудников отведет его на рентген, и, если с его шеей все хорошо, ему надо будет остаться еще всего на пару дней.

Он хотел бы остаться на неделю или на месяц. Он чувствовал себя в безопасности, в тепле и, главное, вдали и от своей сестры, и от Ли Картера. Он думал, позволит ли Мишель ему вернуться обратно к ней, и если нет, то куда он пойдет.

Женщина в зеленой медицинской форме зашла в палату с тележкой, полной журналов и сладостей. Ему хотелось шоколада, но у него не было денег, потому что из дома он вышел без них, а у Мишель он просить не мог.

– Спасибо, – сказал он, – ничего не надо. И одарил зеленую женщину своей самой обворожительной улыбкой.

– Добрый день.

Вошел Натан чертов задавака Коутс и какая-то его шестерка с одной из этих странных, как будто нарисованных, бородок. Наверное, выбривать такую – это как рисовать по точкам.

Напарник выглядел замученным и не сказал ничего. Натан Коутс придвинул к нему стул для посетителей.

– Уже лучше?

– Да, великолепно.

Натан улыбнулся во весь рот.

– Тебе повезло, дружище.

– Я тебе не дружище, Коутс.

– А я не думаю, что тебе повезло.

– Можешь одолжить фунт?

– А тебе зачем?

– Очень захотелось шоколадку из той тележки, только у меня нет денег.

– Тогда ладно… – Натан достал какую-то мелочь из кармана. – Возьми пару батончиков «Марс», Бевин. – Напарник взял деньги и ушел.

– Буду должен.

– Это точно. Ладно, Энди, раньше ты был не в том состоянии, чтобы отвечать на вопросы. Давай попробуем еще раз. Что случилось?

– Меня сбили.

– Кто?

– Я не разглядел.

– То есть дело было так: ты шел по проселочной дороге рядом с аэродромом в три часа ночи в полном одиночестве, как ты обычно ходишь на прогулку, и тут, откуда ни возьмись, на тебя наезжает машина. Ну же, не пудри мне мозги.

– Он светил фарами прямо мне в лицо. Как я мог увидеть, кто там был?

– Значит, могла быть и она?

– Да, могла.

– Что за машина?

– Фургон.

– Что за фургон?

– Не разглядел.

– Но ты увидел, что это был фургон.

– Он был большой… Больше, чем машина.

– А что ты там делал?

– В каком смысле?

Натан вздохнул. Шестерка вернулся с двумя батончиками «Марс» и дал их ему. Натан пихнул оба в свой карман.

– Эй…

– Ты даешь мне прямые ответы, я даю тебе «Марс». Так. Ты уже в полном дерьме, понимаешь? Давай посмотрим, что можно сделать, чтобы тебя оттуда вытащить. Кто послал тебя на аэродром в такое время? Что за машину ты перевозил?

– Я не перевозил. Мне пришло сообщение прийти на Барретс-лейн в два часа. Меня должны были встретить.

– И встретили?

– Да, и я не знаю, кто это был, я никогда его раньше не видел. Черный «Форд Фокус».

– И?

– Мы поехали на аэродром. Он высадил меня у ангаров. Сказал мне ждать, потом уехал. Я ждал… до тех пор, пока мои яйца чуть не отмерзли к чертовой матери. Никого не было, никто не приехал. Я пошел домой. Я шел по проселочной дороге, когда этот фургон вылетел из ниоткуда прямо мне навстречу. Очнулся я уже в канаве. Я не помню больше ничего до того момента, как проснулся в травматологии. Даже из этого мало что помню. Можно мне мою шоколадку?

Натан подумал, а потом бросил ее на кровать. Энди Гантон не мог до нее дотянуться. Но он уже не протестовал. Он был как мягкая игрушка, из которой вынули всю набивку. Он откинулся назад с измученным видом и попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на квадрат серого неба.

Натан нагнулся, открыл «Марс» и подал его ему.

– Спасибо, – сказал Энди уныло.

– Ладно, ты уверен, что это все?

– Да.

– Больше совсем ничего?

– Нет.

– Как ты думаешь, это Ли Картер на тебя наехал?

– Нет.

– Почему нет?

– Потому что он не стал бы делать это сам, понятно? Он сладко спал в своей постели. Он теперь не пачкает руки, а платит другим, чтобы они это делали.

– Да, людям типа тебя. Ты чертов идиот, Энди. У тебя же был шанс. Какой бес в тебя вселился?

– А ты ведь и правда не понимаешь, да? Вы все даже понятия не имеете. Мне дали достойную профессию, обучили выращивать овощи и фрукты, я был настроен на честную жизнь, я был чист, я решил для себя все вопросы… Только здесь моя достойная профессия никому не нужна… Здесь все не так, как ты хотел или планировал там.

– А потом ты наткнулся на Ли Картера.

– Точно.

– И все сразу вылетело из твоей тупой головы?

Энди тяжело на него посмотрел. Если бы у него не болело буквально все, если бы у него не была повреждена рука, если бы он не чувствовал себя так дерьмово, он бы обязательно проорал бы что-нибудь в ответ прямо в надутое, безобразное лицо Коутса. Но у него не было на это сил, да и что бы ему это дало?

– Все сразу, – сказал он.

Натан Коутс поднялся на ноги.

– Понятно. Когда ты выходишь?

– Через пару дней.

– Обратно к Мишель?

– Она об этом думает.

– А если нет, куда тогда?

– Под дверь супермаркета.

– Твой офицер по условно-досрочному может что-нибудь подыскать, для этого он и нужен.

– Она. Ничего от нее не дождешься.

– Они не позволят тебе спать на улице.

– Глазом не моргнут.

– Пойдем, – сказал Коутс напарнику. – Вот, – сказал он, бросая второй «Марс» на кровать Энди, – за счет заведения.

Энди проводил их взглядом, когда они выходили из палаты. Ботинки шестерки Коутса неприятно скрипели.

Он неожиданно понял, что в словах Коутса – вернее, в чем-то за ними – может таиться надежда. Надежда на шанс – причем на этот раз точно последний, Энди понимал это. Не то чтобы у Натана была реальная возможность ему что-то предложить, но он мог поговорить с теми, у кого она была, и сейчас Энди надо было просто принять решение. Он принимал подобное решение и раньше, в тюрьме, но все пошло не так, хотя он и не мог до конца понять почему – все произошло слишком быстро, не успел он оглянуться. Теперь у него был шанс принять решение снова и сделать все по уму. Каким-то образом ему нужно постараться избегать Ли Картера и всех, кто имеет с ним дело. Как-то ему нужно съехать от Мишель. Как-то ему надо найти работу, в идеале ту, которой он обучался, но для начала хоть какую-нибудь. Как-то… Надо быть сильным, чтобы делать все по уму, но как раз сильным он себя сейчас не чувствовал. Тем более когда Картер узнает, что фургон не сбил его насмерть, он может снова оказаться в опасности.

Вошла медсестра. Самая невыразительная из них, со странной прической, какую носила еще его мать, – с приглаженными локонами. Ее передние зубы торчали над нижней губой, как у кролика.

– Так, Энди, давай посмотрим на твою повязку – может, ее можно снять совсем.

Сорок девять

– Я хочу с кем-то поговорить.

– По какому вопросу, сэр?

– С кем попало я не буду разговаривать, только с боссом.

– Вы мне не очень помогаете, сэр, если бы вы могли…

– Ребенок.

– Что за ребенок, сэр?

– Я не с вами хочу говорить, мне нужен босс. Вы нашли тело ребенка…

Повисла долгая тишина. Оператор ждал.

– Вы все еще здесь, алло?

– Гардэйл Равин, – слова прозвучали как тихое рычание.

– Одну минуту. Я вас переведу. Пожалуйста, не вешайте трубку. – Оператор набрал номер старшего инспектора.

Через три минуты Серрэйлер с грохотом распахнул дверь отдела уголовного розыска и начал во все горло выкрикивать имя Натана.


– Так куда мы направляемся?

Они выезжали из Лаффертона, Серрэйлер был за рулем.

– Я не уверен… Достань карту, будь добр. Я здесь довольно неплохо ориентируюсь, но конкретно это место не знаю… С другой стороны от Гайлам Пика… Флайхол – так он его назвал. Сказал, ехать в сторону Гайлама, но не подниматься в гору, а свернуть рядом со ржавой бензиновой бочкой, потом проехать четыре мили и заехать за большой амбар.

– Звучит как-то сомнительно.

– Он что-то знает. Это не просто болтовня.

Натан не стал спорить.

– Когда у вас будет пять минут, босс, я хотел бы кое-что обсудить с вами касательно Энди Гантона.

– Валяй.

Натан тут же припомнил свой визит в больницу, каким ему показался Энди Гантон, что он тогда подумал.

– Вот что меня во всем этом задевает: он неплохой, этот Энди Гантон… Его семья была на голову выше нашей, это я вам точно могу сказать; отец у них был бездельником, но мать – настоящая соль земли, она их всех тащила на себе. Эта Мишель жуткая, вечно смотрит на тебя, как на грязь, а меня так вообще на дух на переносит, но детей своих она воспитывает достойно… Но Энди… В глубине души он отличный человек. Но после того как он вышел, все пошло наперекосяк. Ну вот почему он столкнулся с этим чертовым Ли Картером?!

– Лаффертон – маленький город. Но ему вовсе не обязательно снова было с ним связываться.

– Легко сказать, босс.

– Я знаю.

– У него толком не было шанса.

– Чего ты хочешь, Натан, чтобы я дал ему работу?

– Может, когда он сможет съехать от своей семьи, когда он найдет работу по душе… Я думаю, что кто-то должен протянуть ему руку помощи, вот и все.

– Хорошо. Кто?

– Можете попросить за него в департаменте имущества? Поговорить с его офицером по условно-досрочному?

– На каких основаниях? Я на прошлой неделе его задержал и предъявил обвинение в угоне.

– Ну да, понятно… – Натан с несчастным видом вжался в пассажирское сиденье.

– Золотое у тебя сердце, сержант Натан Коутс. Так, мы ищем ржавую бензиновую бочку.

Они проехали еще пятьдесят ярдов. Свернули на дорожку из шлака. Трава тут буквально пробивалась из грязи. Над ними вырос Гайлам Пик, серо-зеленый в тусклом дневном свете. Наверху парили и нарезали круги два ястреба, да несколько овец расхаживали по крутым выступам так, будто вот-вот готовы сорваться, но продолжали тупо смотреть по сторонам.

Машина подскакивала на неровной земле. Никаких признаков жилья или даже амбара не было.

– Ну и местечко, – сказал Натан.

– Хорошее или плохое?

– Не хорошее.

– Приедешь сюда ясным солнечным днем – и оно будет выглядеть совсем по-другому.

– Но Пик все равно будет нависать прямо у тебя над головой…

Они повернули и поехали вдоль жалких остатков изгороди. Из земли торчали острые камни и обломки кирпичей.

– Ставлю пятерку на то, что проколю себе шину, – Саймон выкручивал руль, не переставая ругаться.

– Зря мы сюда приехали, босс.

Но как только Натан это произнес, им навстречу выбежала пара собак – плешивых, худых и злых. Дорога резко спустилась вниз, и справа от них возникла сначала ржавая жестяная крыша старого амбара, а сразу за ней – трейлер. К столбу рядом с ним были привязаны еще две собаки. Старший инспектор остановил машину и начал сигналить, а собаки с лаем бросились к его колесам и исступленно лаяли, пока дверь трейлера не открылась и на его пороге не появился человек. Он закричал, и собаки побежали обратно к фургону, низко прижав головы к земле.

– Кажется, теперь можно, – Саймон вышел из машины. – Старший инспектор Саймон Серрэйлер, полиция Лаффертона, это сержант Натан Коутс. А вы – мистер…?

– Я никому не говорил.

– Значит, не говорили.

Мужчина наблюдал, как они двигаются в его сторону.

– Кто из вас босс? Я сказал, что буду разговаривать с боссом, по-другому никак, не доверяю я полицейским.

– Я босс, но я полицейский.

– Ну, значит, буду говорить с вами. А ты, второй, отваливай.

Старший инспектор кивнул Натану, который начал обходить трейлер с другой стороны. Собаки рычали на него.

– Обратно, – сказал мужчина и показал пальцем. Натан медленно пошел в сторону машины, но остановился через несколько ярдов, сложил руки на груди и стал наблюдать.

– Ладно, я босс, говорите со мной, но сначала вы скажете мне свое имя.

– Мурдо.

– Мистер Мурдо.

– Ну заходите теперь.

Серрэйлер последовал за ним в трейлер, оглядываясь на Натана, который снова подошел ближе. Он ожидал увидеть грязь, мусор и беспорядок, судя по виду мужчины и его собак, а также по разрухе снаружи. Но внутри фургона царили чистота и порядок, хотя он и был заставлен мебелью и безделушками, которые более уместно бы смотрелись в гостиной старого английского дома.

– Садитесь, или раскроите себе голову.

Саймону уже пришлось согнуться в три погибели. Мурдо показал ему на деревянное кресло-качалку.

– Так, вы сказали, что у вас есть какая-то информация, мистер Мурдо. Можете рассказать мне, о чем конкретно идет речь?

– Чашку чая?

– Нет, спасибо.

– Как пожелаете.

Мурдо устроился на скамейке под окном трейлера. Он был огромным человеком, очень мощным, с рыжей шерстью на груди и седыми волосами, торчащими из его ушей и ноздрей. Он взял с подоконника жестянку, достал оттуда пару горсток табака и стал скручивать себе сигарету.

Серрэйлер ждал, внимательно за ним наблюдая. Ему хотелось нарисовать Мурдо, прямо здесь и сейчас, – его куртку, космы, самокрутку и весь интерьер трейлера тоже…

– Я живу здесь, потому что я так решил. Я никого не трогаю, никто не трогает меня. Это мы прояснили?

– У меня к этому нет никаких вопросов.

– Я далеко не хожу. Нет такого желания. Но я брожу по здешним местам, что-то слышу и что-то вижу. Так вот, прошлой осенью здесь были туристы. Не бродяги, вы поняли, – туристы.

– Я понимаю разницу.

– Ага. Ужасные неряхи были. Мусор, фургоны, грязь и костры там, где их не должно быть. Они стояли здесь около трех недель, на полмили ближе к Гардэйлу. Вздохнул с облегчением, когда они уехали. Они каждую ночь отвязывали моих собак, дети прибегали, выкрикивали ругательства и заглядывали в окна. Они, мне кажется, могли бы подштанники с меня стянуть, только трусоватые были. За неделю до того, как они уехали, произошел несчастный случай. Дети бесились; кто-то из них упал с крыши фургона этих туристов.

– Откуда вы это узнали?

– Я же говорил – я иногда что-то вижу и слышу.

– Ребенка повезли в больницу?

– Ребенок умер, босс. Девочка. Упала головой на гору каменных плит. Это то, что мне известно.

– Что вам еще известно, мистер Мурдо?

Мурдо глубоко и медленно затянулся своей самокруткой, остановив в этот момент на Серрэйлере взгляд своих полуприкрытых глаз, будто заново его оценивая. А потом он сказал:

– Я знаю, что они похоронили ее.

– Кто?

– Семья. И вы тоже знаете, что они похоронили ее. И знаете, где.

– Скажите вы мне.

– Я хожу тут с собаками. Выслеживаю кроликов и тому подобное у оврага. Они неглубоко ее закопали у спуска к реке. Один день они копали. На следующий день они похоронили ее, а еще на следующий – уехали.

– Почему вы не пришли и не рассказали нам об этом раньше?

Мурдо пожал плечами.

– Это не мое дело. Да и не ваше – тогда точно было не ваше.

– Наше. По закону о любой смерти при несчастном случае должно быть заявлено в полицию и должно быть проведено расследование.

– И какая от этого может быть польза?

– Прежде всего, это гарантия безопасности. Подумайте об этом. И вы не можете захоранивать человеческие тела, где вам вздумается, без всякого разрешения.

– Она была их.

– Ой, да ладно, Мурдо, вы же прекрасно понимаете… И почему вы дождались этого момента, чтобы позвонить нам?

– Я услышал сообщение по радио. Вы об этом спрашивали.

– Вам вовсе не обязательно было объявляться – не больше, чем тогда. Что-то вас заставило.

– Это тот, другой пацан. Когда сказали, что это может быть связано с другим ребенком… мальчиком… меня это как-то встряхнуло.

– Почему? Вы только что сказали, что девочка упала с фургона и разбила голову. Как это может быть связано с исчезновением школьника в Лаффертоне несколько недель назад?

– Не может. В этом и суть. Я знаю, что случилось с девочкой, знаю, кто она была, и когда это случилось, и как. Никакого отношения к мальчику это не имеет. О мальчике не имею ни малейшего понятия. Я много о нем слышал, и у меня даже мыслей никаких не было, пока ваш брат не взял два и два и не получил пять. Мне эти туристы не друзья. Они мне никто. Но они не похитители детей, босс. Нужно, чтобы кто-нибудь за них заступился, на их месте вполне мог оказаться я.

– Вы знаете, куда они направились, когда уехали отсюда?

– В направлении Корнуолла.

– А поподробнее?

Мурдо встал. Он защипнул конец самокрутки своими грубыми пальцами и бросил ее в жестяную пепельницу.

– Вы услышали достаточно. Можете идти, босс. Я уже сказал, я не люблю полицию. Чем меньше полицейских я вижу, тем лучше. Вы делаете, что должны делать, а я ничего вам не говорил, и никаких свидетелей нет, правильно?

Он открыл дверь трейлера и стал ждать. Серрэйлер прошел в сантиметре от Мурдо, когда выходил. От него пахло табаком «Олд Холборн» и потом.

– Спасибо. Возможно, мы еще с вами свяжемся. Вы будете здесь?

– Зачем? Мне больше нечего сказать, да я ничего и не сказал, так ведь?

Как только Серрэйлер подошел к Натану, собаки снова начали лаять из-за трейлера.

– Мне это все не понравилось, босс, – сказал Натан, когда они отъехали. – Я подошел прямо к окну, когда вы были внутри.

– Спасибо. Слышал что-нибудь?

– Не-а.

– Жаль.

То и дело они подпрыгивали на этой жуткой дороге.

– Узнали что-нибудь в итоге?

– И да, и нет. Надо будет посмотреть на это все повнимательнее, но я не думаю, что он виноват в чем-то, кроме сокрытия информации… Которую он сейчас нам добровольно передал.

– Это как-то помогло с Дэвидом Ангусом?

– Нет, – мрачно произнес Серрэйлер, – ни черта не помогло.

Пятьдесят

– Босс…

– Подожди минутку.

Саймон выключил огонь под кастрюлей, в которой собирался делать пасту, и пошел в гостиную. Лучше всего его телефон ловил рядом с высокими окнами, выходящими на собор, который сейчас пустовал и серебрился в лунном свете.

– Да.

– Извините, вы знаете, что миссис Ангус дает интервью по телевизору через полчаса? Вечерняя программа, после новостей. Они сделали специальный выпуск по такому случаю.

– Что? До меня ничего не доходило. Ты говорил с Кеном?

Кен Мэзер был пресс-секретарем местной полиции.

– Да, и он тоже об этом не знал. Они все сделали втихаря.

– Черт побери. А ты как узнал?

– Эм, увидел анонс. В пол-одиннадцатого.


Он подумал, стоит ли позвонить наверх, но решил, что нет. Телевизионщики все провернули за их спинами, так что это не была вина или зона ответственности кого-либо из полиции, и извиняться Саймону было не за что. Он злился на Мэрилин Ангус и не понимал ее. Если она чувствовала необходимость сделать еще одно обращение по поводу Дэвида, ей стоило сделать это через них, но сейчас, когда она отказалась от общения с семейным психологом, стало сложно следить за всем, что она делает и о чем думает. Он сварил спагетти и открыл банку томатного соуса, натер сверху пармезан и откупорил бутылку вина. Как только он сел за кухонный стол, позвонил домашний телефон. Он засомневался, но потом решил позволить автоответчику ответить за него.

В десять тридцать он включил телевизор.

Ведущей оказалась опрятная молодая девушка с длинными светлыми волосами, в брючном костюме в тонкую полоску и с характерным телевизионным выражением предельного сочувствия на лице.

– Три недели назад Мэрилин Ангус поцеловала на прощание своего девятилетнего сына Дэвида у ворот их большого прекрасного дома в зеленом старинном городке Лаффертоне. С того утра Дэвида больше никто не видел. Не было ни единого сообщения о нем, никто не мог предоставить никакой информации. Полиция искала по всему Лаффертону и в окрестностях. Река и канал были прочесаны, ближайшие холмы и болота перевернуты вверх дном. Но никаких следов Дэвида обнаружено не было. Возникло такое впечатление, будто он растворился в воздухе. На прошлой неделе появилась надежда на развитие дела. В овраге за городом было найдено захороненное тело. Останки принадлежали девочке от восьми до десяти лет. Сегодняшним утром Мэрилин Ангус пришла в студию новостей, чтобы поговорить с нашим специальным корреспондентом Лорной Макинтайр. Она сделала это, потому что отчаялась ждать новостей о своем сыне, а также отчаялась от того, что делается явно недостаточно для выяснения, что с ним случилось, – куда он пошел тем утром четверга, с кем и почему. Вот это интервью.

В студии на заднем фоне красовалась фотография Дэвида Ангуса, увеличенная до невероятных размеров. Мэрилин посадили так, чтобы она располагалась слегка правее изображения и чтобы лицо мальчика всегда появлялось в кадре вместе с ее. На ней была черная юбка и блузка и единственная тонкая нитка жемчуга. Выражение ее лица было пустым, глаза впавшие и будто бы обращенные внутрь, но в то же время безумные, такие, какими их увидел Саймон последний раз, когда они с ней виделись. Она сцепила руки перед собой и постоянно перебирала пальцами – сжимала и разжимала их, сводила их вместе и расцепляла.

Молодая женщина-журналист сыпала обычными банальностями с выражениями сочувствия. Несправедливо было бы обвинить ее в неискренности, но звучало это именно так.

– Миссис Ангус, могу я спросить вас прежде всего о том, как вам удается справляться? Очевидно, что никто не в состоянии даже представить, что вы чувствуете и через что вам приходится проходить, но, возможно, вы могли бы рассказать нам, как вы переживаете и преодолеваете день за днем?

Последовало несколько невыносимых, жутких секунд тишины. Казалось, что Мэрилин Ангус вовсе не сможет продолжать, но потом она сказала глухим голосом:

– Уверенность. Я уверена, что узнаю, что случилось с Дэвидом. Уверена, что его найдут и что тот, кто его забрал и сейчас удерживает, предстанет перед лицом правосудия. На самом деле это единственное, благодаря чему я еще держусь.

– Это очень мощное заявление… И, очевидно, в вас действительно есть уверенность. Много ли людей поддерживают вас в этом?

– Я сама себя поддерживаю. Это простая необходимость. Соседи, коллеги с работы… они все звонили, приходили проведать меня. И это было потрясающе с их стороны. Но в конце концов я все равно осталась сама по себе.

– Со своим вторым ребенком, разумеется… Вашей дочерью, Люси.

– Да, но я не хочу перекладывать хоть что-то из этого на ее плечи.

– Сколько ей лет?

– Ей всего двенадцать.

– Как я недавно упомянула, ваш муж, Алан, совершил самоубийство. Конечно, это стало для вас еще одним сокрушительным ударом…

Мэрилин прервала ее:

– Таким образом он с этим справился. Он ушел. Он просто не мог больше этого выносить.

– Понимаю, – Лорна Макинтайр заглянула в свои записи. Казалось, что она слегка смущена. – Полагаю, вы получали и другого рода поддержку… Это была и волна сочувствия на всенародном уровне, и помощь со стороны всего сообщества Лаффертона, со стороны отдельных людей, со стороны полиции…

– Полиция делает свою работу, но о большем тут речи не идет.

– Прошу прощения…

– Они не нашли моего сына, не так ли? – Голос Мэрилин зазвучал резче. – Они не нашли ни следа Дэвида, у них нет ни малейшего представления о том, что произошло, и они как будто дали остыть всем следам.

– Вы так это видите? Что для поисков вашего сына было сделано недостаточно?

– Я думаю, было сделано более чем достаточно – они были очень активны в начале, целая команда офицеров пришла осматривать мой дом буквально под микроскопом, когда я заявила о пропаже. Но сейчас я не вижу признаков повышенной активности, хотя, возможно, я сужу слишком строго.

– Также нам известно, что один офицер полиции, а именно полицейский семейный психолог, жил с вами под одной крышей, но потом вы попросили его покинуть вас, это правда?

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я имею что-то против нее лично – констебля Кейт Маршалл, – она очень милый человек. Но когда офицер полиции живет в твоем доме – это не что иное, как вторжение, особенно в тот момент, когда ты вынужден справляться с подобной ситуацией. Мы… Я – очень закрытый человек. Мне такое не нравится. К тому же… Она работала на органы и отвечала прежде всего перед ними, трудилась на них. Я не думаю, что люди до конца понимают… Вероятно, они думают, что семейные психологи существуют для того, чтобы помогать семьям, и что они всегда на их стороне, но это не так работает. Ты никогда на самом деле не чувствуешь, что психолог на твоей стороне. По сути, ты – подозреваемый, а они – шпионы. Прошу прощения, если это прозвучало резко.

– Я понимаю, что для вас это тяжелый вопрос, но есть ли у вас какие-нибудь мысли, хоть какие-то догадки по поводу того, что могло случиться с Дэвидом и где он может находиться?

– Я бы полжизни отдала, чтобы они у меня появились. Но нет, конечно, нет. Никаких. Какая может быть причина у кого-то забирать маленького мальчика с порога собственного дома посреди бела дня?

– И есть ли вам сейчас что сказать, хотите ли вы сделать какое-нибудь заявление?

– Да.

Мэрилин Ангус посмотрела прямо в камеру. Ее глаза снова стали безумными, руки беспорядочно задвигались.

– Если вы знаете, где Дэвид… Если вы удерживаете Дэвида… Пожалуйста, подумайте как следует о том, что вы делаете. Представьте, каково это для меня… для его семьи. Это уже убило его отца. Вы сможете жить с этим? Сможете? Отпустите Дэвида. Привезите его домой. Позвоните в полицию и прекратите все это. Я умоляю вас. И если кому-нибудь кажется или когда-то могло показаться, что он хоть что-то видел или слышал… и это может иметь какое-то отношение к исчезновению Дэвида… неважно, где вы живете, кто вы… пожалуйста, не молчите. Пожалуйста. Я потеряла самую драгоценную вещь в мире, и эта ноша… – Внезапно она замолчала и резко отвернулась от камеры.

Через секунду на экране возникло лицо Дэвида – умного, живого, сообразительного Дэвида, чье лицо вся страна знала уже слишком хорошо.

Саймон выключил телевизор и пошел к телефону, пока не решив, стоит ему позвонить сначала пресс-секретарю или начальству. Пока он думал, телефон зазвонил сам.

– Саймон? Пола Девениш.

– Мэм. Я так понимаю, вы посмотрели интервью?

– Да, и я им очень раздосадована – не вами, а ею и безответственностью СМИ. Позволь мне повторить то, что я сказала в участке: знайте, что я на вашей стороне, а теперь – тем более. Я абсолютно уверена, что вы по-прежнему делаете все возможное… все вы. Это я хотела прояснить в первую очередь.

– Спасибо, мэм. Но…

– Конечно. То, в чем я уверена, и то, во что теперь верит общественность, не говоря уже о том, что чувствует Мэрилин Ангус, – это совершенно разные вещи. Нам нужно провести внутреннюю проверку с участием коллег из других отделов.

– Я рад, что вы это предложили, и я полностью согласен. Это очень важно, тем более после сегодняшнего.

– Я сейчас же займусь этим. Не дай этому выбить тебя из колеи. Это очень неприятно – плохая реклама в СМИ никогда не идет на пользу, – но миссис Ангус сейчас в состоянии шока, и телевизионщикам должно быть стыдно, что они воспользовались ею таким вот образом. Я так понимаю, они действовали полностью за нашей спиной?

– Совершенно верно. Я ничего об этом не знал, как и Кен.

– Ясно. Я тебе полностью доверяю. Ты это понимаешь?

– Понимаю. И спасибо.

– Поспи как следует. Поговорим завтра.

Когда он положил трубку, то заметил мигающий красный огонек автоответчика, нажал на него и услышал голос своей матери:

«Дорогой, я хотела бы поговорить с тобой. Ты можешь прийти завтра: сегодня, я полагаю, уже слишком поздно? Можешь мне перезвонить?»

Он прослушал сообщение еще раз. Она казалась обеспокоенной, чуть ли не испуганной. Было десять минут одиннадцатого, а его родители рано ложились спать. Сообщение пришло еще до девяти.

Он набрал номер загородного дома.

– Доктор Дирбон, – ответил тихий голос.

– Привет, Крис. Ты сегодня дежуришь?

– Как обычно!

– Кто-нибудь из вас говорил сегодня с мамой?

– Вроде бы нет. Кэт в ванной, я спрошу ее, когда она выйдет, но я почти уверен, что она не говорила. А что-то случилось?

– Не уверен. Я получил от нее сообщение. Она сказала, что хочет поговорить со мной, и это звучало как-то… я не знаю… не так сдержанно, как обычно.

– Подожди, вот пришла Кэт. Это Сай.

– Привет, братец. Как дела?

– Я получил какое-то странное сообщение от мамы.

– О. Сюда она не звонила. Странное в каком смысле?

– Не знаю, как сказать: она на самом деле ничего особенного не сказала – просто что хочет поговорить со мной и не заеду ли я, если не будет слишком поздно. Но мне показалось, что она слегка на взводе.

– Даже не знаю, с чего бы это. Правда, я не говорила с ней уже пару дней.

Они поболтали еще несколько минут. У Феликса были колики, Кэт до смерти устала, Крис по-прежнему слишком часто выходил на дежурство, у Ханны выпал зуб, и это ее так шокировало, что она теперь просыпается каждую ночь, а голова Сэма все еще забита историями про пропавших мальчиков.

В общем, проблем у них было достаточно. Напоследок Саймон получил совет не беспокоиться по поводу мамы и не получил никаких комментариев по поводу телевизионного интервью, которого, очевидно, никто не видел.

Он уже собирался ложиться в постель, когда телефон зазвонил снова.

– Серрэйлер.

– Саймон? Дорогой, не вешай трубку…

– Диана, я не могу говорить с тобой, мне сейчас должно поступить несколько звонков из участка.

– Дело Дэвида Ангуса, да.

Он не ответил.

– Я видела интервью с его матерью. Как она может обвинять вас в бездействии?! Это меня так разозлило.

– Эта женщина очень расстроена. Я не могу больше это обсуждать, и боюсь, что мне нужно повесить трубку, чтобы освободить линию.

– У тебя разве нет мобильного телефона?

Он ничего не сказал.

– Саймон, мне очень нужно с тобой увидеться. Нам надо поговорить.

– Надо? Зачем?

– Пожалуйста, не надо так, пожалуйста, не поступай так со мной. Это очень больно. Я хочу увидеть тебя, я хочу быть с тобой. Я скучаю по тебе, я… – Она говорила все быстрее и быстрее, стараясь удержать его внимание.

Саймон думал, как можно ответить… Что он занят, что он бы предпочел, чтобы она с ним больше не связывалась… Но он ничего этого не сказал. Он просто положил трубку на место.

На улице тихо пошел дождь, размывая огни фонарей и подсвечивая блестящие черные камни брусчатки.

Пятьдесят один

Когда она только спустилась по широким ступеням центральной лестницы особняка, она вела себя осторожно и сдержанно – идеальная хозяйка, встречающая гостей. Но через несколько секунд оболочка взрослости, в которую она пыталась втиснуться, треснула, и она начала смеяться. А сейчас Лучия Филипс чуть ли не танцевала вокруг Карин, пока они шли вдоль сада, как ребенок, которого выпустили погулять, полный восторга и энтузиазма по поводу своей новой игрушки – владения Ситон Во. Его забросили, в него многие годы не вкладывали ни денег, ни любви, и оно выглядело заросшим и печальным. Но здесь было потрясающе. Елизаветинский дом из красного кирпича с дымоходами цвета жженого сахара, сад с утопленной в зелени итальянской террасой, огороженные ряды фруктовых деревьев, акры дикого разнотравья. За каменной изгородью располагался парк с оленями, правда, деревья там были слишком высокими и пышными; а за ним, еще за одним забором, была деревенька, через которую Карин проехала по пути сюда.

На Лючии Филипс были идеально сидящие джинсы, укороченный твидовый пиджак, бледно-розовая рубашка и розовые туфли в цвет с тонкими ремешками и совершенно неуместными высокими каблуками. Ее волосы были убраны назад, но когда они вышли из дома, она стянула резинку и они свободно упали ей на плечи.

Ранее, за кофе, она показала Карин свои свадебные фотографии.

– Мы поженились в Швейцарии… в прекрасной деревеньке… мы ее сняли. Там у церкви были такие маленькие очаровательные колокола, знаете? Мы вышли оттуда, обвенчанные, и пошли к озеру… Был поздний день, солнце уже садилось. Оно горело как золото. У нас было семь сотен гостей, все они прилетели туда специально, но на самом деле все было совсем просто…

Карин взглянула на нее, но ни в ее голосе, ни в ее тоне не было ни тени иронии. Она действительно сказала, что это было просто, и именно таким ей это и казалось.

– У вас такое красивое платье… столько маленьких кристалликов. От кого оно?

– О, Валентино.

– Да, конечно.

– Мы проехали через всю Швейцарию до Венеции, потом отправились на юг Италии и только после этого вернулись в Нью-Йорк, и там у нас был еще один свадебный прием. Там были цветы – ох, видели бы вы цветы, вы бы их очень оценили, – повсюду цветы, и самые простые, знаете? Не эти помпезные дизайнерские букеты.

– Звучит замечательно.

– Так и было. О боже, как бы мне хотелось, чтобы все это повторилось. Я бы выходила за Какса снова и снова.

Они говорили о восстановлении сада, об истории сада, о планах на сад… О деревьях, цветах, стенах, арках, статуях, водоемах, и у Лючии оказалось столько же знаний, сколько и желания, столько же серьезной заинтересованности, сколько и денег.

– Мне ужасно нравится все, что вы мне говорите, как вы все это видите. Я так хочу, чтобы вы взялись за это место, Карин.

– Послушайте, я не самый сильный ландшафтный дизайнер, Лючия. Я получила квалификацию не так давно, и я никогда в жизни не работала с чем-то подобным. Думаю, что вам, возможно, стоит обратиться к кому-то с более громким именем.

Лючия взяла ее за руку и посмотрела на нее распахнутыми глазами. Нет, подумала Карин, она слишком красива для того, чтобы жить.

– Карин, мне не нужны «громкие имена»… Тьфу на них. Мне нужен кто-то, кто бы мне нравился и кому бы я могла доверять, и кто придет сюда с любовью и желанием возродить это прекрасное место. И это вы. Я сразу это поняла.

– Любить это место я точно буду. Кто бы не полюбил?

– Ну, тогда… По рукам?

– А что насчет вашего мужа?

– О, он сделает все так, как я захочу.

«Да уж, – подумала Карин, – это точно».

– У меня хороший вкус, Карин, знаете… Он доверяет моему вкусу. Он знает, как я отношусь к этому месту. Так вы возьметесь?

– Я подумаю об этом… Я набросаю несколько предварительных вариантов дизайна… Кое-что просчитаю… Подумаю, как это лучше сделать по времени.

– Да, конечно, все, что вам будет нужно.

– Я полностью смогу взять на себя дизайн и планирование – это не проблема, но мне довольно скоро понадобятся дополнительные рабочие руки… У меня были проблемы со здоровьем год назад, и мне нужна будет помощь.

– О, мне так жаль… А что с вами случилось?

Карин засомневалась, говорить ли ей. Майк много чего ей сказал, но в том числе и то, что для него стало невыносимо жить не с женой, а с раковой больной. Все ее существование крутилось вокруг болезни, все ее время, энергия и жизненные силы были брошены на борьбу с нею. Это продолжалось слишком долго. Она начала ее определять. Это нужно было прекращать. Она пожала плечами и соскочила с крючка.

– Это неважно, – с легкостью сказала она, – с этим покончено, и все осталось позади. Давайте на этом остановимся.

Лючия продемонстрировала образцовые американские хорошие манеры. Она улыбнулась, и тема была закрыта.

– Давайте пройдемся к западной части дома, – сказала она, – вы увидите самый замечательный огород на свете. Он за забором, и часть стены вы видите отсюда, но она совсем заросла. Я так хочу выращивать собственные свежие продукты – овощи, зелень, фрукты, травы. Я даже думала, что можно было бы организовать такой бизнес – магазин органических продуктов, знаете такие? Для меня очень важно сохранять эту землю, пользоваться ею с уважением. Мне кажется, земля досталась нам как дар, понимаете? А поскольку я тут чужая и вторглась на вашу территорию, я тем более хочу питать эту почву и уважать ее.

Если бы такую тираду произнес кто-то другой, она бы прозвучала глупо.

– Здесь мы с вами точно найдем общий язык, – сказала Карин. – Выращивание органически чистой продукции – моя страсть. Я бы с удовольствием поучаствовала в таком проекте.

Лючия обернулась к ней, поцеловала в обе щеки и упорхнула дальше.

Они, довольные собой и друг другом, шли по саду, пока не увидели разрушенные ворота, ведущие в огород. Карин ощутила прилив энергии и какое-то обновление. Это место и эта девочка наполняли ее энтузиазмом и кипучим восторгом. Она поняла, что почти не думала об уходе Майка или о своей болезни с тех пор, как пришла сюда. Вместо этого она начала строить планы, мечтать и подталкивать себя вперед.

Туфелька Лючии застряла в пучке спутавшейся травы, она потеряла равновесие и упала. Долю секунды она лежала с растерянным лицом, а потом захохотала. И, смеясь, она подняла ноги, сняла туфли и подбросила их в воздух. Тут она повернулась к Карин:

– Мне так в сто раз лучше, да?

Они смеялись в светлых лучах солнца, отражающихся от кирпичных стен, пока слезы не брызнули из их глаз.

Пятьдесят два

– Дорогой, как я рада тебя видеть! Останешься на чашечку чая?

Что бы ни случилось в ее жизни или в жизни всего мира, Саймон был уверен, что его мать встретила бы это никак иначе, как с этим спокойным, холодным и очаровательным лицом. Она выглядела как никогда элегантно в бледно-голубом кашемировом свитере и синих джинсах. Ее волосы были убраны наверх, брошка и цепочка были на своих местах.

Он заключил ее в объятия.

– Я думаю, так ты будешь выглядеть во время Второго Пришествия, мам. «Дорогой, я так рада тебя видеть! Останешься на чашку чая?»

– Ну, я рассчитываю быть вежливой, и не называй меня «мам».

– Нет, мам. Пирог есть?

– Кажется. Расскажи мне про Мэрилин Ангус. Мне кажется, этот выпуск был абсолютно ужасным. Кто подбил ее на это?

– Она в очень плохом состоянии – так что неудивительно.

– Нельзя вот так отчитывать полицию – разумеется, вы делаете все, что можете. И мне так отвратительна вся эта показушная демонстрация скорби! Ну так вы продвинулись хоть немного в поисках мальчика?

– Не-а.

– Это просто немыслимо. Кто мог такое сделать, Саймон?

– Извращенец… Психопат… Случайный убийца… Я пришел выпить чаю и съесть пирог, мам.

– Понимаю, дорогой, извини, я забылась.

– И спросить, почему ты звонила мне в таком состоянии вчера вечером.

Он внимательно посмотрел на Мэриэл. Она широко распахнула глаза.

– Ни в каком таком состоянии я не была.

– Твое сообщение было несколько странным… Паническим?

– Господи, почему ты так подумал?

– Ты мне скажи.

– Я просто хотела… Ну, я слегка передвинула даты поминальной службы и хотела согласовать ее с тобой. Камень для Марты уже готов. Он будет положен в галерее за собором, как ты понимаешь… И он очень простой. Сделан из валлийского сланца.

– Что на нем будет написано?

– Марта Фелисити Серрэйлер, даты рождения и смерти, а под ними – «Блаженны чистые сердцем».

– Мне нравится.

Она надела очки и стала просматривать свой ежедневник. Он наблюдал за ней. Он слишком хорошо ее знал. Что-то ее сильно беспокоило.

– Ну вот… Воскресенье, 12 мая. В два часа. Мы собираемся в часовне Девы Марии – только семья и еще пара человек, без всякого церемониала. Ты со всем согласен?

– Да. Папа будет?

– Он играет в гольф. Так… пирог. Да.

– Ты уверена, что ничего не взволновало тебя, когда ты мне вчера звонила?

Но его мать уже пошла к холодильнику. Саймон наполнил чайник и начал расставлять кружки и блюдца. Что-то было не так, но продавливать эту тему было бесполезно. Она закончила разговор и возвращаться к нему не собиралась.

Когда она вернулась с парой контейнеров, в дверь позвонили.

– Дорогой, это, должно быть, Карин МакКафферти – она говорила, что может зайти, – не впустишь ее?

Карин хорошо выглядела, лучше, чем помнил Саймон. Ее взгляд больше не был таким застывшим, и сама она казалась гораздо менее изможденной. Казалось, что она даже обрела какую-то новую жизненную силу и уверенность.

– Я знала, что ты захочешь узнать об этом все. – Она уселась за стол с такой простотой, с какой вели себя все в этом доме, когда рядом не было отца. Даже он чувствовал легкость в самой здешней атмосфере.

– Да, должна признаться. Карин была в Ситон Во.

– Я слышал, деньги там не считают.

– Это уж точно. Местная деревенька уже выглядит посвежевшей – крыши починили, все заново покрасили, заборы и изгороди выправили – впервые за полвека. А дом и сад обещают превратиться в нечто потрясающее.

– Ты получила работу? – Мэриэл поставила чайник на стол.

– Все не так просто, как кажется. Вроде бы получила… Но это огромный проект, и я просто не справлюсь с ним одна. Я пыталась объяснить ей, что я не золотой медалист соревнований в Челси с двадцатилетним стажем.

– И что же прекрасная молодая миссис Филипс?

– Прекрасная. Неугомонная. Она как ребенок – да она и есть ребенок. Довольно странная пара. Ему пятьдесят шесть, ей двадцать два. Его там не было, она собиралась потом лететь к нему в Лондон на вертолете. Это просто другой мир.

– Тебе не нужно делать это в одиночку, Карин. Подписывай договор. Ты всегда можешь нанять еще людей. Но ты и так хороша, и ты знаешь это.

– Гм. Ну, это очень волнующе.

– Осмелюсь я предположить, что вам может пригодиться молодой человек, который обучался сельскому хозяйству – в частности, огородничеству – и которому нужна работа?

– И кто же это, Саймон? – прервала его Мэриэл с подозрительным видом.

– Кое-кто, с кем я недавно имел дело. Он молодой и здоровый. И, да… он бывший заключенный.

– Саймон, серьезно?

Карин только махнула на нее рукой.

– Да, – сказала она Саймону, – может. Расскажи мне чуточку поподробнее.


Чуть позже, когда он уже уходил, ему позвонили из участка.

– Новости, босс… Старший интендант Джим Чапмэн из Северного Йоркшира приедет к нам для проведения проверки по делу Дэвида Ангуса. Он встретится с вами завтра прямо с утра.

– Хорошо.

Если кто-то думает, что старшего инспектора Серрэйлера смутит появление кого угодно из начальства из внешних отделов для проведения подобной проверки, то этот кто-то очень сильно ошибается – так размышлял про себя Саймон, направляясь назад в Лаффертон. Ему нужна была свежая пара глаз для этого дела, свежий взгляд на вещи. Они буквально рыли носом землю и теперь устали и застопорились – все они. Если кто-то извне сможет дать им толчок и заметить что-то, что они просмотрели, всем от этого будет лучше. Это будет стимул, а не оскорбление.

Пятьдесят три

Встреча была назначена на девять часов. В восемь двадцать, когда Серрэйлер входил в свой кабинет, у него зазвонил телефон.

– С вами хочет поговорить миссис Ангус.

У него возникли сомнения. Он не виделся с Мэрилин Ангус и не говорил с ней с того телевизионного интервью, но сейчас уже достаточно успокоился и был вполне в состоянии с ней поговорить. Тем не менее, он сделал глубокий вдох. Ему надо было держать в голове мысль, что она сделала это без злого умысла, просто в приступе скорби и отчаяния.

– Я поговорю с ней.

Мэрилин обошлась без светских любезностей и выпалила сразу, без преамбулы:

– Я просто хочу, чтобы вы знали, что я планирую делать. Я собрала несколько человек… Я попросила их начать самостоятельные поиски Дэвида.

– Но…

– Я знаю, что вы собираетесь сказать, но мне не кажется, что вы сделали достаточно.

– Я уверяю вас, что не в этом дело, и мы не будем говорить об этом в прошедшем времени – мы делаем все возможное и сейчас, и будем делать дальше.

– И все же вы даже не приблизились к тому, чтобы найти его. Мне не кажется, что поиски действительно были проведены достаточно тщательно. Я не удовлетворена и не буду удовлетворена до тех пор, пока не буду знать, что они проведутся повторно… Вот о чем я хотела вам сказать. Я организую отряды и…

– Вы же понимаете, что гражданские лица не имеют ни права, ни власти получить доступ ко всем входам и выходам на частную территорию?

– А есть какой-то закон, запрещающий им просто попросить разрешения на поиски и потом войти? Я так не думаю.

– Я должен предупредить вас…

– Конечно, должны. Но я все равно намерена продолжать. Я просто больше не могу это выносить… Эту тишину и неизвестность… Я чувствую свое бессилие, и меня это злит.

– И я искренне понимаю эти чувства, поверьте мне.

– Тогда дайте мне попробовать самой разобраться. Я предупредила вас из вежливости. На этом разговор окончен.

– Мы можем поговорить об этом хотя бы до того, как…

– Нет. И мы будем продолжать, пока не отчаемся… или пока не найдем Дэвида. Я должна найти его. В моей жизни больше ничего не важно, нет больше ничего, что я действительно должна делать.


Натан просунул голову в дверь.

– Босс, вы видели газеты?

Саймон взвыл.

– Неси их сюда.

«Мать пропавшего мальчика вынуждена организовать собственные поиски. “Полиция работала небрежно, – говорит миссис Ангус. – Я найду своего мальчика сама”, – клянется разгневанная мать».

Серрэйлер чуть не захлебнулся желчью, пока продирался сквозь эти строки, когда дежурный позвонил ему и сказал, что старший суперинтендант Чапмэн прибыл. Он бросил газеты на стул и побежал вниз. Джим Чапмэн был одним из самых старших его начальников, уже пять лет находился на пенсии и был известен своей дотошностью и упертостью. Он был старшим следователем в двух особо важных и крайне успешных операциях по поиску убийц в Йоркшире и был награжден Королевской полицейской медалью за отвагу. Когда Саймон сказал ему, что он считает привилегией работать с таким человеком, он не соврал. Чапмэн был крупным мужчиной с коротко остриженными, седыми волосами, нависающими веками, певучим йоркширским акцентом и удивительно обходительными манерами.

В ту же секунду, когда дверь кабинета Серрэйлера закрылась за их спинами, он произнес:

– Я хочу, чтобы вы знали, что я выступаю за вас, а не против вас. Я здесь, чтобы помочь, а не чтобы подорвать расследование. Я – дополнение, а не замена.

– Спасибо, я это ценю.

– И, – Чапмэн указал на газеты, – я это читал.

– Я созвал пресс-конференцию в десять часов.

– У вас нет других вариантов. Это всегда становится проблемой. Матери опустошены, они всегда считают, что мы делаем недостаточно, и, конечно, так и есть, никто не может сделать достаточно, только когда находит их маленьких мальчиков. Отец свел счеты с жизнью?

– Да. И я считаю, что это стало для нее последней каплей, – да и чему тут удивляться. Как вы планируете начать, сэр?

– Я Джим. Всегда Джим. Как я сказал, я на вашей стороне. Я хотел бы коротко переговорить с командой, а потом побыстрее закончить с этой пресс-конференцией. Я буду присутствовать, но говорить не буду. Это ваша забота. А когда эти мошенники уйдут, мы примемся за дело. Я прочел большую часть досье по пути домой и прошлым вечером. Расскажите мне об остальных.

И Саймон рассказал, останавливаясь на каждом члене команды в отдельности, рассказывая об их жизни, личности и индивидуальных сильных сторонах. Старший суперинтендант внимательно слушал, ничего не говорил и не записывал.

– И никаких слабых звеньев?

– Нет. У нас лучшая команда, которую только можно найти… Сейчас они немного деморализованы, но все равно работают на износ.

– Никто не заболел?

– Нет.

– Никаких срывов?

– Не больше, чем можно было бы ожидать.

– Да уж, такие расследования из тебя всю душу вытягивают. Они бы лучше под пули пошли. Как и все мы.

– Вы хотите поговорить с миссис Ангус?

– Может быть. Но не сейчас. Где у вас столовая?

– Я попрошу вам что-нибудь принести, у нас есть…

Но старший суперинтендант уже поднялся на ноги.

– Мне не нужно особое обращение, – сказал он, выходя из кабинета. – Вниз или наверх?

– Вниз, – Серрэйлер быстро последовал за ним по коридору.


Пресс-конференция оказалась не из приятных. Из-за интервью Мэрилин Ангус по телевизору они все будто с ума посходили. Даже местные репортеры, которые обычно скорее помогали, задавали агрессивные вопросы, соперничая с серьезными ребятами с телевидения и из национальной прессы во враждебности. Они требовали действий, они требовали ответов, они настаивали на подробностях. Серрэйлер каждый раз парировал их удары. Ему всегда нравился элемент борьбы, и он всегда оставался в своем образе холодного, сочувствующего, но ни в коем случае не обороняющегося человека. В толпе собравшихся звучали недовольное ворчание и ропот, но в итоге они ушли немного присмиревшие.


– Доброе утро, я Джим Чапмэн. Да, сегодня с утра вам досталось на орехи, не говоря уже о вчерашнем интервью. Я хочу сказать вам, что тут мы с вами в одной лодке. Я тут не для того, чтобы вас размазать, разорвать на кусочки или подставить. Я здесь, чтобы посмотреть на дело Дэвида Ангуса незамыленным глазом. Я не сомневаюсь, что вы работали на пределе, – что никто не отлынивал, все отдавались на 110 процентов. Я буду за всем наблюдать, изучать материалы, результаты экспертиз, показания, базу данных – и я хочу поговорить с каждым из вас. Но в этом не будет ничего секретного или закрытого – я не собираюсь действовать за спиной вашего старшего следователя. Так. Я хочу начать вот с этого, квадратноголового, будем идти шажок за шажочком, минута за минутой. Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что знаете сами. Я хочу услышать ваши мысли и ваши подозрения – все. Не думайте, что над какими-то вашими словами посмеются или пропустят что-то мимо ушей. Я ничего не пропущу мимо ушей. Этим утром я хочу получить представление о том, как каждый из вас в этой команде видит для себя дело. Расскажите мне о ваших идеях, о ваших сценариях. Натан, верно? Давай, парень, начнем с тебя.

Комната затихла. Натан почесал свою волосатую руку и какое-то время сидел, глядя в стол. Потом он сказал:

– Ну, прежде всего, мы ищем тело. Парень мертв. Это наверняка.

Он подождал, но Чапмэн ничего не сказал.

– Я все еще думаю насчет семьи, если быть честным. Почему отец убил себя? Только ли из-за того, что не мог больше жить на этом свете без мальчика? Я знаю, что его алиби на момент исчезновения ребенка железное, но родители часто и есть убийцы, и мне просто кажется, что есть что-то в их семейной истории, что мы упустили. Правда, я не знаю, что.

– Это все?

– Ну да, пока что… Вы хотели мой взгляд.

– Да. Хорошо. Кто-нибудь еще разделяет мнение Натана на этот счет?

Констебль Клэр Лиском тут же сказала:

– Да, я. Не знаю насчет отца, но мать… Она ведет себя очень странно, даже с учетом того, через что ей пришлось пройти. Она настроена к нам враждебно, она явно препятствует нашей деятельности… У нее есть второй ребенок – дочь, Люси, – но ее как будто бы вообще не существует… Я тоже думаю, не стоит ли вновь взглянуть на всех членов семьи по отдельности. Ищите дома, а не где-то еще.

Кейт Маршалл покачала головой.

– Извини, Клэр, но нет, я…

– Вы их семейный психолог?

– Была. Извините, сэр, да. Констебль Маршалл. Никто из этой семьи не причинял зла Дэвиду. Мэрилин с самого начала была вне себя от горя, ужаса, нервов и вины, а потом ее муж сначала попытался покончить с собой неудачно, а потом попытался еще раз и преуспел. Я думаю, она сейчас в прямом смысле слова не совсем в своем уме, и я волнуюсь за нее, но я не думаю, что мы найдем что-то в доме.

Один за другим все высказались за или против этого варианта и озвучили собственные предположения. Саймон сидел молча и испытывал огромную гордость за свою команду, видя их преданность делу и профессионализм, их стойкость и полную отдачу. Они были такой цельной командой, какую только можно было собрать в этой стране.

Настоящим сюрпризом стало, когда заговорил Джофф Принс. Обычно он молчал.

– А что насчет тех преступников, сэр? Которые заставляют детей угонять для них машины и пытались убить старшего инспектора, а потом того парня, который делал для них грязную работу? Может, они случайно наткнулись на пацана. Может, он увидел что-то…

Саймон покачал головой:

– Извини, но это не их стиль.

Чапмэн повернулся к нему:

– Саймон?

– Я не думаю, что это дело рук кого-то из членов семьи, живого или мертвого. Я почти уверен, что он найдется не ближе, чем в ста милях от Лаффертона. Я думаю, его увезли отсюда сразу же после того, как похитили. Само отсутствие каких-либо следов наталкивает на эту мысль…

– Хорошо. Давайте все это запишем, – сказал Чапмэн. Он подошел к белой доске на дальней стене.


1. Живой или мертвый. Вероятнее всего – МЕРТВЫЙ.

2. Все еще в собственном доме. Тогда история об ожидании у калитки – выдумка.


– Сэр, извините, но нет, у нас есть свидетель – мужчина на велосипеде, который ехал в тот день на работу по Соррел-драйв, сообщил, что видел Дэвида, вероятно, через пару минут после того, как его мать оставила его.

– Хорошо, спасибо. – Он сразу же стер этот пункт. Это была проверка, как подумал Саймон, очень ловкая.


3. Увел кто-то, кого он знал.

4. Увез кто-то, кого он знал.

5. Увел незнакомец.

6. Увез незнакомец.

7. Увезли куда-то недалеко и убили.

8. Вывезли из Лаффертона куда-то еще и убили.


– Вот и все. Не так много вариантов, правда? Просто и однозначно. Какой самый худший сценарий?

Полдюжины людей заговорили одновременно, потом замолчали.

– Самый худший сценарий, что неизвестный педофил и убийца проезжал мимо и увидел мальчика, стоящего у ворот, – совершенно случайно, – воспользовался возможностью и отвез его бог знает куда. Вы это сами сказали. Кошмарный сценарий. И я думаю, с чем-то таким мы и имеем дело.

Пятьдесят четыре

Солнце наконец стало греть. Кэт стояла на парковке супермаркета с Феликсом, который спал в детском сиденье в тележке, и подставляла лучам свое лицо. Растущие по всему периметру парковки вишневые деревья начали распускать свои розовые цветочки, над которыми люди типа ее мамы или Карин обычно посмеивались, но которые очень любила Кэт. На прошлой неделе они с Ханной поехали в Бевхэм вдвоем – официально за школьными туфлями, а на самом деле чтобы устроить себе, как выражалась Ханна, «розовый день». Ее новоиспеченный брат перестал быть в новинку, а сам по себе интересен еще не стал. Кэт начала распознавать первые признаки ревности. Феликса оставили с Мэриэл, пока Кэт и Ханна ездили за покупками. Они вернулись домой с сумками, полными всего розового… одежды, игрушек, сладостей, и тремя лаками для ногтей разных оттенков розового. Ханна пребывала в полном восторге.

«Мне это нравится», – подумала Кэт, все еще продолжая нежиться на весеннем солнышке и не торопясь загружать продукты в машину. «Мне нравится проводить время с детьми, сидеть дома одной с Феликсом, котом и каким-нибудь рецептом для ужина, дремать в полдень после пары глав книги и видеться с мамой прямо посреди дня, когда есть время пообщаться. Мне нравится сидеть на диване, кормить ребенка и читать газету или смотреть какой-нибудь старый фильм по телевизору. Мне нравится, что у меня есть возможность устроит